Уна Харт

Когда запоют мертвецы

© Харт У., текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Пролог

Мое имя – Эйрик Магнуссон. Я старший сын законника Магнуса Эйрикссона и его жены Гудрун Йоунсдоттир. Моего прадеда Йоуна Арасона, последнего католического епископа Исландии, казнили вместе с двумя его сыновьями. Палач опускал топор на его шею семь раз – на камнях Скаульхольта до сих пор чернеет кровь моих предков.

Я был вторым ребенком у моей матери и первым, кто остался при ней. Мою старшую сестру Агнес похитили турецкие пираты за десять лет до моего рождения. До самой своей смерти мать ждала, что к берегу причалит корабль, который вернет ей Агнес. Когда на свет появился я, матушка верила, что теперь нашей семье улыбнется удача, потому что в тот же год в родные земли вернулась выкупленная из рабства Гудда-Турчанка – спустя десять лет заточения.

Матушка со мной не нежничала. Когда я был маленьким, в часы вечерних бдений[1] у очага, вычесывая шерсть, она рассказывала мне страшные сказки. С младых ногтей я впитывал истории о детях, которых утаскивали под землю голодные драуги, об утонувших, проклятых, разбившихся насмерть или разорванных троллями малышах… Они всегда погибали или исчезали бесследно, как моя сестра. Мне же хотелось послушать историю, в которой ребенок бы вырос, отправился на поиски приключений и – в виде исключения – выжил. Но матушка верила, что так она ограждает меня от опасности: ведь если меня хорошенько напугать, я не стану совать нос куда не следует. Или же она готовила себя к тому, что однажды я тоже пропаду. Мать любила меня и боялась этой любви, которая сожрала бы ее до косточки, случись со мной что-то ужасное.

Когда родился мой младший брат, Паудль, родители вздохнули с облегчением. Паудль рос сообразительным и разумным, любил читать, аккуратно носил одежду и никогда не убегал к реке, где мог бы утонуть. Он хотел стать законником, как наш отец – человек тихий и суеверный. Все думали, что я унаследую от него тягу к текстам и чувство справедливости. Что ж, можно сказать, так оно и случилось, хотя совсем иначе, нежели все предполагали…

Глава 1. 1653 год

Скаульхольт

Магнус сильно мерз зимой, а потому спал посередине между Эйриком и Боуги. Вообще-то на школьной кровати полагалось лежать по двое, но друзья всегда устраивались втроем, как повелось с самого первого их года в Скаульхольте. Прошлый сосед Магнуса так пинался и сопел, словно делал это нарочно, лишь бы получить лежанку в свое полное владение.

Их кровать стояла в самом углу дормитория, под окном, затянутым овечьей кожей. Свет сквозь него проникал только в полнолуние, а в остальное время cпальню тускло освещали лампы и тлеющий в печи торф. В ясные же лунные ночи или тогда, когда небо Скаульхолта подсвечивалось северным сиянием, мальчишки могли видеть лица друг друга во сне: обкусанные губы, взлохмаченные, припорошенные пылью волосы и обветренные щеки.

Боуги, самый коренастый и плотный из всей троицы, обычно ложился у стены. Он любил шутить, что Магнусу, тощему и высокому, тоже не помешало бы поднакопить жирку, чтобы лучше согреваться. А вот Эйрик всегда спал на краю. Хоть временами он и расплачивался за это падением на земляной пол, все же никогда не соглашался поменяться местами с Магнусом и Боуги. Да и приземлялся Эйрик на четыре лапы, как кошка, а спал чутко, словно лесная мышь. А еще он не ощущал холода – до самых крепких заморозков ходил в одной рубашке, словно под кожей у него тлели угли.

В тот день на ужин давали сушеную треску и сильно разбавленное пиво. От скудной кормежки голод никуда не девался, оттого и сон не шел. Мальчишки привычно устроились на кровати и тихо переговаривались, тесно сдвинув лица. Вот только обсуждали они вовсе не сегодняшнюю проповедь. В такие вечера не привлекали их ни латынь, ни греческий, ни какие-либо другие знания, которыми так тщательно учителя набивали им головы. Совсем иные истории будоражили юные умы… Вот лишь несколько минут назад они отчетливо различили шаги по стылой земле прямо за дверью. Невидимый гость обошел их дом, ступая так грузно, что друзья затаили дыхание. Стоило шагам стихнуть, как они бросились спорить, кто мог бродить за стенами дормитория.

Боуги, который из всей троицы прочнее всех стоял на земле, заверял друзей, что никакого колдовства тут нет. Должно быть, кто-то из учителей решил проветриться после того, как за ужином налегал на пиво, или, может, служанка вышла вылить помои с кухни.

– Если служанка или учитель, чего же ты нос в одеяло спрятал? – прошипел Магнус.

Сам Магнус был уверен, что под окном прошел не кто иной, как Йоун Арасон, последний католический епископ, казненный сотню лет назад именно здесь, в Скаульхольте. Никто бы не удивился, если бы Йоун Арасон вернулся с того света. Наверняка он не может расстаться со своей церковью и теперь бродит вокруг и ждет, когда исландцы вновь обратятся в веру предков…

Но Боуги на это только посмеивался:

– С чего бы ему здесь бродить? Всем известно, что Йоуна Арасона выкопали и увезли на самый север, в Хоулар, и кости его теперь тлеют там. Крепкие же у него ноги, раз такой путь проделал! Эй, Эйрик, а ты что думаешь?

Эйрик молчал, вглядываясь в мутное окно. На узкой кровати места было мало, и он едва помещался на краю, но не замечал этого, глубоко погруженный в свои мысли. Боуги слегка подтолкнул его локтем:

– Что скажешь, дружище? Уж тебе-то виднее.

Действительно, случись опальному епископу вернуться из мира мертвых, к кому бы он пришел, если не к правнуку? Но вот в чем дело: Эйрик знал, что вовсе не Арасон бродит под окном. Совсем другой покойник занимал в эту ночь его разум.

Несколько дней назад у пастора, что вел хозяйство на усадьбе при церкви, Эйрик подслушал одну любопытнейшую историю и с тех пор потерял покой. Речь в ней шла о колдуне, которого погребли вместе с его гримуаром. История эта так потрясла парня, что несколько раз мертвец из рассказа пастора даже являлся к нему во сне и пытался прочесть свои римы, но выходили они дурные и сразу вылетали из головы, стоило Эйрику проснуться. Теперь стало ясно, что это не мертвец хочет ему что-то сказать – да и с чего бы, они даже не были знакомы! – а сам Эйрик тянется к тому ценному, что покойник унес с собой в могилу и с чем, по слухам, не расставался ни днем ни ночью. То, ради чего Эйрик охотно рискнул бы своей шкурой. Это желание жгло его кожу, будоражило по ночам, не давало сосредоточиться на занятиях… Он размышлял, стоит ли посвящать друзей в свою затею, и наконец решил, что умолчать будет нечестно.

Перевернувшись на правый бок и подперев голову рукой, он уставился на Магнуса с Боуги. Вид он при этом принял довольный и загадочный.

– Много лет назад на местном кладбище похоронили одного старика из Бискупстунги…

Лица Магнуса и Боуги поскучнели. Кому интересно слушать про какого-то старика, когда тут целый католический епископ, да к тому же обезглавленный? Но Эйрика это не смутило.

– Слухи о старике ходили самые разные. Жил он один, не имел ни жены, ни детей. Говорят, за всю жизнь было у него только две ценности: корова… и книга.

Перед «и книга» Эйрик сделал такую таинственную паузу, какую только сумел. Кажется, это сработало, потому что Боуги и Магнус перестали закатывать глаза и стали слушать внимательнее.

– Когда старик заболел, он пожелал быть похороненным в церковном дворе Скаульхольта. Взамен пообещал местному священнику землю и хутор, но поставил еще одно условие: что в могилу он унесет с собой книгу. Ну, и корову.

Мальчишки прыснули в одеяло, зажав себе рты ладонями, чтобы не разбудить других школяров. Эйрик со снисходительной улыбкой дождался, пока веселье стихнет. Сам он тоже от души посмеялся, когда слушал историю впервые, но сейчас всем видом показывал, что главная в ней все-таки не корова.

– Большой, должно быть, гроб пришлось сколотить, – заметил Боуги.

– Думаю, корову положили рядом, – возразил Магнус. – Так что там за книга?

Эйрик еще раз улыбнулся, на этот раз хищно и резко.

– А ты как думаешь? – ответил он и сам вдруг испугался своего голоса – низкого, незнакомого, голодного.

Друзья лежали, умолкнув, обдумывая каждый свое. Какому мальчишке в пятнадцать лет не хочется обрести настоящую силу? Ту самую, которую не получить и с сотней молитв, которая не придет ни с греческим, ни с латынью… Хотя все они готовились однажды принять сан и стать пасторами, бывали в их жизни искушения, с которыми сложно было бороться. С тех пор, как их языки однажды обожгли волшебные слова, избегать греха становилось все труднее.

Первым не выдержал Магнус:

– Что ты предлагаешь?

Оба догадывались, чего хотел Эйрик, но сама мысль об этом наводила трепет. Он прикрыл глаза и тихо, но отчетливо произнес:

– Хочу поднять его из могилы и забрать книгу.

Сквозняк ворвался в дормиторий сквозь щель в окне. Магнус натужно закашлялся, и Боуги заботливо подоткнул ему одеяло. Эйрик отстраненно подумал, что надо бы завтра попросить служанок принести Магнусу отвар из можжевельника, чтобы смягчить кашель.

– Чтобы кого-то поднять, нужно знать все заклинания, – заметил Боуги. – Я их, скажем, не знаю.

– Я вас научу, – решительно заявил Эйрик.

Вряд ли это их успокоило. Ошибка в единственном звуке могла стоить всем троим жизни, а ошибиться, стоя у могилы с поднявшимся покойником, ох как легко. Так стоит ли рисковать ради книги неизвестного старика?

Неожиданно на Эйрика обрушилась сонливость, да такая, словно он не спал несколько дней. Веки набрякли, голова стала склоняться к подушке. Казалось, поведав Боуги и Магнусу о своей затее, он снял с плеч невидимый груз. Они могли отказаться, могли даже нажаловаться учителям, что Эйрик замыслил большой грех. (Впрочем, нет, не могли. Эйрик хорошо знал своих друзей: даже если они струсят, мешать ему не будут.) Он улегся на подушку и натянул шерстяное одеяло до самых ушей, прислушиваясь к возне соседей.

– А кто научил тебя самого? – тихо и с легким укором спросил Магнус.

Эйрик сделал вид, что спит. Его учителя не желали быть названными.

* * *

Скаульхольт представлял собой целый мир – суетливый, разноголосый и вечно куда-то спешащий. Город был огромен: тут жили сотни людей, и после него собственные хутора казались юношам крохотными и невзрачными. А в Скаульхольте домики из дерна ютились друг к другу. Одни были совсем небольшими, с единственной общей комнатой – бадстовой, а другие, покрепче и побогаче, могли похвастаться отдельной кухней и двором, обнесенным каменной оградой. Летом крыши землянок покрывались сочной зеленью, и весь город выглядел нарядно и празднично. Епископ следил, чтобы дома чинили вовремя, и потому от города так и веяло благополучием и спокойствием. Над приземистыми строениями возвышалась бревенчатая церковь с колокольней – детище епископа Бриньоульва Свейнссона, которым он гордился не меньше, чем своей коллекцией текстов «Старшей Эдды» или Codex Regius.

Знатные исландские семьи отправляли своих отпрысков на обучение в семинарию, когда тем исполнялось пятнадцать-шестнадцать зим. Там мальчики становились юношами, осваивая латынь, греческий, историю и богословие. Спустя пять лет, подросшие и возмужавшие, они возвращались в родные места. Большинство занимали должности младших пасторов, но некоторые шли по стопам отцов и становились чиновниками.

Эйрик, Боуги и Магнус начали учебу одновременно в прошлом году. Из троих Эйрик был самым младшим, ему еще и шестнадцати не было. Скаульхольт быстро стал им домом. Мальчишки любили школу, но отнюдь не за те ценные знания, что учителя вколачивали им в головы на уроках. Важнее всего друг для друга были они сами. Первая настоящая дружба – как первая любовь: если и не остается с тобой на всю жизнь, то все равно никогда не забывается.

Семинария занимала множество помещений, связанных друг с другом крытыми тоннелями. Ученики и священники могли переходить из одного в другое, не выходя на улицу. Учебные классы начинались прямо за дверью дормитория, а чтобы попасть в трапезную, требовалось пройти по длинному коридору мимо зала, где завтракала и ужинала семья епископа, и располагались кладовки с молоком, сыром и кислой сывороткой. Кормили школяров дважды в день, как дома: в полдень и после вечерней службы. Иногда по воскресеньям давали баранину, но чаще потчевали скиром, кашей, сушеной рыбой и сырными лепешками.

Именно в трапезной на следующий день после ночного разговора Эйрик начал учить друзей заговору – гальду. Пасторы ели в другом помещении, так что никто не мог их подслушать или помешать. Откинувшись на стуле и прикрыв глаза, юноша протяжно и медленно читал нужные слова. Он знал заклятия так хорошо, что, если бы его прервали, без труда смог бы начать с нужного места, сколько бы времени ни прошло.

На кладбище решено было отправляться в субботу, когда луна будет в последней четверти. Ночь все еще не заглотит абсолютная тьма, но различить три крадущиеся фигуры слабым глазам пасторов будет непросто. Эйрик настаивал, что лучше повременить с обрядом, пока Боуги и Магнус не выучат слова назубок, как катехизис перед конфирмацией. Он говорил об этом с такой не свойственной ему серьезностью, что друзьям оставалось только согласиться. Никому не хотелось, чтобы их разорвали оживший покойник или его корова.

Так, в школьной трапезной, и началось их обучение. Проходило оно между занятиями, в укромных местах, скрытых от глаз учителей и других школяров. Даже во время богослужений не гимны и не исповедь занимали головы сообщников. Эйрик настаивал, что ведовские слова должны влезть им под кожу, пропитать волосы до самых корней, искусать их языки – так, чтобы ни одного звука не потерялось даже в минуты самого сильного страха. Трое друзей повторяли их снова и снова: и раздеваясь, и лежа на узкой кровати, слишком тесной для них, и засыпая, и просыпаясь.

Магнусу ученичество давалось проще. Руны и гальдраставы он резал аккуратнее, не упуская ни единой черточки. Память у него работала лучше, а ум был более склонен к ведовству, нежели у медлительного и основательного Боуги. Тот запоминал гальды с трудом, зато они никогда не вылетали у него из головы. Он чем-то напоминал дерево с упрямой жесткой корой: вырезать на ней что-то непросто, зато надпись не сойдет и через столетие.

Эйрик был терпеливым учителем: поправлял, напоминал, мягко возвращал друзей к их задумке, стоило им отвлечься. Условие он поставил лишь одно: Боуги и Магнус должны отдаваться обучению без остатка, как некогда он сам. Поднять покойника – не шутки. Это не приворот и не наведение морока. Если что-то пойдет не так, всем конец.

К субботе похолодало. Ночью Магнус трясся и стучал зубами. Чтобы другу было теплее, Эйрик с Боуги укрыли его вторым шерстяным одеялом и перетащили жаровню поближе к кровати. Засыпая, Магнус продолжал бормотать ведовские слова, и во сне они снова и снова воскресали у него на губах.

В октябре светает поздно. По утрам служанки приходили будить юношей, подсвечивая себе дорогу фитилями, смазанными ворванью. Эти маленькие, дрожащие на сквозняках огоньки подсказывали семинаристам, что пора собираться на утреннюю молитву. Сами служанки вставали еще раньше, так что вид сонных, лохматых парней, из последних сил цепляющихся за свои одеяла, приводил их в веселое расположение духа. Одна из девушек, смущаясь, протянула Магнусу вязаные варежки. Последние дни его душил кашель, и Эйрика это настораживало. Он беспокоился не столько о здоровье друга – на Магнуса каждую зиму нападала такая хворь, – сколько о том, сумеет ли он не сбиться на заговоре.

Магнус принял подарок с благодарностью. Под штаны он надел теплые чулки, а на голову натянул шапку. Эйрик же красовался в плаще с металлическими пуговицами и кожаных перчатках, над чем Боуги посмеивался. Все знали, что господин епископ Бриньоульв Свейнссон такой роскоши не одобряет и выговора за щегольство не избежать. Но Эйрик учился прилежно, языки и арифметику схватывал на лету, и голос у него, когда он пел гимны, звучал, как у ангела, а потому ему многое сходило с рук.

Целый день молодые люди места себе не находили, их мучило предчувствие – сладкое и одновременно пугающее. А когда с наступлением сумерек колокол позвал их к началу вечерни, волнение стало невыносимым.

В сумерках церковь вырастала на холме величественной громадой, возвышаясь над остальными постройками Скаульхольта, как тролль над людьми. Всякий раз, как Эйрик приближался к ней, он испытывал необъяснимый трепет, почти страх от того, насколько она огромна. Бриньоульв Свейнссон пестовал церковь, как родное дитя. Еще в первый свой год на посту епископа он взялся за снос старого обветшавшего здания и строительство нового. Строительство закончилось лишь четыре года назад. Внутри церкви все еще сильно пахло елью – нигде еще Эйрик не встречал таких хороших бревен, как здесь. В Исландии почти не росло лесов: на растопку пускали мох или сушеные водоросли, и большой удачей считалось найти на берегу выброшенные на берег коряги. Древесину же для строительства доставляли морем, и стоила она целое состояние. Боуги, сын бонда, унаследовавший предприимчивость отца, как-то пытался подсчитать, во сколько епископу обошлась постройка, и цифры вышли невероятно большие.

Толстые бревна надежно защищали прихожан от холода и ветра. Будь сейчас дневное богослужение, Эйрик рассматривал бы игру солнца в оконных витражах, любуясь редкими цветными пятнами в серой жизни. Вечером же оставалось лишь прикрыть глаза и петь.

От статной фигуры епископа веяло основательностью, она выделялась среди хрупких министрантов, преклонивших колени перед алтарной оградой. Бриньоульв Свейнссон был не столько тучным, сколько, что называется, мощным. У него были крупные руки и ноги, рыжая, не желающая седеть борода и кустистые подвижные брови. Он много смеялся, и смех его рождался где-то в животе, клокотал и пенился, как крепкое пиво. Если же епископ был в мрачном расположении духа, от него словно во все стороны расползались тучи.

Перед проповедью Бриньоульв Свейнссон долго молчал, что было для него необычно. Он любил начинать сразу, едва стихнет последняя нота «Кирие». Когда же он наконец заговорил, Боуги бросил на Эйрика встревоженный взгляд.

Речь зашла о колдовстве. Проповеди епископа обычно отличались живостью и силой. Его глубокий зычный голос, как хищная птица, летал над головами прихожан, готовый выклевать всякий грех. Теперь же было видно, что епископа что-то тревожит. Как выяснилось, он хотел поделиться вестями из деревни Киркьюболь, находившейся далеко на севере. Тамошний пастор полгода назад своими глазами узрел дьявола на хуторе одной благочестивой – как всем до того казалось – семьи. Вскоре родственники пастора стали страдать от злых чар. Сам он спасался молитвой, хоть и его настигла хворь. Виновных – отца и сына, в чьем доме были обнаружены ведовские книги, посохи, да еще «пердящие руны» (Боуги не удержался и тихо фыркнул в кулак, выдав смех за кашель), – приговорили к сожжению на костре.

«К сожжению…» Эти слова Бриньоульв Свейнссон повторил несколько раз, словно хотел, чтобы искры пламени задели каждого из прихожан. «Дьявол принимает разные обличья, – веско произнес епископ, переводя взгляд с одного лица на другое. – Искушение может быть велико, особенно для тех, кто верит в собственную неуязвимость». Его взгляд задержался на Эйрике, который слушал с видом внимательным и серьезным, чинно сложив на коленях руки в перчатках.

Когда пришло время исповедаться, Боуги сидел, опустив глаза, словно боялся чем-то себя выдать. Он всегда тревожился перед исповедью, даже когда из всех грехов мог назвать лишь нечистые мысли да отсутствие прилежания в учебе. Впрочем, в перечисления он особо не вдавался, предпочитая выбрать какой-нибудь один, не самый тяжкий грех и живописать его во всех подробностях. А вот Магнус обычно исповедовался сухо и коротко, так что могло показаться, будто он перечисляет свои грехи без тени раскаяния. Даже Эйрик, ближайший его друг, не мог сказать, что происходит у него в голове в эти минуты.

Из всех троих сам Эйрик больше всех любил каяться и всегда втайне предвкушал этот момент. «Я, бедный грешник, признаю себя виновным перед Богом во всех грехах. Я жил так, как будто Бог не имеет значения, и как будто я важнее всего»… Он и правда так жил. Иногда вовсе не ощущал Бога рядом с собой – а временами чувствовал Его так явственно, словно Спаситель сам стоял за его плечом и направлял его руку.

Когда пришла очередь Эйрика преклонить колени перед епископом, Магнус коротко сжал пальцы друга и улыбнулся ему. От риз Бриньоульва Свейнссона пахло пылью и табаком, а рука, опустившаяся на голову юноши, оказалась неожиданно тяжелой, как каменная плита. Эйрик прижался щекой к жестким коленям. Он был тщеславен и заносчив – и епископ знал это. Он был легкомысленным и падким на лесть – епископ знал и это. Всякий раз на исповеди Эйрик чувствовал, как с каждым словом его тело становится все легче и легче. Он рассказывал ровно то, чем хотел поделиться и что действительно тяготило его душу. Конечно, о той самой затее он умолчал. При этом Эйрик вовсе не считал, что лжет. Просто к чему говорить о том, чего еще не сделал?

Закончив исповедь, он выдохнул с невероятным облегчением и взглянул в глаза епископу. Бриньоульв Свейнссон хмурился и жевал губы. Не похоже было, чтобы он злился, но что-то явно его тяготило.

– Это все твои грехи, дитя мое? – прогудел епископ, и рука его зависла над головой Эйрика, словно не решаясь опуститься вновь. Эйрик моргнул. Может, он и впрямь что-то упустил? Он поведал Бриньоульву Свейнссону о своей гневливости, зависти, лени и гордыне… О чем еще он мог рассказать?

– Это все, что я сумел вспомнить, господин епископ, – горячо заверил его Эйрик.

Бриньоульв Свейнссон смотрел на него долгим сумрачным взглядом, как будто рассчитывал, что Эйрик передумает, но тот глядел снизу вверх ясно и твердо. Епископ хорошо знал каждого из своих школяров – пожалуй, лучше, чем их собственные учителя. Эйрик не врал – по крайней мере, в понимании самого Эйрика, – и давить на него было бесполезно. Бриньоульв Свейнссон отпустил мальчишке грехи. Что, в конце концов, ему оставалось?

…Сразу после вечерни Эйрик догнал друзей у трапезной и бросил им одно лишь слово. То, от которого перехватывало дыхание и сердце начинало колотиться чаще.

Сегодня.

* * *

Прежде чем устроиться под одеялом, Магнус подновил чернилами свои ставы: малый круг защиты и тот, что понадобится для вызова призраков. Работал он быстро и ловко даже при слабом свете очага. Эйрик каждый раз восхищался тем, какие тонкие и аккуратные у Магнуса получаются линии. Защиту тот начертал пером прямо у себя на внешней стороне ладони, а второй став изобразил на клочке кожи, который спрятал под пятку башмака. Затем выпил принесенный Боуги можжевеловый отвар, чтобы в решающую минуту кашель не сбил его с нужных слов.

– Мы правда хотим это сделать? – шепнул Боуги на ухо Эйрику, когда тот расстегивал пуговицы кофты и аккуратно складывал ее рядом с кроватью на стул. Боуги старался выглядеть собранным и не выдать своего волнения. Он не был трусом, но отличался большой осторожностью, когда дело касалось колдовства. Иногда у Эйрика появлялось неприятное предчувствие, что однажды Боуги станет одним из тех пасторов, которые на радость датчанам обыскивают дома собственных прихожан в поисках колдовских посохов и гримуаров… Он встряхнул головой. Дурно подозревать друга в подобных вещах! Словно для того, чтобы загладить вину, Эйрик положил руку Боуги на круглое плотное плечо и слегка сжал.

– Ты всегда можешь остаться тут, если хочешь. И ты, Магнус, тоже, слышишь?

– Я не хочу, – смутился Боуги. – Но и подвести вас, парни, боюсь. Я же вижу, что я в этом не так ловок.

– Ловкость тут ни при чем, – возразил Магнус, отводя руку в сторону, чтобы лучше рассмотреть рисунок. – Каждый может ошибиться, и нам следует быть к этому готовыми. Я могу закашляться, ты – растеряться, а Эйрик…

Взгляд его глаз, необычно темных для такого светлокожего юноши, остановился на лице друга, как будто Магнус не мог решить, заканчивать ли ему фразу или позволить ей повиснуть в воздухе.

– А Эйрика ничто не остановит, даже если из-под земли выпрыгнет сам дьявол, – ворчливо закончил Боуги.

Ночью Магнус так и не сомкнул глаз. Эйрик видел, как он, повернув голову, рассматривает тлеющий торф в очаге. Лицо у него при этом было задумчивым и спокойным. Тишину разбавляли лишь слабое покашливание и возня. Как только луна выглянула из-за плотных туч, все трое бесшумно вынырнули из-под одеял, натянули штаны и, накинув поверх рубах теплые плащи, скользнули за дверь.

Мальчишки старались действовать быстро и без суеты. В предыдущие ночи они уже тренировались прокрадываться из дормитория так, чтобы не потревожить ни других школяров, ни учителей, чьи комнаты соседствовали с их собственными. Боуги захватил глиняную лампу с китовым жиром, привезенную его отцом из Дании. Парни взяли из печи уголек и от него подожгли фитиль.

Дорога до захоронения предстояла непростая – нужно было в полной темноте подняться на холм с церковью. Большую часть пути можно было проделать по вымощенным камнем коридорам усадебного хозяйства. Пришлось только красться на цыпочках мимо комнаты учителей, которые засиделись допоздна, нюхая табак и читая друг другу вслух. Узкий проход вел оттуда в сторону помещения для мужской прислуги, из приоткрытых дверей которого тянуло теплом. Топили там навозом, а не торфом, так что Боуги брезгливо зажал нос и ускорил шаг. Из-за холода и страха быть пойманными приходилось спешить, а невозможность обменяться шутками и тычками нагнетала тревожность.

Лунный свет заливал небольшую площадку перед усадьбой, а церковь на холме будто плыла над землей, как пиратский корабль по темной воде. В таком освещении она показалась Эйрику пугающей – чудовищем, готовым наброситься в любой миг, словно белый медведь, чью льдину случайно прибило к берегу. Боуги подергал его за рукав и кивнул в сторону дома епископа, где за застекленными окнами все еще мелькали теплый свет и тени.

Мерзлая земля хрустела под ногами, а шквальный ветер у подножия холма сбивал с ног. Помогая друг другу, молодые люди наконец достигли своей цели. Перед ними скалилось церковное кладбище. Одному Богу было известно, сколько поколений исландцев лежали в этой холодной недружественной земле, что уравнивала всех: и бондов, и пасторов, и батраков. Несколько сотен щербатых камней с неровными краями смотрели на школяров, как мертвое войско в ожидании приказа. Боуги решительно двинулся вперед через кладбищенские ворота, поводя плечами, словно разминался перед борьбой.

Никто из них не знал, где лежит старик из Бискупстунги. Шататься днем среди могил было рискованно – слишком много внимания можно привлечь. Оставалось искать нужное захоронение в темноте. Сейчас, в окружении могил, Эйрику остро захотелось повернуть назад – залезть под одеяло, спрятаться в спасительной теплой темноте спальни и дожидаться, пока служанки придут будить к утренней молитве.

День за днем они готовились в тому, что произойдет: учили слова, решали, кто что станет делать, когда драуг нападет, и к какому часу нужно вернуться в спальню, если ничего не выйдет. Но одно дело готовиться, и совсем другое – стоять здесь на холоде в одних только плащах, накинутых поверх рубах, со слабым утешением в виде глиняной лампы с китовым жиром.

Пока что кладбище казалось скорее скучным, чем опасным, а сама затея выглядела сущей глупостью. Может, от этого парни и мялись. Магнус с Эйриком бросали друг на друга вопросительные взгляды, ожидая, кто начнет первым. Боуги решительно прочистил горло и пошел между памятниками, стараясь не споткнуться. Он обогнул несколько свежих могил и указал пальцем в сторону холма:

– Чем ближе к церкви, тем старше захоронения. На краю нам делать нечего, здешние могилы вырыты недавно. Плохо, что мы совсем не знаем, когда этот твой старик умер.

Эйрик промолчал. Он действительно не знал о мертвом колдуне ничего, кроме того, что уже рассказал друзьям, и ему было совестно. Боуги остановился у одного из камней и, отчистив рукавом надпись, попытался ее прочесть, склоняя голову то так, то эдак. Не сумев разобрать букв, парень поднес лампу ближе. Прыгающий огонек фитиля помог слабо, промозглый ночной воздух принес мокрую крошку, а туча затянула лунный бок.

– Нужно попробовать хоть с кем-нибудь! – предложил Магнус, чью хрупкую фигуру качало от ветра. – Может, если не найдем с первого раза, спросим, где лежит этот дед!

Предложение было разумным. Начать ведь всегда труднее всего. Эйрик обошел несколько могил, пытаясь разобрать надписи и годы жизни. Он выбрал одну наугад, хотя пытался притвориться, что сделал это с каким-то умыслом.

Стоя у каменной плиты, Эйрик как никогда ощущал, насколько туманные и скомканные у него представления о том, что делать дальше. Боуги похлопал друга по спине широкой теплой ладонью. Его пальцы остановились на воротнике Эйрика и в одно мгновение сдернули с него сначала плащ, а затем вытряхнули из шерстяной кофты, оставив в одной только рубахе.

– Не получится – вернемся в спальню и дело с концом, – сурово заметил он, передавая одежду Эйрика Магнусу, чтобы тот мог набросить ее сверху. – Хватит тут торчать. Начинай.

Эйрику стало холодно. Это было непривычное и неприятное чувство: он не замерзал почти никогда. Перед тем, как идти на кладбище, Боуги спрашивал, почему обязательно нужно поднимать мертвецов. Не проще ли взять заступ и раскопать нужную могилу? Первоначально они отказались от этой идеи, потому что какой же пятнадцатилетний юноша захочет работать заступом, если можно одним заклинанием воскресить покойника. Но теперь стало понятно, что, согласись они с этой идеей, пришлось бы перекопать целое кладбище, чтобы найти нужного мертвеца.

Стараясь казаться уверенным, Эйрик подошел к могиле и успел сделать глубокий вдох, прежде чем его прервал резкий окрик Магнуса:

– Не надо!

Эйрик раздраженно обернулся. Он только настроился! Но Магнус, стуча зубами, кутаясь в два плаща, упрямо помотал головой и ткнул дрожащим пальцем в камень.

– Тут лежит семья, не стоит их тревожить. Мать и двое дочерей. Попробуй соседнюю.

Эйрик бросил еще один взгляд на могилу, силясь прочесть надгробную надпись, но без толку. Магнус не мог видеть в темноте лучше, чем Боуги или он сам, а значит, ему удалось почувствовать, кто закопан в этом месте. Если, конечно, парню не примерещилось – но как сейчас узнать? Они договорились доверять друг другу, и Эйрик покорно подошел к соседней могиле.

Гальд летел с его губ, теряясь в ветре, почти неслышный из-за завываний. Сотню раз Эйрик читал его, сидя на берегу озера, и тогда слова чудились ему внушительными, напитанными той удивительной силой, которую не понять простому человеку. Сейчас же голос его звучал слабо и жалко, а сам заговор был короток и пуст. Эйрик быстро закончил, облизнул обветренные губы и перевел взгляд на своих друзей, которые терпеливо стояли рядом и смотрели на землю. Первым очнулся Боуги:

– Сколько времени должно пройти, прежде чем мертвец нас услышит?

Эйрик пожал плечами.

– Кто знает, как идет время в царстве божьем, – задумчиво откликнулся Магнус, ковыряя сухую траву носком ботинка.

– Давайте попробуем еще пару могил, – предложил Боуги. – Кто-нибудь да отзовется. У нас на хуторе к одной вдове почти год ходил драуг, все требовал, чтобы она наливала ему аквавит, ну и там всякое… Говорят, чуть ребенка ей не сделал. Хорошо, пастор его урезонил.

Боуги достал из кармана мешочек с табаком и с наслаждением втянул понюшку, от души чихнув. Ветер стих, как напуганная овца при виде пастуха.

Так они прошли с десяток могил, избегая тех, где значились женские имена, и тех, которые запрещал трогать Магнус. Он стал заметно прихрамывать на ту ногу, в ботинок которой спрятал став, а на вопрос Эйрика ответил, что кусочек кожи и вправду жжет, как уголек, и жар этот распространяется от пятки до самого колена. «Зато согреешься», – жизнерадостно хмыкнул Боуги.

Едва они перестали суетиться и начали двигаться последовательно от одного захоронения к другому, неудачи стали переноситься легче. Ночь перевалила за половину, и никто из юношей уже не рассчитывал на успех. Это их не особенно расстраивало. Хотя, будь Эйрик один, он непременно вышел бы из себя. К чему вся эта наука, раз он не сумел сдвинуть ни единой мертвой косточки с места!

Каждый из парней успел прочитать свой гальд по несколько раз. Магнус выговаривал нужные слова нараспев, прикрыв глаза и покачиваясь. Губы его дрожали, но он ни разу не сбился. Боуги перед тем, как декламировать заклинание, широко расставлял ноги, словно ожидал, что колдовство собьет его на землю, будто качка на корабле, и выкрикивал слова задиристо и громко. Но сейчас и он устал, и сидел у могилы, степенно жуя табак. Магнус же пританцовывал на левой ноге, а затем снял ботинок и достал из него смятый промокший пергамент со ставом. Проверил, не прожжен ли чулок. От предложения потрогать кожу («Она еще горячая, вот, щупайте!») друзья вежливо отказались.

Наконец Эйрик сделал несколько понюшек, соблазнившись табаком Боуги, вернул себе кофту и плащ, и парни двинулись в обратный путь. Ветер на сей раз не завывал, но слабо шуршал в низкой траве, как мыши, спасающиеся от вулканической лавы. Свободные от своей таинственной ноши, юноши двигались веселыми перебежками, перепрыгивая через низкие камни и отплясывая на дорожках между могилами, чтобы согреться. Со стороны могло показаться, что в глубине души все были даже рады, что их затея провалилась.

– Стойте-ка…

Магнус обронил это так тихо, что Эйрик с Боуги успели пройти вперед на несколько шагов, прежде чем обнаружили, что их друга нет рядом. Магнус застыл недалеко от их самой первой могилы. Он щурился, глядя куда-то в сторону, а затем нерешительно двинулся к захоронению.

Эйрик и сам ощутил нечто странное. Уже некоторое время его тревожил шуршащий звук, источник которого в темноте он не мог обнаружить. Спина Магнуса маячила перед его глазами. Подобно флагу, белел воротник нижней рубашки, торчащий из-за плаща.

Когда Магнус остановился, Эйрик и Боуги едва не врезались в него. Они вернулись к тому месту, где Эйрик прочел свой первый гальд. Только теперь могила была уже не пуста. Земля, поросшая сухой травой, разорвалась, как старое одеяло, и вскопалась у изголовья. В могиле сидел до пояса зарытый в почву покойник. Перепутать было невозможно: несчастный был мертв достаточно давно, чтобы все мясо слезло с костей, обнажая серый череп с остатками волос. Руки скелета чинно покоились у него на коленях поверх травы. Покойник не проявил никакого интереса к подошедшим парням. Казалось, его вытянули из земли на веревках – только колыхались на ветру редкие лохмотья. Первым подал голос Боуги:

– А где его гроб?

Эйрик деловито обошел мертвеца сзади, хмыкая и потирая подбородок. Он старался держаться так, словно каждый день наблюдал восставших покойников, но и сам понимал, что выглядит это как бравада. Всем троим было страшно. Не так страшно, конечно, как если бы скелет выскочил на них из-под земли, но достаточно, чтобы держаться подальше от нового знакомого.

– Похоже, он пробил его лбом, – заметил Боуги, хмурясь и указывая на щепки, застрявшие в комьях земли. Ему было жалко покореженную древесину, пускай даже старую и истлевшую.

Несколько раз обойдя восставшего покойника, троица убедилась, что скелет им не отвечает и вылезать окончательно не намерен. Возможно, так бы и обошлось одним-единственным высунувшимся покойником, но не тут-то было. Кладбище ожило и зашевелилось, земля пришла в движение, разбуженная и возмущенная. Юноши заметили еще несколько «сдвоенных» памятников: сидящие рядом со своими плитами покойники со стороны выглядели как вторые надгробия, в темноте неотличимые от каменных. Сердца Магнуса, Боуги и Эйрика трепыхались где-то в кишках, как выброшенные на лед рыбы, а кожа напиталась страхом. Каждый из них подумал, что, будь он здесь один, давно бы дал деру и несся до усадьбы так, что только пятки бы сверкали.

Рядом с ногой Эйрика земля пошла длинным разрезом, как живот овцы, по которому провели ножом. Только вместо внутренностей сухая трава обнажила черную промерзлую землю. Парни завороженно глядели, как щель медленно расширяется, как внутрь проваливаются крупные комья земли и ссыпаются мелкие камушки. Земля шуршала – этот звук они слышали на пути к кладбищенской ограде, только принимали его за ветер. В глубине показалась грязная крышка гроба. Две сколоченные доски раздвинулись в стороны, и парни невольно склонились над могилой, чтобы разглядеть содержимое ящика. Боуги вытянул руку с зажженной лампой, чей фитиль уже почти прогорел, и теплый свет вытянул из темноты очертания тела.

Этот труп еще не сделался скелетом и не лишился мяса на лице. В нос парням ударил запах гниения. Магнус прикрыл нос своим ставом – пробыв у него под пяткой целый вечер, тот мог посоревноваться с ароматом из могилы. Стоило парню поднять став выше, как покойник неожиданно сел – так резко, что троица отскочила на пару шагов, выставив вперед руки. Отдышавшись, друзья переглянулись. Мертвец остался сидеть у раздвинутой крышки гроба, как старый бонд, ожидающий, что ему нальют аквавит.

– Что мы теперь будем делать? – спросил Боуги, кидая взгляд на Эйрика.

Эйрик резко выдохнул и плотнее запахнул плащ, еще раз оглядевшись. Он насчитал не меньше десятка сидящих тел разной степени разложения. Ветер разносил тревожный запах смерти и старых костей.

– Не похоже, чтобы они были опасны. Нужно найти старика, а эти сами лягут, как рассветет.

«По крайней мере, я на это надеюсь», – подумал он, но вслух не произнес. Эйрика предупреждали, что потревоженные мертвецы могут преследовать его, пока им самим не надоест (а запасы терпения и злости у них безграничны), но теперь уже ничего не поделаешь – лучше подумать об этом позже.

Осторожно ступая, стараясь изо всех сил не дать кладбищу разбушеваться еще сильнее, все трое стали продвигаться к последней могиле. Временами Эйрик уточнял у мертвецов их имена и не знают ли они, где лежит старик из Бискупстунги, но трупы только мотали головами, глядя на друзей опустевшими холодными глазницами. Почти у самой церкви парням неожиданно улыбнулась удача. Один из скелетов вдруг выпростал костлявую руку и, покачнувшись в своей земляной постели, указал пальцем куда-то в сторону.

Все трое повернулись туда и застыли, не поверив своим глазам. Зрелище было страшное и забавное одновременно. На одной из могил стояла высокая костлявая фигура. Ветер трепал серое тряпье, а скелет выглядел таким старым, что удивительно было, как кости еще не рассыпались в труху. Абсолютно гладкий череп выбеливала луна, исчезая в черных ямках глазниц. Но удивительно было даже не то, что мертвец, в отличие от своих соседей, стоял прямехонько, как столб, а то, что за его спиной высился еще один скелет. Мертвая корова была привязана истлевшей веревкой, конец которой старик держал в одной руке. Судя по всему, еще при жизни это была мощная скотина, способная поднять на рога любого недруга. Сейчас эти самые рога были угрожающе выставлены вперед, но голова для таких хрупких позвонков была слишком тяжелой, поэтому безжизненно висела у передних ног. Нос раскололся, и, если не знать, что это корова, можно было принять ее за зверя из преисподней.

Между остальными покойниками юноши ходили без всякой опаски, убедившись, что те не проявляют к ним никакого интереса. Но теперь все трое замерли, прислушиваясь и присматриваясь. В старике из Бискупстунги, в его прямоте и неподвижности было что-то воистину жуткое, отличавшее его от прочих насельников кладбища. Он следил за юношами. Мертвые черные глаза внимательно изучали чужаков, посмевших пробудить его. В костях чувствовалось напряжение, похожее на то, как борцы разминают мышцы перед поединком.

Магнус дотронулся до рукава Эйрика и указал на что-то. Эйрик уже и сам заметил, что старик одной рукой прижимает к груди книгу. Цепкие пальцы обхватывали превосходно сохранившуюся обложку из выдубленной кожи. Лохмотья трепетали на ветру, приоткрывая лесенку ребер и позвоночник. Не сговариваясь, Магнус и Боуги встали по двум сторонам от трупа. Магнус хотел подойти ближе к корове, но Боуги только цыкнул языком и указал ему на другую сторону. Как же! Такого, как Магнус, эта зверюга, если что, просто снесет и втопчет в грязь.

Эйрику же предстояло самое сложное. При одной мысли во рту появлялся кислый привкус, как от испорченного скира. Он сделал несколько медленных шагов к старику, чутко отслеживая малейшее движение. Мертвый не шелохнулся, но воздух рядом с ним был будто бы суше и горячее, словно рядом с вулканом. От тела ничем не пахло, кроме сырости. Эйрик осторожно дотронулся кончиками пальцев до головы мертвеца. Она была холодной и гладкой, во рту между зубами застряли клочья земли, но внутри никто не копошился. Теперь лицо юноши было так близко к черепу, что ему чудилось сухое дыхание, проникающее сквозь плотно сжатые зубы. Скорее всего, ветер, подумал Эйрик.

Он резко втянул носом воздух, как будто готовился нырять в ледяную воду, схватил обеими руками края книги, рывком подался вперед – и лизнул череп от острого подбородка до самого лба, собирая на язык костную пыль, грязь и еще что-то, о чем знать не хотел. Язык поранился об осколок носа, а на зубах заскрипело, но дело было сделано. Эйрик с усилием проглотил всю гадость, оставшуюся во рту, закашлялся и хотел сплюнуть, но вовремя остановился.

Покойник шевельнулся. Он двинул подбородком и слегка наклонил голову вбок, как птица с ветки, присматривающаяся к пробегающей по земле мыши. Эйрик чувствовал, что нужно что-то сказать покойнику, но слова не шли. Они стояли, держась за кожаный переплет книги, как моряки цепляются за мачту, чтобы не улететь за борт.

Эйрик попытался потянуть, но костяшки сжали книгу в ответ – такой силы не ожидаешь от мертвых пальцев, которые вот-вот грозили рассыпаться в труху.

– Попробуй резко! – посоветовал Магнус со своего места, и Эйрик послушал. Не могли же они вот так стоять часами: живые глаза – в мертвые. Он расставил пошире ноги для устойчивости и изо всех сил дернул на себя книгу, стараясь не повредить хрупкие страницы.

Сперва показалось, что ему просто не удалось хорошенько уцепиться за скользкий переплет. Только ощутив на лице жесткие пальцы, что вдавливались в нежную кожу щек, он запаниковал. Не отпуская книгу, Эйрик падал назад, а скелет продолжал вгрызаться твердыми ногтями в плоть и не то толкал, не то притягивал юношу к себе. По виску побежала теплая вязкая дорожка, мертвые пальцы подбирались к глазам. Эйрик схватился одной рукой за костяное запястье и с силой оттолкнул его, выворачиваясь из хватки. Потеряв равновесие, парень хлопнулся спиной о твердую землю так сильно, что дух выбило и в глазах потемнело.

Кладбище внезапно пришло в движение, земля зашевелилась. Хламида старика взметнулась на ветру, обнажив целиком скелет, а книга в его руках распахнулась. Несшитые страницы разлетелись, как косяк скумбрии, вспугнутый тюленями. Эйрик глянул на свою руку, в которой все еще сжимал старый пергамент – один лист ему все-таки удалось ухватить! Он ловко вскочил на ноги и только сейчас заметил, что друзей рядом нет.

Зато покойники, до этого момента равнодушные, теперь столпились вокруг, как старейшины на тинге. По крайней мере, они не нападали, чего нельзя было сказать о дохлой корове. Магнус ползал по кладбищу на животе, быстро подбирая страницы, до которых мог дотянуться, а Эйрик тем временем уворачивался от мертвой скотины. Корова скакала среди надгробных плит, выдирая рогами клочья травы и расшвыривая вокруг мелкие камни. Ее копыта с глухим звуком ударялись о землю. Животное слепо трясло головой, как будто пыталось учуять, а не увидеть жертву.

Отвлекшись, Эйрик и не заметил, как старик подкрался сзади. Колдун из Бискупстунги оказался не таким уж сильным, но очень цепким и точно знал, что ему нужно: книга. Его кости были повсюду: они царапали, цеплялись, кололи и били… Драуг метил в глаза, но Эйрик каждый раз оказывался быстрее. Это было бы не так уж сложно, если бы не странная глухая пустота, которая внезапно окутала их битву. Из воздуха будто кто-то выпил всю влагу, кожу саднило от сухого воздуха. Эйрик стал спотыкаться чаще, а подняться ему было все сложнее. На него навалилась жуткая усталость и тоска, собственные кости словно размякли. Под пятку нырнул камешек, и Эйрик, не удержавшись на ногах, рухнул прямо в раскрытую могилу, больно ударившись о домовину. Перед его лицом поплыли синие предрассветные сумерки, а в следующую секунду над ним нависла жуткая рожа старика из Бискупстунги. Драуг забрался на Эйрика, почти невесомый, и лежал не шевелясь, вперив свои черные глазницы в живые глаза парня. На ноги свалилось что-то тяжелое и мокрое. Опустив веки, Эйрик заметил, как земля засыпает нижнюю часть его тела, укрывая. «Я полежу еще совсем чуть-чуть, – подумал он. – Полежу и встану». Открытая могила мерещилась ему уютной теплой пещерой, где можно отдохнуть после сенокоса, вдали от всех. Тело сковала сонливость. Еще бы! Уже рассвет, а они целую ночь провозились с этой дурацкой книгой на холоде…

Эйрик слышал, как кто-то зовет его по имени, но никак не мог заставить себя открыть глаза и сесть. Он был укрыт уже по грудь, и чем плотнее его укутывала земля, тем труднее было пошевелиться. Когда первые горсти земли упали ему на лицо, Эйрик почти не испугался.

Внезапно в грудь ворвался воздух. Холодный и колкий, он вцепился в легкие, разрывая их и пробуждая от колдовского сна. Кто-то кричал над самым ухом, и когда Эйрик открыл глаза, то увидел Магнуса, который тер его лицо, размазывая по нему грязь, а Боуги обеими руками раскапывал ноги, уже полностью укрытые землей.

– Слава богу, ты проснулся! – выдохнул Магнус. – Господи всемогущий, слава Тебе… In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.

Лица друзей были покрыты ссадинами и царапинами, волосы перепутаны, но серьезных повреждений ни у кого не было. Эйрик с трудом сел, цепляясь за руку Боуги и часто моргая. Что-то больно упиралось ему в бедро и, повернув голову, он увидел отделившийся от скелета череп. Оказалось, что без колдовства мертвые кости не крепче древней ветоши.

Кто-то подошел к изножью могилы, и Эйрик поднял взгляд, ожидая увидеть еще одного покойника. Но на него смотрели жесткие холодные глаза епископа Бриньоульва Свейнссона. Если бы у Эйрика был выбор, он без сомнений предпочел бы вернуться обратно в могилу, в дружественные объятия старика из Бискупстунги.

* * *

Епископ южной Исландии Бриньоульв Свейнссон выпорол Эйрика Магнуссона собственноручно, не дав тому умыться, отдохнуть и переодеться. После бессонной ночи и дурмана холодной могилы парень чувствовал удары розог как будто издалека. Но Эйрик не мог не думать о том, какая честь оказана ему – быть высеченным самим епископом! Наверняка немного школяров, когда-либо проходивших обучение в Скаульхольте, могли таким похвастаться. Впрочем, у них с Бриньольвом Свейнссоном был общий предок – наверняка Йоун Арасон пустил бы слезу, глядя, как один его потомок терзает другого за то, что последний ненароком поднял из мертвых целое кладбище. Порка была болезненной, но в некоторой степени даже почетной.

Епископ порол с датской методичностью: с оттяжкой, жаля в одни и те же места, пока кожа не покроется синяками и не закровит на местах разрывов. Эйрик не мог точно назвать число ударов, предполагал только, что их было между двумя и тремя десятками. Как человек уже в годах, хотя и весьма крепкий, епископ здраво оценивал свои силы: он мог хорошенько отходить только одного школяра, Магнуса и Боуги пришлось передать в руки учителей.

Когда наказание закончилось, Бриньоульв Свейнссон швырнул пук розог в угол и велел Эйрику одеваться. По его лицу невозможно было сказать, доволен ли он полученным результатом или жалеет, что не высек школяра сильнее. Завязывая штаны, Эйрик оглядывался. Он не впервые был в доме епископа, но рассматривать жилище Бриньоульва Свейнссона каждый раз было увлекательно – все равно что изучать цветные стеклышки в витражах в храме. Кажется, что знаешь их уже наизусть, но глаз то и дело зацепится за что-то новое.

В углу бадстовы стоял настоящий деревянный писчий стол – подарок короля, не иначе. В Скаульхольте все знали, что несколько лет назад епископу предлагали место королевского историка в Дании, но тот вежливо отказался, сославшись на то, что пользы от него здесь, в Исландии, будет несравненно больше. Свое слово Бриньоульв Свейнссон сдержал: он скрупулезно собирал каждый клочок старинных манускриптов, до которых мог дотянуться. Если он не был занят церковными делами, его всегда можно было найти за переводами древних рукописей или перепиской с учеными мужами со всех концов Европы. Эйрику было жаль думать, что бо́льшая часть этих работ отправляется в королевскую библиотеку, вместо того чтобы остаться на земле, которой они принадлежат.

Бриньоульву Свейнссону всегда льстила заинтересованность школяров в его трудах, поэтому он охотно показывал ценные экспонаты своей сокровищницы. Так, однажды Эйрику посчастливилось соприкоснуться с настоящим чудом: сборником саг «Книга с Плоского острова». Епископ умилялся, глядя, как трепетно Эйрик касается страниц из тонкой телячьей кожи, как жадно изучает иллюстрации, на удивление яркие, несмотря на то, что им сотни лет.

Сквозь застекленное окно пробивался слабый утренний свет. Колокол созывал всех на утреннюю молитву. Жена епископа, тихая и приятная Маргрет Халльдоурсдоттир, принесла завтрак и доброжелательно улыбнулась Эйрику, поставив перед ними миски со скиром и маленькие керамические чашечки с травяным настоем, пахнущим тимьяном. Стенки посуды были такими тонкими, что Эйрик каждый раз боялся их сломать, сжав слишком сильно. За время ученичества в Скаульхольте такие настои с травами прочно стали связываться у него с вечерами, проведенными в обществе епископа и его семьи.

Бриньоульв Свейнссон дождался, пока Маргрет выйдет в кухню, плотно задернув за собой занавеску. Все это время он не спускал с Эйрика тяжелый взгляд, словно решал, стоит ли всыпать парню еще или на сегодня с него довольно. Юноша наконец почувствовал, как саднит тело: не только от ударов розог, но и от царапин и синяков, полученных на кладбище. Когда епископ предложил ему сесть, Эйрик отказался, и это Бриньоульву Свейнссону пришлось по душе. Сам он тяжело опустился на стул, сделал большой глоток из чашки и сверкнул глазами на Эйрика, ткнув пальцем тому в живот:

– Доставай.

Эйрик не сразу понял, на что указывал епископ, и, только пошевелившись, ощутил, как кожу колют засунутые под рубашку книжные страницы. Он осторожно извлек их из-под одежды и положил на стол, тщательно разгладив. Пергамент был грязным и сырым. Странно, как за столько лет под землей он не истлел окончательно… Местами в нем зияли дыры, как в старом одеяле, кое-где чернила смазались и прочесть написанное не было никакой возможности. Все же текст не исчез совсем, хотя символы были Эйрику незнакомы. Листы хранили молчание.

Бриньоульв Свейнссон долго смотрел на страницы волшебной книги, не прикасаясь к ним и ничего не говоря, сдвинув на переносице брови и опустив тяжелые большие кисти рук на стол рядом с пергаментом. Эйрик не смог бы сказать, что выражал взгляд епископа. Тот был одним из самых умных и проницательных людей в стране и прекрасно знал, что нет в Скаульхольте школяра, который не пытался бы овладеть гальдом. Колдовство было повсюду: мальчишки рисовали руны на камешках и клочках кожи, вырезали на рыбьих костях и щепках, использовали их для победы в драке и чтобы скорее овладеть латынью, с помощью гальда привораживали девушек-служанок и вызывали у себя вещие сны… Никто не искал в колдовстве чего-то глубокого, тайного, как Эйрик – так самому Эйрику нравилось думать, – но и особого секрета из своих проказ семинаристы не делали. Да и кто же не мечтает стать вторым епископом Готтскальком Жестоким и написать свою «Красную кожу», чтобы золотые руны засверкали на алом пергаменте!

Впрочем, что-то Эйрику подсказывало, что одно дело – грезить о своих подвигах, хвастаясь перед парнями талантом открывать замки без ключа, и совсем другое – поднять целое кладбище. Епископ постучал пальцами по столу рядом со страницами, затем тяжело вздохнул:

– Скажи мне, Эйрик, о чем была моя вчерашняя проповедь?

– О колдовстве, господин епископ, – без запинки ответил парень. – Вы рассказывали, как на пастора в деревне Киркьюболь два колдуна наслали хворь и их сожгли на костре. Молюсь, чтобы болезнь преподобного прошла, очистившись пламенем.

Бриньоульв Свейнссон поднял на него суровый взгляд. Такой суровый, что даже привычный ко всему Эйрик присмирел. На секунду ему показалось, что он испытывает нечто, схожее с виной, хотя он не мог бы точно сказать, за что именно.

– Она не прошла, – с нажимом произнес епископ. – Пастор и по сей день страдает не меньше, если не больше, чем раньше! Ты помнишь, в чем преподобный обвинял своих прихожан?

Эйрик прекрасно помнил, какую именно напасть наслали колдуны на пастора, но все равно сделал вид, что задумался.

– Пердящие руны, если мне не изменяет память, господин епископ…

– ПЕРДЯЩИЕ РУНЫ! – взревел Бриньоульв Свейнссен, вскочив со своего места. Он сделал это так внезапно, что Эйрик безотчетно отшатнулся. Голос епископа гремел, как церковный колокол, возвещавший о начале вечерни. Он и сам будто увеличился в размерах, став похожим на тролля, который с горы грозит кулачищами жителям хутора.

– Двух людей сожгли всего-навсего за пердящие руны и кучку мух, которых они якобы наслали на пастора! А теперь подумай, как скоро под твоими пятками вспыхнет огонь, когда кто-нибудь узнает, чем ты занимался на кладбище!

Внезапно стало не до смеха. Даже Эйрик мог почувствовать, когда его остроумие неуместно. Впервые он не нашелся с ответом. Все эти безумные истории о колдунах, которых сжигают живьем на собственном подворье, ничего общего не имели с мирным существованием в Скаульхольте. Ничего похожего не могло произойти и у него дома, где одни и те же семьи поколениями жили бок о бок. Соседи могли недолюбливать друг друга, могли годами не разговаривать, не садиться рядом в церкви, сплетничать и злословить, но Эйрик и вообразить не мог, чтобы дело дошло до обвинения в колдовстве. До костра. До убийства.

Все знали, что в Исландию эту заразу – охоту на ведьм – принесли датчане. Хотя подобные дела до суда доходили крайне редко и были немногочисленны, но так ведь и народу на острове было немного. Теперь решили истребить последних? Эйрика охватила такая злость, что на секунду показалось, что вспыхнет кожа. Он сжал зубы, чтобы не выругаться в присутствии епископа. Бриньоульв Свейнссон вздохнул тяжело и неспокойно, как кит.

– Сегодня же ты возьмешь лошадь и отправишься в Арнарбайли, – медленно произнес он, и Эйрик дернулся. Нет, только не это! Его не могут вот так с позором отослать домой! Возразить он не успел, потому что Бриньоульв Свейнссон поднял руку ладонью вперед, и Эйрик внезапно обнаружил, что не может даже разжать губы. Епископу надоело церемониться.

– Дома ты пробудешь до Дня Всех Святых и будешь сидеть там тихо, как мышь! – Каждое слово Бриньоульв Свейнссон вколачивал в голову Эйрика, точно гвоздь. – За это время мы узнаем, не навлек ли ты беду на Скаульхольт. Я напишу письмо в Арнарбайли вашему пастору, Йоуну Дадасону. Он присмотрит за тобой, но делай все, что он скажет. Скачи без остановок. Увози свою книгу как можно быстрее. Ты ради нее рискнул жизнью – вот и посмотрим, стоила ли она того.

Когда голос епископа отгрохотал в бадстове, внутри будто стало просторнее. Разум Эйрика метался, как мошка вокруг фитиля. Пробыть дома до Дня Всех Святых? А что потом? Что ему сказать родителям?

– Мне можно будет вернуться? – спросил он гораздо тише и менее решительно, чем собирался. Вся уверенность вдруг разом выветрилась.

Бриньоульв Свейнссон не спешил с ответом, но в конце концов сжалился и кивнул:

– Я напишу тебе. Когда ты вернешься, то ни с кем не заговоришь о том, что произошло на кладбище. Я сам буду тебя учить.

Эйрик не поверил собственным ушам. После всего, что он натворил, сам Бриньоульв Свейнссон собирался взяться за него! Значит, епископ увидел в нем нечто особенное – талант, отличавший его от остальных школяров, рвущихся нахвататься всего по верхам, но не готовых постигать глубину вещей. Тщеславие засверкало внутри Эйрика, как начищенный датский риксдалер. Окрыленный, он схватил со стола мятые страницы и побежал к двери, боясь, что епископ передумает и заберет свои слова назад. Уже взявшись за кованую ручку, вдруг замер, осененный внезапной пугающей догадкой.

– Господин епископ, драуг ведь не может увязаться со мной до Арнарбайли? Я же не приведу беду в собственный дом?

Епископ не шелохнулся. Он стоял у окна вполоборота к Эйрику, так что свет резко очерчивал каждую морщинку с одной стороны лица, а вторую половину прятал в тени. «Он похож на Одина», – внезапно подумал Эйрик, и от этой мысли ему стало жарко и тесно в собственном теле. Она была такой кощунственной и вместе с тем такой ошеломляюще верной, что Эйрик боялся двинуться, чтобы не спугнуть ее.

Бриньоульв Свейнссон медленно повернулся, и иллюзия рассеялась. Теперь это был просто большой немолодой мужчина с уставшими глазами под нависшими веками.

– Об этом, Эйрик, ты должен был подумать до того, как поднимать покойника.

Арнарбайли

Эйрик ослушался епископа. Мысль, что драуг последует за ним домой, приводила его в такой ужас, что он несколько дней бродил вдоль реки Эльвюсау, не решаясь приблизиться к человеческому жилищу. Он взял с собой достаточно сушеной рыбы, баранины и кислой сыворотки, чтобы продержаться неделю, а то и больше, но ветер становился все безжалостнее. Эйрик разводил костер из сушеных водорослей, прячась за камнями лавового поля, и издалека наблюдал за жизнью хутора.

Близился День Всех Святых, и в это время повсюду кипела жизнь. Дома Эйрик всегда любил начало зимы – сытое и праздничное, когда приходило много гостей. Бонды заканчивали забивать скот, и в воздухе висел резкий запах крови. До Эйрика то и дело доносилось жалобное блеянье и тяжелые удары топора, с которыми мясники разделывали туши. Несколько раз он видел нищих, которые направлялись к хутору: в Арнарбайли всегда подавали щедрую милостыню в честь праздника. Один раз, подойдя совсем близко к своей усадьбе, Эйрик увидел маму, и у него от сердца отлегло – он не приметил никаких признаков болезни или несчастья на ее лице. Напротив, вид у Гудрун Йоунсдоттир был цветущий и воинственный как всегда, когда на хуторе было много работы.

Молодой конь Эйрика, Блейк, послушно следовал за хозяином два дня, но, убедившись, что тот не собирается возвращаться к людям, ночью сорвался с привязи и побежал к стойлам. Так Эйрик остался совсем один, уже и сам похожий на злого духа или призрака, отделенного от всеобщего ликования незримой стеной. Всякий раз, когда он, ошалев от одиночества, собирался идти к семье, ему мерещились шаги за спиной или перестук мелких камешков со скал. Тогда он уговаривал себя подождать еще ночь. Еще одну ветреную октябрьскую ночь.

Временами ему казалось, что старик из Бискупстунги знает о его метаниях. Ему даже не нужно было ничего делать, чтобы сжить Эйрика со свету из мести за вскрытую могилу! Достаточно было появляться тенью за плечом, чтобы обидчик, боясь навлечь горе на близких, больше нигде не нашел приюта. Но время шло, и нужно было что-то решать: скоро и до епископа дойдет, что его школяр не явился домой.

Все закончилось само собой, когда преподобный Йоун Дадасон обнаружил Эйрика недалеко от кладбища, обнесенного оградой из застывшей лавы. Сперва Эйрик принял его за еще одного мертвеца и даже испытал от этого некоторое облегчение – приятно знать, что твои страхи были небеспочвенными. Впрочем, когда Эйрик понял, что это лишь пастор, спокойнее ему не стало.

Преподобный Йоун Дадасон умел произвести впечатление. Он был невероятно высоким и худым мужчиной с бледной кожей и прямой спиной. Руки у него были очень длинными, а кисти такими маленькими, что иногда казалось, что вдоль тела болтаются пустые рукава. Пасторская шляпа прятала в тени верхнюю половину лица, так что разглядеть можно было только плотно сжатые сухие губы. Ребенком Эйрик боялся преподобного Йоуна, а тот не делал ничего, чтобы смягчить этот страх. Каждый раз, когда он стучался в двери их дома, чтобы проверить, выучил ли Эйрик катехизис, у того сердце в пятки уходило.

Вот и сейчас, когда Эйрик увидел знакомую высокую фигуру на краю кладбища, он подумал, что рано успокаиваться. Преподобный Йоун терпеливо ждал, пока Эйрик покажется из-за церковной ограды и поприветствует пастора.

– Вижу, молодой Эйрик Магнуссон, что у вас возникла какая-то совершенно особая связь с кладбищами. Если вас беспокоит, что в Арнарбайли недостаточно земли, чтобы вас приютить, не волнуйтесь – я лично подыщу вам местечко недалеко от церкви.

Голос у пастора был сухой и ровный, как жухлая трава под ногами, но от Эйрика не скрылась спрятанная в нем насмешка. Он понятия не имел, какую часть из произошедшего епископ рассказал преподобному Йоуну, и не знал, как пастор Арнарбайли может ему помочь, но решил отдаться на милость божью.

Скрываться дальше было бессмысленно.

Дома Эйрика встретили радостно, хотя и с тревогой – почему он вдруг приехал из школы? На помощь пришел преподобный Йоун, который пояснил, что лично написал епископу с просьбой прислать к нему Эйрика на праздничную службу. В конце концов, через несколько лет он станет младшим пастором, и было бы неплохо, если бы он уже сейчас осваивался в этой роли. Сам пастор уезжал на другой хутор совершать венчание, но предупредил, что еще побеседует с Эйриком после возвращения.

Оказавшись дома, Эйрик с удовольствием отметил, что за время его отсутствия почти ничего не изменилось. Все так же усадьбу окружал небольшой березовый лес – такой редкий в этих краях, что Эйрик гордился им, словно лично посадил каждое деревце. Некоторые его друзья за всю свою жизнь ни разу не видели столько растительности, сколько он наблюдал каждый день. На всякий случай он спросил у мамы, нет ли новостей об Агнес, но только чтобы сделать ей приятное и показать, что не забыл о сестре.

Тринадцатилетний Паудль так вытянулся за год, что они стали почти одного роста. Гудрун считала, что младший сын пошел в ее породу: в ее семье все мужчины отличались статью. От отца же Паудль унаследовал высокий открытый лоб и легкую рыжину, которую можно было заметить только на солнце.

Самого отца дома не было – он отправился на побережье, чтобы продать излишки шерсти и рыбы и купить соль, рожь и воск для свечей. При упоминании отца Паудль как-то помрачнел и, когда братья остались наедине, признался, что здоровье Магнуса в последнее время оставляет желать лучшего – кашель не утихает. До недавнего времени отвар смягчал недомогание, но в последние полгода стало хуже.

– Его осмотрел лекарь? – спросил Эйрик, укладываясь на постель рядом с Паудлем. Когда-то они уже спали на одной кровати, но тогда брат был значительно мельче и просто сворачивался у Эйрика под боком, как крохотная рыбешка за камнем. Теперь пришлось потолкаться, чтобы устроиться.

– Ты же знаешь отца! – фыркнул Паудль. – Притворяется, что все в порядке. Вот приедет к празднику, ты с ним и поговоришь. Может, тебя он послушает. Кстати, почему ты все-таки вернулся? Тебя же не выгнали из Скаульхольта, правда?

Паудль повернулся на бок, и Эйрик сделал то же, чтобы смотреть брату в лицо. На соседней постели сладко похрапывала мама, а на кухне ветер бился в окно, затянутое тонкой телячьей шкурой так, будто собирался его порвать. Бадстову утеплили на славу: не ощущалось даже легкого сквозняка. Прочные деревянные балки удерживали подновленную крышу из дерна.

– Ты же слышал преподобного Йоуна. Пастор хочет, чтобы я готовился к своим обязанностям уже сейчас. Может, тоже научит меня пугать маленьких детишек.

Паудль тихо и сонно рассмеялся, зарываясь поглубже в одеяло.

– Ты же приедешь на мою конфирмацию летом?

– Приеду, – улыбнулся Эйрик. – Обязательно приеду.

…Он проснулся посреди ночи от вкуса забивавшей рот сырой земли. На мгновение показалось, что он не может вдохнуть, плечи упираются в стенки гроба, а над головой – только деревянная крышка и несколько футов твердой почвы, которые не дадут ей открыться, как ни упирайся руками и ногами.

Эйрик откинул одеяло и сел. Рядом спокойно спал Паудль, отвернувшись к стене. Мамино дыхание тоже было ровным и глубоким. Водоросли в очаге уже прогорели, но в бадстове по-прежнему было тепло и сухо. На минуту он позволил себе поверить, что его разбудила собственная мнительность. Шутка ли – провести три ночи почти без сна, шатаясь вокруг хутора, как неприкаянный дух! Побрел на кухню и, зачерпнув из висящего над углями котла немного воды, сделал несколько больших глотков, надеясь смыть отвратительный вкус. Безуспешно. Ему даже показалось, что между зубами шевельнулись черви.

Тогда Эйрик накинул плащ и, совсем чуть-чуть приоткрыв дверь, чтобы не вымораживать бадстову, вынырнул на улицу. Стареющая луна спряталась за низкими облаками, почти не давая света. Тихо шуршали березы – знакомый, убаюкивающий звук. На секунду он поверил, что все произошедшее – просто дурной сон. Но затем лунный свет высеребрил высокую фигуру, застывшую на лавовом поле, и Эйрик понял, что предчувствия его не обманули.

Драуги бывают чрезвычайно зловредны. В свое время Торольв Скрюченная Нога из лощины в долине реки Тора наделал много шороха, когда умер. Столько людей он свел за собой в могилу, что опустели даже ближайшие селения. Те, кто остался в живых, просто бежали куда глаза глядят, лишь бы сохранить жизнь и рассудок. Его тело пришлось доставать из могильной ямы, везти на двух волах на высоченную скалу и хоронить там за таким высоким частоколом, что его не могли перелететь даже птицы. То место с тех пор зовется Скалой Скрюченной Ноги. Впрочем, и частокол не помог, и Торольва пришлось откопать и сжечь[2]…

Меньше всего Эйрику хотелось, чтобы его родной Арнарбайли звался в будущем Хутором Старика из Бискупстунги. Но мертвец не двигался с места – только стоял и пристально смотрел на Эйрика, свесив костяные руки вдоль тела. Когда Эйрик вошел обратно в дом, плотно прикрыв за собой дверь, драуг остался на прежнем месте, неподвижный и прямой, как мачта.

До утра Эйрик не сомкнул глаз и поднялся с рассветом совершенно разбитый. Он отправился на поиски преподобного Йоуна, но работники сказали, что пастор вернется только вечером. К счастью, работы на хуторе, которая могла бы отвлечь Эйрика, было хоть отбавляй, а мама с Паудлем обрадовались еще одной паре рук.

Усадьба его семьи была большой и процветающей. Отец регулярно покупал у датчан соль и древесину, так что, в отличие от многих других, часть мяса они коптили с солью. Из коптилен тянуло терпким дымом от тлеющего кизяка. Эйрик заглянул туда посмотреть, как батраки развешивают над бочками с огнем массивные бараньи ноги, и отметил, что на них довольно жира. Значит, животные сытно ели все лето. Глядя на болтающиеся под потолком ляжки, он вспомнил вкус рождественского хангикьота – копченого ягненка, дымного и пряного – и сглотнул слюну.

Но до Рождества оставалось еще почти два месяца, а главным угощением предстоящего праздника был свид. Эйрик любил смотреть, как батрачки опаливают свежеотрубленные бараньи головы, сжигая на них все волоски, а потом тщательно моют уши и глаза. Мама сама будет готовить праздничный ужин. Она всегда говорила, что если есть на свете блюдо, талант к которому даровал ей сам Господь, то это кушанье, где необходимо разрезать чью-то голову и вынуть мозг.

Паудль позвал Эйрика помочь в кладовой, где в полу были выкопаны громадные ямы, похожие на колодцы. Туда полагалось опускать бочки, наполненные сывороткой. В кладовой царил кислый запах, а сама сыворотка, желтоватая и мутная, напоминала костный бульон. Эйрик от недосыпа никак не мог согреться и был рад поработать в помещении. До темноты они с братом брали принесенное батраками сваренное и охлажденное мясо и опускали его в жидкость, где ему предстояло пробыть несколько лет, пока не размягчатся даже кости, а само мясо не станет по вкусу как кислое молоко. Когда баранина закончилась, братья накрыли бочки крышками, залили ободы расплавленным жиром и осторожно опустили их в яму. К концу работы руки у Эйрика лоснились, а вся одежда была заляпана жиром и сывороткой. «Отдай девушкам, они постирают», – подмигнул Паудль. Лицо у него при этом сделалось хитрым, как у собаки, стащившей шмат сала со стола.

Работа надолго заняла мысли Эйрика. Преподобный Йоун решил остаться на соседнем хуторе до утра, поэтому парня ждала еще одна темная тревожная ночь в компании мертвеца из Бискупстунги. Вечер он посвятил волшебным страницам. Спрятавшись от любопытных глаз в комнате отца, где тот обычно возился с документами, Эйрик зажег лампу с тресковым жиром и провел несколько часов, высушивая, разглаживая и сшивая волшебные листы гримуара – их было всего около трех дюжин. У Магнуса и Боуги осталось примерно столько же. Трое друзей не договаривались, как распорядятся своей добычей. Предполагалось, что страницы – общие, но Эйрик уехал в Арнарбайли, и книгу пришлось разделить. Вероятно, позже они попытаются переписать недостающие страницы друг у друга, но сейчас у Эйрика были большие сомнения в успехе этой затеи. Все же он подумал, что, когда все это закончится, стоит заказать у мастера переплет. Пускай будет обычная, неприметная обложка из крепкой кожи, без штампов и резьбы. Такую возьмешь в руки и ни за что на свете не подумаешь, что под ней кроется нечто ценное.

От тонкого пергамента пальцам передавалось легкое покалывание, края страниц были так обтрепаны, что Эйрику пришлось опалить их, чтобы они окончательно не расползлись на волокна. Он сосредоточенно трудился в полумраке, краем глаза отмечая руны и гальдраставы, длинные вязи заклинаний и рисунки, значения которых не понимал. Всякий раз, когда Эйрик останавливался, чтобы разобрать написанное, книга сопротивлялась: руны вспыхивали огнем так, что глазам становилось больно, линии гальдраставов разлетались в стороны. Вначале Эйрик думал, что это игра света, но чем пристальнее он всматривался в текст, тем больше упрямилась книга. Она вся была верткая, скользкая, как форель. Ему не удалось разобрать ни одной написанной руны.

С рассветом к Эйрику примчался слуга преподобного Йоуна и сообщил, что его хозяин вернулся в Арнарбайли и ожидает юношу у себя. Впервые за много дней Эйрику удалось задремать, и от этого прерывистого сна ему сделалось еще хуже, чем от бессонной ночи. После вчерашней работы и нескольких часов над книгой все тело ломило от усталости. Выпив горячий отвар с тимьяном и съев большую миску скира, он отправился в дом пастора.

Йоун Дадасон ждал его на улице перед дверью хутора. Руки он заложил за спину, а голову наклонил вбок, сделавшись похожим на поморника, который собирается отнять добычу у птички помельче. Когда Эйрик поприветствовал пастора, тот только смерил парня с ног до головы холодным взглядом, словно размышляя, стоит ли пускать его на порог. Преподобный Йоун был без шляпы. За то время, что они не виделись, линия темных волос отступила еще немного ото лба, и это открытие отчего-то обрадовало Эйрика. Оно означало, что время так же властно над пастором Дадасоном, как над всеми остальными, и что в некоторых битвах он все же сдает позиции.

– Не стойте на ветру, молодой человек, – вместо приветствия сказал преподобный и, развернувшись, вошел в дом, оставив дверь приоткрытой. Вероятно, это было приглашение.

Дом пастора, в отличие от его собственного, состоял из одной только бадстовы, кухни, отделенной от нее занавеской из овечьей кожи, и кладовой. В бадстове было так холодно, будто в ней вообще никогда не разжигали очаг. Судя по тому, как свободно, не ежась и не потирая ладони, чтобы согреться, двигался по комнате преподобный Йоун, его такое положение дел вполне устраивало. В обычное время Эйрика бы тоже не смутил холод, но бессонные ночи давали о себе знать: под кожу стал проникать мороз.

– Епископ написал мне о ваших маленьких забавах в Скаульхольте, Эйрик Магнуссон, – скривив рот, заметил преподобный Йоун. Он прошел на кухню, где было чуть теплее из-за тлеющего в очаге кизяка, и кивнул Эйрику на стул. – Но послание его весьма иносказательно, поэтому, если вы не возражаете, мне бы хотелось знать о ваших приключениях из первых уст. Если, конечно, такому талантливому молодому человеку вообще нужна помощь от меня, скромного деревенского пастора.

Эйрику помощь была нужна. Ничуть не смущаясь, он во всех деталях пересказал преподобному Йоуну вылазку на кладбище, стараясь не упустить ни единой мелочи. По опыту общения с Бриньоульвом Свейнссоном он свято верил в то, что лучший способ завоевать доверие собеседника – это совершенная честность. Но у пастора был припасен для Эйрика другой урок. Молча выслушав историю, он глубоко вздохнул и осуждающе покачал головой.

– Вы буквально утопили меня в своем пустословии, молодой человек. Краснобайство – плохое качество для будущего пастора. Вам стоит поработать над умением излагать свои мысли ясно и кратко.

Растерявшись, Эйрик умолк. Он снова почувствовал себя маленьким мальчиком, который, запинаясь, читает наизусть строчки из катехизиса под этим холодным неподвижным взглядом.

– Ну что ж, – скупо улыбнулся преподобный Йоун, садясь напротив. Сидел он очень ровно, болезненно выпрямив спину и сложив ладони на коленях. – Мне удивительно слышать, что вы, прибыв в Арнарбайли, не прибегли к помощи ваших старых друзей. Разве они не более сведущи в этих вопросах, чем я?

Эйрик отвел взгляд и задумался на мгновение. Он не сомневался, что сам священник ничуть не хуже знаком с аульвами, чем он сам, поэтому и ответ пастору был известен.

– Они не станут помогать с мертвыми.

– А что же ваш трофей? Разве там вы не найдете решение?

Как обнаружил Эйрик, признаваться в собственном бессилии было куда неприятнее, чем в своем триумфе – пускай и том, у которого были последствия.

– Я пытался, преподобный… Просидел вчера почти до утра, сжег весь жир в лампе, сшил те страницы, что у меня были, но не сумел понять ни строчки. Мне кажется, книга издевается надо мной!

Йоун Дадасон сухо засмеялся, и смех у него был такой же, как внешний вид – словно ноябрьская трава.

– А вы привыкли все брать с наскоку, не так ли? Гримуары не читают, молодой человек, они сами выбирают себе колдуна. Вы не преуспеете, пока драуг не упокоен. – Он некоторое время смотрел прямо перед собой, размышляя, а когда снова заговорил, в голосе не было прежней насмешки. Все же от ровного невыразительного тона пастора у Эйрика мурашки бежали по позвоночнику. – Есть несколько способов утихомирить разбушевавшегося покойника. Мы могли бы позвать крафта-скальда, чтобы он сочинил волшебную вису и загнал мертвеца обратно в могилу. Одна беда: никто не может предсказать, когда в наших краях появится крафта-скальд, а твои успехи в стихосложении весьма скромны. Можно было бы обратиться к трудам Йоуна Ученого – большого друга нашего епископа, к слову, – и его прекрасной поэме «Демоногон», при помощи которой он счастливо избавил от драуга хутор к западу отсюда. Но, боюсь, текст ее длинен и сложен, да и у меня нет его при себе. Нам остается настигнуть драуга во время его дневного отдыха, отрубить ему голову и приставить к заду в назидание…

Йоун Дадасон резко замолчал и кольнул Эйрика взглядом. Глаза у него были серыми и непрозрачными, как вулканический пепел.

– Для этого мне нужно вернуться в Скаульхольт?

– Там тебя не ждут, Эйрик. – Преподобный откинулся на стуле. – Ни один из названных мной способов не подходит тебе для того, чтобы справиться с драугом, хотя я рассчитываю на то, что ты однажды освоишь их все. Мы попробуем кое-что другое, мой мальчик.

* * *

Ко Дню Всех Святых вернулся отец. Выглядел он изможденным, но списывал это на утомительный путь. Наторговал Магнус Эйрикссон меньше, чем собирался. Датчане до неба задирали цены на соль, чернила, воск и дерево, зато сами, выбирая товар, подолгу с кислым видом изучали вязаные кофты, плащи, носки и варежки, брезгливо кривили рты и отбрасывали то, что им не приглянулось. Все эти унизительные подробности Магнус пересказывал тусклым, ничего не выражающим голосом, как будто его вовсе не трогало такое отношение, словно он зарыл свою гордость где-то в Арнарбайли и пока не откопал ее обратно. Зато от внимания Эйрика не ускользнуло, как Паудль сжал кулаки под столом и как жестко очертилась линия его челюсти, словно он изо всех сил стиснул зубы. Как бы там ни было, теперь у семьи была хотя бы древесина – славное подспорье для суровой зимы.

А в том, что зима будет немилосердна к жителям хутора, Эйрик не сомневался: об этом говорили и скачущие вокруг хуторов снежные овсянки, и рано сменившие оперенье куропатки… Проходя мимо соседского дома, Эйрик заметил, как старый Оулав Сигурдссон, их арендатор, делает надрезы на селезенке овцы, но не успел рассмотреть, каким вышел рисунок. Если его жена заметит, чем он занимается, скандала не миновать. Оулав проделывал это каждый год, и каждый год его сварливая супруга кричала на него так, что слышно было по ту сторону Эльвюсау.

Эйрик встал затемно, чтобы успеть добраться до холмов Волукиркья, где, как он знал, располагалась церковь аульвов. Он оставил им скромное подношение в честь праздника: немного пива, табака и теплые варежки на маленькую женскую руку. Эйрик многое бы отдал, чтобы побывать на мессе аульвов, но его никогда не приглашали, а вторгаться в чужие владения без спроса он не решался, хотя и умел. Когда Эйрик был маленьким, его семья как-то пригрела на пару недель одного бродягу. За горячую похлебку из водорослей тот рассказал, как своими ушами слышал в Хьядли чудесное пение, которое доносилось прямо из скалы: казалось, ангельские голоса выводили псалтырь Á guð alleina.

Эйрику ни разу не приходилось слышать ничего подобного. Он постоял немного у подножия холма, ожидая, что кто-нибудь из его старых знакомых выйдет к нему и поблагодарит за подарки, но никто так и не показался. Эйрику пришлось вернуться домой, чувствуя себя еще более одиноким, чем до этого.

Месса Всех Святых, которую Гудрун любила называть «днем душ», а старый Оулав упрямо именовал «днем бараньей головы», проходила в церкви их хутора. Народу всегда набивалось столько, что то и дело кому-нибудь приходилось выходить, дабы сделать глоток-другой свежего воздуха. На праздник собрались жители всех соседних хуторов и несколько семей из Эйрарбакки. Явилась даже семья из рыбацкой деревни Стоксейри, что стояла прямо на лавовом поле, – путь оттуда был неблизкий. Странно, что они приехали в Арнарбайли. Насколько помнил Эйрик, у них была своя церковь, но бонд, который также был местным старостой, о чем-то хотел потолковать с Магнусом. Наверное, это был достаточно важный разговор, чтобы отправляться в такую даль.

Эйрику отчего-то запомнилась старшая девочка: ей было лет пять, и ее карие глаза были колючими и злыми, как у белого медведя. Это льдистое выражение не смягчали ни очаровательное круглое личико, ни белокурые кудряшки, которые его обрамляли. Странно было увидеть такой взгляд у ребенка. Когда девчушка зыркнула на Эйрика, он улыбнулся, но она только отвернулась.

– Гляжу, ты уже познакомился с Тоурдис? – усмехнулся Паудль.

В церкви было темно и душно. Несколько свечей из жира и глиняных ламп с горящей в них ворванью сжигали весь воздух, так что Эйрику было страшно представить, как они будут петь гимны. Слева его плечо подпирал брат, справа – отец, от которого резко пахло табаком, по́том и чем-то кислым, неуловимым. Возможно, так пахла болезнь.

– Почему она такая мрачная? Разве пятилетняя девочка должна быть такой хмурой? – вполголоса спросил он брата.

Паудль хмыкнул и пожал плечами:

– Может, она подменыш аульвов. Смотрит вокруг и думает: «Какое убожество»…

– Она не похожа на аульву, – возразил Эйрик. – У них нет вот этой складочки. – Он поднес руку к лицу и коснулся мягкого изгиба над верхней губой. Поймал странный взгляд Паудля: потерянный, любопытный, настороженный… Так смотрит человек, которому на мгновение приоткрылся таинственный мир, и он замер на пороге, не решаясь войти, но и не желая отворачиваться. Паудль никогда не проявлял интереса к гальду, но неожиданно Эйрику пришло в голову, что он совсем не знает, к чему лежит душа у младшего брата. Привыкший к частым отлучкам отца Паудль неплохо управлялся на хуторе. Но нравилось ли это ему, чувствовал ли он удовлетворение от хорошо проделанной работы, размышлял ли, лежа в кровати, что еще можно починить, сделать, улучшить?

Вот отцу никогда не давалось хозяйство. Он мог держать хутор на плаву, но истинной радости ему это не приносило. Гораздо больше его радовали книги и одиночество. Что же радовало Паудля, Эйрик не знал. Брат был для него все равно что руны из гримуара: стоит увидеть знакомый символ, как он тут же уплывает, теряется, меняет на ходу свои черты…

Тем временем началась месса. Если епископ Бриньольв Свейнссон читал проповедь торжественным голосом, от которого по всему собору разливалось тепло и слушателям искренне хотелось стать лучше ради этого большого доброго человека, то слова преподобного Йоуна ощущались совсем иначе. Его голос, сухой и жесткий, как собачья шерсть, сдирал с прихожан остатки самолюбия, свежевал их, как мясник. После его слов, что вгрызались прямо в кости, все чувствовали себя раздавленными и жалкими. Когда преподобный Йоун вспоминал тех, кто умер за год, Эйрик неожиданно услышал имя жены старого Оулава Сигурдссона. Оказалось, что летом во время сенокоса ее забрала лихорадка. Словно в ответ на это, во время пения гимнов отец так закашлялся, что был вынужден выйти на улицу, чтобы продышаться. Паудль бросил на Эйрика встревоженный взгляд, но что тот мог ему ответить?

Голос у Паудля был в точности как у брата: чистый и сильный, высокий в силу возраста. Во время пения он закрывал глаза, и лицо его обретало одухотворенное, нежное выражение – такое, что даже маленькая Тоурдис тайком бросала на юношу любопытные взгляды.

После мессы все отправились в дом Магнуса, самый большой среди окрестных хуторов, чтобы отпраздновать как полагается. Боуги рассказывал, что у них на хуторе иногда устраивали веселье в самой церкви, но Эйрик представить себе не мог, чтобы преподобный Йоун позволил такое в Арнарбайли. Церковники и датчане на песни и пляски во время христианских праздников смотрели с осуждением, но кто может запретить людям радоваться? В жизни и без того не много счастливых дней. Старый Оулав любил говорить: «Попомните мое слово, скоро нам велят, чтобы мы не смели открывать свои рты! Их набьют датским дерьмом по самые уши! Отрежут нам ноги и языки!» Оулав был мастером мрачных пророчеств и, возможно, не так уж далек от истины.

Однако сейчас старик был в хорошем настроении. Вооружившись двухструнной фидлой и смычком в форме лука, он нежно поглаживал струны, положив инструмент себе на колени. Пальцы Оулава были узловатые и скрюченные, как сухая репа, но никто не обращался с музыкой ловчее, чем он. Народ разместился на кроватях и на принесенных слугами бочонках. Пастору Йоуну отвели почетное место рядом с очагом, положив на него подушки, но он отказался, оставив его пустым. Преподобный опустился на кровать и жестом указал Эйрику, чтобы тот сел напротив. Мама с батрачками внесли блюда с овечьими головами и большой котел, заполненный супом с бараниной. Но ароматнее всего пахло не мясо, а свежеиспеченные ржаные лепешки, горкой сваленные на широком подносе. Их было всего ничего, но Эйрик так давно не ел хлеб, что чуть слюной не подавился при виде такой роскоши. Наверное, отец привез немного зерна, и часть решили смолоть уже сейчас.

Оулаву достался большой кусок, от которого еще шел пар. Эйрик сдержался и отщипнул себе совсем немного, чтобы всем гостям хватило. Меньше взял только пастор, поблагодарив Гудрун сдержанной улыбкой. Он же попросил принести еще миску, поставив ее на пустующее место. Гости переглянулись, но никто не стал задавать вопросов. Эйрик взялся за овечьи челюсти и ловко разломил голову напополам, достав самое вкусное – нежный язык. Потом сунул в рот кусочек ржаной лепешки и долго жевал, не желая расставаться с теплой мякотью. В тесте он заметил знакомый привкус колосняка: значит, муку все же экономили. Преподобный Йоун ел мясо аккуратно, как на приеме у епископа. Он брал кусочки самыми кончиками пальцев и клал в рот, стараясь не измазаться в жире. Краем глаза Эйрик заметил, как мать Тоурдис шлепнула ту по руке, когда девочка попыталась вытереть руки о волосы младшей сестры.

Бадстова гудела, как рой мошкары над озером. Гостям принесли холодного неразбавленного пива, и Эйрик сделал два больших глотка. Потом Оулав взялся за фидлу и хриплым голосом спел свою любимую риму о нищем, который, стоя перед асами, забылся, упомянул Господа и перекрестился, за что получил золотым рогом Гьяллархорном в челюсть, а потом началась драка, которая кончилась тем, что нищего таки вышвырнули за дверь. В конце римы Оулав всегда хохотал так заразительно и громко, что все вокруг начинали смеяться. Один только преподобный Йоун поджимал губы и делал вид, что ничего не слышал и увлечен своим ужином.

Эйрику тоже на сей раз было не до смеха. Все его мысли были заняты пустой миской, которая словно только и ждала, пока ее наполнят. Когда раздался короткий одиночный стук в дверь, Эйрик подскочил. Звук был странным: будто барабанили не костяшками пальцев, а сухими палочками. Да и гостям после захода солнца полагалось стучаться трижды, чтобы их не приняли за злых духов. Он бросил взгляд на мать, но Гудрун как раз обхаживала соседей, подливая им пива, и как будто ничего не слышала. «Должно быть, нищий», – подумал Эйрик с надеждой, чувствуя, как холодеют ступни. Конечно, нищий, их много ходит по дорогам в эти дни, когда никто не может отказать им в милостыне.

– Почему же слуги не откроют? – пробормотал он.

Преподобный Йоун откинулся на стуле и улыбнулся одними губами.

– Вероятно, к кому нагрянули гости, тому и открывать.

Эйрик сглотнул. Не проходило ни одного вечера в Арнарбайли, чтобы он не спросил себя: стоило ли оно того? Правильно ли он поступил, уговорив Магнуса и Боуги помочь ему? Он поднялся на потяжелевших ногах, но едва двинулся в сторону двери, как цепкие пальцы священника схватили его за запястье. Йоун Дадасон выглядел спокойным, но взгляд у него был напряженным.

– Ты помнишь, о чем мы говорили, дитя мое?

Теперь стук раздавался не только в дверь, Эйрик слышал его повсюду: кто-то барабанил по окнам, расхаживал по крыше и снова возвращался к двери. Он осторожно высвободил руку и кивнул – во рту пересохло, и Эйрик боялся, что голос позорно сорвется. Он подошел к двери, приоткрыл ее и настороженно выглянул наружу…

На пороге стоял мертвец. Слабый свет из бадстовы вырисовывал очертания черепа: черные глазницы, ямку на месте носа, на удивление ровный ряд зубов. Старик из Бискупстунги не проявлял враждебности и не пытался наброситься. Он стоял ровно и неподвижно, как будто кто-то насадил его на шест. Только лохмотья колыхались на ветру.

«Что скажет мама?» – первым делом подумал Эйрик, но после секундных сомнений отступил на шаг и шире распахнул дверь, приглашая старика следовать за собой. Он помнил, что ни в коем случае нельзя пускать покойника вперед! Гудрун прикрикнула на сына – велела ему закрыть дверь, чтобы не выстужать бадстову. Она повернула голову в его сторону и недовольно цокнула языком, ни слова не проронив о покойнике, который зашел к ним в гости. Никто ничего не сказал, хотя Эйрик сам видел, как взгляды присутствующих останавливались на высокой костяной фигуре, что подошла к месту у огня. Но то ли освещение в бадстове было таким скудным, что гости приняли покойника за нищего в обносках, то ли какое-то собственное волшебство старика из Бискупстунги заставляло всех принимать все как должное. Вскоре другие гости потеряли интерес к новоприбывшему. Пастор коротко кивнул мертвецу, и Эйрику показалось, что труп кивнул ему в ответ.

«Я сейчас вернусь», – пробормотал юноша и, взяв у старика миску, со всех ног кинулся на кухню, где в самом дальнем углу ждал припасенный со вчерашнего дня мешок с могильной землей. Земля была сухая и рассыпчатая, с кусочками сухой травы. Эйрик хватал ее горстями и клал в миску, пока она не наполнилась до краев. Руки дрожали, земля высыпалась сквозь пальцы. Когда Эйрик вернулся в бадстову, преподобный Йоун преспокойно допивал свое пиво, а мертвец – ждал ужина, положив костяные ладони на колени.

Юноша поставил перед ним кружку с водой и миску с землей и скомканно пробормотал: «Прошу вас». Покойник склонил череп, изучая содержимое, а затем взялся за костяную ложку и стал есть. Ел он жадно и быстро: пропихивал полную ложку между зубами, и Эйрик слышал, как сухая земля ссыпается вниз, а мелкие камушки стучат о ребра. Юноша сидел на своем месте по левую руку от мертвеца не шевелясь. Ему мерещилось, что, стоит ему сделать лишнее движение, как старик из Бискупстунги набросится сначала на него, а затем прикончит всех, кто трапезничал в доме. Как и на кладбище, он не выглядел слишком страшным: кости казались хрупкими, так что сдави – рассыплются в прах. Все же внутри черных глазниц ощущалась незнакомая, пугающая сила. Покойный мало был похож на человека. Эйрику трудно было поверить, что внутри него самого прячутся такие же кости, и однажды они будут единственным, что от него останется.

– Еще земли! – От голоса драуга, напоминающего кладбищенский ветер, дрожь пробежала по всему телу. Эйрик мигом понесся на кухню, зачерпнул четыре больших горсти земли и принес мертвецу. Какое-то время старик не шевелился, затем взял ложку, но вместо того, чтобы, как в прошлый раз, отправить ее в рот, плюхнул несколько комков земли в миску Эйрика. Юноша поднял удивленный взгляд на пастора, но Йоун Дадасон только пожал плечами.

– Тебе не причинит это особого вреда. Он хочет, чтобы ты ел.

Эйрик посмотрел на землю в своей миске, поковырял ее ложкой. Червей внутри вроде не было, только трава с белыми спутанными корнями. Мертвец ждал, устремив на юношу свои пустые глазницы. Что будет, если отказаться?

Эйрик подцепил ложкой небольшой кусочек и отправил себе в рот. Земля заскрипела на зубах. На вкус она была как затхлый погреб или как древний хлеб, который не соблазнит даже птиц. Он с трудом заставил себя проглотить ее, подтолкнув языком и запив большим глотком пива. Мертвец весь затрясся, и между сжатых зубов стали пробиваться глухие ухающие звуки – покойник потешался над Эйриком. Затем он тоже взял ложку и стал поглощать вторую порцию с не меньшим аппетитом, чем первую. Заметив, что Эйрик не ест, он ткнул ложкой сначала в него, затем в его миску.

Юноша подчинился. Он старался не жевать и получше запивать землю, так, что даже захмелел. Больше всего его беспокоил не вкус, которого почти не было, а то, как земля царапает щеки и скрежещет о зубы. Попадались и мелкие камешки, которые было страшно глотать. Эйрик осторожно вытаскивал их изо рта и складывал на край миски. Он раздавливал землю языком, чтобы не сломать зубы. Прикончив свой «ужин», мертвец дождался, пока Эйрик доест, затем поднялся и двинулся к двери. Юноша выдохнул с облегчением – неужели на этом все? Драуг уйдет и оставит его в покое? Эйрик распахнул дверь и даже пожелал старику из Бискупстунги доброй ночи, но мертвец сделал лишь несколько шагов и повернулся всем телом к Эйрику, как будто ждал, что тот выйдет следом.

С драугами шутки плохи, особенно когда за спиной собралась вся твоя семья и маленькие дети. Эйрик поплотнее запахнул плащ и кивнул: мол, веди. Как он и ожидал, драуг направился к кладбищу. Обернувшись, Эйрик заметил черную высокую фигуру пастора, которую венчала широкополая шляпа. Йоун Дадасон держался в отдалении, но не отставал. Юноша медленно ступал за покойником, стараясь одновременно не упустить его из виду и не растянуться, споткнувшись о выскочивший из земли корень. Зубы стучали так, что слышно было, наверное, даже пастору, но когда впереди показалась знакомая ограда из застывшей лавы, Эйрик крепко стиснул их. Ветер был сильный, но покойник ни разу даже не покачнулся, поднимаясь на холм.

Эйрик понятия не имел, откуда наверху взялась вырытая могила. Он точно знал, что никто не умирал в последние дни, иначе пастор уже сказал об этом на проповеди. У могилы пока не было надгробного камня, только зияющая в земле яма. При виде этого Эйрик сглотнул: земля, которую он съел за ужином, запросилась обратно. Мертвец встал у изножья, и парень с пугающей ясностью понял, чего от него хотят. Драуг желал, чтобы юноша лег в могилу. Сам. По своей воле.

Что будет дальше? Его закопают живьем, и его гибель станет расплатой за то, что потревожил старика из Бискупстунги? Или это испытание, в конце которого его ждет награда? Как узнать? Никак. Теперь ты должен сделать выбор и рискнуть…

Эйрик ждал, что на него навалится сонная усталость, как в прошлый раз, когда драуг чуть не убил его. Но сейчас никакого утомления он не чувствовал. Только трясучее возбуждение и страх, даже ужас, как в открытом море, когда ты понимаешь, что волны уже отнесли тебя так далеко от берега, что сопротивляться бессмысленно. Эйрик ловко спрыгнул в могилу, только чтобы почувствовать, как пружинят ноги по влажной земле, как работают мышцы – вспомнить, что пока он еще живой. Надолго ли? Все в руках Господа.

Он вытянулся на холодной влажной земле, трясясь от ужаса, с колотящимся сердцем. Небо над головой было усеяно звездами. На юношу смотрели с высоты Глаза Тьяцци, которые зимой всегда ярко сияют над горизонтом, а правее и чуть ниже он отыскал Прялку Фригг. Попытался сконцентрироваться на звездах, как во времена сильного волнения в Скаульхольте старался думать только о спряжении латинских глаголов, но все же вздрогнул, когда на ноги ему обрушилась первая горсть земли. Три звезды в созвездии Прялки… Земля укрыла половину его тела и добралась до груди. Если посмотреть наверх от Прялки, можно найти семизвездие, как же оно называется на латыни… Facientem Arcturum. Уже укрытый по самую шею, Эйрик почувствовал, что задыхается. Он яростно хватал ртом воздух, попытался пошевелиться, но земли сверху было слишком много. Она давила, как надгробная плита. Ему показалось, что он обмочился, но проверить не смог. В голове не осталось ни одной мысли, только безумное мечущееся пламя. Перед тем, как в глазах потемнело, он увидел подсвеченный луной череп старика из Бискупстунги.

«Все то же самое, – подумал Эйрик, – кроме того, что теперь я лег в могилу сам».

* * *

Он не успел понять, когда все прекратилось.

Просто открыл глаза и вместо жуткого черепа рассмотрел темную высокую фигуру в шляпе. Пастор скрестил руки на груди и терпеливо ждал, когда Эйрик придет в себя. Юноша сел, тряся головой. Он лежал поверх могилы – судя по тому, как хорошо утоптана была земля, довольно старой. Одежда его испачкалась от того, что он катался по земле, но ничего не говорило о том, что Эйрика только что закопали живьем. К его утешению, штаны тоже остались сухими. Что-то шуршало и царапало грудь под рубашкой. Он сунул руку туда и достал сшитые страницы волшебной книги.

– Что это значит? – Во рту все еще оставался сырой привкус. Преподобный Йоун Дадасон сунул руку в карман, достал флягу и бросил Эйрику. Юноша поймал ее одной рукой и, откупорив крышку, сделал большой глоток крепкого аквавита.

– Пока вы отдыхали, драуг направился на северо-восток. Подозреваю, он хотел бы добраться до Скаульхольта и наконец упокоиться в своей могиле.

– Что мешало ему сделать это до сегодняшнего дня? – Эйрик глотнул еще раз и вернул фляжку пастору.

– Незаконченное дело, я полагаю.

– Это какое же?

Когда преподобный опустился на корточки перед Эйриком, колени его хрустнули. Лицо Йоуна Дадасона оставалось все таким же невозмутимым, а улыбка – язвительной.

– Преподать вам урок, молодой человек.

Они вернулись в Арнарбайли плечом к плечу. Перед сном Эйрик коротко взглянул на страницы книги и заметил, что руны больше не разбегаются от него, как мальки от брошенного в реку камня. Он сунул гримуар под матрас, чтобы никто в доме не мог его найти. Как знать, какой вред он причинит тем, кто не сведущ в гальде?

Впервые за много дней Эйрик спал крепко и сладко, и ничего не тревожило больше его душу. Через несколько дней пришло письмо от епископа с разрешением вернуться к обучению, если его, конечно, не задерживают на хуторе более важные дела. Эйрику не терпелось рассказать Магнусу и Боуги, что с ним случилось, и расспросить друзей, как успехи с их частью страниц.

Проводить Эйрика неожиданно явился преподобный Йоун. Хотя держался он по-прежнему надменно, юноша все же чувствовал к нему определенную теплоту. Ведь пастор мог отказаться ему помогать, мог даже донести на Эйрика! Тогда проблемы были бы не только у него, но и у епископа – ведь это его школяр побеспокоил покой мертвых, подняв целое кладбище. Юноша от всей души поблагодарил преподобного Йоуна и заверил его, что будет рад помогать ему в качестве младшего пастора через несколько лет, когда закончит свое обучение в Скаульхольте. Йоун Дадасон слушал без особого интереса и только, когда Эйрик подтягивал подпруги у своего коня, сухо заметил:

– Господин епископ хорошо обучит тебя. Ты прочитаешь множество книг, выучишь гальды и освоишь руны. Станешь переписываться с учеными людьми… В какой-то момент тебе покажется, что ты знаешь все. – Он помолчал, глядя на юношу своими холодными непроницаемыми глазами. – Я просто хочу, чтобы ты помнил, Эйрик Магнуссон, что настоящая школа будет ждать тебя здесь.

Глава 2. 1657 год

Стоксейри

День Тоурдис Маркусдоттир начинался и заканчивался морем. Его было видно с порога их дома, а слышно – отовсюду. Девочка выбиралась на берег темным зимним утром, а потом еще раз перед сном, чтобы пожелать морю доброй ночи. Чтобы дойти до большой воды, ей приходилось прыгать по скользким подмерзшим островкам застывшей лавы. Летом черные валуны покрывались пушистыми кустиками травы и мха и выброшенными водорослями. Тоурдис нравилось, когда матушка отправляла ее с младшей сестрой собирать плавник для растопки и водоросли к ужину. Так она могла целый день проводить на берегу.

Море было одновременно даром и дарителем. Оно приносило девочке ракушки и развлекало ее изогнутыми спинами дельфинов, высоко выпрыгивавших из воды. По морю приплывали большие датские корабли, привозившие вкусную еду и красивые вещи, каких не встретишь в Исландии: бусы, ленты, яркие тонкие ткани… Когда отец покупал подарки матушке, чтобы задобрить ее после очередной ссоры, изредка что-нибудь перепадало и Тоурдис. Однажды ей досталась большая блестящая пуговица. Тоурдис пришила ее на юбку и стала единственной девочкой в деревне, на одежде которой была пуговица.

Она и сама была бы не прочь отправиться в путешествие. Слушая истории о пиратах, которые увозили исландских красавиц и продавали их в рабство в Алжире, Тоурдис всей душой жалела, что никто не похитил ее. Она перерезала бы глотку капитану и сама встала за штурвал, а потом отправилась бы в Данию, свергла тамошнего короля и заняла его место. Кто сказал, что нельзя быть капитаншей пиратов и королевой одновременно?

Но потом приходила зима, а с ней другие заботы, которые надолго отрезали ее от любимых мест. В самое ненавистное время рождественского поста, когда приходилось целыми днями вязать или чесать шерсть, оставалось лишь спасаться выдумками. Но мало того, что пальцы саднило от шерсти, так еще и хороших рассказчиков в Стоксейри не водилось! Лишь матушка умела навести страху своими историями о людоедке-Гриле, но и те рано или поздно заканчивались.

Если что и могло быть хуже длинных и скучных вязальных ночей перед Рождеством, то лишь визиты пастора, преподобного Свейнна. Каждый раз он усаживался как можно ближе к Тоурдис и внимательно наблюдал своими маленькими глазками за ее работой. От него всегда плохо пахло: прогорклым жиром и тухлой рыбой. Вообще-то Тоурдис любила запах рыбы. Даже сушащаяся на рейках безголовая треска, про которую младшая сестра Кристин всегда говорила, что та пахнет овечьим пердежом, не казалась ей противной – в отличие от преподобного Свейнна. Он был старым (как ее отец или даже старше), вонючим и скучным. А еще он ненавидел Тоурдис, и она отвечала ему взаимностью.

Нынешнее Рождество не обещало ничего особенного. Девочка собиралась выбраться из дома с утра пораньше, чтобы ее не нагрузили работой. Хватит того, что, едва стемнеет, предстоит браться за шерсть! Но, как назло, матушка долго пыталась накормить неугомонного младенца, снова и снова пихая ему в рот смоченную коровьим молоком тряпицу. Тоурдис слышала, как родители ругаются из-за нового ребенка, который почти никогда не замолкал. Его крик звучал как чаячий клекот.

Она улучила момент, когда родители так увлеклись друг другом, что не замечали ничего вокруг, подхватила юбки и выскочила в коридор, а оттуда – на улицу. Там Бьёрн, ее старший брат, осторожно вытаскивал кружок льда из бочки, где заготавливали соль. Ему удалось отделить лед от деревянных стенок, не повредив, и Тоурдис подошла поближе, чтобы взглянуть. Внутри прозрачного куска застыли мелкие трещинки и пузырьки. Бьёрн терпеливо держал глыбу на бортике бочки, давая сестре рассмотреть ее со всех сторон, а потом с глухим звуком уронил в снег, едва не попав себе по ногам.

– Куда это ты собралась? – спросил он, заглядывая в бочку. Воды в ней оставалось еще больше половины – придется подождать, прежде чем соли станет достаточно, чтобы лед не мог схватиться. – Матушка знает, что ты увиливаешь от работы?

– Я не увиливаю. Она послала на берег за плавником.

Бьёрн засмеялся. Смех брата был для Тоурдис лучшим звуком на свете, красивее мог быть только перестук морской гальки. Он шлепнул сестру по уху мокрой рукавицей и, отвернувшись, высморкался в снег. Тоурдис тут же решила, что, когда вырастет, будет делать так же: громко смеяться и сморкаться в снег.

– Вруха!

Когда она рванула прочь, в сторону берега, Бьёрн не стал ее останавливать. Отбежав подальше, Тоурдис обернулась посмотреть, как выглядит их усадьба со стороны. Несколько слепленных вместе домов жались друг к другу, чтобы не замерзнуть, как сама Тоурдис и ее сестра по ночам, когда очаг в комнате остывал. Летом дома зеленели от травы, но сейчас все – и крыши, и двор – покрывал снег. Бьёрн все еще стоял рядом с бочкой, и девочка видела по его глазам, что, не будь так много работы, брат побежал бы с ней взапуски, гогоча и улюлюкая.

– Диса, возвращайся до темноты!

Тоурдис размашисто закивала в ответ и понеслась дальше: мимо кузницы, мимо дома кожевника Пьетура Сигурдссона, мимо церкви…

«Диса» – так звали ее многие, но только у брата в голосе всегда звучала нежность. В давние времена дисами считали таких особенных богинь вроде валькирий, но сейчас этим словом называли все дурное, что преследовало их род, все болезни и неудачи, которые обрушивались на семью. Слышать такое про себя было немного обидно. Матушка убеждала, что это просто сокращение от ее полного имени, но Тоурдис знала, что мать никогда ничего не делает просто так. Досадно было не столько потому, что она не оправдала чьих-то надежд, сколько из-за несправедливости. Разве она одна приносит несчастья? Если уж говорить начистоту, никто из детей Хельги Тейтсдоттир и Маркуса Торвасcона, кроме старшего сына Бьёрна, не отличался усидчивостью и послушанием.

Море встретило Дису приветливо и шумно. Вдоль берега выстроились в ряд деревянные балки, на которых болталась обезглавленная треска. Рыбу вывесили совсем недавно, и мясо еще не успело пожелтеть. Несколько дней назад резко похолодало, а значит, вкус у трески будет свежим и приятным, как говорили рыбаки. Они должны были скоро вернуться. Рыболовный сезон закончился еще в прошлом месяце, но погода стояла хорошая, и многие до сих пор ходили в море.

От кромки воды девочку отделяли островки черной застывшей лавы и замерзшие озерца между ними. Ловко проскакав по камням, Диса пробралась к морю и вдохнула полной грудью. На берегу было ветрено, и она все-таки промочила ноги – в пятках хлюпало, и каждый раз, как юбка задевала щиколотки, становилось зябко. Зимой, в месяц мозгосос[3], море скучало, как и сама Тоурдис: ни тебе китов, ни дельфинов, ни касаток, ни тупиков… Лишь едва заметная линия горизонта указывала на место, где волны соединялись с серым небом.

Дису утешала близость воды, как иных детей успокаивает присутствие родителей. Море было мутно-золотистого цвета от поднятого со дня песка и суглинка. Откуда-то с западной части берега из-за большого валуна доносился длинный протяжный звук: не то вой, не то мычание, – а следом будто перестук мелких камушков, спрятанных в мешочек. Рев и щелканье поймали девочку на полушаге, и Тоурдис замерла, балансируя на кончиках пальцев. Потеряв равновесие, она наступила в воду, но проворно выпрыгнув, замерла, прислушиваясь.

Море издает разные звуки. Иные из них быстро становятся знакомыми, хоть и кажутся поначалу чудными – как вой ветра в скалах или крики чаек. Другие же удавалось услышать лишь раз, и они так и оставались для Тоурдис загадкой. Она бережно хранила в памяти каждый, а особенно странные выцарапывала на кусочке плавника и прятала в тайнике под порогом. Писать ее научила матушка, а ту – ее матушка. Отцу грамотность дочерей была не по душе, но если Хельга Тейтсдоттир что-то решала, то стояла на своем до конца.

Нынешний вой могло издавать животное, выброшенное на берег и не способное вернуться в море. Но Диса не спешила с выводами. Она выросла рядом с большой водой и знала, как обманчива та бывает и как легко выдает неживое за живое. Нужно было дождаться, пока звуки – длинный негромкий рев и щелчки – повторятся. Девочка огляделась, чтобы убедиться, что никто не помешает, а потом осторожно подошла к валуну. Его облюбованная рачками поверхность была пористой и неровной, будто кто-то откусывал от камня по кусочку, пока не обгрыз его со всех сторон.

Валун можно было обойти по пляжу или по воде, намочив и вторую ногу, но Тоурдис выбрала третий путь. Подоткнув юбку за пояс, она полезла прямо на камень, цепляясь пальцами за острые выступы. Отсюда девочка уже слышала плеск воды, как будто кто-то решил искупаться. Она добралась почти до верха, когда мужской голос окликнул ее. За камнем раздался отчетливый «плюск», который мог означать, что существо вернулось в море, оставив ее в неведении.

Чьи-то крепкие руки подхватили ее под мышки и, сняв с валуна, поставили на островок. Ничуть не смутившись, Диса одернула юбку и недовольно обернулась. Двое мужчин тянули лодку к берегу, стоя по колено в ледяной воде, а третий, Гисли, как раз и прервал ее приключение. Гисли работал на ее семью задолго до того, как Тоурдис появилась на свет, и был для нее кем-то вроде няньки: именно от него она узнавала все истории о морских чудищах, призраках и пиратах.

Гисли был немного старше отца Тоурдис, но коренастее и шире в плечах. Его обветренное лицо с небольшим белым шрамом под глазом наполовину закрывала светлая борода, в которой поблескивала рыбья чешуя. Гисли любил говорить, что, если покопаться в его бороде, можно найти настоящее сокровище.

– Ты мне помешал! – сварливо заметила девочка, подходя вместе с ним к лодке. На деревянном дне подпрыгивала, извиваясь, рыба. Некоторые рыбешки под грудой своих сородичей уже и трепыхаться не могли, а вот свежевыловленная треска еще билась в надежде на спасение. Тоурдис с усмешкой оглядела улов. – Поймал что-нибудь интересное?

– Ничего особенного. Зато мы своими глазами видели Хавгуву. Знаешь, кто это?

Диса поджала губы. Она не любила, когда ее держат за дурочку.

– Если бы ты видел Хавгуву, Гисли Оулавссон, она бы утопила лодку, не успели бы вы и глазом моргнуть, вот так! – Девочка с удовольствием изобразила, как лодка идет ко дну, пока рыбаки воздевают руки к небу и умоляют Бога сохранить им жизнь.

– Очень похоже! – одобрил Гисли, когда смех рыбаков стих. Они уже вытащили лодку на берег и сматывали удочки. Пальцы у всех покраснели от холодной слизи. – Но почему ты думаешь, что хозяйка водных монстров такая злыдня? Может, она бы подплыла к нам и указала, где затонул пиратский корабль с сокровищами! Мы бы выловили сундук и разбогатели.

– Вот ты чудной! – изумилась Тоурдис. – Во-первых, с чего Хавгуве, пожирающей китов и корабли, показывать тебе клад? Во-вторых, найди вы сундук с золотом, зачем бы вы вернулись сюда? Надо было отыскать порт, купить себе корабль и уплыть в Гренландию или Данию. Кто захочет оставаться слугой, когда у него есть сундук с сокровищами?

Рыбаки вынуждены были признать, что ее слова разумны. Оставив мужчин расправляться с уловом, Гисли повел Тоурдис домой. По пути она размышляла, стоит ли говорить о странном вое за валуном, но решила промолчать, пока не выяснится, кто это был. Тем временем Гисли стал расспрашивать, как поживает матушка, и Диса рассказала ему о дурацком ребенке, который орет целыми днями и ночами, не давая спать всему дому. От этого мама сама не своя, все забывает и дремлет на ходу. Про себя Тоурдис думала, что лучше бы этого ребенка унесли аульвы, да вот только в Стоксейри их не водилось. Быть может, с Рождеством, когда аульвы переезжают, кто-нибудь поселится поблизости, но до тех пор оставалось еще две недели.

Похоже, Гисли опечалила и встревожила история о плаксивом ребенке. Наверное, его тоже удивляло, как в одной и той же семье могут рождаться такие крепкие дети, как Диса и Бьёрн, и такие хлипкие, как ее сестра и младший брат. Маленькая рука Тоурдис тонула в его большой шершавой ладони. Мрачность Гисли словно передалась ей вместе с сумерками, наползающими на берег.

* * *

Матушка встретила Тоурдис хлесткой затрещиной. Она же велела не уходить! Предупреждала, что понадобится помощь с младшими детьми!

– Почему ты никогда не слушаешь? Тебе наплевать?

Тоурдис и вправду не слушала, и ей действительно было немножко плевать, но Хельга выглядела такой уставшей, что Диса прикусила язык, лишь бы не схлопотать еще одну затрещину. Оставив мать с Гисли, она юркнула на кухню. Младенец от коровьего молока все-таки успокоился и задрых. По пути на кухню Диса заглянула в его колыбельку, но Кристин предостерегающе замотала головой и зажала нос. Солома под ребенком пованивала.

Зато приятно было в кои-то веки побыть дома в тишине. Пока служанки на кухне накладывали в глубокую миску скир, наливали в кувшин кислую сыворотку и выуживали из котелка сваренное баранье мясо, в бадстове загрохотали ботинки. Значит, вернулись мужчины, и пора было подавать еду. На кухню вошла мать, чтобы разделить мясо на порции для каждого гостя и члена семьи. Тоурдис осторожно высунулась из-за занавески, чтобы посмотреть, кто пришел. Кроме брата и отца, явился преподобный Свейнн с женой Тоурой, такой же скучной и неприятной, как он сам. Она всегда повязывала шаль так туго, что на пузе появлялась пара лишних складок.

Отец, сидевший на кровати с широко расставленными ногами, выглядел довольным. Пабби повсюду сопровождал запах молока, пота и браги, руки у него были горячими, а сквозь волосы на голове просвечивала розовая кожа. Тоурдис нравилась отцовская фигура, которая занимала весь дверной проем, когда он появлялся на пороге. Его живот рос с каждым годом, как у женщины на сносях. Когда Диса была маленькая, она спрашивала, появится ли у нее еще один братик или сестра. Пабби хохотал в ответ и сажал ее себе на шею, придерживая за ногу, чтобы не свалилась. Сложно было найти человека, который смеялся бы так же много, как пабби. Он называл себя самым веселым окружным старостой во всей Исландии. Наверное, за это мама его и полюбила – за то, что он всегда знал, как ее развеселить.

Впрочем, даже его веселость как ветром сдувало, когда являлся преподобный Свейнн. Из-за визита пастора все ужинали в тяжелом молчании, сидя каждый на своей постели и держа миски на коленях. Невысушенные ботинки Тоурдис неприятно хлюпали. Когда трапеза закончилась, зажгли больше ламп, и все устроились за работой: отец принес из сарая ножи для разделки рыбы и брусок для заточки, а мама взялась за прялку. Младенец снова раскричался, и Кристин пришлось взять его на руки, чтобы успокоить и поменять одеяльце. Дисе и батрачкам велели вязать. Это было лучше, чем чесать шерсть, но все равно тоскливо. Не будь на посиделках преподобного Свейнна, мать разрешила бы им спеть римы или рассказать сказки, но в присутствии пастора иных развлечений, кроме бесконечного повторения Слова Божия, не полагалось. Жена пастора принялась давать Хельге советы, как сделать, чтобы малыш не плакал. Мать слушала с вежливой улыбкой и продолжала прясть, изредка кивая, но ничего не отвечая.

Пришла также пасторская дочь, Сольвейг, старше Дисы лет на пять, с недобрым взглядом и толстой темной косой. Коса выглядела как живая, словно на плече у Сольвейг задремала кошка. Девочки никогда не заговаривали. Диса вообще не видела, чтобы Сольвейг говорила с кем-то, кроме своей матери.

Сама Диса попыталась целиком уйти в вязание, но пальцы у нее были неуклюжими, и спицы то и дело норовили сбросить нитку. Рукоделие вообще давалось ей с трудом: когда она чесала шерсть, то умудрялась все руки исколоть об чески, когда пряла, нить получалась то тонкой, то толстой, а вязаное полотно и вовсе выходило неровным и с дырками от пропущенных петель. Тоурдис знала, что нужно просто привыкнуть и руки сами возьмутся за дело, но сиплое дыхание священника и запах тухлой рыбы сбивали ее с толку. Она незаметно скинула мокрые ботинки и поджала под себя ноги, спрятав их под юбкой. Останавливаться было нельзя. Работы в рождественский пост всегда много: требовалось наделать целую гору варежек, кофт, чулок и шапок для каждого члена семьи и на продажу…

Странный рев, что она слышала на берегу, никак не шел из головы. Тоурдис уже голову сломала, раздумывая, что это могло бы быть, но в конце концов решила, что издавало его морское чудовище. Погрузившись в свои мысли, она перестала вязать. Такое с ней случалось: стоило о чем-то крепко задуматься, как тело замирало и взгляд устремлялся куда-то вдаль. На сей раз вместо маминого окрика раздалось раздражающее покашливание преподобного Свейнна.

– Кто из вас помнит Второе послание апостола Павла к Фессалоникийцам? Позвольте… «Вы сами знаете, как должны вы подражать нам; ибо мы не бесчинствовали у вас, ни у кого не ели хлеба даром, но занимались трудом и работою ночь и день, чтобы не обременить кого из вас»… Не обременяешь ли ты свою семью, дитя мое?

Диса встрепенулась и подняла взгляд на преподобного Свейнна. В сумеречном свете ламп его лицо казалось вздутым, как голова утопленника. Мерещилось, что пастор лопнет, если проколоть его спицей. Тоурдис перевела взгляд на его большие ладони, лежавшие на коленях, и долго их рассматривала.

– Не обременяю, – решительно ответила она и приподняла свое вязание. – А вот ваши руки в праздности, преподобный Свейнн.

Она еще никогда не видела, чтобы люди так раздувались! Казалось, что щеки пастора вот-вот порвутся от напряжения. Шея пошла красными пятнами, заметными даже в свете лампы. Зато Сольвейг неожиданно улыбнулась – едва заметно, но Диса гордилась тем, что ей удалось заслужить одобрение этой молчаливой красивой девочки.

…Разумеется, ей досталось. Ничего другого Диса и не ждала, но ей так хотелось дерзко ответить, что это стоило пары оплеух. Отец пытался заставить ее извиниться перед пастором, но она лишь сжала губы и смотрела с вызовом. Ни уговоры, ни подзатыльники на нее не подействовали.

Перед уходом преподобного Свейнна родители пообещали, что проучат ее как следует. Однако, к удивлению Дисы, особой взбучки не последовало: шлепнули пару раз и снова усадили за работу. Матушка лишь пригрозила, что, если Тоурдис будет отлынивать, она достанет свой «пробуждающий колышек» – палочку, которую ставят между веками ленивым слугам, чтобы те не могли закрыть глаза. Диса много слышала о таком колышке, но ни разу в жизни его не видела. Как-то она спросила о нем Гисли, но тот лишь посмеялся и сказал, что все это страшилки. Правда, услышав, что о колышке упоминала Хельга, припомнил, что видел, как таким наказывали особых лентяев.

Спать тем вечером легли поздно. Ворочаясь с боку на бок, Диса чувствовала, как от вязания сводит пальцы.

* * *

Проспать до утра ей так и не удалось. Диса сразу поняла, что ее разбудило, но поворачиваться лицом к бадстове не спешила. Родители снова ругались, а малыш Арни заливался плачем. Он перебудил весь дом: Кристин, спавшая рядом с Дисой, глубоко вздохнула и сжала руку сестры под одеялом.

Отец хотел, чтобы мать накормила младенца жирными сливками и тот унялся. Сказал, что их соседка Тоура жевала для своих отпрысков рыбу и вкладывала им прямо в рот. Когда он это произнес, Кристин изобразила, как будто ее тошнит. Мать на это ответила, что Тоура загубила больше детей, чем родила! Диса и не догадывалась раньше, что Тоура губила каких-то детей, хотя ей было известно, что сыновья пасторши время от времени умирали. Ей нравилось смотреть на деревянные гробики, которые опускали в маленькие могилки. Наверняка младенчикам там было приятно и уютно.

Укрывшись с головой, они с сестрой лежали и слушали, как мать меряет шагами бадстову, а сонный и раздраженный отец жалуется, как он измучен. Пабби повторял, что целыми днями трудится, но уже которую ночь не спит. Если из-за его рассеянности случится несчастье, что Хельга тогда будет делать?

– А что ты предлагаешь, Маркус? – громким шепотом спросила мать, хотя понижать голос не было никакой необходимости. Крики ребенка все равно все заглушали. – Думаешь, я не устала? Или я не тружусь? В чем ты меня обвиняешь?

– Весь дом страдает от того, что ты не знаешь, как обходиться с собственным ребенком! Ты – мать, сделай что-нибудь! Я так больше не могу, Хельга, я не выдержу! Он орет и орет как оглашенный. Может, это вообще не наш сын?

Шаги матери остановились. В перерывах между детскими воплями было слышно, как она тяжело и шумно дышит.

– Что ты этим хочешь сказать? – прошипела Хельга, и голос ее звучал как вода, попавшая на раскаленные камни.

– Может, он подменыш, может, это аульвы нам его подбросили, а нашего ребенка забрали к себе! Я слышал тысячи таких историй!

Диса зажала себе рот, чтобы не засмеяться в голос. Отец мог бы знать, что в этих краях аульвы не водятся, а до ближайшего их жилища несколько дней пути. Захоти они украсть ребенка, могли бы найти хутор поближе. Но пабби никогда не интересовался, где живут аульвы, и смеялся над историями о них, которые слышал от работников. Теперь же хватило нескольких ночей без сна и одного орущего младенца, чтобы он внезапно во все поверил.

– Что за бред ты несешь, Маркус, да ты не в себе! Господь с тобою, хорошо, что этого не слышит преподобный Свейнн… Ребенок просто болен, я это чувствую. Стоит выпустить его из рук, он начинает орать.

– Так сделай что-нибудь или я свихнусь! – зарычал отец.

Хельга ушла на кухню. Тоурдис услышала мамину возню, клацанье глиняных кувшинов и скрип стула, на который тяжело опустилась женщина. Кристин уснула, едва стихли крики, вскоре захрапел и отец. Диса тихо выбралась из-под шерстяного одеяла и, сунув ноги в ботинки, прокралась за занавеску.

На кухне горела лампа. Ветер хлопал в окно. Хельга сидела за столом, держа Арни одной рукой, а второй прикладывая к его губам клочок ткани, смоченный сливками. Малыш причмокивал, выжимая губами все до последней капли, глаза его были блаженно прикрыты. На краю стола стояла склянка.

Хельга выглядела совершенно изможденной. Лицо у нее осунулось, и Диса подумала, что матушка не спала гораздо дольше отца. Когда она вошла на кухню, Хельга дернулась, как будто готовясь к новой стычке, и расслабилась, только разглядев дочь.

– Я правда не знаю, что делать, – шепотом призналась она, раскачиваясь на стуле. – Он кричит, даже когда сытый. Мучает меня ужасно. Иногда я думаю, что Господь наказывает меня за…

Она замолчала, не договорив, и Дисе показалось, что Хельга плачет. Она тронула мать за рукав.

– Давай я его покачаю. А ты поспишь.

Поколебавшись, Хельга кивнула и с опаской передала ребенка дочери. У той в руках никто не кричал: ни ягнята, ни щенки, ни младенцы. Казалось, ее ладони обладали особым успокоительным даром. Хельга оставила девочке свою шаль. Диса устроилась на том же стуле и стала так же, как мать, раскачиваться взад и вперед, убаюкивая младенца. Им предстояло провести вместе целую ночь.

* * *

Наутро мать отпустила Дису к морю – дочь не только дала ей выспаться, но и вернула младшего брата спокойным и даже повеселевшим. На самом деле Тоурдис не любила маленьких детей: их блуждающий взгляд был менее осмысленным, чем у щенков, писклявые звуки раздражали, а от одеял, в которые их заворачивали, шел невыносимый запах. К Арни она не испытывала ни симпатии, ни привязанности. Хотя у ее матери еще не умер ни один ребенок – настоящее чудо! – надо всегда быть готовым к тому, что младенец окажется недостаточно крепким для этой жизни. Так что к ночному укачиванию Диса отнеслась как к работе, за которую тебя вознаградят, но не более. Несколько раз младенец просыпался, но стоило ему открыть рот, она тут же совала ему тряпицу, смоченную сливками, и он снова обмякал у нее в руках. К утру она и сама ненадолго задремала, ногой упираясь в противоположную стену и высоко задрав колени, чтобы во сне не рухнуть и не задавить ребенка.

Хельга утром обращалась с ней ласково: заплела две косы и достала из сундука шапку, чтобы девочка не обморозила уши. Как ушли отец и Бьёрн, Диса не слышала – должно быть, они отправились в путь еще по темноте. Еда, как обычно, появится только к полудню, поэтому она тайком прокралась в кладовку и стащила несколько кусков копченой баранины, спрятав ее в корзину. От бессонной ночи голод разыгрался, но мясо она припасла не для себя. По двору девочка бежала бесшумно и ловко, как снежная лисица, стараясь не привлекать к себе внимания. Сквозь снег пробивалась чернеющая земля, которая чвакала, если наступить на нее, и тогда от ботинок оставался грязный след.

Над морем низко нависало небо, грязно-серое, как вода после стирки. Берег покрывал ровный слой хрустящего снега. Слабо подергивались на ветру кустики жухлой травы, как будто внутри бегали мыши. Приливом на песок выбросило несколько палок, с которых соль и вода стерли каждый сучок, сделав совершенно гладкими. Море суетилось в небольших каналах между лавовыми шхерами, разбиваясь о камни пенными брызгами.

Невдалеке рыбаки рубили головы выловленной рыбе, чтобы подвесить ее сушиться на балки. Их разговоры и глухие удары топора разносились далеко вдоль береговой полосы. Дисе пришлось послоняться по пляжу, делая вид, будто она собирает налипшие на камни водоросли и плавник. Она уже думала, что мужчины никогда не уйдут, когда наконец Гисли позвал всех подкрепиться – значит, был уже полдень.

Диса уговаривала себя ни на что не надеяться. Создания, вышедшие из моря на сушу, редко остаются здесь надолго. Если они живые, то скоро возвращаются домой, а мертвых море забирает само. Но она надеялась, что таинственное существо ранено или спасается от подводных врагов, а потому не может вернуться в свою стихию.

Дойдя до знакомого валуна, Диса прислушалась. Плескалось море, разбиваясь о гальку, ветер завывал в скалах. Чтобы корзинку не смыло волной, девочка поставила ее на сухой камень, высоко выступающий из воды. Заткнув юбку за пояс, она вытащила несколько кусков копченого мяса и распихала их по карманам. Был прилив, и островки, на которых Диса стояла вчера, ушли под воду, а ближайшие выступы на валуне были скользкими и влажными. Карабкаясь наверх, она сломала несколько ногтей под корень и расцарапала колени. Одолеть небольшую с виду высоту оказалось сложнее, чем она думала, поэтому, забравшись на самый верх, Диса рухнула животом на камень и отдышалась. Несколько кусков мяса выпали из кармана и булькнули в воду.

За валуном скрывалась маленькая неглубокая бухта. Сквозь мутную воду проглядывали черные булыжники, в узкие канальца между ними набилась пена. Сперва Дисе показалось, что здесь нет ничего особенного, кроме огромной горы высохших ракушек. Она уже собиралась слезать, как внезапно заметила, что гора шевелится. Затем с одной стороны показалась голова на длинной шее, не похожая ни на одного известного Дисе зверя. Пасть у него была огромна и усеяна мелкими острыми зубами, челюсти мощны и подвижны. Широкие ноздри напоминали две вырытые мышами норки, а по маленьким темным глазкам невозможно было сказать, куда смотрит чудище. Четыре коротких сильных ноги заканчивались круглыми ступнями, а тело по размеру напоминало откормленного бычка. Но больше всего Дису удивило, что все его туловище зверя, от головы до длинного, увенчанного шишкой хвоста, покрывал панцирь из ракушек и мелкого морского мусора: рыбьих хвостов, отрезков сетей и рыболовных снастей, обтрепанных веревок, щепок и водорослей… Казалось, все это росло прямо из кожи или налипало на нее тысячелетиями, как моллюски на китовье брюхо. Когда зверь делал шаг, все эти ракушки шуршали и бряцали друг о друга, точно галька в мешке. Даже с возвышенности до Дисы доносился смрад, напоминающий протухшую рыбу или прогорклую питьевую воду.

Существо заметило девочку не сразу. Вообще не похоже было, чтобы оно быстро соображало, но Диса напомнила себе, что первое впечатление может быть обманчивым. Длинной шеи почти хватило, чтобы достать до того места, где она лежала, так что Диса поднялась на ноги и отступила на несколько шагов, стараясь не сверзиться с валуна. Глаза у чудища были странные – скорее как у рыбы, чем как у лошади или собаки. В этом взгляде не было любопытства, только пустая водянистая невозмутимость. Живущим на суше никогда не понять тех, кто обитает на морском дне. Человек легко читает по собачьим глазам, когда пес радуется и грустит, когда ему больно или хочется ласки. Должно быть, так же русалки безошибочно определяют настроение китов и тюленей…

Диса не шелохнулась, давая чудищу обнюхать воздух рядом с собой и гордясь своей выдержкой. Будь на ее месте Кристин, визг уже разносился бы по всему побережью, а Бьёрн немедля схватился бы за нож или топор. Но Диса не любила поспешных решений. Она сделала маленький шажок к зверю, извлекла из кармана кусочек мяса размером с мизинец и кинула ему прямо в пасть. Мясо ударилось о покрытую ракушками морду и отскочило, упав в воду. Тварь несколько раз моргнула, обмозговывая произошедшее, а потом наклонилась и, отыскав среди камней лакомство, с хлюпаньем втянула его в себя. Как медленно ни соображало чудище, источник копченого мяса оно определило быстро, и голова на длинной шее вновь потянулась к Дисе.

Девочка скормила ему все мясо, что принесла с собой, каждый раз стараясь бросать лакомство одним и тем же движением, чтобы оно сделалось для хищника предсказуемым. Последний кусок тот поймал на лету, вовремя открыв пасть. Диса показала чудищу ладони, как бы говоря: «Все, кончилось». Вряд ли он ее понял. Стоило ей повернуться спиной, чтобы найти надежное место, куда поставить ногу, как зубы твари клацнули у самой ее щиколотки.

Диса была быстрее чудища. Резко развернувшись, она так двинула ему кулаком по чувствительным ноздрям, что ответный рев, должно быть, был слышен даже в поселке. Ее рука расколола несколько ракушек, и их мелкие края оцарапали ребро ладони. Хищник еще осоловело тряс головой, а Диса уже открыла рот и издала страшный рык. Рычала она в самую пасть зверю – туда же, куда недавно кидала сочные мясные куски. По ее разумению, чудище должно было понять: как эти руки дают ему еду, так же они без всякого сожаления раздробят каждую ракушку на его теле. Сама девочка была уверена, что ей это удастся. Не было на свете создания, которое бы внушало ей страх. Не родился еще зверь, который мог тяпнуть ее безнаказанно.

Уходила с пляжа она довольная собой.

* * *

У входа в дом Дису перехватил Бьёрн.

– Не ходи туда.

– Почему?

Едва задав этот вопрос, она уже знала ответ на него. Родители снова ругались. Все хорошее настроение, которое осталось после знакомства с чудищем, испарилось бесследно. Слова из-за закрытой двери угадывались плохо, но, судя по младенческим крикам, причина ссоры не изменилась. Диса подумала, что скорее бы уже с ребенком что-нибудь стряслось: пусть или умрет, или излечится от своей крикливости.

Брат с сестрой отошли за угол, чтобы не соблазняться подслушиванием. Бьёрн в шутку попенял ей за небогатый улов. Диса собиралась рассказать ему о странной встрече, но тут как раз из дома вышел отец и тяжелыми шагами направился к стойлам. Мать с ребенком на руках замерла в дверях. Лицо у нее было заплаканное, глаза блестели возбужденно и зло. Видно было, что плакала она не от обиды или раскаяния, а от чувства собственной беспомощности и глухой ярости, которую не могла выплеснуть на мужа. Пабби молча оседлал свою лошадь, рывком водрузился в седло и, громко чмокнув губами, ускакал на запад.

Как вскоре оказалось, никто, кроме Бьёрна, не знал, куда он направляется. Только когда все расселись с мисками по своим кроватям, брат поделился с матушкой, что отец давно собирался в Эйрарбакки. На вопрос, почему он не рассказал об этом раньше, парень только развел руками: «Я думал, ты знаешь». Но Диса насквозь видела в нем едва сдерживаемую гордость человека, которому доверили секрет. Наверняка углядела ее и матушка, просто не стала поднимать шум, но по поджатым губам и напряженному лбу легко угадывалось ее недовольство.

Без отца работалось вяло, и Дисе пришлось прикрикнуть на Кристин: мол, если та не будет как следует вязать и чесать шерсть, то на Рождество явится громадный кот и сожрет ее, даже косточки не оставит. Темные ночи и монотонная работа вообще располагают к страшным историям. Воспользовавшись отсутствием пастора, Диса в красках живописала, как к ним в дом явится великанша Грила о пятнадцати хвостах. В каждом хвосте у нее по мешку, в каждом мешке – по двадцать детей. А какое любимое лакомство у нее и ее кровожадных сыночков? Правильно, тушеные человеческие детеныши!

Однако в ту минуту, когда Диса начала смаковать подробности приготовления нежного детского мяса, матушка ее прервала: «Хватит!». Уж больно аппетитно у нее выходило. Зато Кристин было такими историями не пронять.

– Грила к нам не забредет, – заявила она, сосредоточенно вывязывая пятку чулка. – Она же в горах живет, а ближайшая гора где? Верно, Ингоульфсфьядль, а это дальше Сельфосса будет.

– Ну и что, – невозмутимо пожала плечами Диса. Ее успехи в вязании были хуже сестриных, потому что она вдобавок трудилась рассказчицей. – Не так уж далеко, между прочим. Лошадь за день легко доскачет!

Между сестрами завязалась перебранка, но скоро обе раззевались, и мать отправила их спать. Ночью Арни снова развопился, но плач его был уже не таким надрывным и болезненным, да и прервался до того резко, словно мать шмякнула его головой о стену. Однако когда Диса выглянула из-за плеча Кристин, то увидела стоящего посреди бадстовы Гисли с младенцем на руках. Ладони у него были такими громадными, что крошечная детская головка в них смотрелась не крупнее высушенной репы. Гисли приседал и покачивался из стороны в сторону, как моряк на корабле, словно его все еще не отпустила морская волна. Зрелище рыбака, укачивающего младенца у них в бадстове, неожиданно успокаивало. Гисли поймал взгляд Дисы, безошибочно отгадав, откуда на него пялятся, и улыбнулся ей сквозь бороду. Уложив младенца себе на руку так, чтобы головка оказалась на сгибе локтя, второй он показал ей жестом: ложись спать.

Если кто и мог усмирить морское чудище, подумала Диса, укладываясь, так это Гисли.

Ну и она сама, конечно.

* * *

С отъездом отца в доме стало спокойнее. Нет, Арни не перестал изводить всех своими воплями, но теперь Гисли приходил каждый вечер, чтобы понянчить его и дать матери отдохнуть. Вид мужчины, который охотно тетешкает ребенка, да еще такого противного, приводил Дису в замешательство. Когда родилась Кристин, пабби стал проявлять к ней ласку, только когда ей исполнилось два года. Матушка говорила, что так же было и со старшими детьми. Пабби утверждал, что нечего привязываться к ребенку первое время: а ну как Господь решит прибрать его к себе? Но Гисли детей любил. Как-то Диса спросила, почему у него нет своих. «Бедным дети не положены», – ответил тот и больше ничего объяснять не стал.

Бьёрн почти все время проводил на пастбищах, следя, как проходят случки у овец. Недавно они с отцом решили увеличить отару и купили пару крепких баранов. Теперь брат хотел убедиться, что животные исправно выполняют то, ради чего их приобрели. Нужно было отделить слишком старых ярок и чересчур молодых, чтобы бараны не покрыли непригодных к ягнению. «Матка должна быть здоровой, крепкой и готовой к случке. Как женщина», – говорил Бьёрн, когда мать не могла услышать, и тут же начинал смеяться громким неприятным смехом. Диса тоже хохотала. Смысла шутки она не понимала, но ей нравилось подхватывать смех брата и усиливать его.

Каждый день, спрятав в корзину несколько кусков баранины и костей, Диса мчалась к морю. К ее удивлению, мать теперь не только не останавливала ее, но даже не отчитывала, если дочь возвращалась после темноты. Все чаще девочка видела на ее лице мечтательную, отсутствующую улыбку. Вот и славно, думала она. Когда Хельга так смотрит, ей нет дела, чем Диса занята.

Чудище между тем три дня не показывалось. Следы его присутствия девочка все же замечала: на первый день на мелководье плавали перья, будто кто-то сожрал там чайку, а на второй все пространство было усеяно мелкими осколками раковин. У зверя могла случиться линька, или же его кто-то хорошенько потрепал. Диса заставляла себя не отчаиваться – снова и снова она появлялась в одно и то же время на валуне.

На четвертый день ее ожидание было вознаграждено. Ближе к сумеркам из воды в нескольких футах от берега вынырнула голова, затем показался покрытый ракушками горб. Диса поудобнее уселась на валуне, подобрав под себя ноги, и замерла. Чудище выбралось на отмель, медленно переступая своими короткими лапами. Оно бестолково потыкалось носом между камнями в надежде там что-нибудь найти, пока наконец не заметило девочку. Взмах рукой – и кусочек мяса отправляется в пасть. Диса старалась давать лакомство маленькими порциями, чтобы растянуть его на подольше. После их первой встречи она усвоила урок и теперь держала при себе длинную толстую палку, которую нашла на берегу. Стоило чудищу сделать рывок в ее сторону, как Диса тут же охаживала палкой чувствительный нос.

Наверняка было больно, но мяса хотелось больше, поэтому на следующий день зверь снова выходил из моря. И на следующий тоже. Новую науку он осваивал медленно. Когда мясо заканчивалось, чудище несколько дней подряд пыталось вгрызться девочке в ногу, и один раз ему почти удалось – к счастью, зубы сомкнулись на пятке ботинка, не задев плоть. Тогда Диса била его с таким остервенением, что слюна из пасти чудища брызгала во все стороны, а ракушки у него на голове превратились в белую крошку. Когда зверь все-таки разомкнул челюсти, оказалось, что ботинок продырявлен насквозь, а кожа на руках в тех местах, куда попала слюна, покраснела и чешется. Так Диса поняла, что и слюна, и, вероятно, кровь зверя ядовиты. Ботинок она зашила, а чудище сделало выводы и больше не пыталось отхватить ей ногу или втянуть в воду. Но Диса понимала, что так оно ведет себя не от глубокой привязанности, а от страха перед палкой. Стоит ей на мгновение потерять бдительность, и у хищника будет гораздо больше мяса, чем он рассчитывал.

Вскоре чудище уже сидело на мелководье, в нетерпении ожидая лакомства, достать которое с каждым разом Дисе было все сложнее. Работницы заметили, что часть съестного пропадает, и косились друг на друга. Кладовку начали стеречь – если хозяйка узнает, что кто-то подворовывает запасы, вышвырнет из усадьбы без всякой жалости. А кому хочется оказаться на улице зимой? Впрочем, Диса выяснила, что чудище ничего не имеет и против сушеной рыбы. Вероятно, за ней-то оно и выбиралось на берег, вот только подойти ближе к балкам, на которых сушилась треска, не рисковало – по берегу частенько сновали люди.

Неделю спустя Диса решила, что пришло время подпустить зверя ближе. Она чувствовала, что тот окончательно привык к ее присутствию и, даже когда у нее в руках не было палки, не пытался цапнуть. На сей раз Диса предложила ему кусок сушеной рыбы в одной руке и одновременно протянула вторую ладонью вниз. Чудище ждало, что девочка бросит угощение, как она обычно делала, но, убедившись, что в этот раз она задумала что-то другое, осторожно вытянуло шею и сжало зубы на рыбине. В этот самый момент Диса медленно опустила руку на выпуклую голову и несколько раз провела ладонью по налипшим на кожу ракушкам.

Зверь затих. Удивились оба: хищник – тому, что кто-то прикасается к его голове, а девочка – гладкости ракушек на макушке. Разбитые раковины не то срослись, не то окончательно отпали и прилипли новые. Ей не удалось найти ни кусочка живой шкуры – все было покрыто ракушками и морским мусором. Вблизи было видно, какие у чудища складчатые тяжелые веки, облепленные рыбьей чешуей и водорослями. В мгновение, когда оно подняло на Дису взгляд, ее пронзило чувство невероятного восторга. В свои одиннадцать лет она уже умела объезжать норовистых лошадей не хуже (а по секрету, даже лучше) отца и брата.

Восхищение собственной ловкостью переполняло ее. Ум Дисы был устроен очень просто: она радовалась, когда добивалась желаемого, и злилась, когда победа ускользала. В глазах чудовища девочка разглядела и нечто знакомое: любопытство. Быть может, думала Диса, шагая к усадьбе, оно сейчас тоже рассказывает своим подводным собратьям, что приручило человека.

* * *

Хотя отец любил говорить, что без него дома все развалится, за неделю его отсутствия почти ничего не изменилось: сломанное тут же чинилось, а порванное – штопалось, еда готовилась как раньше, одежда вязалась, а коровы доились. Дела шли споро. Бьёрн остался доволен новыми баранами и с восторгом рассказывал матушке, что в середине месяца яйцеклада[4] суягные ярки разродятся крепкими ягнятами.

В усадьбе жило много народу. Гостей отец недолюбливал, поэтому, когда он бывал дома, матушка проводила время только с работницами и детьми. Теперь же к ней часто стали заглядывать женщины из соседних хуторов. Даже старуха, которая последние десять лет жила на иждивении прихода, любила посидеть на солнышке и посплетничать с Хельгой. Она же первая заметила, что кожа Арни слишком бледная, а сам он мельче, чем были его брат и сестры в том же возрасте. Коровье молоко и сливки сделали его спокойнее, но ненамного – по ночам он иногда все так же заходился криком, не давая всему дому спать.

Единственными, кто портил Дисе настроение, были преподобный Свейнн и его толстозадая жена. Стоило им заявиться в усадьбу вечером, все веселье будто вылетало из нее вместе с дымом. Никто не рассказывал страшных историй, не пел старых песен, не смеялся громко во весь голос. Все вели себя благочестиво: читали молитвы и исполняли гимны, а пастор распространял вокруг себя зловонную скуку. Он никогда не занимал свои толстые пальцы никакой работой, зато ел за троих и поучал матушку, как следует вести хозяйство.

Только его дочь Сольвейг совершенно не походила на родителей – вот уж кто действительно смахивал на подменыша аульвов. Могли бы, думала Диса, выбрать ей человеческую семью получше… О чем заговорить с темноглазой гостьей, девочка по-прежнему не знала, поэтому просто бросала на ту любопытные взгляды и представляла, как однажды покажет Сольвейг свое ручное чудище.

Как-то раз Диса спросила Хельгу, можно ли просто не пускать пастора и его жену в дом. Та нахмурилась и ничего не ответила, даже не нашла в себе силы отчитать дочь. Мысли Хельги явно были где-то далеко. Несмотря на капризы Арни, когда отца не было дома, она словно расцвела.

…За неделю до Рождества «ракушечник» окончательно привык к прикосновениям Дисы и уже не пытался откусить ей руку или утащить в море. Вероятно, он выходил из воды из-за какой-то болезни. За те несколько недель, что девочка его подкармливала, зверь окреп, стал быстрее и ловчее шагать по мелководью. Диса заметила, что ракушки на его теле заблестели, как отполированные, а часть щепок и сухих водорослей отвалились. К девочке он выходил уже по привычке, а не ради насыщения, потому что явно вернулся к охоте. Как-то раз чудище вынырнуло из воды, неся в пасти здоровенную рыбину. Выбравшись на берег, оно с наслаждением заглотило ее, еще бьющуюся, целиком.

В тот день Дисе наконец удалось урвать несколько минут наедине с Гисли. Она застала его на берегу сразу после дневной еды. Зима побаловала их редким солнечным днем с безоблачным небом и спокойным морем. Мужчина конопатил щели в своем суденышке. Перевернутая лодка прятала от ветра разведенный прямо на снегу костер, над которым в котелке булькала смола. Белый с тяжелым запахом дым поднимался плотным облаком и улетал в сторону воды.

Гисли обрадовался появлению девочки, вручил ей палку и велел мешать смолу, чтобы не застыла на холоде. Свежий черный слой блестел на солнце, и Дису так и тянуло дотронуться до липкого днища, оставив на нем след от ладони. Гисли никогда не заговаривал с ней первым, давая ей самой возможность начать. Девочка помешала смолу, а рыбак несколько раз мазнул кистью по тем местам, где оставались щели.

– Гисли, ты знаешь всех чудищ, что живут под водой? – спросила наконец Диса.

Мужчина нахмурился.

– Всех, не всех, но кое-что видал или слышал. Море большое, откуда мне знать, сколько там созданий… А почему ты спросила?

– Я слышала, что в Эйрарбакки видели чудище. Недалеко от Эйри и Скумсстадира.

– Давно дело было, – пожал плечами Гисли. – Ты про то, что с головой не то собаки, не то зайца?

– Нет, про другое, – Тоурдис так мотнула головой, что косички выбились из-под шапки и хлестнули ее по щекам. – Говорят, оно выходит на берег на четырех ногах. У него хвост с большой шишкой, а шкура покрыта ракушками.

– Ракушками?

Уже по тому, как Гисли это переспросил, было понятно: он догадывается, о чем речь.

– Если так, то скорее всего это скельяскримсли.

– «Ракушечник»?

– Ну да, а чего мудрить, – кивнул Гисли. – Так люди его и называют. Я сам его не встречал, но мой брат – тот да. Рыбаки то и дело замечали похожую тварь на островах. От него лучше держаться подальше, скажу я тебе.

Гисли поделился с Дисой всем, что знал о скельяскримсли. Хотя знал он немного, кое-что новенькое ей все-таки удалось выяснить: например, подтвердилась догадка о том, что слюна и кровь у зверюги ядовиты. Чудища идут на свет, а если встретить их ночью, то из раскрытой пасти можно заметить слабый огонек. Узнать об их приближении можно по пощелкиванию ракушек и жуткому смраду, который хуже, чем гниющая акула. Гисли не задался вопросом, почему маленькая девочка вдруг спросила о морском чудовище: все дети хотят знать, рядом с какими тварями живут.

Девочка несколько раз повторила про себя все, что рассказал ей Гисли, чтобы не забыть ни одной мелочи, а затем расспросила рыбаков – вдруг кто-нибудь из них встречался со скельяскримсли. Никто в такой встрече не признался, зато один парень заявил, что покрыт он вовсе не ракушками, как может показаться, а плотной чешуей, подобно рыбам. Если верить слухам, появление этих тварей предвещает шторм.

– Что ты все таскаешься и таскаешься к морю? – как-то раз спросила Кристин, когда они набирали воду из источника для ужина и мытья. Дорога до дома была совсем короткой, но девочки как могли оттягивали возвращение к работе. Диса помнила, что прошлой зимой Кристин могла поднять только половинку ведра, а в этом у нее легко хватало сил нести сразу два. Варежки сестра не любила, так что кожа кистей покраснела и съежилась от холодной воды.

– Я нашла чудище, – поделилась Диса. – Оно вышло ко мне из воды, и теперь я его госпожа. Могу приказать ему что угодно. Если захочу, оно натаскает мне столько рыбы, что можно будет кормиться до кукушечьего месяца[5].

Она хотела добавить, что по ее указке чудище пойдет и сожрет преподобного Свейнна так, что даже косточки не останется, но что-то ее остановило. Кристин хотела ответить – должно быть, собиралась посмеяться над сестрой, – но Диса остановила ее резким движением руки. Рядом кто-то был: за ближайшим домом хрустнул снег.

Заглянув за угол, девочки нашли лишь чьи-то глубокие следы. Раздраженная тем, что их подслушали, Диса не стала отвечать на расспросы Кристин, а когда та принялась насмехаться, с такой силой дернула ее за волосы, что сестра выронила ведро. Младшая в долгу не осталась, и домой они вернулись красные, злые и мокрые.

* * *

Дисе недолго пришлось гадать, кто подслушал ее возле источника. Она нутром чуяла, что сделать это мог лишь недруг. Батраки только похихикали бы над детским бахвальством, Гисли и Бьёрн потребовали бы закончить историю, а матушка не стала бы слушать, о чем болтают дети, – можно подумать, у нее других забот нет!

Поэтому, когда после ужина явился преподобный Свейнн, Диса почти не удивилась. До Рождества оставалась всего неделя, и работать приходилось вдвое быстрее. При виде пастора мать поджала губы. Если бы она могла говорить открыто, то сказала бы: «Идите к себе домой, преподобный Свейнн, мы тут заняты делом, не до ваших молитв», но Диса уже не раз убеждалась, что люди, став взрослыми, лишаются своего голоса. Когда именно это происходило, она не знала: может, сразу после конфирмации или после замужества, рождения первенца или иной вехи, о которой Диса еще не знала. Но рано или поздно такое происходило со всеми, и она надеялась лишь, что ей самой удастся перепрыгнуть этот момент.

Диса старалась сделать вид, что полностью погружена в работу, когда мышиные глазки уставились на нее. Пастор сделал пару шагов и остановился перед ней, а затем сцепил толстые пальцы и спросил заунывным голосом:

– Знаешь ли ты, Хельга Тейтсдоттир, что мне сегодня удалось услышать?

Матушка тихо вздохнула:

– Не знаю, преподобный Свейнн. Мои дочери что-то болтали?

– «Болтали»? Я бы так не сказал. – Говорил пастор до того медленно, что Дисе захотелось пнуть его по коленке, чтобы поторопить. – Сегодня после обеда я отправился к источнику, чтобы набрать воды, и своими ушами слышал, как твоя дочь Тоурдис хвастается, будто бы приручила морское чудище!

Лицо Дисы вспыхнуло. Она перестала притворяться, что занята работой, и, отложив вязание, подняла глаза. Взгляды их встретились. Хотя девочка точно знала, как сильно ненавидит ее преподобный Свейнн, его лицо она прочесть не могла. Если смотреть снизу вверх, пастор со своими обвислыми щеками, жидкой бороденкой и черными провалами ноздрей сам напоминал чудовище.

Хельга, явно не зная, что ответить, тоже подошла к дочери и растерянно переводила взгляд с нее на пастора.

– Преподобный, да мало ли какую чушь девчонка может молоть! Неужто мы будем обращать внимание на детскую болтовню?

Пастор зыркнул на нее грозно:

– Откуда тебе знать, что в ее словах нет правды?

Этот вопрос поставил Хельгу в тупик. Не может же преподобный Свейнн говорить всерьез! Разве он верит словам одиннадцатилетней девчонки?

– Ты знаешь, в какое опасное время мы живем, Хельга! Дьявол рыщет повсюду. В моем приходе нет места богохульству и лжи! Сегодня твоя дочь во весь голос заявляет, что она приручила чудище из моря, а завтра наведет порчу на соседей?

– Не во весь голос! – крикнула Диса, сжав кулаки. – Я говорила Кристин, а вы подслушивали!

Ее трясло от ярости и несправедливости. Она злилась не столько на священника, сколько на бесхребетную мать, которая не защищала ее. Может, дело вовсе не в том, что та не могла слова поперек сказать мерзкому пастору, а в том, что никогда не сделает этого ради Дисы? Будь тут Бьёрн или Гисли, они бы точно встали на ее сторону, не позволили бы какому-то вонючему жирдяю возводить на нее напраслину. Как будто услышав мысли дочери, Хельга рявкнула:

– Заткнись, Диса! Немедленно извинись перед преподобным!

– Мне не за что извиняться! Он подслушивал!

Когда пастор наклонился и лицо его приблизилось к ее лицу, девочке пришлось обхватить руками колени, чтобы не позволить себе вонзить ногти в эти дряблые щеки. Ненависть к пастору жгла ей внутренности, а его немигающий взгляд так и подмывал плюнуть в надежде, что слюна ее окажется не менее ядовитой, чем у скельяскримсли. Когда он зашипел ей в лицо, слов Диса почти не разобрала, так шумела кровь у нее в ушах.

– Что ты знаешь, Тоурдис Маркусдоттир, о грехах, которые приведут тебя на костер? Нравится позорить семью и распускать язык? А гореть живьем тебе понравится?

«Это ты будешь гореть», – собиралась сказать Диса, но ей помешали.

– Что тут происходит? – спросил Бьёрн. Он только что вернулся из загона и принес с собой запах мокрой шерсти и снега. На его шапке поблескивали в свете ламп снежинки, быстро превращаясь в капли. У ног крутился мохнатый пес, вывалив язык и насторожившись от тона хозяина.

– Я ухожу, Хельга. – Пастор выпрямился, и Диса услышала, как хребет его при этом движении хрустнул. – Если ты не высечешь эту девку за все, что она натворила, я не хочу больше видеть тебя в церкви, слышишь? Приход сможет жить без тебя. Сможешь ли ты без него?

С этими словами он покинул их дом.

Бьёрн долго смотрел ему вслед, пока мать сиплым голосом не велела закрыть дверь. Стоило ему это сделать, как Хельга рывком схватила Дису за шкирку и выволокла из бадстовы. Она злилась, и ей требовалось немедленно выплеснуть эту злость хоть на кого-то. Дисе было знакомо подобное чувство слепой беспомощной ярости, такой сильной, что, если ты не позволишь ей вырваться наружу, придется что-нибудь сделать с самой собой.

Девочка не упиралась, когда Хельга отодвинула занавеску соседней пустой комнаты и швырнула ее туда с такой неожиданной силой, что Диса едва не разбила нос о стену. В этой комнате обычно ночевали батрачки, но накануне Рождества прислуга работала до поздней ночи, так что девушки все еще трудились. На кровати были комом свалены шерстяное одеяло и чья-то теплая одежда. Лунный свет слабо пробивался сквозь окно, затянутое овечьей кожей. Бьёрн не последовал за ними, оставив мать самой разбираться с дочерью.

Внутри Дисы все клокотало и пузырилось. То же происходило с ее матерью: никогда прежде девочка не видела Хельгу Маркусдоттир такой злой.

– Что ты творишь! Почему от тебя всегда одни неприятности? Сколько можно забивать голову сестре своими выдумками?

Диса не успела отскочить, когда Хельга схватила ее за волосы и больно дернула, а потом влепила пощечину, такую звонкую и горячую, что голова девочки дернулась в сторону. Хельга собиралась ударить второй раз, когда Диса крикнула ей прямо в лицо:

– Я убью тебя!

Рука Хельги, занесенная для второй пощечины, дрогнула. Диса чувствовала материну неуверенность и страх. Ей было всего одиннадцать, но она точно знала, что никогда никому не позволит себя бить.

– Я дождусь, пока ты уснешь, и задушу Арни! Запомни мои слова! Я всех твоих детей перебью, если ты ударишь меня еще раз!

Она смотрела Хельге прямо в лицо, как глядела в морду скельяскримсли – без страха, без единого сомнения в том, что действительно на это способна. Левая щека и краешек губ слабо горели. Мать и дочь стояли друг напротив друга, растрепанные, тяжело дышащие, со сверкающими глазами и глухой клокочущей яростью внутри. Мгновение – и Хельга отступила. Диса расслабила плечи. Если бы пришлось, она бы дралась с матерью. Возможно, не победила бы, но приложила бы все силы, чтобы не дать себя наказать. Будь наказание справедливым, она бы еще смирилась, как смирялась уже не раз, но сейчас твердо решила, что не будет платить за материнскую мягкотелость.

– Дрянь, – резко выдохнула Хельга и, развернувшись, ушла.

* * *

После ссоры девочка долго сидела в комнате батрачек и прислушивалась к тому, что происходит в бадстове. С детьми Хельга почти не разговаривала, но, судя по сопению и возне, семья вернулась к работе. Бьёрн выспрашивал у матушки, что произошло, но, получив в ответ только грозный рык, отправился сам искать Дису. Девочке тоже не хотелось пересказывать брату подробности ссоры, поэтому она взбила одеяло и забралась в него так, что со стороны в темноте и не заметно, что там лежит человек. Бьёрн несколько раз окликнул ее, но, не дождавшись ответа, вернулся к матушке.

Девочка дрожала от злости и страха. Каждый ребенок испытывает нечто похожее, поссорившись с родителями. Отстояв себя в одной битве, он начинает готовиться к следующей. Диса не знала, отступит ли мать окончательно или придумает другую каверзу: будет терзать ее голодом, велит батрачкам придержать дочь, чтобы выпороть, или запрет в доме, не дав ни глотка свежего воздуха. Родителям нужно, чтобы дети покорялись, пока живут с ними бок о бок. Как только сопротивление становится слишком сильным, значит, ребенка пора отпускать.

В комнатке Диса пролежала до самого возвращения батрачек, стараясь не шевелиться. Девушки удивились, застав в своей постели хозяйскую дочь, но та молча выскользнула из-под теплого одеяла и скрылась за дверью. В бадстове уже было темно, и все лежали в своих кроватях. Из угла, где спал Бьёрн, доносился его храп, удивительно мощный для такого паренька. Казалось, отец, уезжая, оставил свой храп сыну как напоминание о том, кто тут хозяин усадьбы. Матушка отвернулась лицом к стене. Диса слышала ее прерывистое дыхание. Кристин распласталась по всей кровати, так что пришлось растолкать ее, чтобы устроиться на краешке. Сестра спала до того крепко, что даже не поняла, что Диса вернулась, лишь сонно натянула себе на нос одеяло и скукожилась.

Спала Диса недолго – вскоре она проснулась, услышав чьи-то шаги. В темноте мелькала матушкина фигура. Хельга торопливо набросила на плечи теплый плащ и, всунув ноги в ботинки, скрылась за дверью, аккуратно придержав ее, чтобы не хлопнула. Сперва Диса подумала, что мать отправляется заглаживать свою вину перед преподобным Свейнном. Стоило представить, как Хельга униженно просит простить ее глупую дочь, как обещает пастору принести ему лучшие куски мяса от рождественских угощений, девочке стало дурно. Ну уж нет! Невзирая ни на какие ссоры у них в семье, ее мать не будет опускаться до такого!

Диса так и не разделась перед сном, так что ей оставалось только накинуть плащ и отыскать обувь. В темноте она никак не могла нашарить, куда скинула ботинки, так что влезла в первые попавшиеся. Судя по тому, как они сдавили ногу, это были сапожки Кристин.

Девочка выскользнула в метель. Снежные хлопья кружились вокруг коньков крыш, ветер гнал тучи, что заслоняли луну. Бурно шумело море. Следы на снегу можно было бы различить днем, но ночью сделать это было невозможно. Двор просматривался плохо. Диса уже собиралась вернуться в дом, как заметила слабый теплый огонек посреди метели. Дома арендаторов и рыбаков стояли так плотно друг к другу, что трудно было отличить один от другого, но она точно знала, в чьем окне сейчас горит свет. Девочка проводила в этом доме столько времени, что знала каждый его уголок. Гисли учил ее делать снасти и предсказывать шторм, ориентироваться по звездам и ловить рыбу без приманки. От него она узнала, как схорониться в снегу и выжить в лютый холод, если заблудился, хотя у них на юге не бывает настолько холодно. Гисли научил ее ничего не бояться. Сейчас же она почему-то испугалась этого зажженного окна и ночной тишины.

Но тем увереннее она двинулась навстречу тайне. Чем ближе подходила, тем лучше просматривались материны следы на снегу. В отличие от их собственного дома, жилище Гисли было пыльным и тесным. На подземном этаже жили овцы, так что в бадстове всегда пахло навозом, а снизу доносилось блеяние. Диса осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

После ночной темноты даже слабо освещенная очагом бадстова просматривалась как на ладони. Хельга нашлась там. Гисли тоже. Оба были голыми. Со смесью страха и удивления Диса наблюдала, как прогибается тонкая матушкина фигура и смотрят вверх крупные плоские соски. Узловатые руки Гисли лежали на шее женщины, словно мужчина хотел задушить ее, но не решался. Он был обращен лицом к очагу, так что Диса могла видеть только широкую спину, поросшую светлыми волосами. Зато лицо матери могла рассмотреть во всех подробностях: брови сдвинуты, как от боли, рот плотно сжат, лоб и щеки покрывают капельки пота…

Диса закрыла дверь. Отчего-то она была уверена, что теперь можно не осторожничать: Хельга и Гисли так увлечены своим делом, что вряд ли заметят наблюдателя. Девочка вернулась в дом и улеглась в кровать, не чувствуя своего тела. О том, что нужно снять ботинки, она вспомнила, лишь когда испугалась, что ноги опухнут. Потом ей стало жарко. Кожа стала такой тонкой, что шерсть одеяла раздражала неимоверно. Одну руку Диса сунула в рот, остервенело отгрызая себе один за другим отросшие ногти. За этим занятием она и уснула.

* * *

Есть вещи, которые сложно держать в себе, особенно когда ты одиннадцатилетняя девочка. Наутро мать занималась Арни и делала вид, что никакой ссоры не было. Лицо у нее посвежело, а в глазах появился задорный блеск. В этот день Диса не сумела отправиться к морю. Со дня на день должны были явиться торговцы, поэтому времени, чтобы доделать одежду, оставалось совсем мало.

Голова у Дисы была тяжелой. Она выполняла работу бездумно, стараясь избавиться от воспоминаний о том, чему стала свидетельницей. Дети рано учатся понимать, что происходит между взрослыми по ночам: когда делишь одну бадстову, нужно быть слепым или недоумком, чтобы однажды не сообразить, что к чему. Сначала пабби карабкается на матушку, кряхтит на ней. Иногда после этого спустя девять месяцев на свет появляется новый ребенок, иногда нет. Что бывает, когда на матушку залезает кто-то другой, не ее муж, оставалось загадкой. Сколько бы Диса ни внушала себе, что это ее не касается, странное чувство пустоты и безысходности не покидало ее.

Она не собиралась никому ничего говорить. Даже матушка не должна была знать, что родная дочь подкараулила ее ночью. Но какой бы храброй ни была Диса, она по-прежнему оставалась маленькой девочкой, которую мучила невозможность поделиться секретом. Поэтому, застав Бьёрна во дворе за обработкой рыбьих шкур, она не смогла пройти мимо.

Брат был в приподнятом настроении и насвистывал себе под нос, будто и не вспоминая о вчерашней склоке. Его вообще не очень заботили женские дела. Иногда Дисе казалось, что, хотя Бьёрн живет с ними под одной крышей, он не знает ничего, что происходит внутри женского круга.

– Ты чего такая смурная, сестренка? Рождество скоро!

Дисе хотелось бы промолчать, притвориться веселой. Вместо этого она неожиданно для себя разрыдалась. Бьёрн растерялся. Кристин могла всплакнуть, если ударится или слишком устанет, но Диса не ныла никогда. Он отложил шкуры и неуклюже протянул сестре руки, давая обнять себя, уткнуться в кофту, пропахшую овцами и рыбой. Девочка простояла так, пока шерсть под ее носом не стала мокрой, потом отняла лицо от его плеча и выложила всю правду. По мере того, как Диса облегчала душу, лицо Бьёрна мрачнело. На лоб его набежала тень: недоверие сменялось злостью.

– Ты уверена? – несколько раз переспросил он.

Диса не догадывалась, как брату самому хотелось убежать от этого нового знания. Бьёрн осваивал взрослое ремесло с усердием и недурной хваткой, но некоторые вещи оставались для него неприкосновенными. Брак родителей относился к их числу. В их поселке не случалось разводов последние десять лет, а об изменах, если те случались, старались не говорить вслух. Снова и снова Бьёрн пытался заставить Дису взять свои слова назад, передумать, усомниться в увиденном. Но она не могла облегчить его ношу. Теперь и он стал частью этого постыдного секрета.

Оба разошлись как чужие. Общая тайна не сплотила брата с сестрой, а словно разделила. Диса чувствовала исходящую от Бьёрна обиду – не на мать, а на нее, за то, что не сумела удержать язык за зубами и вывалила на него правду, к которой он не был готов. Никто из них не знал, что делать.

А к обеду вернулся отец. Он был весел и привел в поводу нового коня в подарок Дисе. Невысокую мохнатую лошадку цвета свежевысушенного сена девочка назвала Вереском и пообещала пабби, что будет любить и заботиться о ней. Ей не хотелось смотреть, как матушка приветствует пабби, поэтому она увела нового питомца в загон, задала ему корм и отчистила выпачканные дорожной грязью бока и бабки.

За время поездки отец окончательно отошел от своего мрачного настроения. Когда, поддавшись любопытству, Диса выглянула из загона, то увидела, как нежно он обнимает матушку и целует Кристин. С крыльца своего дома за семейным воссоединением наблюдал Гисли. Лицо у него было совсем пустое.

За ужином пабби спросил Дису, наклонившись к ее уху, почему Бьёрн такой хмурый. Та только пожала плечами. Рядом с отцом ей было спокойно и сонно. Она предпочла бы, чтобы он больше не уезжал и они с матушкой не ругались. Ночью до нее донесся разговор родителей:

– Хельга, ты совсем не соскучилась?

– Соскучилась. Просто столько дел перед Рождеством, Маркус, я на ногах не держусь.

– А тебе и не надо держаться…

Затем последовала возня и тяжелое отцовское дыхание. Диса отвернулась к стене и накрыла голову подушкой.

* * *

За два дня до Рождества случилось нечто тревожное. Бьёрн ни на шаг не отходил от отца: они чинили вместе полозья, ткали вадмель и кормили овец. В тот день они как раз ушли выбирать овцематку, которую предстояло зарезать к Рождеству, а Диса побежала на свое место на берегу, где обычно встречалась со скельяскримсли. Но его там не было, как не нашлось и остатков трапезы: чаячьих перьев или рыбьих голов, которые чудище почему-то всегда бросало нетронутыми.

Все утро Диса провела на берегу, но зверя так и не дождалась. Зато на отмель вынесло здоровенный ствол дерева с торчащими во все стороны ветками. Девочка понеслась домой, чтобы сообщить о находке пабби, и встретила того в конюшне. Он ничего не делал, просто стоял перед стойлом Вереска, обхватив себя руками и глядя прямо перед собой. Лицо у него покраснело, и когда Диса подошла ближе, то почувствовала исходящий от отца запах браги. То ли она подошла так тихо, то ли Маркус был настолько погружен в свои мысли, что не заметил дочери. В ответ на оклик он вздрогнул и выругался.

– Я нашла бревно на берегу, – сообщила она. – Это же наш берег, так что и бревно наше.

Маркус смотрел на дочь не мигая, потом переспросил, в чем дело. Мозг его, когда он был пьян, размягчался. Диса терпеливо повторила все то же самое, но лицо пабби так и осталось безучастным и скучным.

– Нравится тебе лошадка? – наконец спросил он.

– Да.

– Это хорошо.

Оба помолчали, удивленные возникшей между ними неловкостью. Потом пабби перевел взгляд на Дису и смотрел очень долго, как будто за время отсутствия отвык от ее лица. Протянул руку и большим мягким пальцем поковырял щеку.

– Тут грязь…

– Это родинка.

– О как! Всегда была?

– Вроде всегда.

Откуда ей знать, всегда ли с ней была эта родинка? Она видела свое отражение только в ведре воды и не то, чтобы много разглядела. Даже не знала, красивая она или нет. Вот Кристин, та часто спрашивала у матушки: «А я красивая?» Хотя полагалось отвечать, что красота женщины в благочестии, матушка всегда говорила: «Да». Диса же не назвала бы сестру красивой. Уродиной та, впрочем, тоже не была, но мамино «да» все равно было враньем.

– Ну как, выбрали овцематку? – спросила Диса.

– Барана выбрали, – ответил отец и усмехнулся, но больше ничего не сказал.

* * *

Все равно забили почему-то овцу. Накануне рождественской ночи матушка вымела каждый уголок в доме, чтобы не осталось ни соринки. Арни, все еще слабенький и вялый, все-таки перестал кричать и наконец стал наедаться. Хельга увидела в этом добрый знак. Торговцы уехали с одеждой, которую вся семья вязала весь рождественский пост, а из оставшегося каждому досталось по обновке. Диса получила новые ботинки из рыбьей кожи и приятную телу кофту, так хорошо связанную, что в ней было уютно, как в одеяле.

– «Дети должны получить кусочек хлеба на Рождество», – напевала мама, метя пол, и ласково подмигивала Тоурдис.

Девочка уже знала, что их семья гораздо богаче остальных в деревне, поэтому по праздникам у них всегда бывал хлеб из ячменя, а на кухне в большом котле булькал наваристый мясной суп. Ароматный дым взлетал под крышу и утекал в узкий дымоход. Арендаторы и батраки будут довольствоваться куропаткой, а хозяевам достанется парная баранина. Старая кухарка ловко заплетала тесто в причудливые косы, обваливала их в миске с жиром и отправляла на раскаленный камень.

Когда Диса была маленькая, она любила готовить лиственный хлеб: тесто следовало раскатывать так тонко, чтобы сквозь него можно было рассмотреть огонек в очаге. Но это у девочки никогда не получалось: либо лепешка была чересчур толстой, либо рвалась. Взглянув на Дису из-под надвинутого на лоб платка, кухарка внезапно что-то вспомнила, обтерла руки о фартук и придвинула к девочке корзину.

– Вот, это надо снести пастору. Матушка твоя велела.

Диса упрямо спрятала руки за спину. Ничего она нести не собиралась! После того случая преподобный Свейнн ни разу не приходил к ним в дом, но, когда она спросила об этом у матушки, та неохотно ответила, что он занят подготовкой рождественской службы. Хранит ли он в душе обиду на тот случай, Дисе было неизвестно.

– Давай-давай, – поторопила кухарка, подталкивая к ней корзину. – Да его поди дома нет, там только Тоура. Ее-то ты не боишься? Нехорошо перед таким праздником со священником в ссоре быть!

Когда Диса набросила плащ и вышла за дверь, матушка даже не поинтересовалась, куда она направляется, как не осведомился об этом и Бьёрн, которого она встретила на туне. Преподобный Свейнн и его жена жили недалеко от церкви, чьи окна смотрели на море. День был ветреным, но снег почти растаял, так что ноги не скользили, а хлюпали. Обнажились черные прогалины, которые ночью будут выглядеть как бездонные колодцы.

Дом пастора был скромнее, чем их собственный, но нижнего этажа со скотиной в нем, конечно, не было. Как и предупреждала кухарка, дверь Дисе открыла Тоура с косами, заплетенными в кольца. Эта тучная женщина с неопределенным выражением лица говорила высоким девичьим голосом, что пугало только сильнее.

– О, Диса, проходи, проходи… Как хорошо, что ты пришла!

Внутри дом был чисто выметен. В углу, как и у них в бадстове, стоял вертикальный ткацкий станок с наполовину сотканной вадмелью. Из кухни тянуло едой. Жена пастора взяла у Дисы из рук корзинку и заглянула в нее. Диса уже знала, что там лежит: добрый кусок копченой баранины и теплые чулки.

– У меня для тебя тоже есть подарок, – проворковала Тоура, доставая что-то из сундука. – Мне не по душе, что вы повздорили с преподобным Свейнном. Приход должен жить одной жизнью, верно?

Она протянула девочке аккуратно связанные варежки с узором на ладонях. Диса скомканно поблагодарила женщину, но осталась в замешательстве. Подарки ей обычно дарили либо родственники, либо Гисли, и никогда – чужие люди. Тоура распрямилась и отряхнула платье, как будто успела запачкаться, пока сидела на корточках. Для такой крупной женщины двигалась она поразительно ловко и плавно. Ее мягкая ладонь легла Дисе на щеку, и девочка решила, что выворачиваться будет невежливо.

– Хочу, чтобы ты помирилась с преподобным Свейнном, милая, – мягко сказала женщина, и было в ее голосе что-то обволакивающее. – Он ведь неплохой человек, заботится о приходе… Осерчал на тебя, потому что испугался: если ты кому-нибудь еще сболтнешь о том, что видела, в деревню явятся законники. Разве нам это надо?

Ответа Тоура не ждала, а лишь мягко подтолкнула Дису в спину и шепнула на ухо: «Есть вещи, которые должна знать только ты». Тухлой рыбой от нее не пахло. У этой женщины словно вообще не было запаха.

* * *

Диса думала заглянуть к своему чудищу, но уже вечерело. Ярко светились окна церкви, ожидающей прихожан на полуночную службу. Этой ночью никто не будет спать – все задремлют уже под утро, пьяные и сытые, в надежде на то, что зима пощадит поселок, море будет спокойным, а овцы тучными. В самые скучные месяцы в году праздник служил крестьянам редким проблеском света в устрашающей зимней темноте.

В их собственном доме тоже было светло как днем. Хельга расставила по углам лампы и свечи, чтобы тьма не нашла себе дорогу. Этому обычаю ее научила мать, и Хельга никогда не отступала от него. Диса часто думала, что, когда вырастет и обзаведется семьей, точно так же будет освещать дом в праздник, а потом ночами сторожить сон домочадцев, чтобы ни один огонек в бадстове не погас. В этой таинственной вере было что-то пленяющее.

С тех пор, как Дисе исполнилось четыре года, в канун Рождества матушка брала ее за руку и выводила на улицу так, чтобы никто не обратил на них внимания. Женщина и девочка трижды обходили дом, приговаривая хором: «Кто хочет – придите, кто хочет – останьтесь, а кто хочет – уйдите, мне и моим без вреда». В этом обычае рождалось их единение, столь редкое в иные дни. Матушка никогда не брала в эти походы младшую дочь, а всегда только Тоурдис. Девочка каждый раз с надеждой ждала, что кто-нибудь действительно явится и уведет ее за собой в чудесное место, откуда можно будет не возвращаться в скучный рыбацкий поселок.

В домах арендаторов тоже светились окна, и лишь у Гисли было темно. Мамина рука, холодная и сухая, крепко сжимала пальцы Дисы. Земля у них под ногами была мягкая и паркая, как весной. Когда они вернулись в дом, вся семья уже расселась по кроватям и сундукам: отец с Бьёрном курили в углу рядом с ткацким станком, и плотный табачный дым быстро наполнял комнату, пряча мужчин в облачке тумана. Кристин болтала ногами в новых башмаках.

Как и полагалось, матушка заранее разделила еду на порции, и теперь каждому досталось по миске наваристого мясного супа с теплой ячменной лепешкой. Лепешку Диса макала в бульон, совала в рот и держала там до тех пор, пока та совсем не размякнет. От горячей еды, огня ламп и свечей, а еще от отцовской трубки в бадстове стало жарко и душно. Дисе хотелось, чтобы кто-нибудь приоткрыл дверь и впустил внутрь немного свежего воздуха. Пабби завел какую-то длинную сбивчивую песню, и девочка поняла, что он пьян – и Бьёрн, нестройно вторящий ему, тоже. Они спели еще две песни, одна хуже другой, а затем отец громко потребовал еще браги, и матушка постаралась его урезонить.

– Маркус, нам еще на полуночную мессу идти, придержи коней. – Голос ее звучал ласково, но твердо.

– Тебе-то что, Хельга! Не будет жена запрещать мне пить!

– В церкви все будут пьяными, матушка, – поддакнул Бьёрн. – Накачаются еще до полуночи, а потом продолжат после службы.

Представив, как пастор Свейнн отплясывает викиваки, Диса засмеялась.

– Будет тебе, Хельга, – смягчился Маркус, протягивая руки к кувшину. – Бьёрн прав. На мессе все уже хмельные будут. Дай облегчить сердце.

Диса радовалась, когда они наконец двинулись в путь. Ночь была безветренной. Только на Рождество можно было увидеть столько народу вместе. Настроение у всех было радостным и спокойным. Подвыпившие люди громко переговаривались и смеялись.

В поселке любили рождественскую мессу. Это был тот редкий момент чистого и незамутненного счастья, который объединял всех. Церковь была ярко освещена, и пастор Свейнн как-то терялся в этом свете, словно таял. Среди множества людей он уже не казался внушительным. Голос у него был хриплый и простуженный.

Пабби оказался прав: многие мужчины уже пошатывались, как матросы на корабле. Семья Дисы заняла первый ряд деревянных скамеек перед алтарем, а в нескольких рядах позади стоял Гисли. Лицо у него было серым и хмурым, как будто он состарился на десять лет за те несколько дней, что девочка его не видела.

Во время нестройного пения гимнов в голове Дисы шумело море. Как там ее чудище? Кристин попыталась откинуться на спинку скамейки и задремать, так что Дисе пришлось устроить голову сестры у себя на коленях и прикрыть плащом ее тощие ноги. Служба тянулась и тянулась. Диса и сама впала в сонное оцепенение, погрузившись в свои мысли. Она слышала сиплое дыхание Тоуры слева от себя, но не могла разглядеть женщину из-за фигуры пабби. Только Сольвейг один раз обернулась и посмотрела Дисе прямо в глаза, словно чего-то ждала от нее.

Диса думала о скельяскримсли и его покрытом мелкими раковинами теле. Почему он так долго не появлялся? Быть может, зверь залечил те раны, которые толкали его на мелководье, и теперь вернулся к жизни на морском дне? Девочка спрятала в кармане юбки несколько жирных кусочков баранины, выловленных из мясного супа. Теперь они остыли, а ткань над ними стала противно мокрой.

Когда месса закончилась, Диса с трудом растолкала сестру и первая выскочила за дверь. Она знала, что матушка будет ругаться, но у нее сейчас хватало забот: пьяные отец и Бьёрн, маленький Арни на руках и сонная Кристин. Тоурдис различила, как ругается пабби, выронив свою глиняную трубку и рассыпав весь табак по дощатому полу церкви. Прихожане стали споро сдвигать лавки к стенам, чтобы освободить место для танцев. Одни раскладывали еду, другие расставляли кувшины с домашним пивом и брагой…

Диса проскользнула между людьми, как маленькая рыбка. Снаружи было свежо и тихо, а еще так темно, что она не могла рассмотреть даже свои вытянутые руки. Ни кусочка луны небо не подарило ей в эту ночь. К счастью, дорогу до нужного места она сумела бы найти и с завязанными глазами.

Как Диса и ожидала, никто не обратил внимания на ее побег. Рокот морских волн вел ее вперед. Возле воды стало резко холоднее, так что Диса плотнее завернулась в свою шаль. Глаза, разнеженные от яркого церковного освещения, неохотно приспосабливались к безлунному миру. Девочка осторожно шла вдоль берега, стараясь не споткнуться. Еще не хватало растянуться на холодных камнях и порвать платье! По звуку она угадала, что пришла к нужному месту: успела хорошо запомнить бульканье и шорох, с которыми вода баловалась в бухточке. Можно было найти путь по звездам, как учил ее Гисли, но под ноги сейчас смотреть было безопаснее, чем бродить, задрав голову.

Из-за валуна не слышалось пощелкивания ракушек и не доносилась вонь чудовища, пахло только солью и водорослями. Привычным движением подоткнув юбку, Тоудис вскарабкалась на камень. Сделать это оказалось труднее, чем при свете, но пальцы помнили каждую выбоину. Она не рассчитывала встретить по другую сторону своего зверя. Ей просто хотелось оказаться поближе к звездам. Зимой у тебя не так много возможностей остаться одной: день короток, а вечер загоняет всех в одну бадстову.

Диса сидела и слушала море, мечтая о том, как однажды к берегу причалит пиратский корабль и она прокрадется на него тайком, чтобы уплыть как можно дальше от поселка. Ей не хотелось оставаться здесь, чтобы вырасти и выйти замуж, как все прочие девушки. Кристин в свои девять лет мечтала о замужестве, но Дисе семейная жизнь казалась ужасной. Когда у тебя на груди висит ребенок, а еще несколько носятся вокруг, и нужно следить за хозяйством, времени ни на что по-настоящему интересное уже не остается.

Она просидела на камне до тех пор, пока колени не онемели, и уже готовилась спуститься, как вдруг услышала грубый мужской голос. По воде звуки разносятся иначе, чем по суше, так что вначале Дисе показалось, что говоривший стоит от нее буквально в нескольких шагах. Из-за того, что мужчина был пьян, слова звучали неразборчиво – ясно только, что он с кем-то ругался и временами срывался на крик, похожий на утробный рык тюленя. Только когда собеседник ответил ему: «Маркус, иди домой, ты набрался», Диса поняла, кто перед ней.

Она знала, что даже если мужчины посмотрят в ее сторону, им не удастся различить в темноте ее силуэт, но все равно легла на живот и вжалась в камень. Собственное дыхание казалось очень громким. Изо всех сил напрягая глаза, Диса вглядывалась в две темные фигуры шагах в десяти: одна грузная и высокая, другая – ниже и коренастее. Отец стоял по щиколотку в ледяной воде, но был так пьян и зол, что не замечал этого. Гисли замер в локте от того места, где заканчивалась волна, оставляя на песке белый след. Диса легко могла представить пабби в гневе: наверняка кожа его покраснела, а вены на шее вздулись, как у быка.

– Ты не будешь говорить мне, куда идти! – крикнул Маркус. – Ты всегда был паршивым человеком, Гисли Пьетурссон, гнилой ты сукин сын!

Гисли молчал. Выражение его лица Диса не могла себе представить.

– Мало тебе было трахать моих овец, так ты решил залезть под юбку моей жене?!

– Маркус, следи за языком! – Голос у Гисли был ниже, чем у отца, как будто выныривал откуда-то из живота.

В ответ отец расхохотался, так сильно отклонившись назад, что Диса испугалась, как бы он не упал в воду. Он действительно сделал несколько неуклюжих шагов, наклонился и заметил, что стоит в воде уже по колено.

– Тебе надо было лучше следить за своим хреном! Что дальше, Гисли? Ты будешь делать мне детей, а я – выставлять себя на посмешище всему поселку? Или нам с Хельгой развестись, чтобы ты мог на ней жениться?

На последний вопрос Гисли ничего не ответил, хотя Дисе больше всего хотелось услышать, что он скажет. Она не знала, что матушка может просто уйти от отца. Останется ли она после этого дома? Вряд ли. Хотя какая-то земля у нее есть, они с Гисли могли бы уехать туда…

Лежать на камне было холодно и колко, руки так замерзли, что не получалось согнуть пальцы. Изо рта вырывались белые облачка пара. Девочке хотелось очутиться дома, в тепле, свернуться под одеялом рядом с Кристин и воображать себя капитаном пиратского корабля. Но вместо этого она вынуждена была торчать на берегу, кутаясь в шаль и натянув шапку почти до шеи.

Дисе казалось, что взрослые отравляют ее море своей руганью, изливают в воду так много желчи, что назавтра киты выбросятся на сушу и треска повсплывает брюхом кверху. Она зажала уши, чтобы не слышать воплей, но голоса мужчин легко проникали через пальцы. Диса закрыла глаза, но снова распахнула их, когда услышала грозный крик:

– Хватит! А ну-ка заткнитесь оба!

Глаза Дисы уже приспособились к темноте, и она легко узнала неповоротливого толстяка в шляпе, который со всей доступной ему скоростью несся к спорщикам со стороны церкви. Оклик заставил Гисли обернуться, доверчиво подставив Маркусу бок. Отец с небывалой для его габаритов прытью оказался у врага за спиной, одной рукой схватил его за шею, словно обнимая, а второй с размаха ударил под ребра. Тоурдис не могла разглядеть, было ли что-то зажато в его кулаке, но отец никогда не выходил из дома без рыбацкого ножа…

Гисли скорее закашлялся, чем вскрикнул, и протянул руку к пастору, будто умоляя о помощи. Преподобный Свейнн крякнул от испуга, а Маркус ударил еще раз в то же самое место, и еще. Гисли обмяк в его объятиях, уцепился за его руку, а потом повалился на колени в воду.

Диса сама не поняла, кто кричит. Сперва ей казалось, что это чайка, пока она не осознала, что рот у нее открыт и визг доносится прямо оттуда. Она съехала с валуна, зацепившись юбкой, оцарапав живот и колени, и услышала звук рвущейся ткани. Ей казалось, что она разбухает изнутри, что кожа пылает. Спотыкаясь и поскальзываясь на камнях, она побежала в сторону дерущихся, хотя понятия не имела, что сделает, когда добежит. Внезапно она врезалась в чье-то шаткое тело и лишь по резкому запаху бражки определила, кто это.

У пабби были чужие руки. Все вокруг было чужое, даже море пахло чем-то непривычным, вязким и тошнотворным. Пальцы Маркуса стиснули ее руку повыше локтя, в другой руке у него был зажат нож, испачканный чем-то темным. Отца так мотыляло, что он едва не падал в воду. Словно боясь, что девочку вот-вот утопят, пастор Свейнн схватил ее за другое плечо, пытаясь оттеснить здоровяка. Колени Дисы упирались в плечо Гисли, который все еще стоял на четвереньках. Он схватился за ее юбку, и Дисе показалось, что сейчас они все вместе рухнут в воду и их смоет волной в открытое море.

– Маркус, отпусти девочку, – сказал преподобный, и Диса впервые не узнала его голоса. Она попыталась высвободиться из отцовской руки, но тот был слишком тяжел для нее. Море жгло холодом ступни. Диса хотела, чтобы все это просто как-нибудь закончилось, уже не важно, как именно.

Едва она подумала об этом, как заметила свет под водой. Слабое зеленоватое сияние быстро приближалось. Еще до того, как она успела понять, что к чему, до того, как успела закричать, что-то громадное вылетело из моря, окатив ее ледяной волной. Рука, державшая ее за локоть, разжалась, и Диса рванулась на сушу, вымокшая и напуганная. В воздухе висело знакомое зловоние. С ней рядом, пыхтя и ухая, бежал пастор Свейнн.

Когда они остановились, отца нигде не было видно. Диса хотела его позвать, но голос не слушался. Пастор застыл, как изваяние, глядя на море. Шляпу он потерял. Где-то глубоко в душе, скрытое за ужасом и отчаянием, в сердце Дисы теплилось злорадство: теперь-то он убедился, что она не врет! Хотя она бы предпочла соврать. Или чтобы скельяскримсли уволок под воду пастора Свейнна, а не…

Тоурдис боялась пошевелиться. Она искала глазами пабби, уже зная, что его там нет. Но он всегда был таким сильным! В поселке смеялись, что Маркус Торвассон легко поборет даже быка, особенно если выпьет. Рядом тяжело и с хрипами дышал пастор Свейнн. Диса сделала несколько шажков по направлению к морю и не сразу заметила странное шевеление у воды. Скельяскримсли схватил пабби и, не дав тому опомниться, уволок на дно. Но раненый Гисли так и остался стоять на четвереньках, покачиваясь, как новорожденный жеребенок. Странное облегчение затопило девочку. Отчего-то подумалось, что Гисли сейчас возьмет лодку и отправится в открытое море, чтобы вырвать пабби из зубов морского чудища. Почему «ракушечник» напал на него? Уж не потому ли, что заметил, как тот держит Дису за руку? Не показалось ли прирученному чудовищу, что Маркус напал и девочку надо защитить?

Но Гисли не спешил вставать. Он завалился на бок, и Диса успела сделать несколько шагов к нему, прежде чем ее схватили за плечо – третий раз за эту дикую ночь.

– Гисли еще живой! Надо ему помочь!

Дису раздражало, что приходится объяснять очевидные вещи. Ноги невыносимо жгло до самых колен. Волна так резко ударила Гисли в бок, что тот рухнул животом на камни и не сразу вернулся на четвереньки. Голова его была низко опущена, волосы закрывали лицо, и концы плавали в воде. Казалось, еще чуть-чуть, и он нырнет в воду. На темной одежде не были заметны следы крови. Если бы Диса своими глазами не видела, как отец несколько раз ударил соперника под ребра, то решила бы, что в стельку пьяный рыбак решил показать удаль и устроить заплыв вдоль берега. Она не знала, сколько ударов ножом может выдержать человек и как долго он умирает: как овца, которой перерезали горло, или как юный Пьетур, которого сбросила лошадь и протопталась по нему копытами. Он потом еще несколько дней лежал, весь переломанный, крича от боли и умоляя что-нибудь сделать. Но он никогда не говорил «Убейте меня», потому что на самом деле не хотел умирать.

– Тоурдис…

Пастор не выпускал ее руки и сам не делал ни шага в сторону моря. Тон его был низким и чужим, в горле булькала мокрота. Диса ожидала, что он примется орать на нее за то, что побежала прямо в сторону драки. Она бы не удивилась, обвини ее преподобный Свейнн в смерти Маркуса, но священник смотрел на нее своими маленькими глазками без тени упрека.

– Ступай ко мне в дом. Тоура отогреет тебя. Ты не должна никому ничего говорить.

Ей показалось, что она ослышалась. К Тоуре? Но вот же Гисли, которого наверняка еще можно спасти – вон как он цепляется за жизнь! Она так и не поняла, какую часть из своих мыслей выкрикнула священнику прямо в лицо, но преподобный Свейнн внезапно присел на корточки и посмотрел ей в глаза. Теперь он уже не напоминал хряка, а лишь обычного пухлого мужчину с обвислыми щеками и редкими волосами.

– Гисли тяжело ранен, – медленно произнес пастор. – Он не выживет с такими ранами. Нож вошел в него по меньшей мере четыре раза, я видел это своими глазами.

Диса сглотнула. Ей захотелось отвести взгляд, но она заставила себя смотреть в лицо священнику.

– А если его вылечат? – тихо спросила она.

– Если это случится, то Гисли всем расскажет, что твой отец пытался его убить. Твою мать назовут распутницей, а ты станешь дочерью убийцы и потаскухи или того хуже…

Диса не стала спрашивать, что это за загадочное «хуже», она пока с трудом могла переварить уже услышанное. Ей хотелось вцепиться священнику в лицо ногтями, раскровить эти мягкие щеки и мясистый подбородок. Она понятия не имела, говорил ли он правду, действительно ли их семья обречена… Слезы выжгли соленые дорожки на обветренных щеках. Убедившись, что она никуда не побежит, преподобный Свейнн выпустил ее плечи.

– Он может умереть прямо сейчас – быстро и легко. А может промучиться несколько дней, валяясь в бреду в доме твоей матери, опозорив всю твою семью. Может выжить… И что потом? Тебе решать. На все воля Божья.

Одиннадцатилетние девочки не должны решать, кого бросать погибать, а кого – спасать, но Диса этого не знала. Ей хотелось кричать, что раз на все воля Божья, так пусть Он и решает! Она так замерзла, что перестала чувствовать свою кожу. Диса старалась не смотреть в сторону моря. Она надеялась, что Гисли уже мертв, и скоро волна заберет его бесчувственное тело, как корова слизывает мушку из уголка своего глаза. Впервые преподобный Свейнн заговорил с ней как с равной, и впервые ей этого совершенно не хотелось. Она чувствовала себя пособницей убийцы, кем-то, кто помогает злодею в его преступлении.

В конце концов она просто развернулась на пятках и со всех ног побежала вверх по склону. Окна церкви все еще светились, изнутри доносились нестройное пьяное пение и грохот танцующих сапог.

Рядом тихо подсвечивалось окошко в доме преподобного Свейнна. Как будто Тоура ждала ее.

* * *

В бадстове тяжело пахло мясным бульоном, и Дису замутило от этого запаха. Узкую комнату освещала только лампа с ворванью. Тоура и ее старшая дочь Сольвейг стояли, склонившись над расстеленной на полу шкурой, но, когда громыхнула дверь, резко и хищно обернулись, словно готовые броситься на вторженца. Сольвейг была без платка, волосы распущены – оказалось, они такие длинные, что накрывают ей грудь. В этом освещении глаза девушки мерцали, как угольки в очаге. Она и Тоура, тоже простоволосая и какая-то расхристанная, выглядели как норны. На шкуре перед ними лежали овечьи внутренности, сочащиеся кровью.

– Матерь божья! Диса, что с твоей юбкой? – первой пришла в себя Тоура. Она всплеснула руками, подбежала к девочке, ощупала ее окоченевшие ноги и руки.

– Сольвейг, вскипяти воды со мхом! – бросила Тоура дочери и несколькими ловкими движениями вытряхнула Дису из мокрого платья. От ее волос пахло сырой кровью. Тоурдис не издала ни писка, когда женщина сорвала с нее одежду, завернула в колючее одеяло и усадила на кровать.

Сольвейг притащила большой таз, наполненный горячей водой. Когда Тоура схватила крошечные ножки Дисы и сунула их в таз, девочка подумала, что у нее кожа сойдет со ступней. «Терпи, терпи», – приговаривала Тоура. Она заставила Дису выпить противный горький отвар, после которого девочка наконец разрыдалась. Она сама не понимала, от чего именно плачет: от того ли, что лишилась отца, или от чувства, что жизнь ее сломалась навсегда.

Произошло что-то страшное – настолько страшное, что сердце маленькой девочки не в состоянии было это вместить. Она сжимала зубы и терпела боль в ногах, давилась обжигающим отваром, от которого горло горело, но весь ужас пережитой ночи накрывал ее и топил, снова и снова. Прорыдавшись, Диса позволила себе уплыть в болезненный горячечный сон. Женщины, суетившиеся над ней, во сне казались ей двумя воронами, прилетевшими поживиться требухой.

* * *

Она плохо помнила следующие несколько дней, проведя их в лихорадке, а когда очнулась, не хотела вставать с кровати. Мать целыми днями сидела в углу бадстовы, безучастная ко всему, даже к крику Арни. Им занималась Кристин, жалуясь, что братец пахнет как больная овца и постоянно гадит.

Тел отца и Гисли так и не нашли. В поселке предположили, что мужчины вышли в открытое море – не до конца ясно, зачем, но оба были так пьяны, что причина могла быть какой угодно. Преподобный Свейнн приходил поддержать Хельгу и напомнить ей, что хозяйство теперь на ее плечах и у нее есть дети, о которых нужно заботиться. С Тоурдис он не заговаривал, так что она даже не знала, как священник и его жена объяснили ее исчезновение в рождественскую ночь.

Хельга не выглядела как человек, способный о ком-то позаботиться – даже о самой себе. Руки у нее дрожали, лицо осунулось, а косы напоминали сухие водоросли. В дом приходило много женщин, чтобы помочь матери справиться с горем. Они хлопотали по хозяйству, распоряжались прислугой, но Дису не покидало чувство, что соседки являлись за другим: за тем сладким чувством, которое возникает каждый раз, когда у кого-то из знакомых происходит несчастье, а твой дом процветает и твоя семья здорова. Смерть никогда не отходит далеко от поселка, но приятно, когда она стучится не в твою дверь.

Бьёрн ходил хмурым и растерянным. Диса старалась на него не смотреть, он на нее – тоже. Оба не обмолвились ни словом с тех пор, как она пришла в себя, и девочка даже не знала, радуется ли брат, что она выжила. Бьёрн был единственным, кому она рассказала свою тайну, и он клялся молчать. Чего он хотел добиться, раскрыв отцу глаза? Чтобы Гисли выслали подальше? Чтобы отец убил его и стал преступником? Чтобы мать наказали за измену? Диса не хотела этого знать и не собиралась начинать этот разговор. Она чувствовала только, что виновата во всем сама: нужно было держать язык за зубами.

Как-то раз к ним в дом явилась Сольвейг. Она была в новом платье и яркой кофте, волосы заплетены в две аккуратные косы и красиво уложены на голове. Девушка выглядела цветущей. Она принесла с собой запах зимы и немного соленой рыбы. Стоило ей войти, как Бьёрн тут же принялся отираться на пороге, громко обсуждая с батраками овец. Потеря отца и отстраненность матери сделали его хозяином дома, и, несмотря на горе, он пытался соответствовать своему новому статусу. Сольвейг было всего шестнадцать, и ей рано было всерьез думать о замужестве, но никто не мешал присматривать себе жениха заранее. Да и Тоура явно не возражала против того, что дочь строит глазки сыну старосты.

Тоурдис были противны кривляния Бьёрна, но оказалось, что Сольвейг пришла не для того, чтобы покрутиться перед ним. «Матушка просила тебя зайти, – бросила она девочке. – Загляни к нам, она хочет поговорить». Диса понятия не имела, что собиралась сказать ей Тоура, и еще меньше хотела встречаться с пастором Свейнном, но дома теперь было так плохо, что она с радостью воспользовалась бы любым предлогом, лишь бы убраться.

Матушка даже не спросила, куда Диса направляется. Должно быть, если бы она сказала, что собирается пойти утопиться в море следом за отцом, Хельга бы только посоветовала поплотнее укутаться в шаль, чтобы не простыть.

…Диса навестила Тоуру вечером, когда преподобного Свейнна не было дома. Женщина сидела перед очагом, вороша длинным прутом прогорающие водоросли. Диса заметила несколько крупных тлеющих поленьев – наверное, повезло найти плавник на берегу. Лицо старухи, освещенное пламенем, неожиданно показалось ей красивым, как у Сольвейг, только черты были более резкие, жесткие.

У ног Тоуры были разложены плоские камни с рисунками, сделанными углем. Заметив Дису, она сухо улыбнулась и кивком указала на место рядом с собой. Девочка подошла. Стульев в доме пастора не нашлось, а кровать стояла слишком далеко от очага, так что оставалось мяться с ноги на ногу и ждать, пока хозяйка дома не заговорит.

– Скажи-ка мне, Тоурдис, ты правда призывала ракушечника из моря?

В голосе женщины не было ни осуждения, ни страха – только любопытство, поэтому Диса ответила:

– Я не призывала его, он выходил сам.

– Но ты приближалась к нему? – с нажимом уточнила Тоура. Смотрела она по-прежнему в огонь, а не на девочку.

– Я подкармливала его, чтобы он меня узнавал.

Тоура хмыкнула. Диса ждала, что она спросит, по чьей вине погиб пабби, но старуху это не интересовало. В бадстову вошла Сольвейг, но не стала вмешиваться в разговор, а взяла метлу и принялась подметать земляной пол, что-то мурлыча себе под нос. Пасторша наконец взглянула на Дису долгим оценивающим взглядом и хотела убрать волосы с лица девочки, но та отодвинулась.

– Бедная ты, бедная, сколько же ты натерпелась из-за этих глупцов, – вздохнула Тоура. – Знаешь, что сделали ли бы мужчины, встреть они скельяскримсли?

Диса никогда об этом не думала и к тому же не чувствовала, что от нее ждут какого-то ответа. Тоуре хотелось поговорить самой.

– Они бы подстерегли его, убили и содрали с него шкуру. Если подумать, проку в этом нет никакого: мясо и кровь зверя отравлены, а кожа не пригодна к выделке. Но мужчины до конца своих дней рассказывали бы внукам и правнукам, как победили морское чудище, вырвали ему, еще живому, все зубы, сковырнули каждую раковину с его панциря… Вот такая у них гордость.

Девочка отвела взгляд и посмотрела на разложенные на золе камни. Ей не приходило в голову, как на ее месте поступили бы Бьёрн или Гисли. Взрослые не любопытны. Едва ли они вообще заглянули бы за тот валун. На ракушечника она тоже не держала злости – он вел себя как обычный дикий зверь, напавший на того, кто слишком громко кричал в его угодьях.

– Мы, женщины, сделаны из другого теста.

Тоура подняла один из камней и вложила его в руку Дисы, с силой закрыв ее кулак. В голове девочки загудело. Камень в ладони был гладким и теплым, и от него распространялось легкое покалывание, которое текло по предплечью, перекидывалось на плечо и шею. В животе сделалось щекотно и жарко. Тоура усмехнулась уголком губ.

– Ты мне нравишься, Диса. Я могла бы научить тебя всякому. Знаешь, чтобы проще жилось. Чтобы никто не мог тебя обидеть, не говорил, что тебе делать… Возьмешь такую науку?

Девочка осторожно раскрыла ладонь и посмотрела на камешек. Рисунок, состоящий из завитков и стрелок, притягивал взгляд.

– Разве это не грех? – спросила она. – Разве Бог за такое не наказывает?

Она услышала смешок из угла бадстовы, где подметала пол Сольвейг. Тоура хмыкнула и наклонилась так низко к лицу Дисы, что та ощутила запах ее ужина.

– А мы Ему не скажем.

Глава 3. 1662 год

Рейкьянес

Эйрик сощурился на ярком солнце и пустил коня мягким шагом, следуя за Магнусом, к которому они ехали в гости. Правда, чем ближе был хутор, тем сильнее друг сдерживал лошадь. Со стороны казалось, что, будь его воля, он бы и вовсе встал как вкопанный в надежде, что дорога как-нибудь сама повернет назад.

Для обоих юношей это был особый год: епископ Бриньоульв Свейнссон рукоположил их в священники. Встреча по этому поводу в Скаульхольте была радостной – все-таки четыре года прошло с тех пор, как они виделись в последний раз, прежде чем покинуть школу и сделаться младшими пасторами. Магнус жил у дальнего родственника на севере, Эйрик же остался в Арнарбайли под крылом преподобного Йоуна Дадасона. Этот его суровый учитель сильно отличался по стилю преподавания от епископа Свейнссона. Епископ был человек книжный и радовался, что может с кем-то обсудить красоту волшебного слова и величие саг. Он хотел, чтобы Эйрик научился слагать стихи и при необходимости мог одной остроумной висой одержать победу над темными силами. Пастор же Дадасон неоднократно подчеркивал, что у Эйрика нет никаких способностей к стихосложению, на что бы там ни рассчитывал епископ. А вот к чему у его подопечного обнаружился несомненный талант, так это к общению с драугами, призраками, бесами и прочей пакостью, противной Божьему промыслу.

За время разлуки оба друга вытянулись, Эйрик слегка раздался в плечах и отпустил длинные волосы, а Магнус еще сильнее похудел и побледнел. Все эти четыре года он старался держаться как можно дальше от собственной семьи. Но теперь по случаю рукоположения его отец созвал на праздник гостей, и отказываться от визита было уже невозможно.

Отправляясь в путь, они уже знали, что третий их приятель на торжество не приедет. Боуги, которому материальное всегда было ближе духовного, давно отказался от пути священника и сделался чиновником. Накануне он прислал письмо, в котором поздравлял друзей с рукоположением и извинялся, что не сможет присутствовать на торжестве. Однако между строк сквозила тревога. Боуги не скрывал, что дома его задержали более важные дела – быть может, вопрос жизни и смерти. Совсем недавно была поймана и отправлена под суд некая юная особа по имени Маргрета Тордардоттир, более известная как Гальдра-Манга, Манга-ведунья. Девушку преследовали за колдовство. Несколько женщин обвинили ее в том, что она наслала на них проклятие. Ее отца сожгли по аналогичному обвинению шесть зим назад, а ей самой тогда удалось бежать. «Отправляюсь на тинг, чтобы не дать свершиться беззаконию и разобраться, не наводят ли на девушку напраслину завистливые кумушки», – закончил свое письмо Боуги.

Новости, содержавшиеся в письме, были пугающими и странными. Сама по себе охота на ведьм ни для кого не была диковинкой: костры полыхали по всей Европе. Однако в тихой спокойной Исландии до разбирательства доходило редко, а обвинительный приговор выносили, только если жертва по-настоящему пострадала. Сжигали в основном мужчин, суд над женщиной был огромной редкостью. Вот почему друзья были так встревожены, но надеялись, что Боуги хорошо знает свое дело и сумеет защитить невинную деву. Все же без него было немного грустно.

– Очень любезно с твоей стороны, мой друг, было согласиться составить мне компанию, – с церемонной учтивостью заметил Магнус.

– Ты так говоришь, будто я согласился добровольно прыгнуть в жерло вулкана!

– Если бы мне было дозволено выбирать, я предпочел бы вулкан…

Магнус не любил своего отца – человека жестокого и скверного, с крутым нравом и всегда уверенного в собственной правоте, не щадившего ни арендаторов, ни батраков, ни единственного сына. В детстве Магнус рос без матери, которая пропала, когда ему было три года. Считалось, что она отправилась навестить родственников в Ньярдвик, но по пути на нее напали разбойники и убили, а тело бросили в море. Сам же Магнус до сих пор верил, что матушка сбежала от его отца и укрылась там, где Халльдор Стефанссон ее не достанет. Вот почему он как мог оттягивал возвращение домой.

Оба всадника ехали вдоль береговой линии, постепенно забирая все дальше на север. По пути им встречались крупные камни, и приходилось следить, чтобы лошади не оступились. Моря отсюда было не разглядеть, но друзья чувствовали его присутствие, как ощущаешь небо над головой, даже когда не смотришь вверх. Магнусу такое было не в новинку: он вырос на хуторе на морском берегу. Но Эйрик всегда жил рядом с рекой, а это совсем не то же самое. Сейчас, вблизи моря, на языке было солоно, а до слуха доносился легкий шум, напоминающий шелест леса.

Тем временем на суше цвело, оживая, подступающее лето. Тропу усеивали мелкие белые цветки горного пустоцвета. Обычно на хуторах в этот день, первый день месяца харпа[6], юношам полагалось оказывать знаки внимания девушкам, и целый день раздавались смех и песни. Но до ближайшего селения, похоже, было неблизко – как и до ближайших девушек.

– Друг мой, если мы не станем понукать коней, то скоро совсем остановимся, – заметил Эйрик. – Если хочешь, можем заночевать прямо под открытым небом. Но мы и так совершили все возможные остановки по пути из Скаульхольта.

Магнус неожиданно натянул поводья, и его лошадь встала как вкопанная, удивленно подергивая ушами. Взгляд его замер в одной точке где-то за линией горизонта, лицо сделалось пустым и отстраненным. Так происходило всякий раз, когда ему открывалось что-то, недоступное глазу обычного человека. Эйрик терпеливо ждал, пока Магнус очнется и расскажет, что видел. Наконец юноша вздрогнул и часто заморгал, прогоняя выступившие слезы.

– Бывают происшествия, мимо которых невозможно проехать, – задумчиво сказал он. – Мы ведь теперь священники, разве не должны мы знать, чем живет наша паства? Разве не должны помогать людям в самый темный час?

– И чем живет твоя паства, мой друг?

– Впереди на дороге лежит разорванный человек.

* * *

Магнус оказался прав. Эйрика это не удивило – за те годы, что они учились вместе, Магнус ни разу не ошибался. Пусть ему не подчинялись драуги, но тайны и события будущего открывались куда охотнее, чем остальным. Эйрику часто хотелось спросить, видит ли он проходы в жилища аульвов так же легко, как двери в человеческие дома, но все как-то было недосуг, да и к слову не приходилось.

О нужном месте их оповестили вороны, кружившие над одной точкой. Молодые люди заметили птиц еще до того, как разглядели на дороге двух мужчин. При виде их Эйрик и Магнус послали коней быстрым галопом, едва не спугнув незнакомцев своим внезапным появлением.

Третий человек – точнее, верхняя его половина – лежал на земле. Тело еще только начало разлагаться, но на спине сквозь разорванную рубаху проглядывали бурые трупные пятна, а на месте разрыва, где было выкорчевано мясо, уже копошились белые мушиные личинки. Покойный явно был крепким мужчиной, но ничего больше о его внешности сказать было нельзя. Нападавший – не могло быть никаких сомнений в том, что на несчастного напали, – страшно изуродовал лицо своей жертвы: оторвал уши, выдернул несколько крупных клоков волос и раздробил нижнюю челюсть. Дорожки подсохшей крови вели от трупа в противоположные стороны. Эйрик и Магнус спешились и, не сговариваясь, разошлись, чтобы заглянуть в придорожные кусты. Обнаруженные там ноги (левая – справа, правая – слева) совсем их не удивили.

– Отвратительное зрелище, – сказал Магнус, доставая платок и вытирая пальцы, хотя не притронулся ни к чему, что могло бы их испачкать.

– Согласен, мой друг. Доброго дня, господа, – обратился Эйрик к мужчинам, стоявшим у трупа. – Мое имя – Эйрик Магнуссон, я из Арнарбайли. А это – Магнус Халльдорсон из Рейкьянеса. Мы священники. Проезжали мимо и приметили вас. Можем ли мы чем-то помочь?

Услышав об их сане, мужчины вздохнули с облегчением. Один из них, тот, что постарше, представился Оулавом, второй оказался его сыном, Натаном. Они были работниками у бонда по имени Корт Сигурдссон. Он-то и лежал теперь перед ними, разорванный на части, словно на него прямо на суше напала касатка, но по какой-то причине отказалась от трапезы.

– Я знал Корта, он часто к нам приезжал, – неожиданно сказал Магнус. – Вы ведь из Хабнира, верно?

– Да, господин, – кивнул Оулав. Он выглядел получше своего сына, чей желудок оказался не готов к таким испытаниям. Натан старался не смотреть на покойника. – Теперь и я вас узнал. Как поживает ваш отец?

– Смею надеяться, лучше, чем Корт.

Эйрик присел на корточки перед телом и прочитал короткую молитву. Несчастного еще предстояло отправить домой, привести в подобающий вид, насколько это возможно, и провести над ним отпевание, но первым делом хорошо бы разобраться, кто так потрудился над бондом из Хабнира. В Исландии не было ни единого сухопутного зверя, у которого хватило бы сил убить рослого мужчину и разорвать его тело на части.

– Тут есть разбойники? – спросил он.

– Случается, – тихо ответил Натан. – Думаете, это они?

Эйрик внимательно огляделся, а затем осторожно сдвинул ткань рукава на запястье трупа.

– Это не разбойники, – возразил Магнус.

– Ты прав, – подтвердил его друг. – Корта не разрубили, а разорвали на части. Для такого нужна пара крепких лошадей, но на запястьях и щиколотках нет следов от веревок. К тому же, будь это разбойники, чем они могли тут поживиться? Похоже, Корт путешествовал лишь с нехитрым скарбом да глиняным горшком.

Рядом с телом валялась груда черепков. Судя по их количеству, горшок был немаленьких размеров – в таких подают по праздникам суп или тушеное мясо.

– А как вы тут оказались? – поинтересовался Магнус. – Ехали следом за Кортом?

Натан с Оулавом переглянулись. Юноша побледнел. До него внезапно дошло, что их застукали рядом с трупом хозяина на пустынной дороге. Обвинить отца и сына в убийстве было бы проще простого, и тогда им дорога только на виселицу – ни одна живая душа за них не заступится. Впрочем, Оулав мрачных опасений сына не разделял. Пасторы показались ему людьми приятными и надежными, предлагающими помощь без всякого злого умысла. А посему он рассказал все, как есть, ничего не утаивая:

– Хозяин наш, упокой Господь его душу, ездил в Грайнютоуфт, на хутор к Гюнне Энундардоттир. Она у него уже лет семь как арендует землю.

– Скверная женщина! – выпалил Натан, и Олаф шикнул на него, но возражать не стал.

– Нрав у нее и впрямь тяжелый, – согласился он. – Уж не знаю, как Корту удавалось с ней ладить! Говорят, друзей у нее нет, семьи тоже. Живет себе особняком, вдали от всех. Хозяин, думаю, жалел ее – даже когда плату за землю задерживала, не прогонял. Этой зимой Гюнна попросила у него горшок. – Оулав указал пальцем на черепки. – Он одолжил, человек был не жадный. Да только прошло немало времени, а Гюнна горшок все не возвращала. Хозяйка разозлилась и потребовала, чтобы господин привез его назад…

– Он и ехать-то не хотел, – вставил Натан, прежде чем отец успел его остановить. – Тревожился сильно, это было заметно. Нам сказал, ежели не вернется к вечеру, чтобы отправлялись его искать. Вот мы и отправились в Грайнютоуфт, но вот… Нашли его раньше.

Мужчины замолчали и уставились на тело своего бывшего господина, будто ждали: вот-вот он откроет глаза и сам поведает, что приключилось с ним по дороге. К счастью, Корт не шелохнулся, только остатки волос на его голове слабо шевелились под порывами ветра. Со стороны могло показаться, что он слегка кивает, подтверждая слова работников.

– Эта Гюнна – она что, скесса, великанша? – хмыкнул Эйрик, поворачиваясь к Натану. – Могла сотворить такое со взрослым мужчиной?

– Да нет, – слабо улыбнулся Натан. – Обычная баба. Даже вроде милая, пока рот не откроет. Но уж как заговорит, такая брань стоит, что даже мне как-то не по себе.

– Понятно! – кивнул Эйрик. – Что ж, не станем вас задерживать, господа, вам еще везти скорбную ношу обратно в Хабнир. А мы, пожалуй, навестим и расспросим Гюнну Энундардоттир. Вдруг она знает, кто напал на ее землевладельца?

* * *

По пути в Грайнютоуфт Магнус поделился с Эйриком всем, что знал о Гюнне. Известно ему было немного: женщина действительно жила в одиночестве, ни с кем не дружила, замуж так и не вышла – да и кому она была нужна без своей земли? Вдобавок она и вправду слыла женщиной дурного нрава, но Магнус считал, что это лишь наговоры.

– Мой отец называет сукой любую батрачку, которая посмела ему отказать, – прямо пояснил он. – Так что как знать, может, Гюнна не была такой уж склочной бабой, просто могла за себя постоять?

Эйрик согласился. Хотя у него дома никто не позволял себе вольностей с работницами, он хорошо знал, что не везде прислуга пользуется уважением – особенно девушки.

Надвигались теплые сумерки. Эйрику с Магнусом пришлось дождаться, пока Натан и Оулав возьмут телегу на ближайшем хуторе, чтобы погрузить в нее останки хозяина. Не было никакой нужды сторожить его оторванные части: разве что вороны слетелись бы поживиться, но вряд ли трупу стало бы от этого хуже. Скорее всего, работникам было просто спокойнее в присутствии служителей Бога. А еще им не хотелось прикасаться к обезображенному телу. Эйрик, не дрогнув, сам сгрузил две ноги и тулово на телегу и прикрыл соломой, чтобы пугающий груз не бросался в глаза прохожим. За время ученичества у преподобного Йоуна ему довелось познакомиться с самыми отвратительными проявлениями смерти: от раздутых тел утопленников, которых море изрыгнуло из своей пучины, до младенцев, что откапывались из земли после смерти, дабы добраться до удавивших их матерей. Вот почему лицо Эйрика, пока он проделывал эту грязную работу, было бесстрастным. Наконец, пожелав Натану и Оулаву доброго пути, друзья повернули коней в сторону Грайнютоуфта.

– У тебя есть мысли, кто мог напасть на Корта? – Магнус заметно повеселел оттого, что не надо было возвращаться домой. В присутствии Натана и Оулава он старался не улыбаться, но с Эйриком можно было расслабиться – тот никогда никого не осуждал.

– Я ждал, что ты поделишься озарением. Ты же духовидец, да еще и местный… Найдется на полуострове тварь достаточно злобная и сильная, чтобы справиться с таким здоровяком?

– Найдется, но мы заглянем к нему после наших странствий, – без тени улыбки ответил Магнус. – А если серьезно, мне не приходит на ум ничего подходящего. Один торговец видел в Сандгреди призрак девушки, но тот был совершенно безвреден. Еще преподобный Халльгрим встречал духа неподалеку, но они тоже разошлись миром. Ни троллей, ни скесс тут не водится.

Хутор Гюнны в Грайнютоуфте выглядел грустно. Здесь, как почти повсюду в Исландии, царила отчаянная бедность, хотя заметно было, что хозяйка как могла поддерживала хозяйство. На маленьком огородике рос тимьян, устремляя ввысь лиловые цветы, похожие на наконечники стрел. В крыше, покрытой молодым зеленым мхом, чернели дыры, а щели в дерновых стенах были заткнуты сухой травой. Сквозь мутное окошко, затянутое рыбьей кожей, внутрь наверняка не проникало ни лучика света. В мрачном молчании друзья постояли на пороге. Магнус поднял было руку, чтобы постучать, но Эйрик остановил его легким движением головы.

– Нет необходимости, мой друг. Боюсь, никто не пригласит нас внутрь.

Магнус замер, словно прислушиваясь к чему-то, и печально вздохнул:

– Многовато покойников на один летний день…

Он толкнул дверь коленом и вошел внутрь чужого жилища, прикрыв нос рукой. В бадстове было темно и сыро, в воздухе висел сладковатый запах тлена. Эйрик огляделся. Содержимое дома не уступало в убогости внешнему виду. Никакой мебели здесь не было, кроме узкой кровати и сложенного из камней простого очага. Стены прокоптились дочерна. Но, несмотря на жуткое запустение, некоторые детали говорили о том, что хозяйка сопротивлялась обветшанию, не позволяла упадку взять верх. Над окном сушились пучки тимьяна и мха, у очага были аккуратно сложены миски. В корзине у двери хранились пучки шерсти, которые женщина, вероятно, собирала с колючих кустарников вблизи дома.

Гюнна лежала на кровати, отвернув лицо от окна и прикрыв глаза. Сама она тоже выглядела опрятно, если только можно так сказать о трупе. Простое платье аккуратно завязано до подбородка, волосы заплетены в косы, миловидное лицо чистое и спокойное. Легко было представить, что Гюнна подметала бадстову, прилегла отдохнуть, и ее разморило нежное летнее солнце. Сюда, в дом, мыши не добрались, так что тело осталось нетронутым никаким мелким зверьем. На вид несчастной было совсем немного зим – может, чуть старше Магнуса с Эйриком. Только болезненная худоба добавляла ей возраста. Одна рука лежала на животе, вторая – безжизненно свесилась на пол, так что костяшки касались земли. Поза была такой безмятежной, словно Гюнна испытала огромное облегчение, умерев.

Эйрик постоял над покойницей, заложив руки за спину и дожидаясь, пока Магнус прочтет отходную молитву. Затем священники оторвали от одеяла маленькие кусочки ткани и вставили ей в ноздри, как велел обычай.

– Не возьму в толк, от чего она умерла, – заметил Магнус. – Не похоже на изматывающую болезнь. Запах не тот.

Друзья переглянулись. Внезапно Эйрик склонился над телом и распустил верхние завязки ворота.

– Что ты? – Магнус перехватил его руку. – Не смей осквернять тело! Отвезем ее в Хабнир и найдем женщин, которые омоют…

– Твое целомудрие делает тебе честь, – Эйрик дернул уголком рта, бросив на друга короткий насмешливый взгляд.

Расклад был не в пользу Магнуса: тот уступал товарищу в силе, но всем своим видом давал понять, что не станет мириться с произволом. По лицу Эйрика же никогда нельзя было понять, шутит он или говорит всерьез. Его выходки в школе нередко выходили из-под контроля, достигали той точки, когда переставало быть смешно и становилось страшно. Временами Магнусу казалось, что в его друге живут как будто два человека. Один был простым и веселым, иногда заносчивым, но в целом беззлобным парнем. Но был и другой Эйрик – тот, который не умел останавливаться. Тогда веселые шутки перерождались в навязчивую идею, становились единственным голосом, который Эйрик слышал, – как тогда, со стариком из Бискупстунги. В тот раз ни Магнус, ни Боуги не признались, что им вовсе не хотелось идти на кладбище за книгой. Когда тебе пятнадцать, страшнее всего прослыть трусом в глазах товарищей. Магнус даже не был уверен, что самому Эйрику этого хотелось. Просто настал миг, когда он уже не мог повернуть назад, даже если бы пожелал…

Сейчас Магнус гадал, на какого именно из двух Эйриков он смотрит.

– Она очень чистая, – вдруг заметил тот.

– Прости? – Магнус растерялся и от неожиданности ослабил хватку. Воспользовавшись этим, Эйрик дернул завязки, открыв шею и область ключиц покойной. Оба парня замерли, уставившись на обнажившийся участок кожи. Магнус сглотнул и медленно выдохнул:

– Ты знал?

– Нет. Но догадывался, что здесь что-то не так.

Когда Эйрик полностью развязал тесемки платья, оказалось, что все тело под тканью покрывали черно-бурые синяки. Особенно досталось шее и груди – та стала такой темной, что сосков было не различить. Эйрик осторожно сдвинул ткань с рукавов: предплечья украшали кровоподтеки, словно женщина носила слишком тугие браслеты. Иллюзия безмятежной смерти во сне развеялась. Любому, кто взглянул бы на это тело, стало бы очевидно, что Гюнна отчаянно боролась за свою жизнь, а умерла в агонии от побоев.

– Никогда прежде такого не видел, – признался Магнус, и Эйрик кивнул:

– Я тоже.

– Если ее убили, почему не избавились от трупа?

Эйрик помолчал, размышляя.

– Если бы мы не приехали, сколько прошло бы времени до похорон? – спросил он наконец. – Если верить Натану и Оулаву, у Гюнны не было друзей и родственников… Утварь у нее такая скудная, что не позарился бы даже самый отчаявшийся грабитель, не говоря уж о том, что не всякий доберется сюда. Хутор расположен далеко от дороги, случайно не забредешь. Наверное, убийца рассчитывал, что ее найдут не скоро.

Магнус наклонился и осторожно запахнул платье на женщине. Он сам не смог бы ответить на вопрос, сделал ли это из благопристойных побуждений или чтобы не смотреть на изувеченное тело. Стоило спрятать синяки, и Гюнна снова обрела умиротворенный вид. Вот только теперь, когда он точно знал, что кроется под тканью, заново поверить в это спокойствие было невозможно.

– Но если убийца не страшился разоблачения, зачем было прибирать тело? Косы, платье…

На этот вопрос Эйрик не знал ответа.

Ближайшее кладбище находилось в Хабнире, туда-то священникам и предстояло отвезти покойницу. Гюнна не пожелала вернуть Корту горшок, но теперь ей предстояло разделить с ним одну землю. Однако чтобы доставить тело к месту назначения, нужна была телега. Разумнее всего было добраться до деревни и там попросить кого-нибудь переправить Гюнну к кладбищу.

Сумерки медленно переросли в свежую звездную ночь. Решено было не ехать по темноте, а отдохнуть до рассвета. У друзей оставалось немного сушеной рыбы и скира, а половина фляжки аквавита скрасила им тягостные думы. Растопив очаг кизяком, они в молчании съели свой ужин. Магнус старался не смотреть в сторону кровати. Среди мертвецов ему делалось не по себе, он словно кожей ощущал их присутствие и беспокойный голод. Он так часто рассказывал людям о райских кущах, что испытывал жгучий стыд перед Богом, когда не удавалось самому в них поверить. Смерть уродлива. Можно сколько угодно противиться этой мысли, убеждать себя в том, что дух важнее тела, но от этого уродства никуда не скрыться.

Рыба была жесткой и соленой, после нее захотелось пить. Парни сидели на полу перед очагом, обернувшись плащами, но Магнус все никак не мог согреться. Он сделал большой глоток аквавита, обжигая горло.

– Ты как-нибудь чувствуешь близость призраков? – неожиданно спросил он друга. Тот глядел на огонь, но взгляд его был направлен куда-то вглубь – туда, куда Магнусу не хотелось бы смотреть. Эйрик моргнул и рассеянно повел плечами. Отвечая, он по-прежнему смотрел в пламя, не поднимая глаз.

– Иногда. Это как сильная простуда. Знаешь, когда вздрагиваешь от каждого сквозняка, кости крутит, маешься, а голова словно соломой набита. А бывает, на кладбищах я их слышу. Не призраков, просто мертвецов.

– И что они говорят?

– Они не говорят. Их тела гудят.

– Ты когда-нибудь делал драугов? Настоящих, я имею в виду, из мертвецов, а не из копыт и бычьей головы. Таких, наверное, и я бы мог…

Эйрик наконец с интересом взглянул на Магнуса. В очаге что-то громко треснуло, и искра отлетела в сторону, едва не опалив им обоим волосы.

– Ты же духовидец. Не можешь сказать, делал я драугов или нет?

– Это так не работает, – тихо и грустно рассмеялся Магнус. – Я расскажу, если ты расскажешь.

Так они и проговорили до утра. Эйрик признался, что никогда еще не создавал драугов, но иногда его тянуло попробовать. Проблема крылась даже не в самом колдовстве, хотя оно было непростым: нужно было «снарядить» драуга, а потом зачаровать его как положено. Но ведь драуг должен послужить какой-то цели: отомстить недругу или, на крайний случай, помочь по хозяйству. Последнее вряд ли придется по душе матушке, да и тревожить покойного ради потехи было, как ни крути, не по-христиански. Что до недругов, то тех, кому Эйрик желал бы смерти, пока не родилось. «Если такие и появятся, – добавил он, – думаю, что сумею справиться с ними своими силами, не прибегая к помощи мертвецов».

В качестве ответной любезности Магнус поделился с Эйриком секретами духовидения. Он никогда и никому о них не рассказывал, считая эту способность не даром, а чем-то вроде дурной привычки, от которой никак не избавишься. Некоторые до десяти зим мочатся в постель, а он вот видит всякое… Больше всего это походило на то, как если бы кто-то ударил тебя тяжелым мешком по голове, а потом схватил за волосы и заставил смотреть на что-то, на что ты смотреть не собирался. Бывают жуткие картины, бывают странные, а бывают те, что явно не предназначены для чужих глаз. Впервые за свою жизнь Магнус смог признаться: «Мне стыдно. Я знаю, что некоторые люди ни за что не хотели бы, чтобы кто-то увидел то, на что глядел я. Пускай не по своей воле, но все же… Утешает лишь то, что они не чувствуют, когда на них смотрят».

С рассветом Эйрик с Магнусом двинулись в путь.

* * *

Везти на кладбище тело женщины охотников не нашлось. Жители соседнего хутора – тот выглядел немногим благополучнее, чем дом покойницы, – отговаривались тем, что у них сейчас нет свободных работников на такое дело. Укоризненный вид сразу двух пасторов их смущал, но помочь так никто и не вызвался. Магнус уже решил, что придется ехать в Хабнир и оттуда отправлять телегу, как вдруг Эйрик скупо улыбнулся крестьянам одними губами и развел руками:

– Что ж, жаль, что не нашлось в этом месте никого, кто согласился бы пожертвовать часом своего труда ради богоугодного дела. Все, что мне остается – это молиться за ваше благополучие да посоветовать плотнее запирать двери и не впускать непрошеных гостей…

Хозяин с хозяйкой переглянулись. Никто не произнес слова «драуг», но оно повисло в воздухе, как назойливый запах, от которого не закроешься, даже если лицо обмотать платком. Это были бедные люди, чьи работники ели и спали с ними в одной бадстове. Они могли здраво оценить свои силы: среди них не водилось силачей, способных побороть восставшего мертвеца, или крафта-скальдов, которые одними висами отогнали бы нечистую силу.

– Мы найдем телегу, преподобные, если вы ее отсюда увезете и похороните как подобает, – предложил хозяин. – Только телегу потом верните.

О большем Эйрик и Магнус и не просили. Обернув тело худым одеялом, найденным в доме, они погрузили его в хлипкую скрипучую повозку, запрягли в нее лошадку Магнуса и двинулись в путь. Отъезжая от дома Гюнны, Эйрик резко выдохнул и встряхнулся, как кот, на которого брызнули водой. Магнус хотел спросить, что случилось, но и у него самого будто гора свалилась с плеч. В доме усопшей даже дышалось тяжело: не из-за прокопченных стен или нищей обстановки, хотя и те внесли свой вклад, но скорее из-за страшного удушливого отчаяния, которое, похоже, ощущал не один Магнус. Казалось, в месте, которое они покинули, никогда никто не радовался, не смеялся и не шутил. Даже спокойная смерть в собственной кровати – и та оказалась обманом.

Кобыла, запряженная в телегу, слушалась плохо: она привыкла, что кто-то сидит в седле. И Магнусу, и лошади потребовалось время, чтобы приноровиться. Повозку же им дали такую древнюю, что оставалось лишь молиться о том, как бы добраться до места в целости и сохранности. Черный конь Эйрика Блейк наблюдал за неуклюжими потугами возницы с дружелюбным высокомерием. Сам Эйрик выглядел спокойным и расслабленным. Магнусу хотелось спросить, не стыдно ли ему за то, что напугал бедных людей, но, подумав, он не стал ничего говорить. Даже если это была ложь, то ложь во спасение – невозможно предугадать, насколько правдивы оказались бы предостережения Эйрика. Быть может, он сделал это из лучших побуждений?

Чтобы как-то скрасить путешествие, Магнус затянул гимн о Христе, входящем в Сад. Из всех «Страстных Псалмов» Хадльгрима Пьетурссона именно этот, первый, был его самым любимым. Мелодию для него он придумал сам. Гимн был завершен всего пару лет назад, и Эйрик не знал слов, но слушал пение друга с удовольствием, мерно покачиваясь в седле и прикрыв глаза. Открыл он их лишь однажды, когда Магнус прервался, споткнувшись на полуслове. Он натянул поводья, и лошадь, только-только поймавшая шаг, недовольно остановилась. «Что случилось?» – спросил Эйрик, тоже замерев.

Магнус огляделся. Да нет, ничего, чепуха… Ему померещилась серая кошка с пушистым хвостом, что сиганула откуда-то из-под колес. Но он не спал целую ночь, голова была точно каменная. Даже если кошка была, что им за дело до нее? Эйрик терпеливо ждал, пока Магнус расскажет, что заставило его остановить повозку, но тот лишь отмахнулся.

Остаток пути никто не пел, и преодолевать его пришлось в мрачной тишине.

…Хабнир выглядел гораздо пристойней того места, где обитала Гюнна. Хутор с одной стороны был стиснут морем, а с другой – безжизненной пустошью, что тянулась на много миль на восток. Несколько тесно прижавшихся друг к другу домов охотно подставляли солнцу зеленые покатые крыши. На веревках сушилось, хлопая на ветру, белье, и от него в лица подъезжающих гостей летели мелкие капли. Громко переговаривались между собой молодые работницы, прижав к бедрам корзины со стиркой. У девушек в волосы были вплетены цветы как напоминание о первом дне лета. Они бросали заинтересованные взгляды на гостей и улыбались им удивленно и открыто – так радуются незнакомцам все молодые люди, которые годами видят перед собой одни и те же лица. Пройдет пара недель, и работники смогут выбирать: уйти от своих нанимателей в поисках лучшей доли или остаться на привычном месте, так что среди батраков чувствовалось оживление.

В одном из домов что-то готовили: сквозь отверстия в крыше и небольшое окошко валил навозный дым. Несколько человек внесли внутрь крашенный белой краской деревянный гроб. Вероятно, там жила вдова Корта.

Церковь Киркьювогс, куда направлялись молодые пасторы, располагалась почти у самого моря. Вокруг каменной ограды, разрушенной с одной стороны и заросшей травой с другой, паслись грустные исхудавшие овечки, с которых состригли зимнюю шерсть. Они неторопливо жевали молодые побеги, дергая ушами от удовольствия. Отсюда хорошо просматривались побережье и выстроившиеся вдоль кромки воды пустые рамы для сушки рыбы, с которых свисали обтрепанные веревки. Магнус и Эйрик с большим облегчением обнаружили пухлую лошадку, скучавшую у коновязи, – значит, местный священник из Утскалара приехал, чтобы навестить эту часть своего прихода.

Священник оказался крепким, нестарым мужчиной с аккуратно подстриженной светлой бородой, яркими голубыми глазами и крупным мясистым носом. Молодые люди застали его за починкой церковной крыши. Пастор встретил гостей с радушным удивлением. Работал он в одной рубашке, стоя на хлипкой деревянной лесенке. Хотя утренний воздух все еще был прохладным, а от моря тянуло соленой сыростью, под мышками у преподобного Одда – его имя они выяснили по дороге – темнели пятна пота.

Эйрик спешился, а Магнус отстегнул вожжи от уздечки и снял со своей кобылы хомут. Преподобный Одд с широкой улыбкой шагнул к молодым людям, разведя руки, словно для борьбы или для объятий, но заметил лежащее в сене тело, и улыбка покинула его лицо. Он размашисто перекрестился открытой ладонью и вздохнул.

– Одно печальное известие за другим… Кто это несчастная душа?

– Гюнна Энундардоттир, преподобный, – пояснил Эйрик. – Мы с моим другом нашли ее мертвой в собственном доме.

Пастор серьезно кивнул:

– Завтра отслужу по ней службу сразу после Корта. Хоронить придется за счет прихода, хотя, боюсь, местным это не понравилось. Гюнна не пользовалась большим расположением… Хотите выпить, господа? Вы проделали нелегкий путь.

Отдохнуть после бессонной ночи и монотонной езды было приятно. У Магнуса ныла спина из-за непривычной посадки, и голова гудела. Эйрик не подавал признаков усталости, но между бровей у него пролегла морщинка, выдавая его озабоченность. Им предстоял непростой разговор со священником, но похоронить зверски убитую женщину без надлежащих предосторожностей они не могли.

Обойдя церковь с юга, все расположились прямо на полуразрушенной каменной стене. Сквозь булыжники пробивались зеленые побеги и просачивалась влага, ветер с моря холодил спины. Пастор Одд вытащил из седельной сумки фляжку с крепкой брагой и несколько кусков копченого мяса. Несколько овец подошли проверить, нет ли у людей ничего съедобного. Из их ртов торчали стебли осоки – горькой травы, спасающей скотину весной. Не найдя, чем поживиться, ярки отошли в сторону и снова принялись набивать животы.

Чтобы сразу не заводить речь о покойнице и обстоятельствах, при которых Магнус и Эйрик ее нашли, мужчины поговорили о своих приходах и о том, что предстояло молодым пасторам в ближайшее время. Преподобный Одд вспомнил, как сам сделался пастором, будучи немногим старше тридцати, и какой это был страшно волнительный момент. Теперь на его плечах был весь приход Гриндавик, и сюда, в Церковную бухту, он наведывался нечасто. Преподобный поинтересовался, за какими приходами теперь будут надзирать новоиспеченные священники, но ответы выслушал без особого любопытства. Гораздо сильнее ему хотелось поговорить о том, как его собственным прихожанам не хватает щедрости и широты души. «Не мне, конечно, их осуждать», – тут же добавлял он, но все же именно этим занимался на протяжении всего перекуса.

Магнусу показалось, что преподобному Одду нравится играть роль покровителя юнцов, который знает толк в своем ремесле и – так уж и быть – готов разделить с молодыми людьми свою мудрость. Магнусу это пришлось не по душе, но Эйрик слушал с вежливым молчанием. Он сорвал у ноги травинку и сунул ее в рот, вяло мусоля, чаще поглядывая на облака, чем на говорившего.

– Преподобный Одд, боюсь, жадность и скудоумие – не единственные грехи вашей паствы, – сказал он наконец. – Мы с Магнусом вынуждены описать вам печальные обстоятельства, при которых мы нашли тело.

Пастор нахмурился и собирался что-то ответить, как внезапно их прервал женский крик.

– Вы привезли эту суку сюда! Я видела ее своими глазами!

По церковному холму бежала, высоко задрав юбки, молодая женщина. Словно в танце, с каждым шагом она выставляла вперед то один острый локоть, то второй. Щеки бегущей покрывали красные пятна, платок от спешки слетел с головы и обмотался вокруг шеи, как удавка. Волосы растрепал ветер, и они облаком окружали круглое приятное лицо незнакомки.

Добежав до пасторов, незнакомка застыла перед ними, тяжело дыша и скалясь, переводя взгляд с одного невозмутимого юноши на другого. Магнус, привыкший к отцовским вспышкам ярости, к ругани оставался совершенно равнодушен. Эйрик же, кажется, родился с самообладанием старой коровы.

– Сигрид, прошу тебя, – мягко и жалостливо попросил преподобный Одд, поднимаясь со своего места и выставив вперед руку, как будто защищался от бешеной собаки. – Господь уже забрал душу твоего мужа, и раз уж ему было суждено погибнуть так, ничего изменишь.

Пальцы вдовы скрючились, как если бы она собралась наброситься на кого-нибудь из незнакомцев. Наконец она отступила на шаг, но отнюдь не успокоилась.

– Вы приволокли сюда это исчадие ада, убийцу моего мужа! Думаете, вам это сойдет с рук? Надо было оставить ее гнить там, где нашли! Ни один человек в Хабнире ни монетки не даст, чтобы ее похоронить! А я прокляну вас, если только…

– Осторожнее.

Это короткое слово, произнесенное Эйриком совершенно без угрозы, даже без нажима, возымело неожиданный эффект. Сигрид осеклась, словно кто-то заткнул ей рот. Должно быть, она и сама поняла, что не стоит разбрасываться проклятиями на пороге церкви, да еще в компании трех пасторов.

– Быть может, смерть мужа станет не последней бедой, с которой вам придется столкнуться. В этом случае только мы сможем помочь, – заметил Эйрик дружелюбно.

– И в каком смысле Гюнна «убила» вашего мужа? – уточнил Магнус. – Что заставляет вас так думать, Сигрид? Вы же сами видели, во что превратилось тело. Неужели вы всерьез полагаете, что хлипкая женщина на такое способна?

Слова Магнуса и его спокойный убаюкивающий тон немного утихомирили гнев вдовы. Теперь, когда она перестала кричать, стали заметны засохшие дорожки слез в уголках глаз и слипшиеся ресницы. Голос, когда женщина заговорила, звучал хрипло:

– Я не знаю, на что способна Гюнна. Знаю только, что она изводила Корта как проказа, а он был слишком добр, чтобы прогнать ее со своей земли. Мой муж вообще никому не мог отказать. Он отдавал ей нашу еду и даже нашел целителя, когда эта дрянь заболела. А теперь он отправился к ней, и вот что с ним случилось! Все из-за дурацкого горшка, который она не хотела отдавать!

Магнусу показалось, что Сигрид расплачется, но она быстро взяла себя в руки, переводя взгляд с него и Эйрика.

– Хороните Гюнну, где хотите, – велела она. – Можете бросить ее в море, можете сжечь, да хоть на части ее разорвите – лишь бы завтра, когда состоится погребение Корта, я не знала, где она зарыта.

С этими словами женщина резко развернулась и двинулась вниз с холма. Ее растрепавшаяся коса болталась влево-вправо, как коровий хвост. Спину Сигрид держала совершенно прямо.

* * *

Оказалось, что гроб достать неоткуда. Купить дерево можно было только у купцов, которым выдали разрешение датчане, а таких в здешних краях не водилось. Если бы не Магнус, Гюнну пришлось бы хоронить завернутой в саван. Но у сына состоятельного бонда были свои способы решать такие вопросы.

– Надо иметь в виду на будущее, что стоит держать при себе кошель, если захочешь кого-нибудь похоронить, – заметил Эйрик.

– Если не боишься отправиться на виселицу за незаконную торговлю, – напомнил ему Магнус.

Найденный за большие деньги полузаконный гроб был сколочен из плохой древесины, и даже белая краска не могла спрятать запах гниения. Двое крепких молодых батраков внесли домовину в церковь и поставили на кусок дерна перед алтарной картиной. В церкви было душно и пахло сухой травой. Здание давно требовало ремонта. Узкие лавчонки выглядели так, словно могли подломиться под прихожанами в любой момент.

Сквозь расщелины крыши внутрь проникали солнечные лучи. Так вышло, что самая большая дыра пришлась ровнехонько над тем местом, куда поставили гроб. Лицо Гюнны, бледное и умиротворенное, в ласковом весеннем свете казалось почти ангельским. Гроб был явно рассчитан на упитанного мужчину, и молодая женщина разместилась в нем так, что слева и справа осталось много места.

Преподобный Одд достал требник и прочел несколько тоскливых молитв над телом. После них полагалось сказать что-нибудь о жизненном пути Гюнны Энундардоттир, но священник лишь скорбно помолчал, не в состоянии подобрать слова. Это была, пожалуй, самая равнодушная панихида из всех, на которых довелось присутствовать Магнусу, и вдобавок самая малолюдная. Кроме двух молодых пасторов, да еще работников, пришедших вырыть могилу, в церкви не было никого. Только к концу церемонии в зал проскользнула девушка, чинно прикрывшая голову платком. Она села, как полагается, по левую сторону от гроба, как подруга или родственница покойной, и за все время не проронила ни слова.

Преподобный Одд пропел двадцать пятый псалом, но голос у него был такой неровный и тихий, что Магнус едва подавил зевок. Сонливость, которая уже было прошла, в церковной духоте одолела его с новой силой. Он словно задремал и в полусне увидел, как Гюнна открывает глаза – на удивление ясные и живые – и с улыбкой шепчет что-то. Магнус наклонился к ней, чтобы разобрать слова, и вместе с ее шепотом до него донесся запах могилы: «Глубоко не закапывайте. Закапывайте неглубоко». Он встряхнулся только, когда Эйрик дотронулся до его плеча. Пора было выносить покойницу.

Два мрачных парня водрузили гроб на плечи и медленно двинулись в сторону только что вырытой могилы. Шагая, они раскачивали его влево-вправо, и так как Гюнна лежала в нем свободно, тело ее раскачивалось, как в лодке. Незнакомая девушка тоже вышла из церкви и зашагала поодаль, держась в стороне от процессии. Магнусу никак не удавалось рассмотреть ее лицо, наполовину скрытое платком.

Яму выкопали у самого дальнего края каменной изгороди. Туда уже добрели овцы и теперь с тревожным интересом рассматривали приближающихся людей. Пока двигалось маленькое шествие, Эйрик склонился к уху друга:

– Увидел что-нибудь интересное?

– Да просто задумался…

– Точно?

Магнус хотел кивнуть, но помедлил. Как отличить видение от бессонного бреда? Эйрик молча указал глазами на идущих впереди молодых людей. Гроб был не очень тяжел, а хрупкое тело Гюнны и подавно, но рубашки носильщиков пропитались потом, и ступни их глубоко уходили в распаренную землю, словно груз их был неподъемным. С легким поскрипыванием тело покойницы раскачивалось в гробу. Магнус вздохнул и тихо в двух словах пересказал Эйрику увиденное, не забыв добавить, что, возможно, ему это все только привиделось.

Когда мужчины стали опускать в яму гроб на веревках, Эйрик вдруг остановил их властным жестом.

– Поверните-ка его в другую сторону.

Преподобный Одд, верящий, что его миссия в отношении этой покойницы вот-вот подойдет к концу, недовольно поднял брови.

– Зачем вам переворачивать гроб, преподобный Эйрик?

Тот ответил солнечной улыбкой.

– Это никого не затруднит, преподобный Одд. Мой друг, в конце концов, купил это корыто на свои кровные, а он любит, чтобы покойники лежали ногами на запад.

Работники недовольно поджали губы, но смолчали – их дело маленькое. Пастор коротко кивнул, и гроб развернули так, чтобы голова Гюнны «смотрела» в сторону хутора, где недавно овдовела несчастная Сигрид, а ноги «уходили» в море. Магнус помнил этот обычай: считается, что, если отвернуть драуга ногами от дома, тот не найдет к нему дороги. Он никогда раньше не видел, чтобы так делали на похоронах, но ведь и таких мертвецов, как Гюнна, ему встречать не приходилось. Эрик оглядел закрытый гроб, размышляя над чем-то, а затем обратился к пастору:

– Не найдется ли где-нибудь поблизости камня потяжелее, преподобный? Буду признателен, если попросите ваших работников его принести.

Священник посмотрел на Эйрика, и его красное добродушное лицо приняло возмущенный и злой вид.

– Зачем вам камень? – было видно, как пастор хотел добавить «дитя мое», но осекся, вспомнив, что перед ним такие же служители Господа, как он сам.

Эйрика вопрос ничуть не смутил. Он беспечно пожал плечами и, указав на Гюнну, пояснил:

– Мне бы хотелось быть уверенным, преподобный, что покойница не поднимется злобным призраком и не попытается отомстить оставшимся в живых. На моей памяти бывали истории, когда даже случайное оскорбление оборачивало мертвеца драугом, и тот мучил род обидчика до бог знает какого колена. Дабы обезопасить семью Корта от этой напасти, я предложил бы положить на грудь Гюнны тяжелый камень, а над могилой насыпать курган.

Лицо преподобного Одда так быстро меняло цвет, что Магнус на мгновение испугался, что с пастором случится удар и у них будет три трупа вместо двух. Сначала тот порозовел, затем побагровел, потом кожа пошла уродливыми фиолетовыми пятнами. Отчетливо прорисовалась жилка на шее, а над верхней губой в усах заблестели капельки пота. Наконец священник справился с собой и процедил:

– Я никак не ждал от собрата-пастора такого богохульства, бросающего тень на весь приход! Мне отвратительно вас слушать! Вас оправдывают только молодость и неопытность. Надеюсь, вы будете усердно молиться, дабы искупить свой грех. А теперь, господа, прошу вас покинуть церковный двор!

Эйрика такой ответ ничуть не удивил, но явно расстроил. Он коротко вздохнул, развернулся на пятках и, сцепив руки за спиной, уверенным шагом двинулся к церковным воротам. Уже у самого выхода сокрушенно покачал головой:

– Забыл поблагодарить преподобного за брагу и баранину, хоть мясо и было жесткое, что мое седло… Не хочешь ли прогуляться к морю, друг мой?

Магнус не знал, что ответить. Беспечная веселость Эйрика его поражала, но отказываться он не стал. В голове чуть посвежело, когда они вышли к берегу и Магнус вдохнул полной грудью хорошо знакомый запах водорослей и соли. Его родной хутор располагался совсем недалеко, на восточном побережье полуострова.

Бухта оказалась аккуратной и тихой. Эйрик опустился на камень у воды и с удовольствием набил трубку табаком. Он перенял новомодную привычку курить табак, а не жевать его, у Боуги, который делал это с таким наслаждением, что устоять было невозможно. Однако табак Эйрика был резче и крепче, так что от угощения Магнус отказался и теперь просто наблюдал, как его друг набирает полный рот дыма и медленно выпускает через ноздри. Оба сидели в морской тишине, вглядываясь в линию горизонта, пока их размышления не прервал резкий девичий голос.

– А вы смельчаки, как я погляжу!

Магнус с Эйриком одновременно обернулись. Ловко перепрыгивая с камня на камень, к ним приближалась та самая девушка из церкви. На голове у нее теперь был не платок, а белая шапочка в форме изогнутого лепестка. Лицом девица чем-то напоминала вдову Сигрид, но была моложе и привлекательнее. Нос и щеки ее обсыпали веснушки, еще довольно бледные после зимы. Красивые полные руки то придерживали юбку, чтобы не наступить на подол, то вытягивались в стороны, помогая девушке поймать равновесие. Кончик носа незнакомки был слегка вздернут, как и ее верхняя губа. Это придавало девушке легкомысленный и добродушный вид, так что даже крупные зубы, выглядывающие между губами, ее не портили.

Когда незнакомка остановилась в нескольких локтях от них, Эйрик окинул ее пристальным взглядом с ног до головы и улыбнулся в ответ.

– Моя смелость уступает вашей, дитя мое.

Та хмыкнула и, не удостоив этот странный ответ комментарием, присела на камень между двумя мужчинами, расправив фартук.

– Думаете, теперь Гюнна встанет драугом и будет преследовать мою сестру? – без обиняков спросила она.

– Вашу сестру? – переспросил Магнус, выжидая, когда будет возможность представиться.

Девушка кивнула:

– Да, Сигрид – моя старшая сестра. Меня зовут Лауга[7]. Я тоже вдова, если вам интересно. Вышла замуж год назад, а мой супруг через неделю после свадьбы утонул в море. Я проплакала целый месяц, а потом Сигрид позвала меня к себе жить, чтобы я не оставалась одна. Так я и стала приживалкой! – жизнерадостно закончила Лауга.

– Отрадно видеть, что горе не сломило вас. – Эйрик достал из-за пазухи вторую трубку, меньше и изящнее, и протянул ее новой знакомой вместе с понюшкой табака. Лауга поблагодарила за угощение, ловко набила трубку своими тонкими проворными пальцами и с наслаждением раскурила.

– Горе не ломает женщин, – отозвалась она безмятежно, откинувшись назад и выпуская облачко дыма из ноздрей. – Только мужчин. Но вы так и не ответили на вопрос, преподобные. Полагаете, моей сестре что-то угрожает? У нее восемь детей, младший совсем малютка. Не хотелось бы, чтобы семья пострадала, им и так придется несладко из-за потери кормильца.

– Мы не знаем, – неохотно признался Магнус. – Это невозможно предсказать наверняка. Есть некоторые, скажем так, предпосылки.

Тонкие рыжеватые брови их новой знакомой удивленно взлетели вверх.

– Какие, например? Преподобный Магнус, надеюсь, что вы не просто так явились сюда, чтобы пугать бедных деревенщин вроде нас. Мы и без того богобоязненны пуще некуда, не надо стращать нас еще больше.

Магнус замешкался с ответом, желая одновременно обойти тему жестокой расправы над Гюнной и заверить Лаугу, что и не собирался никого запугивать. Пока один пастор размышлял, что бы сказать успокоительного, в разговор вмешался второй.

– Нас беспокоит, что на теле Гюнны, когда мы его нашли, живого места не было.

– Вот как? – Лауга выглядела удивленной, но не похоже, чтобы новость ее напугала. Она нежно обхватила губами мундштук и глотнула еще дыма. Чашечка трубки помещалась в ее руке почти целиком. – Вам кажется, что ее убили, преподобный?

Эйрик не стал скрывать от девушки ничего, что касалось их визита в Грайнютоуфт. Правда, сама история получилась короткой. Он описал, как они нашли тело женщины, которая выглядела так, словно уснула на кровати, поведал, что под воротом и рукавами кожа была синей, почти черной. Лауга выслушала историю молча, задумчиво покуривая. Потом подняла глаза на Эйрика и спросила:

– Кто же тогда разорвал Корта? Есть у вас мысли на этот счет?

Серая кошка с пушистым хвостом подошла так близко к воде, что случайные брызги замочили ее шерстку. В зубах она несла половину дохлой рыбы, чьи выпученные мертвые глаза с неверием всматривались в прибрежную гальку. Должно быть, кошка все время охотилась около воды, потому что сырость ее не пугала. Она уверенно ступала своими мягкими лапками по камням, пока не юркнула в укрытие.

– Боюсь, мы вскоре это узнаем, – негромко произнес Эйрик.

* * *

К вечеру, вернув телегу владельцам, два друга еще раз внимательно, но безрезультатно исследовали домик Гюнны и вернулись в Хабнир на ночевку. Но быстро стало понятно, что никто на хуторе не желал давать им приют. То ли стараниями преподобного Одда, то ли гневом вдовы Сигрид, но двери домов везде оставались закрытыми для гостей. Одна только Лауга встретила Эйрика и Магнуса как старых приятелей. Она предложила им лежанку на земляном полу – все лучше, чем ночевать под открытым небом. Магнус попытался возразить: мол, ночевать под одной крышей с одинокой молодой женщиной не стоит даже священникам, – но Лауга только легкомысленно отмахнулась. «Никто не узнает», – пообещала она. Эйрик же гостеприимному предложению Лауги противиться не стал. В конце концов, вторая бессонная ночь дастся им тяжелее первой, а лучше бы поднакопить сил.

Магнус опасался, что кто-нибудь заметит, как они прокрадываются в дом вдовы, но у Сигрид проходили бдения у гроба: из приоткрытой двери доносились пьяное пение и детский плач. Хутор окутывали сумерки. Девочка лет пяти сидела на пороге и играла с тряпичной куклой. Проходя мимо, Эйрик ловко подхватил ребенка под мышки и поставил на ноги. «А ну-ка ступай в дом», – велел он и подтолкнул девочку к двери.

Домик Лауги прятался у задней стены дома Сигридур. К удивлению Магнуса, между ними не было коридора, и жилище младшей сестры было как будто отрезано от остальных. Впустив их внутрь, Лауга плотно закрыла двери, чтобы не сквозило, и гостей сразу окружила приятная домашняя темнота. Затем хозяйка зажгла несколько ламп и растопила очаг, бросив туда ворох сухих водорослей.

Дом Лауги оказался чистым и опрятным. Пахло в нем теплыми камнями, свежим сеном и овечьей шерстью. В углу у окна стояла прялка, кровать была аккуратно застелена. Когда воздух в комнате согрелся, женщина сняла шапку, выпустив на волю длинные золотистые волосы, заплетенные в две толстые косы. В мягком свете огня лицо ее казалось нежным и почти детским.

После порции горячего супа Эйрик улегся на пол, подложив под голову локоть, и почти сразу уснул. Магнус всегда восхищался способностью друга проваливаться в сон мгновенно – тот говорил, что приобрел этот талант после того, как получил книгу старика из Бискупстунги.

В ту длинную зиму, как только Эйрик вернулся из Арнарбайли, он стал совсем другим. Магнус не мог точно сказать, что изменилось в поведении друга, но и он, и Боуги это чувствовали. Быть может, поэтому они не испытали ни малейших сомнений, отдавая ему свои страницы волшебной книги. Никто из них по-настоящему не хотел иметь с ней дело.

У Магнуса же уснуть никак не получалось. Он вертелся на жесткой лежанке под равномерное постукивание прялки и тихое пение. Голова была словно набита мхом, мышцы начинало крутить. Промучившись некоторое время, Магнус встал и пересел поближе к очагу с намерением прочитать молитву. Стук прялки затих, и рядом с ним на низком стуле оказалась Лауга. От ее кожи шел тонкий цветочный запах. Она подбросила еще водорослей в очаг и мягко улыбнулась.

– Что вы собираетесь делать, если Гюнна встанет из могилы? – спросила она тихо, чтобы не разбудить Эйрика. Магнус собирался сказать ей, что того не пробудит даже извержение вулкана, но почему-то не стал.

– Сначала попытаемся договориться, – сказал он. – Иногда драугам нужно что-нибудь простое, например, показать, где зарыт клад, или убедиться, что с близкими все хорошо.

– Не думаю, что это тот случай, – заметила Лауга рассудительно.

Магнус покачал головой:

– Если драуг одержим идеей кому-то отомстить, остановить его бывает сложно. Как правило, приходится отрубать ему голову и класть – кхм! – промеж ног…

Он смутился и тут же пожалел о сказанном. Не стоило упоминать о таком в разговоре с женщиной. Впрочем, Лауга и глазом не моргнула. Она так просто принимала все, что говорили Эйрик и Магнус, что последний только диву давался: чудеса для нее словно были в порядке вещей. Даже если бы поблизости открылась скала, а хор аульвов возвестил Gloria, и тогда бы Лауга только подняла брови.

Он так погрузился в свои мысли, что дернулся, когда кто-то дотронулся до его губ кончиками пальцев. Лицо Лауги внезапно оказалось очень близко. Глаза девушки сверкали в свете очага, а пальцы обжигали, как угольки. Магнус собирался что-то сказать, но не мог вымолвить ни слова – только шумно сглотнул и попытался отодвинуться. Ну, или ему показалось, что он попытался, а на самом деле только прижался к горячему мягкому телу, зарылся лицом в волосы, от которых пахло цветами и июльским сеном.

Ему казалось, что все произойдет очень быстро, так, что он и не успеет ничего понять, но темное запретное счастье тянулось и тянулось. Лауга хохотала, оседлывая его и развязывая завязки на штанах, прижимаясь грудью и одновременно отталкивая его руки: «Ребра треснут!» Она все сделала сама, Магнусу оставалось только придерживать ее nates и позволить теплой и влажной vagina охватить его penis. Нос утыкался в ямку на шее Лауги, и ее кожа по сравнению с грубой жесткостью ткани была такой гладкой, что Магнус опасался, как бы его сухие губы не оставили на ней царапин. Он был неловок и неуклюж и скорее мешал любовнице, чем помогал.

Потом весь его мир накрыла жаркая лавовая волна. Парень спрятал лицо у Лауги на плече, с которого сполз рукав рубахи, и слушал ее тихий смех. Девушка приподнялась, позволяя ему выскользнуть, но не стала слезать с колен. Она погладила его по волосам, играясь с завитками на макушке, и потерлась щекой о щеку, как кошка. Когда же Лауга наконец отодвинулась, Магнусу показалось, что от него оторвали кусок. Хотелось схватить ее и вернуть на место, прижать к груди. Но волшебный момент был упущен, и он совсем растерялся. Стоит ли позвать Лаугу замуж? Поблагодарить? Сделать вид, что ничего не произошло? Извиниться?

Она заметила его замешательство. Вороша угли в очаге, улыбнулась и покачала головой.

– Не берите в голову, преподобный. Можно сказать, я воспользовалась вашей невинностью, заставив вступить со мной в греховную связь.

– О. – Магнус надеялся, что его румянец в сумерках не бросается в глаза. Он хотел спросить, но не решился, почему она считает, будто он никогда не знал женщин. – Лауга, это моя плоть оказалась слаба, я не устоял перед… перед вами. Вам, наверное, одиноко живется без мужа?

Она повела плечом, и от одного движения у Магнуса снова загорелось нутро. Он не ведал прежде женской ласки. Страсть отца залезть под юбку каждой батрачке была для него отвратительна. Стало противно от одной мысли, что он уподобился своему родителю, будучи при сане, в доме вдовы. Любые попытки оправдать себя даже в собственной голове звучали жалко. Нет оправдания блуду, и если поступок Лауги, едва узнавшей тепло человеческих объятий, был понятен и простителен, то он, Магнус, таких поблажек не заслуживал.

– Мы были с ним не так уж хорошо знакомы, – о своем прошлом Лауга рассказывала легко и без надрыва. – О свадьбе сговаривался отец, я до того и не видела жениха. Но он был, кажется, неплохим человеком. Жаль, мы не узнали друг друга получше.

– А у вашей сестры был удачный брак? – осторожно поинтересовался Магнус. Если он и мог сейчас что-нибудь сделать для вдовы, так это попытаться защитить ее родственницу от возможных напастей.

Лауга долго молчала, раздумывая, отвечать ли на этот вопрос.

– Когда Корт и Сигрид поженились, – произнесла она наконец, – сестра почти сразу понесла. Это было восемь лет назад, и с тех пор она рожала каждый год. Бывало, я слышала от нее: «Хоть бы в этот раз выкинуть!». Утомительное это дело, я так думаю… Как появлялся маленький, Корт знай себе шутил, что немедленно сделает следующего. Ух, они с Сигрид ругались, когда она не допускала его до себя! – Лауга сделала паузу, но ее следующие слова как будто никак не вязались с предыдущей историей. – Корт бывал у Гюнны Энундардоттир чаще, чем у других арендаторов, преподобный. Помню, временами чуть не каждую неделю к ней ездил. Не иначе как проверить ее худой огородик.

– Вы хотите сказать… – Магнус нахмурился.

– …Что, быть может, у Гюнны больше причин вернуться с того света, чем мы думаем.

* * *

Остаток ночи Магнус провел тревожно. Из соседнего дома еще долго доносилось пьяное пение и грохот, как будто гости решили разнести всю бадстову. Он спал чутко, вполглаза, прислушиваясь, не нужна ли Сигрид помощь, но женских голосов так и не услышал. Лишь под утро бдящие угомонились и стали расходиться.

Рядом лежал, завернувшись в собственный плащ, Эрик. Спал он как мертвый, не шелохнувшись и не всхрапнув. У Магнуса получилось уснуть только под утро, когда он услышал ровное дыхание Лауги с кровати. Его по-прежнему грыз стыд за все, что он сделал, поэтому Магнус лежал и молился, пока голова окончательно не затуманилась.

Проснулся он в одиночестве, и это его обеспокоило. В бадстове было натоплено. В котелках над очагом оставалось немного рыбьего супа и теплой воды, но Лауга и Эйрик куда-то запропастились. Магнусу внезапно пришло в голову, что его компаньон мог слышать что-то из ночной возни. От этой догадки его бросило в холодный пот. Эйрик был достаточно прямолинеен, чтобы в глаза высказать Магнусу все, что думал о его грехопадении.

В утреннем свете представилась возможность рассмотреть бадстову лучше, чем накануне вечером. Помимо того, что Магнус уже успел увидеть, он обнаружил на прибитой к стене деревянной полке потрепанный псалтырь и увесистое кольцо с крупным камнем. Книжица была старой, но судя по истертым истончившимся страницам, пользовались ею часто. По манере говорить и держаться Лауга производила впечатление грамотной женщины. Кольцо же заинтересовало его еще больше. Оно было тяжелым и блестело, точно золотое. Возможно, подарок на конфирмацию – но что это был за диковинный металл, так похожий на золото, Магнус так и не понял. В углу за ткацким станом прятался сундук, обитый железными полосами, но в него совать нос Магнус не стал. Одно дело заглянуть в зачитанный молитвенник, и совсем другое – в сундук, чье содержимое вовсе не предназначалось для любопытных глаз.

На улице Магнус не заметил ни души, но со стороны соседнего домика раздавался надрывный не то вой, не то плач. Так, должно быть, стенает нечистая сила в поисках души, которую могла бы сгубить. Сперва Магнус решил, что скорбящие вернулись с кладбища, но все оказалось куда трагичнее. За углом здания обнаружилась небольшая пристройка, где хранились припасы. У дверей столпились батраки, и вид у всех был такой, словно умер еще один бонд. Вдова Сигрид рыдала, вытирая красное обветренное лицо платком. За ее юбку держалась девочка лет четырех в смешной шапочке. Она сосала грязный палец и, кажется, не могла решить, то ли разреветься вслед за матерью, то ли не привлекать к себе внимания лишний раз.

Дверь из рыхлого дерева, ведущая в кладовую, болталась на верхней петле. Рядом валялись ржавый замок, оборванные веревки и надгрызенные бараньи окорочка. Народ при виде пастора расступился, а из темного проема навстречу Магнусу шагнул Эйрик. Заметив друга, он широко улыбнулся и хлопнул того по плечу, как будто они не виделись целый год.

– О, проснулся, наконец! Ну и любишь же ты вздремнуть…

– Что здесь произошло? – Магнус оглядел разрушения. Он изучил внутренности кладовой, но только чтобы убедиться в своих худших подозрениях. Все горшки были перебиты, еда испорчена. Пол заливала смесь сыворотки и пива, в которой плавали остатки сушеной рыбы и баранины, а скир был ровным слоем размазан по стенам.

Теперь Сигрид с сестрой и детьми придется просить пищу на соседних хуторах, или же летом они вынуждены будут жевать сено, как овцы. Конечно, всегда есть рыба: остается надеяться, что местные рыбаки – порядочные люди и не оставят бедную женщину без помощи. Да и преподобный Одд наверняка возьмет ее на иждивение прихода… И все же уничтоженные припасы – серьезный удар, ничуть не легче, чем смерть кормильца.

– Как сам думаешь? – пожал плечами Эйрик. В лице его Магнус не увидел ни тени сочувствия. Скорее друг казался воодушевленным – как человек, решивший непростую задачку и довольный своей смекалкой. – Драуг постарался. Хорошо хоть, сразу в дом не рискнул идти. Должно быть, испугался шума.

– Ты уверен?

– А ты нет? – удивился Эйрик.

Магнус задумался. Не надо было быть духовидцем, чтобы разглядеть ведущие в кладовую глубокие следы. Земля, по-весеннему влажная и паркая, надолго сохранила отпечатки ног чужака, который пришел, чтобы уничтожить все нажитое семейством Корта. И хотя ступня по размеру была небольшой, в землю она уходила на два пальца. Это могло означать одно из двух: либо пришедший нес что-то очень тяжелое, либо вес его значительно превосходил обычный для человека его комплекции. Как известно, драуги весят не меньше двух взрослых баранов.

Но не успел Магнус открыть рот, чтобы поделиться с Эйриком своими мыслями, как на того кинулась Сигрид. Она выставила вперед скрюченные пальцы, словно намеревалась выцарапать Эйрику глаза, но в последний миг передумала и вцепилась в его плащ. Вид у нее при этом был совершенно безумный, так что Магнус испугался, как бы женщина не помешалась с горя.

Эйрик не пытался отцепить вдову или вывернуться – он только отставил ногу, чтобы принять удар и не пошатнуться, и заложил руки за спину.

– Это вы ее сюда привезли! Вы навлекли беду на хутор! – закричала Сигрид ему в лицо, как бешеная собака.

– Осмелюсь напомнить, дитя мое, что я настаивал на камне на груди несчастной Гюнны Энундардоттир, во избежание именно таких происшествий. Но ваш богобоязненный пастор Одд отказал мне в такой услуге. Хотя мой друг заплатил за гроб серебром, между прочим, и мог класть туда, что вздумается…

Сигрид это предсказуемо не успокоило, а только больше разозлило. Она с рыком стала колотить Эйрика по груди, вкладывая в каждый удар все силы, словно собиралась раздробить ему ребра. Магнус подошел к ним и аккуратно придержал Сигрид за плечи, давая Эйрику возможность шепнуть ей на ухо заклинание утешения, а затем перекрестить. Следом за его жестом батраки тоже непроизвольно осенили себя крестом, непонятно от чего защищаясь: то ли от вдовьей ярости, то ли от гальда Эйрика. По телу Сигрид пробежала дрожь, и она обмякла так резко, что, не подхвати ее Магнус, осела бы на землю.

– Мы остались почти без еды, – слабым голосом сказала она и окинула взглядом толпу в надежде, что кто-нибудь из работников выскажется в ее пользу. Но все молчали, опустив очи долу. Мало надежды было, что кто-то останется здесь еще на сезон. Не пройдет и недели, как все, кто может, отправятся на поиски лучшей доли куда-нибудь подальше от этих проклятых мест.

– Ничего, – ободряюще сказал Эйрик, – поживете год на иждивении прихода, не вы первая, не вы последняя, Сигрид. К тому же у вас есть овцы, а в море – рыба. А там глядишь и снова выйдете замуж. У вас прекрасная земля, от женихов отбоя не будет…

Магнус ждал, что женщина снова вспыхнет, как искра, но она судорожно вздохнула и посмотрела на Эйрика долгим оценивающим взглядом, как будто прикидывая, сколько правды в его словах. Друг не соврал. Узнай отец Магнуса, что молодая вдова с восемью детьми и прекрасной землей ищет нового хозяина для своего хутора, он немедленно приедет свататься.

– Вы сделаете что-нибудь? – спросила Сигрид.

– Попробую. На все милость Божья.

К нему обратилась еще дюжина любопытствующих глаз. Хотя в словах Эйрика не было обещания, в тоне скрывалось столько уверенности, что все облегченно выдохнули.

– Я сегодня похоронила мужа и потеряла все запасы, что у нас были, – глухо сказала Сигрид. – Я больше не хочу ничего терять.

* * *

– Я пропустил похороны? – спросил Магнус у своего спутника, когда они остались одни. Эйрик широким шагом направлялся к домику Лауги, который, как показалось Магнусу, накануне вечером находился куда ближе.

– Ничего интересного, – махнул рукой Эйрик. – Сложили тело по кускам, как разбитый горшок, и закопали. Даже курган насыпать не стали. Ну и правильно – если тебя разорвало напополам, даже если ты и станешь драугом, вреда от тебя будет как от хромого ягненка, только людей насмешишь.

Магнус сомневался, что зрелище ползущего на руках изувеченного туловища или прыгающих отдельно от тела ног кому-нибудь показалось бы забавным. Кроме Эйрика, но его чувство юмора вызвало бы оторопь даже у драугов.

– Как спалось, кстати? – спросил вдруг Эйрик, повернувшись к своему сопровождающему. Во взгляде и тоне чувствовалась искренняя озабоченность, но Магнус никогда не мог точно сказать, как много ему известно.

– Заснул под утро, – не стал лгать Магнус. – А тебе?

– Как обычно. Спал как убитый.

Лауга оказалась дома. Она сидела на низким стульчике за ткацким станком и напевала себе под нос. Слабо и глухо бряцали грузы, закрепленные на нити основы. Женщина работала быстро и сосредоточенно: полотно из отбеленной щелоком шерсти выходило ровным, без проплешин. Судя по ширине, должен был получиться платок. На раме станка с двух сторон были прибиты крюки, на которые Лауга клала деревянную палку для подбивания. Глядя, как челнок ныряет в зев, Магнус почувствовал, как его снова охватывает жар. А когда Лауга взглянула на него своими светлыми глазами поверх нитей и улыбнулась, Магнуса затопил такой стыд пополам с торжеством, что пришлось сдержанно кашлянуть, чтобы прийти в себя.

– А вам как спалось, хозяюшка? – дружелюбно поинтересовался Эйрик, подсаживаясь к Лауге. Слишком близко, по мнению Магнуса. Ткачиха улыбнулась благодушно, не отодвинувшись ни на пядь.

– Спокойно, когда под моей крышей отдыхали два пастора. Надеюсь, моя лежанка не показалась вам чересчур жесткой, преподобный Эйрик?

– Напротив! Мне печально, что эту ночь мы будем вынуждены провести в доме вашей сестры Сигрид, чтобы позаботиться о ее безопасности. Лауга, могу ли я нижайше просить вас об услуге?

– Буду рада помочь, чем смогу, – не отвлекаясь от работы, ответила она. Рассеянный свет, проникающий сквозь окно, золотил ее кожу. Магнусу показалось, что веснушки на щеках проступили отчетливее, сделав лицо женщины еще очаровательнее.

– Как скоро вы закончите этот чудесный платок?

Магнуса вопрос удивил, а вот Лаугу, кажется, нет.

– Думаю, к вечеру. Работа монотонная, но не слишком трудная.

– Тогда не будете ли вы так любезны продать мне и моему другу эту вещицу?

Лауга еще раз просунула челнок в зев, отложила в сторону. Взялась за деревянную дощечку и несколько раз плотно подбила нити. Нехорошо было выпрашивать у мастерицы ее работу, да и зачем она понадобилась Эйрику?

– С радостью. А что взамен?

* * *

Эйрик как ни в чем не бывало лег спать прямо посреди дня, хотя до этого продрых всю ночь. А Магнус остаток дня посвятил помощи Лауге по хозяйству. Между ними оставались неловкость и напряжение, но вдова вела себя как обычно, была приветлива и дружелюбна, так что вскоре его тревога рассеялась. С Лаугой было удивительно легко говорить и молчать, а за любую работу она бралась с увлеченностью и самоотдачей. К вечеру платок был готов лишь наполовину: мастерица вспоминала о нем между другими заботами и то и дело присаживалась за станок, но работа все равно продвигалась медленно. Уж неизвестно, зачем Эйрику сдалась эта вещь, но до вечера Лауга точно не успела бы ее закончить.

Едва занялись сумерки, Магнуса неожиданно снова сморил сон. Лауга как раз сидела за ткацким станком, так что предложила гостю прилечь на свою кровать. От подушки, набитой соломой, пахло ее волосами, и Магнус сам не заметил, как задремал. Во сне он стоял рядом с высокой скалой, покрытой белым и рыжим мхом. Солнце светило ему в спину, от камня шло тепло. Внутри скалы кто-то пел высоким приятным голосом – Магнус узнал один из псалмов Хадльгрима Пьетурссона, и на душе стало легко и радостно.

Он проснулся от звука завывающего под крышей ветра. Лунный свет слабо пробивался сквозь окошко и размытым прямоугольником ложился на земляной пол. Магнус резко сел, опасаясь, что снова все проспал, но Эйрик с Лаугой сидели на ларе и о чем-то мирно беседовали. На коленях Эйрика лежал белый шарф с аккуратно обработанными краями, а на пальце Лауги поблескивало крупное кольцо, которое раньше уже привлекло внимание Магнуса.

– Проснулся! – заметил Эйрик, поднимаясь и надевая шляпу. – Давай-ка живее, одевайся и пошли. У нас еще много работы.

Идти до дома Сигрид было совсем недалеко, и Магнусу оставалось только удивляться, с чего вдруг они так торопятся. Да ведь дорога отнимет не больше минуты! На улице дул ветер, холодные порывы пахли морской солью, и чувствовалось в погоде что-то зимнее, мертвое, злое.

То ли из-за ветра, то ли из-за быстро спустившейся темноты Магнусу с Эйриком пришлось поплутать, прежде чем они нашли вдовье жилище. В ночи светились два маленьких оконца, затянутых бараньей шкурой. Воздух над крышей темнел и подрагивал из-за дыма, идущего сквозь прорези. Эйрик приблизился к двери и постучал – два коротких стука, пауза, и еще один. Так Сигрид узнает, что на пороге не призрак, явившийся по ее душу. Но вдова все равно открыла дверь не сразу. Сквозь небольшую щель наружу вырвались запахи рыбы и ночного горшка. Напуганное лицо Сигрид в полутьме бадстовы казалось худее и моложе.

После их прихода в доме стало так тесно, что Магнус едва мог повернуться. Старшая дочь Сигрид, девочка по виду лет десяти, предложила гостям ужин, но они вежливо отказались. Вдова усадила гостей на ларь и устроилась напротив с вязанием. Девочка – та, что хотела накормить священников, – принялась укачивать младенца, подкармливая его коровьим молоком. Два мальчика играли на полу сплетенными из соломы человечками. С ними сидела девочка постарше и ловко мастерила соломенного коня. Дети расположились так близко к огню и горячим камням, что Магнус едва сдерживался, чтобы не попросить их отодвинуться. К сожалению, отодвигаться малышам было некуда. Лишь время от времени кто-нибудь из детей прокрадывался в угол бадстовы, чтобы помочиться в ведро.

Эйрик как ни в чем не бывало положил белый платок себе на колено и принялся расспрашивать вдову об улове, здоровье детей и родителей. Говорил он с такой учтивостью, и отвечала Сигрид с такой неожиданной охотой, что можно было подумать, будто эти двое – старинные друзья. И не поверишь, что всего пару часов назад вдова бросалась на священника с намерением выцарапать ему глаза.

Когда беседа естественным образом прервалась, в наступившей паузе Магнус различил, как усилился ветер. Кто-то тихо поскребся в стену с той стороны, где сидела старшая девочка с младенцем. Та замерла, перестав укачивать ребенка, и посмотрела на мать испуганно и вопросительно, точно хотела знать – не послышалось ли?

– А видел ли кто-нибудь из вас, дети мои, настоящего драуга? – спросил Эйрик так радостно, будто интересовался их летними подарками. Восемь пар глаз, включая Сигрид и исключая неразумного пока младенца, уставились на него. Те, кто мог, придвинулись к Эйрику ближе, как к бродячему поэту, у которого всегда есть парочка-другая саг и баллад, чтобы потешить публику.

Рядом с Магнусом заскрипела, натягиваясь, баранья кожа в окне. Ему показалось, что он различает сквозь нее черную руку с растопыренными пальцами, но понять, было ли то видение или в наружной тьме и правда бродил чей-то дух, Магнус не смог. В этом заключается один из многих недостатков того, чтобы быть духовидцем. Никогда точно не знаешь, увидел ли ты что-то своими глазами или это было божественное послание, намек, который только предстоит растолковать. Эйрик оставался невозмутим, а вот Сигрид, занятая вязанием, нахмурилась и встревоженно подняла голову, прислушиваясь к шуму ветра и моря.

– Настоящий драуг, – говорил меж тем Эйрик, – будет выглядеть в точности так, как его нашли. Если человек повесился и у него с ноги упал башмак, то и являться он будет наполовину босым. Или вот, к примеру, была одна девица, что утонула в море. Рыбаки обнаружили ее, всю синюю и раздувшуюся, а на руке у нее была красная рукавица. Другую, должно быть, унесло в море. Ее прозвали «красноручка» – за то, что являлась людям с одной рукавицей.

Отчего-то Магнус не сомневался, что эти истории Эйрик не придумал: были и висельник с башмаком, и утопленница с рукавицей. Дети слушали молча, и в скудном освещении неясно было, напуганы они или заворожены ровным голосом рассказчика.

– А кто знает, как следует поступать, если драуг оказался у вас на пороге? – Он поймал взгляд Магнуса и подмигнул ему. – Vigilate et audite, amicus meus.

Повинуясь, Магнус прислушался. Теперь звук шагов за окном звучал совершенно отчетливо. Поступь была тяжелой и медлительной, как будто вокруг дома бродил очень старый и больной человек, едва волочивший ноги. Чьи-то когти скребли то по стенам, то по крыше, словно пришелец пытался расковырять дерн или проникнуть внутрь сквозь дымовые щели. Магнус приблизил лицо к окну, за которым мелькнула чья-то тень, но кожа была недостаточно тонкой, чтобы различить силуэт.

Потрескивали в огне сухие водоросли, и от каждой резкой искры Сигрид вздрагивала. Ее губы плотно сжались, а глаза округлились в страхе. Отложив вязание, она прижала к себе одной рукой старшую дочь.

– Это она? Явилась по наши души, спаси нас всемилостивый Господь?

– Не бойся, дитя мое, – обратился к ней Эйрик, склоняясь так близко, что это становилось почти неприличным. Он заглянул ей в глаза, и от этого взгляда Сигрид обмерла, как ягненок в грозу. – Она уже здесь.

Он живо провел пальцем женщине по губам, рисуя символ, помешавший ей закричать, когда в дверь кто-то коротко стукнул.

– Мертвые не стучат, как живые, – пояснил Эйрик, вставая на ноги и потягиваясь. Магнус понимал тревогу Сигрид, онемевшей от заклятия. Она вверила свою судьбу и судьбу своих детей двоим юнцам, которые вовсе не походили на великанов, способных победить озверевшего драуга.

Эйрик подошел к двери, прислушиваясь к тому, что творится снаружи. Магнус тоже приблизился, осторожно перешагнув через плетеные игрушки. Рядом с ведром запах мочи сбивал с ног. Эйрик протянул другу белый платок и жестом показал, чтобы тот спрятал его под кофту. Только убедившись, что Магнус проделал это, он одним резким движением распахнул дверь.

На пороге стояла Гюнна. Даже в блеклом свете луны ее невозможно было принять за кого-то другого. Платье на ней было завязано до самой шеи, так что синяки на коже оставались неразличимы, но Магнус так точно помнил их расположение, что мог бы нарисовать, если бы его попросили. Чьи кулаки так искорежили ее плоть, оставалось только гадать, но, похоже, именно в дом этого человека покойница и пришла. Лицо у женщины было застывшим, как полагается мертвецу, но глаза вращались яростно, как у овцы, которую связали и обездвижили перед забоем.

Эйрик отступил на шаг, давая Гюнне войти. Драуга всегда полагается пропускать вперед. Ни в коем случае нельзя дать ему зайти тебе за спину – покойнику понадобится лишь несколько мгновений, чтобы наброситься на живого и растерзать его.

Взгляд Гюнны блуждал по лицам присутствующих в бадстове, не останавливаясь ни на мгновение, так что невозможно было определить, кто интересовал ее больше всего. Под ее ногами скрипел мусор на земляном полу. Шагала она, почти не сгибая колени, как будто собственный вес лишал ее гибкости. Покойница, если взглянуть на нее отрешенно, была не страшнее живой женщины, которая больна проказой или чумой. Видали в Исландии созданий и более зловещих, но Сигрид задохнулась от ужаса, зажав себе рот ладонью, не зная, что она не сможет заорать, даже если захочет. Мальчишки на полу заплакали, а старшая девочка прижала к себе младенца, словно собиралась не защитить его, а выставить перед собой как щит.

– Как видишь, твоего обидчика тут нет, – сказал Эйрик умиротворяющим голосом. – Ты разорвала его на части и расшвыряла вдоль дороги, помнишь? Одну ногу вправо, другую – влево. По мне, так он достаточно наказан. Что скажешь, Гюнна Энундардоттир? Если я налью тебе отличного крепкого пива и помогу улечься обратно в могилу, перестанешь терзать эту семью?

Магнус вдруг поймал себя на том, что не дышит. Он смотрел в лицо покойницы, на ее свалявшиеся в колтуны волосы, похожие на овечью шерсть после зимы, на платье с пятнами земли, и ждал ответа.

Эйрик всегда сперва пытался договориться с драугами. Хотя считалось, что в оживших мертвецах не осталось ни крупицы бессмертной человеческой души, давно отлетевшей в Царствие Божье, Эйрик верил, что смерть сама по себе не делает людей злыми. В этой его вере было, пожалуй, больше христианского, чем в рассуждениях большинства пасторов, что слышал Магнус. Может, поэтому он доверял своему другу, даже когда не до конца понимал его мотивы.

Нечеловеческим усилием Гюнна прекратила вращать глазами. Не моргая, она уставилась на старшую дочь Сигрид – ту, что сидела ближе всех к матери и прижимала к себе сверток с младенцем. Несколько раз мертвая женщина силилась открыть рот, но ее губы точно слиплись, а из груди доносилось лишь мычание, от которого даже Магнуса пробирала дрожь.

– Налей-ка гостье воды, – велел Эйрик вдове. Хотя голос его звучал учтиво, взгляда от покойницы он не отводил ни на секунду. Сигрид попыталась встать, но от страха ноги ее не держали, и она снова рухнула на кровать, так что просьбу пришлось исполнять Магнусу. Он осторожно поднес Гюнне черпак, стараясь, чтобы рука не дрожала и вода не расплескалась. Покойница на посуду так и не взглянула, лишь нащупала холодными твердыми пальцами сначала кисть священника, а затем ручку черпака. Конечности Гюнны гнулись плохо – она с видимым трудом, помогая себе другой рукой, согнула локоть, чтобы дотянуться до края посуды, а губы и зубы раздвинула пальцами. Наконец женщине удалось сделать несколько больших глотков, и внутри у нее что-то забулькало и забурлило, как в горячем источнике.

Допив воду, Гюнна вытерла рукавом синюшный рот и повернула голову сначала в сторону Эйрика, а затем внимательно осмотрела каждого из детей Сигрид. Когда она заговорила, голос звучал глухо и тихо, а внутри все еще клокотала жидкость.

– Корт извел моих детей. Я изведу его род.

Эйрик опередил Магнуса. Последний полагал, что двигаться Гюнна будет неуклюже и неспешно, но она с неожиданной прытью кинулась вперед, на девочку с младенцем, вероятно, найдя в ней самую легкую мишень. Однако Эйрик ловко наступил ей на юбку, и покойница, споткнувшись, рухнула на пол с таким грохотом, будто весила как дюжина баранов. В один прыжок Эйрик оказался в углу, где дети справляли нужду, и, схватив ведро, выплеснул его содержимое на спину драугу. Магнус инстинктивно отскочил назад, чтобы на него не попали нечистоты. Он не терпел никакой грязи на коже или одежде, отчего не раз становился предметом шуток в семинарии. Даже под угрозой смерти больше всего Магнус опасался испачкать свой плащ.

Вонь в бадстове встала неимоверная, а Гюнна завопила так отчаянно, словно на нее выплеснули горячую смолу. Вскочив на ноги, она стала хлопать себя руками – так люди пытаются стряхнуть шальную искру. Покойница вышибла дверь, отступая, и хотела броситься наутек, но Эйрик схватил ее поперек талии и повалил. Хотя он встал коленями прямо ей на грудь, а руками крепко вдавил запястья в землю, было видно, сколько сил надо, чтобы удержать драуга. Гюнна сопротивлялась так яростно и выла так безумно, что Магнус на мгновение даже забыл о смраде, который исходил от ее тела. Она пыталась укусить Эйрика, пнуть его, отбросить от себя и все всхлипывала: «Печет, печет», словно моча причиняла ей настоящую боль.

– Платок давай! – рявкнул Эйрик. Магнус замешкался и не сразу вспомнил, что спрятано у него под кофтой. Белизна засияла во тьме, как если бы нитями для платка служил отраженный от снега лунный свет. Эйрик одной рукой выхватил ткань из рук приятеля – для этого ему пришлось отпустить запястье Гюнны. Покойница уже потянулась, чтобы схватить его за горло, но замерла, уставившись на платок. Чистота его завораживала, притягивала взгляд. Странно, что накануне Магнус не нашел в нем ничего примечательного – просто аккуратная вещица, сотканная руками, знавшими толк в кропотливой работе…

– Красота какая, а? – ухмыльнулся Эйрик, тяжело дыша после драки. – Что скажешь? Вот и синяки тебе прикрыть в самый раз.

Гюнна бережно коснулась полотна пальцами с короткими грязными ногтями, прикрыла глаза, потерлась щекой о белую материю. Эйрик позволил ей завладеть одним концом платка, а затем зачерпнул горсть жирной весенней земли и размазал ее по другому краю. На это было так больно смотреть, что Магнус коротко вскрикнул вместе с Гюнной.

– Теперь ступай и выстирай его как следует, – велел Эйрик, поднимаясь на ноги.

Гюнна осталась сидеть на земле. Потерянная и грустная, она переводила взгляд с чистого конца платка на грязный. Будь она человеком, Магнус решил бы, что женщина вот-вот расплачется. Ему отчего-то стало ее жаль, хотя не далее, чем минуту назад Гюнна поклялась извести весь род Корта, начиная с детей. Если бы пасторы не остановили ее, наутро в доме вдовы лежало бы еще девять тел – ведь, погибни дети, Сигрид, без сомнения, тоже наложила бы на себя руки.

Но прямо сейчас Гюнна сидела на пятках, баюкая красивый белый платок, один край которого был испачкан в земле, и подвывала, как раненый тюлень. Вид у нее был такой жалкий, словно, кроме этой вещи, ничего у нее на земле не осталось.

– Из-за Корта все мои детки умерли, – прошептала она. – А его дети, значит, ходят по земле и радуются. Как же так, Эйрик из Вохсоса? Разве это справедливо?

– Совсем несправедливо, – признал Эйрик, отряхиваясь. – Теперь ступай. Тебе предстоит длинный путь.

* * *

Магнус так и не понял, как получилось, что возвращались они в утренних сумерках. Так бывает, когда время будто проваливается куда-то – точно идешь себе, идешь по отмели, и вдруг под ногой образуется пропасть. Рассвет выдался скомканный и серый. Всхлипывая и причитая, Гюнна пошла на юг, прижимая к себе белый, грязный с одного края платок. Священники вернулись в дом Сигрид и еще долго успокаивали вдову и ее детей. От испуга женщине даже показалось, что ее старшенькая нечаянно задушила младенца, слишком тесно прижав к себе, но, к счастью, ребенок просто уснул. По просьбе Сигрид пасторы прочитали с ней и детьми молитвы и благословили дом. Эйрик пообещал, что Гюнна больше не вернется, хотя Магнус так и не понял, с чего он так в этом уверен. В конце концов, платок испачкался не сильно: одной стирки будет достаточно, чтобы ткань вновь стала белой. Вслух он этого, конечно, не сказал – не хватало еще встревожить Сигрид, которой и без того досталось.

Наконец измотанные Эйрик и Магнус покинули дом вдовы. Лауга встретила их на пороге с фонарем. Она напряженно всматривалась в рассветную мглу, и лицо у нее окаменело от тревоги. Только при виде пасторов, живых и невредимых, черты молодой женщины смягчились, лоб разгладился. Магнуса тоже затопило чувство радости и облегчения. Ему хотелось подойти и заключить Лаугу в объятия, снова ощутить успокоительное тепло ее тела и летний запах кожи.

– Спасибо за подарок, мастерица, – утомленно улыбнулся Эйрик.

Лауга коротко кивнула:

– Рада, что сгодился, преподобный. Я приготовила нам коней.

Магнус был слишком уставшим и разбитым, чтобы спрашивать, куда они направляются. Лауга вывела из стойла черного коня Эйрика, его пегую кобылку и собственную высокую и хорошо сложенную лошадку. Магнус сначала подсадил в седло Лаугу, воспользовавшись возможностью прикоснуться к ее колену, и только потом запрыгнул сам. Они покидали хутор бок о бок, так рано, что никто из работников, кроме пастуха, еще не поднялся с постели. Кони, все еще сонные, шли вялым пыльным шагом, низко опустив головы к самой земле.

Они двигались на север, к хутору, где жила замученная Гюнна – озлобленная, нелюбимая соседями. Любила ли она Корта? Тосковала ли по его визитам длинными одинокими вечерами?

– Что мы хотим найти у Гюнны? – спросил Магнус. В голове его плавал вязкий туман – отличная почва для видений самого неприглядного толка. Приходилось глаза держать широко открытыми и время от времени поглядывать на Лаугу, чтобы освежиться и не дать себе познакомиться с будущим раньше, чем оно наступит.

– Не хотим, но найдем, – мрачно хмыкнул Эйрик. – Печально, что Гюнна не пожелала договориться.

– Благородно с вашей стороны, преподобный, было сперва попытаться урезонить драуга. – Лауга улыбалась так странно, что неясно было, шутит она или говорит всерьез.

Эйрик таким вопросом задаваться не стал.

– Я просто довольно ленив, дитя мое. Не люблю тратить попусту свою силу, если можно обойтись словами. К сожалению, иногда слов недостаточно.

– Погоди, – нахмурился Магнус, – откуда ты узнала, что там был драуг?

Он не смог вспомнить, где была Лауга, когда они с Эйриком покинули ее дом, но в бадстове Сигрид ее совершенно точно не было. Может, конечно, она скрывалась неподалеку и заметила, как Гюнна подходит к дверям. Весьма неосторожно с ее стороны разгуливать по ночам, зная, что во тьме поджидает опасность!

Лауга сконфуженно пожала плечами и отвела взгляд. Эйрик громко и неучтиво хохотнул.

– Для духовидца, мой друг, ты поразительно непрозорлив. Мы имеем дело с чрезвычайно наблюдательной молодой особой…

Дом Гюнны выглядел так же печально, как до того. Наверняка это место навевало тоску, даже когда в нем кто-то жил. Нищета и ежечасная борьба за выживание изматывают даже тех, кто наблюдает за этой борьбой со стороны, не участвуя в ней. Гюнна прожила одинокую жизнь, полную боли и обид. Возможно, Корт был единственным, кто проявлял к ней доброту, да и то лишь в корыстных целях.

На подступах к хутору лошади встали как вкопанные, и все, кроме коня Эйрика, отказались идти дальше. Казалось, их пугает сама земля. Пришлось спешиться. В молчании троица отыскала в сарае старый заступ с проржавевшим полотном. Магнус уже догадывался, что именно они отыщут в маленькой делянке за домом, где рос любисток и тимьян. Он принялся копать сам, потому что сидеть в бездействии казалось невыносимым.

Первое крошечное тельце было закопано у самой ограды. Оно почти истлело, так что скелет можно было принять за некрупного зверька. Зубов у него не было, а косточки были такими хрупкими, что сломались, стоило Магнусу случайно задеть их заступом. Но остановиться он уже не мог, а лишь копал и копал, извлекая на свет один за другим скелеты новорожденных. Вероятно, Гюнна оставляла их за порогом сразу после появления на свет. Может быть, кого-то она душила из милосердия или позволяла Корту расправиться с ними. Всего они нашли пять тел в разной степени разложения. Корт, как верно подметила его свояченица, был удивительно плодовит.

– Смотрите, а этот крупнее, – подала голос Лауга. Она помогала Эйрику извлекать детей на свет и аккуратно складывать их косточка к косточке. Вела она себя так, словно занималась этим ремеслом каждый день. Эйрик взглянул на скелет, на который она показывала.

– И зубы есть, – кивнул он. – Вероятно, этого ребенка Гюнна пыталась сохранить и прятала от Корта.

– Под лавкой, – глухим, не своим голосом закончил Магнус. Он взмок от пота, рубашка липла к спине, но ему было спокойнее работать руками. Труд отвлекал от навязчивых видений. Однако теперь, когда последнее тело было извлечено на свет, деваться было некуда.

– Она прятала его под лавкой, когда Корт приходил. Потом ребенок заплакал, и отец его заметил…

– Что ж, теперь мы знаем, почему Корт позволял Гюнне жить на своей земле. Что вы будете делать дальше? – спросила Лауга.

Эйрик внимательно осмотрел все пять тел и постановил:

– Их нужно крестить и похоронить как положено. Пускай не в освященной земле, но по-христиански.

– Мертвых нельзя крестить, – слабо возразил Магнус. – Помнишь, что говорил апостол Павел? «Иначе, что делают крестящиеся для мертвых? Если мертвые совсем не воскресают, то для чего и крестятся для мертвых?»

– До сих пор неясно, что Павел имел в виду, говоря «креститься для мертвых», – возразил Эйрик, доставая из-за пазухи псалтырь. – Учитель Лютер считал, что речь идет о том, чтобы перекреститься над могилами умерших. Я с радостью побеседую с тобой об этом, мой друг, при более удобных обстоятельствах. Прямо сейчас я несколько стеснен во времени и утомлен, если только ты понимаешь, о чем я. Так что, если ты не возражаешь, дай мне, крестящемуся, сделать для мертвых все то же, что я сделал бы для живых.

* * *

Они провозились до полудня. Лауга покинула их вскоре после начала церемонии, пообещав ждать дома. Когда бледное весеннее солнце поднялось в самую высокую точку, двое пасторов закончили свою работу. Магнусу хотелось верить, что они подарили пятерым маленьким людям бессмертную душу и надежду на спасение. Могилки на заднем дворе ветхого дома смотрелись на удивление умиротворенно. Магнуса поддерживала спокойная уверенность Эйрика и внутреннее чутье, говорившее: то, что они делают, – правильно.

По дороге на хутор, куда мужчины направились, чтобы попрощаться с Сигрид, Эйрик заговорил о Лауге, чем немало смутил Магнуса.

– Тебе ведь она понравилась, друг мой? Зачем скрывать очевидное?

– К чему ты клонишь?

– Вот пытаюсь понять, отчего ты медлишь. Счастье выпадает нам в жизни всего раз. Смотри, не проворонь его! Если бы я нашел девушку, с которой захотел бы провести остаток своих дней, немедленно позвал бы ее замуж.

Магнус уже и сам размышлял над тем, чтобы предложить Лауге стать его женой. Пускай даже у нее нет положенного приданого, зато рядом с этой женщиной он ощущал такую теплоту, какой не знал никогда прежде. Это ведь что-то да значит! Он не пытался оправдать свой грех, не старался подобрать для блуда иное слово, но хотя бы мог изыскать возможность не предаваться больше с Лаугой разврату, а заключить законный союз.

– Ты прав, – сказал он. – Я съезжу к отцу и предупрежу его, что нашел невесту в этих краях. Он будет зол как черт, но не сможет мне помешать.

– Я бы не стал откладывать. Пока ты будешь испрашивать благословение отца, она быстрее найдет себе жениха.

Тут Эйрик был прав. Надо было спешить. Если Лауга понесла от него и родит раньше положенного срока, ребенка признают незаконнорожденным, а их обоих выпорют и обяжут выплатить двенадцать марок.

Пасторы нашли Сигридур выходящей из кладовки. В руках у нее была связка сушеной рыбы, а на перевязи болтался младенец, завернутый в шаль. Увидев священников, она остановилась и, как показалось Магнусу, еще секунду или две размышляла, не юркнуть ли ей в дом, заперев за собой дверь. Как ни убеждай теперь, что священники спасли ее и детей от несчастья, она все равно будет считать, что это они стали причиной всех бед.

– Все хорошо! Просто зашли узнать, как вы тут, – улыбнулся Эйрик своей самой широкой улыбкой. – Нам пора двигаться дальше. Гюнна вас больше не побеспокоит.

– Славно, – после паузы буркнула Сигрид. – Спасибо вам, преподобные. Хотите рыбы на дорожку?

Она просто мечтала выпроводить их поскорее!

– Не смеем вас объедать, – отказался Эйрик. Из дома выскочила старшая дочь Сигрид и подбежала к матери, вцепившись в ее юбку так, что та едва не упала. Лицо девочки было перемазано, платье покрыто пятнами, зато поверх него крест-накрест был завязан белоснежный платок. Магнус присмотрелся: тот ли? Если да, значило ли это, что Гюнна обрела покой и больше не ходит вокруг горячего источника в Рейкьянесе, причитая о своих детях?

– Хорошо, что по крайней мере одна родная душа в Хабнире у вас осталась, – заметил Магнус. – У вас сестра, значит, вы не одна.

Сигрид нахмурилась:

– Я выросла с семью братьями. Сестры у меня отродясь не было, преподобный.

* * *

Как верно предсказал Эйрик, Лауга отыскалась на берегу моря. Она сидела на мокром камне рядом со скалой, покрытой зеленоватым мхом, и в задумчивости курила трубку, рассматривая воду. На ней был синий плащ, застегнутый под самой шеей на серебряную пряжку. Солнце золотило распущенные волосы, а на тонкой руке поблескивало увесистое кольцо. Заметив Магнуса, она приветственно помахала ему рукой и предложила понюшку табаку в изящно вышитом мешочке. Чихать в присутствии Лауги Магнусу не хотелось, поэтому он достал свою трубку и тоже с удовольствием ее раскурил, присев на камень рядом. Их окружило ароматное облако, которое подхватывал ветер и, распотрошив на мелкие обрывки, носил над водой, пока не превращал в едва заметные лоскуты. Ближайшие камни покрыл осклизлый узор из зелени, и Магнус разглядывал его с любопытством, оттягивая мгновение, когда надо будет начинать разговор.

Впрочем, первой заговорила все равно Лауга.

– Ты сам догадался или не обошлось без подсказки?

Магнус хмыкнул и раздосадованно покачал головой, признавая собственную оплошность.

– Для духовидца я поразительно непроницателен, как говорит Эйрик. Это правда. Духовидцу и не нужно быть проницательным. Мы так привыкли полагаться на свое чутье, что уверены: если нет видения, то нечего и приглядываться. В свое оправдание могу сказать, что я никогда не встречал никого из аульвов.

Лауга улыбнулась кокетливо и обхватила губами мундштук.

– Мы перебрались в Рейкьянес совсем недавно. Мой покойный муж был священником. Месяц назад он умер, и я вызвалась найти пастора для нашего прихода.

– Мечтала переманить преподобного Одда, признавайся?

Она засмеялась, и Магнус вспомнил, как мягкие волны ее смеха омывали его после их coitus. Он обнял ее одной рукой за плечи, и Лауга не отстранилась.

– Там, в вашей стране, есть солнце и море? Или ваш мир за скалой темен и мрачен, как сама преисподняя?

Она фыркнула, и ее смешок отозвался где-то в глубине его груди.

– У нас есть солнце и море, но они другие. Если хочешь, можешь увидеть все своими глазами, преподобный Магнус.

Шум волн и крики чаек баюкали их размышления. Плащ Лауги показался Магнусу совсем тонким, не способным защитить от ветра. Ему хотелось укутать ее, обернуть в теплую шаль и уберечь от всего холода этого мира. Он уткнулся носом ей в макушку и взглянул на белые барашки волн, что подкатывались почти к самым ступням.

– Эйрик спрашивал тебя, что ты хочешь в обмен на белый платок. Что ты ответила?

Магнус точно знал, что она улыбается, хотя не видел ее лица.

– Мужа.

Глава 4. 1665 год

Эйрарбакки

Торговые суда всегда притягивали в Эйрарбакки разную сволочь: прокаженных и попрошаек, дурачков и нищенствующих поэтов. Последние хоть могли развлечь народ сагами и римами, а вот от остальных не было никакого проку. В порту пахло сырым деревом, с глухим стуком толкались боками корабли. Гремели двери лавок, блеяли напуганные овцы, ругались между собой купцы, споря, чей товар паршивее: кто подсыпает песок в шерсть, а кто продает плесневелую муку.

Паудль всегда любил портовую сутолоку. Еще совсем мальчишкой он с отцом путешествовал в Гриндавик, Кеблавик и Эйрарбакки, хотя последний был такой крошечный, что его и портом-то называть было стыдно. Отец вел дела с мелочной, по мнению Паудля, осторожностью и опаской: никогда не заговаривал с голландцами и даже не смотрел в их сторону, до смерти боясь, что его обвинят в незаконных торговых связях. Даже в хорошем плаще и ботинках из английской кожи он выглядел как воришка-новичок, который сумел спереть какую-то безделицу и теперь страшится, что его раскроют. В глубине души Паудль презирал отцовскую бесхребетность. Он с юношеской горячностью верил, что, будь он сам хозяином хутора, не позволил бы себе такую трусость. Но когда несколько лет назад Магнуса не стало и Паудль вместе с матерью взвалил на себя заботу о хозяйстве, оказалось, что отец не так уж плохо подготовил его к самостоятельной жизни. Жаль, что оценить это Паудль смог только после его смерти…

Сейчас он жадно вдыхал морской воздух, прислушиваясь и принюхиваясь, словно маленький чуткий зверек. В этот день в порту причалили три корабля. Два – французские китобойные судна – бросили якорь далеко от берега и сонно покачивались на волнах. Когда-то китобоями были в основном баски, но еще до рождения Паудля англичане выдавили их из этого промысла. Теперь этих пестро одетых крикливых людей с необычным говором редко можно было увидеть в исландских водах.

Еще один корабль, голландский, причалил у самого берега, и Паудль отчетливо слышал грохот матросских деревянных башмаков. Расхаживая по палубе, моряки поглядывали на исландок сально и гадко – как на портовых девок, готовых отдаться каждому за серебряную монетку и связку сушеной рыбы. Впрочем, на немногочисленных датчан они смотрели еще хуже: датские военные корабли нередко топили голландские шхуны, обвиняя их в контрабанде. Исландцам под страхом смертной казни нельзя было торговать с голландцами и подниматься на их судно, но, когда поблизости не было датчан, находились смельчаки, готовые рискнуть за немалую мзду. Отыскать нужных людей было трудно, а снискать их доверие – почти невозможно.

Паудль покружил вокруг купцов, пытаясь найти приличного качества табак и муку, но те, что ему попадались, не достойны были даже так называться. Купцы не скрывали, что продают дрянной товар. «Куда вам деваться, – говорили их наглые рожи. – Все равно возьмете как миленькие». Паудль изо всех сил старался сохранять холодную голову. Каждый раз, когда ему хотелось наорать на очередного проходимца и поставить его на место, он напоминал себе, что дома ждут мать и дюжина батраков. Наверняка при этом со стороны он смотрелся точно так же, как отец, – мямля мямлей. Эта мысль злила его, и он старался давить ее в зародыше, не давая семенам гнева прорасти наружу. Наконец купил табак, а с мукой решил повременить. Может, стоит сделать как приятель отца в Кеблавике – обзавестись небольшой мельницей, чтобы закупать ячмень вместо муки…

– Кто поднимет эту бочку с аквавитом и занесет в лавку, тот заберет себе все до капли! – раздался крик над самым ухом. Зазывала говорил с голландским акцентом. «Неужели эта брага так плоха, что даже продавать ее не с руки?» – усмехнулся про себя Паудль.

Погрузившись в размышления, он едва не сбил с ног какую-то девушку и смущенно забормотал извинения. Паудлю было двадцать пять, но он все еще робел перед красавицами, как мальчишка. Незнакомая барышня выслушала его со снисходительной улыбкой. На ней был зеленый плащ на теплой подкладке, а из-под юбки выглядывали полосатые чулки. Длинные светлые волосы были заплетены в несколько кос, что соединялись на затылке в одну.

Девушка была хорошо сложена: тонкая шея, хрупкие запястья, внимательные карие глаза, которые смотрели холодно и недобро. Эти глаза показались Паудлю знакомыми, но, сколько бы он ни напрягал память, так и не сумел вспомнить, где раньше их видел. Кожа девушки золотилась – видно было, что ее обладательница большую часть дня проводит не за вышивкой, а на солнце. На носу и под глазами выступили веснушки.

– Для нахала вы смотрите слишком робко, а для человека вежливого – слишком долго, – заметила незнакомка. По голосу совершенно было непонятно, разозлилась она или нет.

– О, простите, йомфру! Мне на секунду показалось, что мы с вами где-то виделись.

– Так и есть. Мое имя Тоурдис, но обычно меня зовут Дисой. Я из Стоксейри. Мы бывали у вас в гостях как-то раз на Рождество. Мне было тогда пять лет.

– Ах да! – обрадовался Паудль. – Теперь я вас вспомнил.

Он не сказал, что в тот раз взгляд маленькой девочки показался ему похожим на глаза белого медведя – кровожадного и совершенно безжалостного. Но сейчас Диса рассматривала Паудля с живым интересом, и отчего-то ему захотелось покрасоваться. Когда он предложил девушке локоть, та не отказала. Рука у нее была теплой и неожиданно тяжелой, а тонкие пальцы – хваткими и твердыми.

Паудль повел Дису вдоль торговых лавок, стараясь избегать мест, откуда выплескивались нечистоты или звучала брань. Диса, как и он сам, выросла на хуторе, так что и нечистот, и брани в ее жизни было едва ли меньше, чем в его, но приумножать их в такой погожий летний денек не хотелось. Над головами кричали чайки, поблизости гремели бочки, шумело море.

– Слышала о смерти вашего отца. Соболезную. Помогаете брату на хозяйстве?

– Эйрик стал пастором, – неохотно ответил Паудль. – Он живет сейчас в Вохсоусе, но его церковь находится в Стрёнде. Мы нечасто видимся.

Со старшим братом у Паудля были сложные отношения. Разница между ними составлять всего два года, но иногда Паудлю казалось, что лет двадцать. Эйрик вечно витал в своем мире и древними сагами интересовался больше, чем родами у овец или ценой на соль. Он мог назвать все созвездия на небосклоне, но простые хозяйственные вопросы ставили его в тупик.

Когда отец умер, старшего брата тоже не было рядом. Он тогда служил младшим пастором у Йоуна Дадасона и как раз уехал в Сельфосс, где местные жаловались на внезапно объявившегося драуга. В Арнарбайли Эйрик появился лишь за несколько минут до того, как Магнус испустил дух. Его конь был весь в мыле – хозяин знал, что отец умрет, и гнал как безумный, чтобы успеть попрощаться.

Паудль тогда сам себе не хотел признаться, что злорадствовал. У Эйрика всегда находились более интересные дела, чем грязная и неблагодарная работа по уходу за больным. А у смертного одра отца он, значит, решил побыть героем и утешителем… С тех же пор, как Эйрик отправился в Стрёнд, сменив богатый хутор на скромное пасторское хозяйство, отношения между братьями окончательно разладились. Они изредка писали друг другу, Эйрик навещал мать, но даже в эти визиты ощущения родства между ними не появлялось.

– А что вы делаете здесь, йомфру? – спохватившись, что слишком долго молчит, поинтересовался Паудль. – Ваш брат где-то неподалеку?

– Я приехала в Эйрарбакки с подругой и ее отцом, пастором Свейнном. Люблю, когда приплывают корабли, вот и напросилась за компанию. Мы с Сольвейг гуляли вдоль лавок и потерялись.

Меньше всего Диса была похожа на потерянную. Паудль мог поверить, что подруг разделила толпа, но ведь в этом случае одна должна разыскивать другую: искать глазами, вытягивать шею, выкрикивать имя…

– Куда же направилась ваша подруга?

– Туда, куда и все, – девушка пожала плечами и кивнула в сторону проныры, который драл глотку, пытаясь заставить народ поднять его проклятую бочку с аквавитом. Но Диса была права: охочих до бесплатной выпивки нашлось много. Толпа окружила матроса плотным кругом, и ряд желающих никак не скудел.

Горластый пройдоха возвышался над зеваками, как вулкан Эрайвайёкюдль над островом. Он был совершенно лыс, губаст и, по мнению Паудля, на редкость уродлив, но упивался вниманием окружающих. Несмотря на отталкивающую внешность, было в этом человеке что-то притягательное, своего рода магнетическая сила: если уж попал под ее власть, она будет тянуть тебя к центру. Взявшись за руки, молодые люди с трудом протиснулись через задние ряды и оказались так близко к здоровяку, что Паудль мог рассмотреть кожные складки на его шее. Среди родни голландца наверняка были йотуны или тролли.

Рядом с матросом, скрючившись и потея, позорно кряхтел крепкий детина примерно одного с Паудлем возраста. Он то так, то эдак примеривался к здоровой бочке, присаживался рядом с ней, обхватывал руками и пытался встать. Сил он вкладывал столько, что, казалось, сейчас колени треснут, но бочка не поддавалась. Толпа радостно хохотала над неудачниками, которые сменяли друг друга. Когда проигрываешь ты один, это обидно, но когда пополняешь длинный ряд невезучих, становится просто смешно. Можно ухмыльнуться следующему: «Ну-ну, попытай удачу!» Стоило Паудлю задуматься, почему никто не попытался бочку покатить или использовать рычаг, как йотун, словно прочитав его мысли, гаркнул:

– Давайте, слабачье исландское! Только без всяких хитростей: бочку нужно просто поднять и занести в лавку! Смекалку свою жене в койке покажете!

Паудля так задело это оскорбление, что у него вспыхнули щеки. Он считал свой народ самым сильным из ныне живущих. Зря, что ли, на долю исландцев выпало столько, что и помыслить трудно? Любой другой сломался бы под гнетом бед, но только не его собратья! Диса только подлила масла в огонь:

– А ведь бочка кажется не такой уж большой, правда, Паудль Магнуссон?

Отступать было некуда. Ему внезапно захотелось доказать девушке, что он вовсе не слабосильный, даром что не выглядит крепышом. Понятно, что этот плут-голландец все обставил так, чтобы поднять бочку было невозможно, но ведь если у Паудля не получится, никто не удивится. Они с Дисой только посмеются, и этот смех сделает их ближе, а если вдруг повезет и он сдюжит – это будет приятный подарок и повод продолжить знакомство. Паудля охватила детская беспечность. Он расхохотался, хлопнул себя по ляжкам и весело кивнул:

– Вы правы, йомфру, я ведь ничего не теряю! Кроме разве что своего достоинства.

– О, на этот счет не волнуйтесь, – ответила Диса без улыбки. – Эта безделица находится так же легко, как и теряется. Возьмите-ка это. На удачу.

Паудль не успел заметить, откуда девушка извлекла маленький камешек с узором. Он взял его, не раздумывая, и сунул себе в кошель. Лишь выходя в центр круга, под ободряющий свист толпы, вспомнил, что видел такие у Эйрика.

Встав перед бочкой, Паудль взглянул на Дису. Лицо девушки сохраняло выражение напряженного интереса – губы вытянуты в струнку, голова склонена набок. Йотун даже не удостоил парня приветствия, обошелся гаденькой ухмылкой. Глазки у него были маленькими, водянистыми и так глубоко посаженными, что походили на две дырочки внутри головы.

Не желая медлить, Паудль широко расставил ноги, присел и обхватил бочку руками. Один бок уже был мокрым от пота тех мужчин, что пытались поднять ее раньше. Железные скобы нагрелись, но ладони не обжигали. Сквозь дерево пробивался отчетливый запах хмеля, резкий и чуть щекотный. «Если выиграю, – неожиданно подумал Паудль, – угощу всех, кто захочет выпить рюмочку». Солнце пекло в макушку, перед глазами плыло. Он резко выдохнул и, поплотнее прижав к себе бочку, отдал все силы в ноги и на счет «три» рывком распрямился.

Если бы не природное чувство равновесия, которое помогало ему ездить верхом без седла и стремян, Паудль завалился бы на спину. Бочка в его руках не то чтобы ничего не весила, но была не тяжелее ведра с молоком. Даже удивительно, что такой громадный сосуд оказался до того легким. Перед каждым шагом Паудль осторожно нащупывал себе путь ногой, чтобы не споткнуться и не рухнуть навзничь. Бочка скорее мешала ему размерами, чем тяжестью. Когда носок уперся в дверь, Паудль присел и так же аккуратно опустил свой груз на землю – занозить пальцы он теперь боялся больше, чем надорвать спину. И почему только другие мужики, покрепче и помощнее его, не справились?

Едва днище коснулось сухой земли, толпа вокруг загоготала и засвистела, празднуя не столько победу Паудля над матросом, сколько общую победу исландцев над пройдохой, что посмел усомниться в их силе. Лицо йотуна пошло глубокими морщинами, так сильно он хмурился.

– Ну хорошо, – сказал он густым басом. – Силен.

Паудль улыбнулся – не смог сдержать торжество.

– Раз такой сильный, хочешь побороться?

– С тобой? – Прозвучало задиристо, но Паудль и не думал сдерживаться.

– Не со мной. С моим бойцом. Он хорош в глиме.

– А давай! – Кураж все никак не оставлял Паудля. – Зови сюда своего бойца.

– Завтра. Приходи на мой корабль.

Все так же хмурясь, йотун развернулся и зашагал к причалу. Он отошел достаточно далеко, когда молодой человек спохватился:

– Эй, а что мне за это будет?

Йотун остановился и медленно развернулся к нему. Паудлю показалось, что он увидел в глазах гиганта удивление.

– Не строй из себя дурачка. Сам знаешь.

Ответ был странный: о награде за бочку голландец орал так, что слышно было в самой Дании. Как же, по его мнению, Паудль должен был узнать, что ждет его в качестве награды за победу над чужим бойцом? Хотя, возможно, капитан имел в виду, что на чужеземном корабле всегда найдется, чем удивить простого исландца. Эта мысль была унизительной, но не такой уж неправдоподобной.

Паудль сам еще не решил, встретится ли он с неприятным голландцем завтра или нет. Решил пока не раздумывать над этим, а созвал вокруг себя всех желающих (у кого при себе были рюмки), чтобы отведать бесплатного аквавита, и с наслаждением выдернул пробку из бочки.

Когда его нашла Диса в компании другой девушки, Паудль неожиданно для себя оказался мертвецки пьян. Несмотря на это, он сумел предложить двум очаровательным йомфру по глоточку великолепного (надо отдать должное йотуну!) напитка. Подруга была старше и выше Дисы, ее волосы были темнее, голос ниже, а формы более округлыми. Ее звали Сольвейг, и она была дочерью священника. Паудль вовсе не был уверен, что сумеет удержать это знание у себя в голове до утра, поэтому умолял Дису прийти завтра на пирс к закату. Не без труда выговорив такую заковыристую просьбу, он спрятал поглубже кошель, чтобы его ненароком не срезали, и, попрощавшись с девушками, стал пьянствовать дальше.

Диса

– Как думаешь, он о чем-то догадался? – Сольвейг перевернулась на живот и положила подбородок на руки. За занавеской смачно храпел преподобный Свейнн, которому вторил его брат. В Эйрарбакки трудно найти ночлежку, когда приплывают корабли. Повезло, что у пастора тут жила родня. Впрочем, брат преподобного, такой же грузный, с маленькими блестящими глазками, все равно не выказал особой радости по случаю того, что троица из Стоксейри остановится у него. Он мог бы получить намного больше, если бы дал приют кому-нибудь чужому. А с родного брата что возьмешь? Диса даже подумала, что если бы не обаяние Сольвейг, то и вовсе ночевать бы им в амбаре.

– Если не догадался сейчас, то завтра точно поймет, не дурак же он, – ответила она.

– Ты плохо знаешь мужчин, – снисходительно хмыкнула Сольвейг. – Вот увидишь, наутро он будет уверен, что сильнее всех в Исландии и никто не может с ним тягаться. А уж после того, как одержит победу над голландским бойцом…

Лицо Дисы сделалось озабоченным.

– С чего ты взяла, что одержит?

Сольвейг растянула губы в улыбке, довольная, как лиса, схватившая птицу.

– Тебе и правда стоит больше доверять себе. Матушка хорошо тебя обучила.

С этим Диса спорить не стала: Тоура многое в нее вложила. Впрочем, некоторые знания она до сих пор опасалась использовать и сохраняла их нетронутыми, как бусы, которые каждый раз обещаешь себе надеть на праздник, но все откладываешь и откладываешь.

Сольвейг сладко потянулась и прижалась к боку Дисы мягкой грудью. Гладкая кожа подруги словно подсвечивалась изнутри слабым светом фонаря. После смерти отца и Гисли, когда мать впала во что-то сродни помешательству, Диса стала все больше времени проводить с Тоурой и Сольвейг. Хотя последняя была старше Дисы на несколько лет, новую матушкину подопечную она приняла с благосклонностью, и между девочками зародилась теплота. Временами они лежали на одной кровати и заплетали друг другу волосы – чем причудливее, тем лучше, – или рисовали кончиками пальцев гальдраставы на спине подруги. Это была опасная и щекочущая забава. Нужно было определить, какой знак на тебе пытаются нарисовать, прежде чем будет проведена последняя линия. Но с тех пор, как за этим занятием их застукала Тоура и высекла так, что девочки еще неделю не могли нормально сидеть, они уже так не баловались. Сама Тоура гальдов и ставов почти не знала, зато ей были хорошо ведомы травы. Она знала, какие растения помогают облегчить роды, а какие способны вывести вора на чистую воду, и всему этому научила Сольвейг и Дису.

– О чем ты размышляешь? – спросила Сольвейг, накручивая на палец длинный локон подруги.

– Обо всем: догадался ли капитан, что за Паудлем кто-то стоит, удастся ли мне его перехитрить, покажет ли он ее…

Когда Диса произнесла последнее слово, преподобный Свейнн всхрапнул особенно яростно, так что даже фонарь над головами девушек будто качнулся. Лицо Сольвейг сделалось серьезным. Без улыбки она напоминала мать: брови супились, щеки ползли вниз.

– Твой парнишка не выглядит умником, но с капитаном его роднит один недостаток.

– Какой?

– Они оба мужчины, – Сольвейг откинулась на подушку, внутри которой зашуршало сено. – Наш капитан скорее поверит, что за личиной простачка кроется коварный колдун, чем в то, что его руку направляет женщина.

Паудль

Паудль проснулся с такой тяжелой головой, словно выпил бочку аквавита целиком, ничем при этом не закусывая. Спал он, как выяснилось, в чьем-то сарае на колючем сене. Пахло здесь прескверно, и Паудль бы не удивился, узнав, что запах идет от него самого. С трудом поднявшись на ноги, он отыскал бочку с водой и привел в порядок себя и одежду. Голову было не повернуть – казалось, одно лишнее движение, и внутренности поднимут бунт. Спохватившись, он проверил кошель. Удивительно, но серебра в нем не убавилось. Может, людям показалось бесчестным воровать у того, кто так щедро их угощал, но скорее они просто испугались, что кто-то заинтересуется происхождением монет и позовет сислумана. А там и до отрубленной за воровство руки недалеко!

Мысли в голове напоминали протухшее акулье мясо. Паудль недоумевал, зачем вчера ввязался в этот глупый спор. В кошеле он нащупал гладкий камешек, который сунула ему Диса. Странная все-таки девушка… Было в ней что-то такое, от чего Паудлю становилось не по себе. Когда люди боятся, они выглядят напуганными, когда радуются, их лица освещает улыбка. Выражение же лица Дисы почти все время было одинаковым: злым и упрямым.

Он поднес камешек к глазам и почти не удивился, рассмотрев на нем рисунок: улыбающееся лицо, вписанное в окружность, от которой расползались в стороны линии, напоминающие древесные ветки. Похожие штуковины Паудль видел у Эйрика. Внутри его закипела злость, и он сжал камешек с такой силой, что, будь его края острыми, уже пошла бы кровь. Если эта девка решила прибегнуть к колдовству, то какого дьявола сделала это за его счет!

Он с трудом дождался заката, чтобы отправиться на пирс. Торговые дела шли неважно, что не добавило Паудлю хорошего настроения. Злой как черт, он расхаживал вдоль мостков, ожидая Дису. Уже решил было, что девушка издалека заметила его раздражительность и побоялась подходить, как вдруг она выросла прямо у него за спиной. Ее бесшумное появление заставило сердце Паудля биться чаще, и он едва сдержался, чтобы не выругаться, как последний матрос.

Диса выглядела совершенно безмятежной. Только юность способна подарить девушке такой цвет лица и такую улыбку. Платье на ней было то же, что вчера, но сверху она накинула тонкую кружевную шаль. Паудль чувствовал, как бастионы его решимости дают брешь. Ему потребовалось собрать всю волю в кулак, чтобы достать из кошелька проклятый камешек и протянуть ей:

– Вы хоть представляете, Тоурдис, что это за чертовщина? Понимаете, что за это можете попасть под суд, и вас утопят?

Ощутив, как его снова затапливает злость, Паудль сжал кулак и швырнул камешек в море, по мальчишеской привычке заставив его трижды подпрыгнуть на воде. Уголки губ Дисы дернулись, как если бы она собиралась улыбнуться, но передумала. Поплотнее закутавшись в шаль, она ответила:

– Как же я попаду под суд за камешек, который вы только что отправили на морское дно? Да и с чего бы меня топить – я же не ребенка удавила. Скорее уж сожгут.

– Зря вы шутите такими вещами! Да еще и меня втягиваете в подобное богохульство.

– Вы правы, – виноватой, впрочем, она не выглядела. – Просто разозлилась на этого горластого. Я бы, может, и сама попытала счастье, но решила отдать победу вам. Мне показалось, вам понравилось.

– Нет. Не хочу иметь с колдовством ничего общего.

Даже произнося слово «колдовство», он понизил голос, хотя в этом не было никакой необходимости. Кто же не болтает о таких вещах налево и направо?

– Считайте, что так вы восславили Господа, поставив на место иноземного колдуна, – предложила Диса. – Бочка-то была тяжела не случайно. Он хотел посмеяться над исландцами, а вместо этого мы посмеялись над ним. Все по справедливости.

Паудль выдохнул. Девушке удалось его успокоить. Он сам не подозревал, что мысль поглумиться над тем, кто хаял его страну и его народ, будет такой приятной. Одно только не давало ему окончательно выкинуть из головы этот случай – мысль, что его втянули в историю с каким-то умыслом.

– А вам, йомфру, какой с этого прок? Прежде чем ответить, подумайте хорошенько. От вашего ответа зависит, рискну ли я жизнью, встречаясь с бойцом или поднимаясь на палубу корабля. Верите или нет, но ложь я чувствую за милю.

Тоурдис вздохнула и отвела взгляд. Лицо ее в профиль напоминало фигуры на носу галеонов, бороздящих океаны. Устремленной вперед и глубоко погруженной в свои мысли девушке недоставало только трубы или меча в руке, чтобы сходство стало полным.

Не желая вести разговор посреди пристани, Диса предложила прогуляться. Они неторопливо двинулись вдоль берега, стараясь не попадаться под ноги грузчикам и не спотыкаться о толстые веревки. Три корабля, стоявшие далеко от берега, напоминали перевернутые скорлупки.

– Мне нужна книга, которую капитан прячет у себя в трюме, – негромко сказала девушка. – Он обещает подарить ее тому, кто пройдет три испытания. Первое уже позади, осталось еще два.

– Борьба и…?

– Понятия не имею.

Паудль помолчал, давая возможность Дисе закончить рассказ, но та не спешила. Закатное солнце золотило ее волосы и лицо, солнечная пыль затерялась в длинных ресницах.

– Зачем вам книга? Если соврете, – предупредил он еще раз, – я никуда не пойду. Даже трусом прослыть не успею: просто уеду домой в Арнарбайли, сделаю вид, что не слышал предложения капитана.

О существовании особых книг он знал из обрывков разговоров, которые Эйрик вел со своими друзьями. Но с братом он ничего подобного не обсуждал, а сам Паудль был слишком робким юношей, чтобы спросить открыто. Когда он был младше, его манил тот таинственный мир, в котором жил Эйрик. Там точно было интереснее, чем в овечьем загоне или на сенокосе! Но чем старше Паудль становился, тем больше его возмущало то, как легко Эйрик жонглировал своей верой. Ему казалось отвратительным, что слуга Божий связал себя с дьяволом, вверил душу нечистому. Хотя Эйрик вовсе не казался злодеем, но его вовлеченность в порочный колдовской промысел и то лицемерие, коим он сопровождал свои экзерсисы, вызывали в душе Паудля отторжение. Он бы еще понял, если бы Эйрик занялся этим от безысходности или из добрых побуждений, но брат так ни разу и не совершил ни одного чуда, которое могло бы помочь их семье в трудную годину.

– Книга нужна мне по разным причинам, – сказала наконец Диса. – Трудно выбрать одну. Я слыхала, что в ней скрыто лекарство от всех хворей. Бывает, если человек заболел, ты молишься, чтобы он поправился, и он встает на ноги. А бывает, что и помирает – все мы под Богом ходим. Честно сказать, я была бы рада любому исходу. После смерти отца моя матушка совсем помешалась. Иной раз стыдно перед деревней: ходит в одной рубахе, рвет на себе волосы, воет, как раненый тюлень. Мы с братом показывали ее целителям, но без толку…

Паудль молча смотрел на море. Его собственный отец болел долго и изнурительно. В теплые солнечные деньки он с помощью сына мог подняться с постели, выйти на порог и сесть, подставляя лицо лучам. В плохие же дни его душил кашель, который не снимали ни можжевеловый отвар, ни жарко натопленная бадстова. Этот кашель не давал спать никому, кто ночевал с ним под одной крышей. Казалось, что отец вот-вот вывернет себя наизнанку, но от кашля отходила только мерзкая мокрота со сгустками крови. Так продолжалось несколько лет. Если бы Паудль знал средство облегчить его страдания, он бы за него все отдал. А уж если бы на такое был способен Эйрик, Паудль бы душу из него вытряс, но заставил помочь.

– Один человек, сведущий в такого рода делах и очень сочувствующий моей семье, научил меня, как победить любого бойца, – сказала она. – Вам нечего опасаться, Паудль, но я пойму, если ваши убеждения не позволят вам помочь мне в столь недостойном деле.

Паудль вздохнул:

– Не знаю, кто подучил вас так сказать, но теперь-то я точно выставлю себя трусом, если откажусь.

* * *

Паудль был уверен, что его противником станет гигант наподобие самого капитана-йотуна, но боец оказался сух и черен. Его громадные зубы выдавались вперед, так что челюсть казалась слишком большой для головы и едва помещалась внутрь черепа. Он был бос, а из одежды носил только полотняные штаны. Раньше Паудль никогда не видел столь непривлекательных людей. Противник не внушал трепета, напротив, производил впечатление слабого и даже больного. Паудль решил бы, что драться с таким зазорно, но Диса предупредила его, что чужак может лишь казаться хилым, ничтожным и смешным. На деле в нем может быть скрыта такая сила, какая Паудлю и не снилась. Диса нарисовала на его подошвах символы, которые должны были принести победу в глиме, и вручила овчину, велев обмотать ее вокруг бедер. Ее ни за что нельзя было снимать или дать стянуть с себя. «А иначе он разорвет тебя голыми руками», – предупредила девушка, и от того, как серьезно это прозвучало, у Паудля мурашки побежали по спине.

Полюбоваться на драку явилась вся фактория: от управителя с помощником до грузчиков со складов. Паудль размялся под гнусную ухмылку противника, сделав несколько наклонов в разные стороны. Сам он был крепко сложен, но не силач. Впрочем, в глиме и не нужно настоящей силы, с помощью которой батраки ворочают мешки с солью. Гораздо важнее гибкость и ловкость. Бороться Паудля научил в свое время один из арендаторов, который любил выпить и подраться, но делал это так красиво, что даже отец, человек, которому противно было любое сопротивление, с уважением говорил о его способностях.

Овечью шкуру Паудль повязал на бедра, как разбойник, надеясь, что это придаст его облику мужества, а не выставит его на посмешище.

– А вот и наш славный противник! – скалясь, громогласно объявил йотун. – Если исландец победит, я дам ему подняться на свой корабль и взять все, что он пожелает. Если проиграет, будет работать на меня как батрак целый год.

К лицу Паудля прилила кровь. Он полагал это всего лишь дружеским поединком: выиграет – получит книгу, в которой так нуждалась Диса, проиграет – не получит ничего… Он не мог себе позволить бросить матушку одну! Йотун сразу же углядел сомнения в его лице.

– Что, Паудль Магнуссон, отказываешься?

Слишком много взглядов было направлено на него. Люди собрались, чтобы посмотреть, сумеет ли исландец, их брат и сосед, побороть голландского силача. Паудль сглотнул и помотал головой: нет, не отказывается.

Перед поединком йотун предложил ему снять башмаки. «Мой боец будет сражаться без обуви», – заметил он. Паудль разулся и сделал это, пожалуй, с облегчением. Если бы кто-то заметил у него на подошвах колдовские знаки, заклеймили бы трусом и изгнали с позором. Еще шкура эта… Впрочем, Диса предупредила, что преимущества в бою овчина не даст, только не позволит черному человеку убить Паудля.

Черного человека йотун представил как Ульрика. Они с Паудлем сошлись плечом к плечу и пожали друг другу руки. Ладонь у Ульрика была мокрой и горячей. Паудль не успел узнать, кто обучил его исландской борьбе, но правила чужак знал отлично. Мужчины закружили друг против друга, мелко перебирая ногами и примериваясь. Сошлись они у самого края пирса, так что один лишний шаг – и кто-нибудь полетит прямо в воду. Ульрик напал первым. Он в самом деле был быстрым, как лисица, невероятно цепким, а еще неожиданно тяжелым, чего не скажешь по его невысокому росту и щуплому сложению. Несколько раз он едва не повалил Паудля на землю, но тот стоял прочно, представив, как велел когда-то его учитель, что от ног к центру земли тянутся мощные корни.

Кожа Ульрика была словно вымазана маслом – пальцы скользили по ней, и Паудлю никак не удавалось его нормально схватить. В какой-то момент ему даже начало казаться, что Ульрик увеличивается в размерах. Сначала его слепило солнце и мешали блики от воды, затем мощная фигура Ульрика заслонила свет, и пирс словно накрыла тьма. «Я и не знал, что он такой большой, – подумал Паудль, – как я мог не заметить, что он размером с целый корабль?».

К счастью, пока Ульрику никак не удавалось как следует перехватить Паудля – он толкал юношу и пытался делать подсечки, но безуспешно. Поднялся странный морозный ветер, хотя еще минуту назад было тепло. Этот холод пронизывал до кости, делал движения сонными и медленными. Дрожа от холода, Паудль не успел увернуться от очередного рывка Ульрика, и тот сорвал с него овчину, а затем плотно обхватил поперек тела. Захват у него был таким сильным, что Паудлю показалось, что сейчас весь дух из него выйдет. А Ульрик все сжимал и сжимал кольцо из рук, пока ребра Паудля не взмолились о пощаде. Пирс погрузился во тьму. Паудль попытался найти взглядом людей, но мир вокруг был мрачен и беззвезден. Он уже не мог сопротивляться боли, такой сильной, что казалось, вот-вот раскрошится позвоночник. «Меня обманули, – подумал он, – дали в соперники волка Сколля, что глотает солнце. Я слышу семь ангельских труб. Из дыма вышла саранча на землю, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы…»

И все же у него получилось разок переступить ногами. Один медленный шаг, другой – боль не давала ему даже закричать, но двигать ногами не мешала. На удивление черный человек подчинялся этим крошечным шажочкам. «А ступни у него не такие крепкие, как руки», – внезапно понял Паудль и сделал шаг побольше, потом еще больше, двигаясь в сторону неясного звука, который мог быть отголоском его собственного стона, но мог быть и путем ко спасению. Еще шаг, еще…

Внезапно он полетел вниз – и был почти счастлив. Это значило, что Ульрик все-таки решил повалить его на землю, и бой сейчас закончится. Но полет был долгим. Что-то огромное и холодное ударило Паудля по спине, и хватка Ульрика поперек его туловища разжалась. Паудль понял, что произошло, только когда вода стала заполнять его легкие. Он забрыкался, оттолкнулся ступнями и вынырнул, нервозно отлепляя от лица волосы. Ульрик плавал неподалеку. По нему было видно, как он зол. Состроив Паудлю страшную рожу, он поплыл к берегу. Не сразу до Паудля дошло, что это значит. Ульрик разорвал захват и повалился – значит, он, Паудль, выиграл.

Собравшиеся на пирсе зрители криками приветствовали победителя, а управитель фактории даже пригласил Паудля составить ему компанию за ужином вечером. Вокруг стоял белый день. Отчего же ему показалось, что на Эйрарбакки опустилась ночь? Как могло такое померещиться? Не иначе как черный человек знал гальд, от которого противник слепнет.

Диса протянула Паудлю шаль, чтобы он мог обтереться, но он только покачал головой и накинул рубашку прямо на мокрое тело. Девушка улыбнулась и собиралась что-то сказать, но тут к ним подошел йотун. Не удостоив йомфру даже взглядом, он сообщил Паудлю сквозь зубы, что отправляется на корабль немедленно, и если парень все еще хочет забрать свою награду, пусть поспешит – ждать его никто не будет.

* * *

Лодка у голландца была хорошая, из крепкого дерева, тщательно просмоленная. Корабль бросил якорь далеко от берега, и плыть пришлось порядочно. Море бросало в лицо Паудля холодные брызги. Непривычно было слизывать с кожи соленые капли – гораздо чаще он сплавлялся на лодке по Эльвюсау, а речная вода совсем не то, что морская. Капитан сидел напротив, а Ульрик, все еще мокрый и взъерошенный, схватился за весла. Когда он греб, мышцы у него под кожей ходили ходуном. Казалось, там прячется еще один человек. По виду бойца неясно было, держит ли он зло на Паудля, а вот йотун, назвавшийся Касом, сидел мрачнее тучи. Потом он без всякого интереса принялся расспрашивать Паудля о семье и хуторе, но стоило услышать, что отец Паудля недавно умер, Кас неожиданно оживился и сплюнул через борт:

– Мой папаша тоже окочурился три года назад. Тот еще был засранец! Надо было ему отправиться к дьяволу пораньше. Я бы сплясал на его могиле, да и могилы-то толком не было, сыграл в ящик, пока был в плавании. Матушка, как узнала, так обрадовалась, что надралась и сама едва концы не двинула от счастья.

Паудль лишний раз убедился, что даже самого угрюмого собеседника можно разговорить, если спросить его о семье. После проклятий в адрес отца Кас душевно послал к дьяволу датчан, потом их короля и короля англичан, а затем досталось всем по очереди голландским штатгальтерам. Желчи у капитана хватило бы на несколько стран, а правителям выпадала двойная порция. Хорошо, что до исландцев Кас попросту не дошел, иначе бы Паудль не вытерпел поругания своего народа, и пришлось бы просить капитана заткнуться. А тот не был похож на человека, который охотно закрывает рот по первой просьбе.

На кораблях Паудль раньше не бывал и уж тем более не мог представить, что первое судно, на которое он взойдет, будет под голландским флагом. Длинный флейт, чьи борта слегка заваливались в сторону палубы, был срублен из дуба. Капитан обмолвился, что дерево привезли из Швеции, и Паудль в очередной раз позавидовал черной завистью тем, кто мог свободно торговать без всяких препон. На палубе было просторно. Наверняка у каждой из мачт и парусов были свои названия, но Паудль ничего не смыслил в мореплавании, как и любой нынешний исландец. Все, что они могли, – это ходить на утлых суденышках за рыбой. Жалкие отголоски сокрушительной мощи предков! Оставалось лишь собрать остатки гордости и стараться не пялиться вокруг, чтобы не показывать, насколько ему все в новинку.

На корабле было полсотни человек команды и десяток пушек, чтобы дать отпор англичанам и датчанам. Против больших кораблей этот флейт не выстоял бы, но, судя по целостности обшивки, что-то хранило его от невзгод. Возможно, то же самое, что позволяло превратить день в ночь или сделать небольшую бочку неподъемной… Матросы встретили исландца кривыми усмешками и презрительным фырканьем. Каждый голодранец из Голландии считал себя богаче и успешнее самого зажиточного островитянина. К сожалению, так оно и было, и осознание этого злило Паудля еще сильнее. Морякам платили настоящими деньгами, которых большинство его знакомых в глаза никогда не видали. Те, кому случалось завладеть датскими серебряными далерами, рассматривали их с таким восхищением, словно монеты были вырезаны прямо из лунного света. Неслыханное богатство!

За время, проведенное в лодке, Кас подобрел и даже предложил угостить гостя аквавитом. Молодой человек вежливо отказался – ему не хотелось, чтобы капитан подловил его на слове и сказал, что в качестве своего приза он удовлетворился выпивкой. Кас уселся на принесенный ему ящик, словно король в тронном зале, и осмотрел Паудля с головы до ног. Хотя корабль стоял на якоре, он все равно продолжал сонно покачиваться на волнах, и от этой равномерной качки Паудля слегка мутило. Он сглотнул, умоляя небеса не дать ему опозориться.

– А ты силач, Паудль Магнуссон, – наконец заметил капитан, доставая из мешочка на поясе понюшку табаку. Он предложил немного Паудлю, и тот взял, хоть и не любил нюхать табак, чтобы не отвечать грубостью на гостеприимство. Ядреное зелье, кажется, прожгло нос насквозь до самого затылка, и его кашель здорово развеселил капитана и команду.

Когда Паудль наконец прокашлялся и прочихался, Кас добродушно предложил:

– Хочешь, насыплю тебе мешок табачку? Никто не посмеет тебя осудить, потому что я скажу, что ты не купил его у меня, а взял задаром. Такого табака ты нигде не найдешь: ни у датских подстилок, ни у тех, чей «веселый король» брызгает своим семенем на подданных, точно святой водой!

Команда нашла шутку капитана смешной. Паудль, честно говоря, тоже. Посмеявшись со всеми, он ответил:

– Табак и правда ядреный, но я знаю, что у тебя есть одна вещь, которая мне очень нужна. Так нужна, что я наступлю себе на горло – или, вернее, на нос, – но откажусь от подарка.

Улыбка не сползла с губ капитана, но его взгляд стал настороженным и внимательным.

– Ух ты! О моем добре, значит, уже слагают легенды в Исландии… Чего же ты хочешь?

– Книгу, в которой написано, как излечиться от всех хворей.

Никто не засмеялся. Все сделали вид, будто Паудль не произнес ни слова. Сначала так и стояли, ожидая, пока он назовет свою цену, а затем вдруг бросились за работу: одни схватились за тросы, другие принялись с остервенением драить палубу. При Касе остался только Ульрик. Капитан одним движением пальца велел бойцу наклониться и что-то шепнул в его оттопыренное ухо. Ульрик кивнул и скрылся в трюме.

– Кто надоумил тебя просить у меня книгу? – спросил Кас с любопытством. – Не своим умом же дошел!

Этот вопрос Паудль счел оскорбительным, поэтому ничего на него не ответил, лишь сделал вид, что любуется сменой цветов на воде. Отсюда море казалось совсем иным, чем с суши. Он бы поделился этим открытием с капитаном, но опасался, что тот снова поднимет его на смех. Скоро Ульрик вернулся, неся в одной руке что-то тяжелое, завернутое в ткань, а в другой – бутылку вина. Под мышкой он зажал два латунных кубка.

Паудль весь подобрался, вытянул шею, как будто это могло помочь ему разглядеть искомое. Кас тем временем не спеша разлил по кубкам кларет и протянул один Паудлю с видом человека, которому не отказывают. Молодой человек сделал маленький глоток – вино было ароматным и мягким на вкус, такое подают только в самых богатых домах Исландии, и то по особым случаям. Капитан осушил свой кубок двумя глотками, довольно крякнув под конец и выплеснув на палубу несколько последних капель. Едва он допил, Ульрик заново наполнил кубок. Капитан пил вино, как аквавит, не держа его во рту. Паудль терпеливо ждал, наслаждаясь вкусом, пока Кас прикончит свой третий кубок. Только тогда он, одной рукой придерживая книгу на коленях, развернул ткань.

Перед Паудлем предстала Библия в чудесном переплете из бордового бархата – кое-где потертого, но все еще прекрасно сохранившегося. Книга была украшена накладками из филигранного серебра: по центру мастер изобразил Иисуса в виде агнца, по углам разместились символы четырех евангелистов, а между ними красовались медальоны с четырьмя добродетелями. Это было настоящее произведение искусства, за которое при желании наверняка можно было купить такой же корабль, а то и лучше. Но Кас держал его в руках без всякого трепета, словно полено.

– Это немецкая работа, – пояснил он. – Один умник проиграл мне ее в карты. Эту красавицу ему заказал какой-то там герцог, но мастер надрался за карточным столом, как скотина, и проигрался в пух и прах, вот и поставил на кон последнее, что у него было. Он бы и дочку свою поставил, но та была уродиной, к тому же еще и рябой. Не знаю, что с ним потом случилось. Наверняка его казнили за то, что разбазарил такое сокровище, а рябая дочка с женой пошли по миру и теперь ложатся под каждого матроса за миску каши…

Паудлю эта история показалась сперва печальной, но затем он решил, что капитан ее выдумал. Кас травил байки запросто, как любой, кто многое в мире повидал, но говорил он правду или лгал, определить было сложно. Голландец наклонился вперед, уперев локти в колени, и принял заговорщицкий вид:

– Я отдам Библию тебе, Паудль Магнуссон, за то, что ты победил моего бойца. У тебя хорошая была овечья шкура, я все приметил, ты не думай… За эту книгу можно купить весь твой остров. Да ты и сам это знаешь, по глазам вижу.

Паудль питал слабость к книгам – это роднило его со старшим братом. Он выкупал у своих арендаторов каждый кусочек выделанной кожи, на котором было что-нибудь написано. Некоторые надписи были такими древними, что у Паудля сердце обмирало. Одно время он даже хотел выучиться на переплетчика, но проку от этого не было бы. Книг в Исландии было мало, а уж такой красотой, как эта, наверняка не владел сам епископ Скаульхольтский.

Когда молодой человек дотронулся до переплета, никто не стал ему препятствовать. Серебро холодило кончики пальцев. Страницы были выполнены из превосходной кожи, рукописные буквицы – такие яркие и отчетливые, словно чернила только что высохли. Воистину, обладать таким сокровищем любой бы счел за благо. Паудль мог бы передать книгу своим сыновьям и привить им свою любовь к чтению и коллекционированию красивых вещей…

– Это и есть книга, что излечивает от всех хворей? – с придыханием спросил он. Из головы совершенно вылетело, что он собирался благородно отдать трофей Дисе.

– Как посмотреть, – уклончиво ответил шкипер. – Молитвою исцелимся, правда ведь? Что может поправить душу лучше, чем Священное Писание?

Рука Паудля, уже протянутая за книгой, замерла. Он и сам не смог бы ответить, что остановило его, не дало прикоснуться к серебру второй раз. Возможно, осознание, что если он еще раз ощутит тяжесть книги, то уже не выпустит ее из рук. Он повторил вопрос, на сей раз медленно, словно не доверяя собственному языку:

– Кас, та ли эта книга, в которой спрятано знание, как излечить человека от всевозможных болезней? Поверь, мне очень нужна та самая. Ни на какую другую, даже такую восхитительную, я не соглашусь.

Кас сплюнул на палубу, и плевок его был черен от табака. Потом он отдал отрывистый приказ Ульрику на голландском, и тот загрохотал деревянными ботинками по лестнице трюма. Поднялся тревожный ветер, паруса над головой Паудля всколыхнулись. На лицо Каса набежала туча, и он низким голосом изрек:

– Ты славный паренек, Паудль Магнуссон. Для исландца, конечно. Не то что вся эта дрянь в фактории, которая за фунт червивой муки продаст родных детей. Поэтому попомни слова старого Каса: тот, кто надоумил тебя просить у меня книгу, – враг, которого ты будешь проклинать до конца своих дней…

Паудлю не понравилось, что с ним говорят свысока, да к тому же запугивают, и он промолчал, придав себе отстраненный вид. Ульрик подошел к капитану неспешно, вразвалочку, словно намеренно хотел отсрочить момент передачи книги. Да и не книга вовсе у него была в руках – так, несколько сшитых гнилой нитью страниц, кое-как обернутых плотной кожей с выцветшим тиснением. Паудлю показалось, что от кожи пахнет серой, но он убедил себя, что это просто игра его воображения. Но если драгоценную Библию капитан держал небрежно, как ничего не стоящую безделицу, то к этой ветхой тетрадке прикасался как к сокровищу. На земле Паудля змей не водилось, он видел этих пугающих созданий только на картинках, но если бы ему вдруг ни с того ни с сего потребовалось взять змею в руки, он поступал бы в точности как сейчас Кас.

– Не думай, что я отдам тебе книгу просто так! – грубо предупредил капитан. – Чтобы ее получить, ты должен принести мне другую, написанную точно такими же буквами, как эта.

Паудль раздраженно нахмурился.

– Как, по-вашему, я должен принести вам такую книгу, не увидев ни страницы?

– О, ты увидишь! – лысая голова капитана пошла складками, когда он поднял брови. – Я открою ее, чтобы ты взглянул. И сразу закрою, тебе и того будет достаточно. Постарайся запомнить как можно больше, хотя, помяни мое слово, это глупая затея. Готов?

Только сейчас Паудль заметил, что палуба опустела. Матросы спустились в трюмы или разошлись по дальним частям корабля. Даже Ульрик, повсюду следовавший за своим господином, словно растворился в воздухе. Ветер усилился, возвращаться на лодке на берег будет сложновато. Надо запомнить какое-нибудь одно слово, если удастся, решил он. А если записи будут совсем неразборчивыми, то хотя бы один или два символа. Это поможет определить язык, если он Паудлю незнаком. Всегда найдутся знающие люди, которые помогут… Он уверенно кивнул и подошел ближе к Касу.

Капитан еще раз сплюнул на палубу, и на мгновение Паудлю показалось, что плевок его сейчас задымится и прожжет древесину. Наконец, чертыхнувшись в последний раз, Кас открыл перед юношей книгу на самой первой странице. Сначала ничего не произошло, только оглушительно и надсадно, над самым ухом, закричала какая-то птица. Паудль раскрыл пошире глаза, словно это могло помочь лучше запомнить письмена, и глаза опалило. Знаки и символы вспыхнули прямо в глубине его головы, как будто дьявол развел костер внутри черепа. Они плясали и глумились над его глупостью, хохотали оглушительно и надрывно. Неузнаваемые, незапоминаемые, они меняли форму и размеры, цеплялись за одежду, как насекомые. Паудль затряс руками, чтобы стряхнуть буквы с пальцев, но они карабкались все выше и выше, заползали ему в уши и ноздри, выжигали сами себя прямо на коже по всему телу, как маленькие клейма…

А потом все исчезло. Оглушенный, он стоял перед капитаном, моргая как сумасшедший. На глаза точно набросили поволоку, и Паудль видел все окружающее сквозь туман.

– Я отчалю завтра, – предупредил капитан. – Даст Всевышний, вернусь сюда через год. К этому сроку ты будешь уже слепым безумцем, так что вряд ли мы с тобой еще хоть раз свидимся. Но если вдруг – уж не знаю, каким чудом – тебе удастся достать вторую книгу, принеси ее сюда. Тогда получишь желаемое и исцелишься.

«От чего я исцелюсь? – хотел спросить Паудль. – Я ведь не болен». Но на него навалилась такая усталость, словно к ногам привязали по мешку с зерном. Он ничего не смог ответить капитану. В голове царил туман, перед глазами расплывалась муть. Его погрузили в лодку, как безвольный куль, и доставили на берег. В пору белых ночей жизнь фактории не утихала долго, так что невозможно было понять, который сейчас час. Да у Паудля и не было никакого желания это узнавать.

На пирсе его ждала Диса – на том же самом месте, где оставила после драки с Ульриком. Казалось, это было так давно, что с тех пор успели растаять ледники и вырасти леса. Девушка подскочила к Паудлю, как лиса к мыши. Она теребила его за одежду, спрашивала о чем-то и заглядывала в лицо в ожидании ответа, но Паудль был так слаб, что хотел лишь лечь на землю и проспать до следующей белой ночи. Он не уловил момента, когда рядом с Дисой выросла ее подруга, и они повели его куда-то, переругиваясь по пути. Точнее, ругалась Сольвейг, Диса все больше отмалчивалась.

Девушки привели его в какой-то сарай и уложили на солому. Через стенку блеяли овцы, но Паудлю было безразлично, даже если бы звери топтались по нему – живому, – как по мертвому. Он завернулся в собственный плащ, опустил голову на солому и плотно закрыл глаза.

Диса

Три дня и три ночи Диса пыталась разговорить Паудля. Она приносила ему еду и пиво, испытывала на нем отвары, щипала его и даже жгла горячим фитилем, но все было без толку. Парень полностью ушел в себя, взгляд его стал рассеянным, а душа пребывала в смятении, что читалось на обмякшем пустом лице. Диса снова и снова пыталась понять, что могло произойти там, на корабле. Паудль вернулся с него, как человек, которого вытащили из петли и который желал лишь одного – в эту петлю вернуться.

Рядом квохтала напуганная Сольвейг. Она боялась, что кто-нибудь мог увидеть их с Паудлем вместе и обвинить девушек в колдовстве. Дисе раз за разом приходилось напоминать ей, что нет никакого смысла тревожиться о том, что еще не произошло. Беда Сольвейг заключалась в том, что она всегда пыталась обогнать время, предугадать все возможные несчастья. Беда Дисы – в том, что она не любила загадывать наперед.

Даже Паудль ей подвернулся совершенно случайно. Если бы не он, капитан Кас отчалил бы в Голландию, забрав с собой легендарную колдовскую книгу, на которую охотились самые отчаянные колдуны. Диса слышала о ней от Тоуры, а та каждый раз рассказывала историю по-новому. То говорила, что Кас причаливает в Эйрарбакки много лет подряд, предлагая местным силачам испытать свою удаль, то твердила, что по молодости была его любовницей, и капитан раскрыл перед ней заветные страницы, которые обожгли лицо, как горячий воздух от костра. Диса не слишком верила этой байке – когда Тоура рассказывала ее, то путалась в словах и едва соображала. Да и преподобный Свейнн только хохотнул в свои обвисшие щеки, не сказав ни слова.

Все же Диса хотела получить эту книгу, о которой так много слышала от старой ведьмы. Она уже взяла от той все, что старуха могла дать, и выгрызла ее знания, как стая коз уничтожает лес. Тоура стала похожа на оголенную пустыню. Опустошив свою наставницу, Диса принялась искать другие источники. Она цеплялась за все, до чего могла дотянуться: за обрывки историй старого Свейнна, за его безобидные записи вроде того, каким отваром излечить подагру и как приручить мелких демонов, похожих на стаю мошки. Но Дисе хотелось большего. Гримуар голландского капитана мог бы приоткрыть ей новые двери, у которых до того она могла лишь топтаться. Но достать его самолично нечего было и думать – Паудль подвернулся очень кстати.

Правда, она вовсе не хотела причинить ему вред.

Она просто думала, будто все предусмотрела.

* * *

На четвертый день дурман в голове Паудля немного отступил. Неясно, было ли то действие отваров и заклятий или ослабело действие чар, наложенных капитаном, но наутро, когда Диса, как обычно, принесла ему немного скира и сушеной рыбы, Паудль поприветствовал ее почти разумно. Его глаза покраснели и сильно слезились, и молодой человек жаловался, что видит все нечетко. С трудом, отвлекаясь и путаясь в словах, он рассказал Дисе о произошедшем на корабле. Внимательно выслушав его, девушка помолчала, давая ему возможность осыпать ее проклятиями и бранью за то, что втянула его в это. Но Паудль просто вернулся к своему печальному оцепенению. Несколько часов она билась, пытаясь заставить его нарисовать увиденные в книге знаки, но все без толку.

Потребовался еще один день, прежде чем Паудль снова заговорил. Сил у него осталось так мало, что он даже есть не мог, и просил лишь доставить его в Вохсоус, к брату. Возвращаться к матери в таком состоянии он не желал: хоть та и была сильная женщина, но зрелище безумного, почти ослепшего сына просто убило бы ее.

Без лишних вопросов Диса оседлала его и свою лошадь и помогла Паудлю забраться в седло. Он сидел, как куль с мукой, кое-как держась за поводья, так что ей пришлось привязать к недоуздку его лошади веревку, чтобы не дать ей сбиться с пути. Сольвейг застала их за сборами.

– Зачем ты везешь его к брату? – прошипела она, отведя Дису в сторону. – Что ты ему скажешь?

– Что Паудля разбил удар. Или что голландцы навели на него порчу. Придумаю что-нибудь. В пути мы проведем целый день, может, удастся его разговорить. Не вечно же ему торчать в фактории – это и внимание может привлечь.

– А если твой собственный брат спросит, где ты?

Диса поставила ногу в стремя и села верхом, подобрав юбки так коротко, что стали видны ее полосатые чулки.

– Не спросит, – уверенно ответила она.

Сольвейг противилась затее Дисы как могла, но отговаривать девушку было все равно, что разубеждать лисицу съесть жирную мышь или тюленя – полакомиться рыбой.

Путь до Вохсоуса был недолгий и лежал вдоль побережья. От неспешной езды Паудль задремал прямо в седле. Морской бриз обдувал его лицо и облегчал муки. Его веки опухли, и глаза открывались с трудом. Несколько раз молодой человек чуть не сползал на землю и каждый раз чудом хватался за луку в последний момент. Однажды он признался Дисе, что во сне его мучают кошмары, но отказался описывать, что именно видел.

В конце концов Диса оставила попытки его разговорить. Они переехали по мосту небольшой перешеек через Эльвюсау, как раз в том месте, где река впадает в море, и двинулись дальше на запад. Однообразный пейзаж наводил скуку, и только перекаты воды разнообразили его и помогали скоротать долгие часы верхом. Один раз Диса ненадолго устроила привал, чтобы облегчиться и перекусить, и снова тронулась в путь, радуясь, что их путешествие выпало на время белых ночей, когда солнце за весь день ни разу не заходит за горизонт.

К вечеру они проехали мимо церкви Стрёнда, где служил преподобный Эйрик. Церковь была неплохо отремонтирована: торф, которым латали стены, был совсем свежий, в зеленой кровле не зияло ни единой дыры. Каменная ограда вокруг церковного двора нигде не обвалилась и не осыпалась, а сложенные неподалеку куски дерна намекали на то, что, возможно, церковь ждет пристройка. Отсюда до дома пастора оставалось всего ничего. Они двинулись по пустоши, поросшей вереском, в сторону озера Хлидарватн. Диса чувствовала себя неуютно, удаляясь от морского берега. Она не любила путешествовать в глубь страны и не доверяла суше.

Домик преподобного Эйрика стоял у кромки озера. Вода в это время года была такая прозрачная, что на дне виднелись круглые серые камешки, расцвеченные бликами. Береговая линия была изрезана мелкими бухточками и заливами, вдали из воды выступали крошечные островки суши с одинокими деревцами. Хутор преподобного Эйрика прятался в одной из бухт. Маленький домик с зеленой крышей был чуть выше обычного – вероятно, строитель для удобства приделал сверху чердак.

Сама не зная почему, Диса ожидала обнаружить священника облаченным во все черное, в шляпе и с псалтырем в руках. Она рассчитывала, что он откроет им дверь, грозный и хмурый, как преподобный Свейнн, и взглянет из-под нависших бровей с холодным осуждением. Канонику ведь полагается напоминать прихожанам об адских муках, которые ждут их после смерти, если они не будут следовать божьим заветам. Но Диса им не следовала, а мысль об аде в последнее время вызывала у нее странное, нездоровое возбуждение. Думая о пекле, напоминающем жерло вулкана, она не могла не прикидывать в голове, сколько удивительных диковинок может прятаться в обители Сатаны.

Вот почему девушка была слегка разочарована, обнаружив преподобного Эйрика на делянке, в простой рубахе и старых ботинках. Он копался в огороде, рыхля землю вокруг кустиков тимьяна и любистка и насвистывая себе под нос. Пастор оказался куда моложе, чем Диса могла подумать, – должно быть, около тридцати. Непокорные волосы порыжели на солнце, а загоревшее лицо имело такое выражение, словно преподобный Эйрик ждал услышать отличную шутку, чтобы всласть над ней посмеяться. Такие лица бывают у людей, которые знают больше, чем говорят, при том, что поговорить они любят.

Диса не знала, как окликнуть его, поэтому остановила лошадей чуть в стороне от ограды и помогла Паудлю спешиться. За время пути отек чуть спал с глаз, но солнце так раздражало их, что Паудль продолжал щуриться и отворачиваться от света, прикрывая лицо рукой.

– Вам лучше? – спросила Диса.

Всю дорогу она пыталась придумать, что сказать преподобному Эйрику о плачевном состоянии его брата. Одна за другой истории разваливались, не успевая сложиться, пока в конце концов Диса не решила, что выберет одну, когда увидит, с кем ей предстоит иметь дело. Врать стоило как можно меньше: хорошая ложь всегда должна быть окружена правдой, как те самые островки суши – озерной водой.

– Не думаю, йомфру, – с третьего раза сумел ответить Паудль. Он ежился, как от холода, хотя летнее солнце баловало их теплом.

Преподобный Эйрик наконец заметил путников. Сначала Паудля – и на лице его расцвела рассеянная, но радостная улыбка. Такие улыбки полностью меняют человека. Диса подумала и улыбнулась ему в ответ, откинув с лица волосы. Эйрик был выше Паудля и словно гибче его. Он направился к ним и чем ближе подходил, тем быстрее меркла улыбка. Когда он наконец оказался рядом, это был совершенно другой человек. Эйрик весь напрягся и подобрался. С сосредоточенностью лекаря он осмотрел воспаленные глаза брата, его безучастное лицо и, взяв Паудля за плечи, кивнул в сторону приоткрытой двери.

– Идемте в дом, йомфру.

* * *

Диса почему-то ожидала, что в доме священника будет чисто и уютно, но внутри царил такой хаос, словно там взорвался вулкан. Вот только лавой служили всевозможные обрывки бумаги, обрезки кожи, обломки перьев и пучки трав. На одном из клочков пергамента она заметила незнакомый гальдрастав. Значит, каноник не так уж праведен? Впрочем, чего тут удивляться – в этой стране что ни пастор, то колдун, как любила пошутить Тоура.

В воздухе висел запах сена и нагретого дерева. В домике было тесно: помимо хлама, там помещались лишь узкая кровать и небольшой ларь для одежды. Приставная деревянная лестница вела на чердак. Хотя обстановка была небогатой, ларь привлек внимание Дисы. Поверхность его была изрисована искусными узорами, вещица была дорогая и редкая. Скорее всего, подарок, решила она.

– Присядьте, прошу вас.

Пастор обращался к ней учтиво, но от девушки не укрылась настороженность в его голосе. Она опустилась на ларь, поправив юбку и во все глаза рассматривая Эйрика. А тот уложил Паудля на кровать и склонился над ним, взяв лицо брата в ладони. Вполголоса попытался расспросить, что за несчастье с ним приключилось, но, не добившись результата, отступил.

«Он не знал, как говорить с братом, даже когда тот был здоров, а теперь и подавно», – внезапно поняла Диса. Ей была знакома эта растерянность человека, который пытается заставить себя проявить теплоту к тому, кто словно живет от тебя на другом берегу моря. После смерти Гисли и Магнуса отношения Дисы с ее собственным братом окончательно испортились. Врагами они не стали, но дружба их растаяла, оставив после себя маленькие кусочки привычки – ничего не значащие ритуалы, которых они придерживались, когда были рядом: улыбнуться друг другу утром, пожелать хорошего улова или удачной торговли, перекинуться парой фраз о здоровье овец… После этого они расходились, чувствуя смутное облегчение от того, что дело сделано. После той рождественской трагедии Диса вошла в новую семью. Пастор Свейнн и Тоура не требовали от нее ни привязанности, ни родственной преданности, и отношения с ними были простыми и открытыми.

Когда Паудль уснул, Эйрик укрыл брата одеялом, нагрел воды в котелке и подал Дисе кружку с горячим питьем.

– Простите, что не предложил сразу.

– Ничего. Тут уж не до расшаркиваний…

Эйрик размышлял, что спросить, Диса думала, что ответить. Им обоим нужно было время, чтобы построить в своих головах будущий разговор, который удовлетворит обоих.

– А я вас помню, – вдруг сказал он. – Вы приезжали к нам на праздник с семьей. Я еще тогда подумал: надо же, такая маленькая девочка ходит с глазами большого хищника. Теперь вы выросли…

– Я вас совсем не помню.

– …И научились врать. Я не доверяю людям, которые хорошо лгут. Слишком уж часто они прибегают к своим талантам. Мне ли не знать, сам из таких.

Диса склонила голову набок.

– Разве канонику разрешается обманывать? «Мерзость пред Господом – уста лживые, а говорящие истину благоугодны Ему»…

– «Если говорим, что не имеем греха, – обманываем самих себя, и истины нет в нас», – развел руками Эйрик. – Разрешите предложить вам прогуляться? Я бы хотел дать Паудлю поспать. Судя по всему, вы проделали неблизкий путь.

Находиться на свежем воздухе было приятно. Паудль принес с собой тяжелый дух болезни, который не вытравишь, сколько ни распахивай двери. Оба неспешно двинулись вдоль берега озера. Слабый ветерок шевелил растрепанные косы Дисы и обдувал разгоряченное лицо. Небо было белым и водянистым, как разбавленное молоко. Сейчас должно было быть около полуночи – вот почему вокруг такая серость. Интересное же время выбирает преподобный для того, чтобы ковыряться на своей делянке!

– Давайте я начну, пожалуй, – предложил Эйрик, закладывая руки за спину. – Сейчас я спрошу вас, что стряслось с моим братом и отчего он в таком плачевном состоянии, а также почему вы, йомфру, без всякого сопровождения, не боясь попасться разбойникам, доставили его ко мне. Хотя я вам благодарен за заботу о Паудле, я недоумеваю, что толкнуло вас на столь отчаянный шаг и почему рядом не оказалось никого старше и…

– Мужчины, – подсказала Диса.

– Именно. Вы, вероятно, разразитесь слезами – не зря же вы развязали шаль на груди, чтобы было удобнее подносить ее концы к глазам. Начнете кляться, что ничего не знаете, что нашли его в фактории уже таким. Узнав юношу, вы как добропорядочная христианка решили ему помочь, но ваш сопровождающий отказался отправляться так далеко на запад. Поэтому вы сами оседлали лошадей и, никому ничего не сказав, отправились в путь. Вся ваша история будет враньем от первого до последнего слова и не принесет пользы ни вам, ни Паудлю, оказавшемуся, как я полагаю, невольным заложником того, во что вы его втянули. А раз вы потрудились привезти его сюда, что-то вам от него все-таки нужно.

Диса завязала обратно узел шали на груди и перетянула ее потуже, чтобы ветер не задувал.

– Теперь моя очередь, преподобный, – ответила она, подстраиваясь под его тон. – Сначала я сочту вас человеком рассудительным, хотя за рассудительность приму желание покрасоваться и любовь почесать языком. Я рискну рассказать вам все как есть, ничего не утаивая. Вы остановитесь и вцепитесь мне в руку, велев повторить мою историю слово в слово, хотя и без того прекрасно все слышали. После этого начнете кричать, осыпать меня проклятиями и угрожать Бессастадиром, но быстро возьмете себя в руки. Как умный человек вы поймете, что, даже если отправите меня на виселицу, вашему брату это никак не поможет, а вы только возьмете грех на душу. Грехов же у вас и без того многовато. После этого мы наконец сумеем поговорить по-настоящему.

Эйрик остановился. Он не смотрел на Дису, а только на рябь, бегущую по озерной воде. Наконец принял какое-то решение, резко развернулся на пятках и улыбнулся уголком рта:

– В таком случае, йомфру, предлагаю считать все вышесказанное уже свершившимся. Перейдем к делу.

* * *

Диса поняла, что близится утро, по тому, как начали слипаться глаза. Их разговор был долгим и утомительным. Деталей пребывания Паудля на корабле она не знала, и это сильно ограничивало их возможности. Разговорить несчастного никак не получалось, так что Эйрик решил отложить все до утра – брату нужно было дать хорошенько выспаться и потом начинать расспросы. Они с Дисой сидели на кусках дерна, аккуратно сложенных у задней стены дома. Заметив, как девушка устраивается поудобнее, нахохлившись, как маленькая птичка, и широко зевая, пастор заметил:

– Вам нужно поспать.

– Единственная кровать в доме занята Паудлем. Не могу же я столкнуть хворого на пол. Сойдет и так.

– Ступайте на чердак. Солома там мягкая. Я разбужу вас, когда взойдет солнце.

Диса не стала спорить. Она давно усвоила урок: если тебе предлагают еду – ешь, если дают постель – спи. Ее не беспокоило, что подумают люди, узнай кто-нибудь, что она ночевала с двумя мужчинами. Во-первых, преподобный Эйрик не похож на проходимцев, что распускают сплетни о девушках. Во-вторых, даже с той толикой знаний, что дала ей Тоура, приструнить болтунов не составит труда. Никому не нравится, когда пропадает мужская сила или всю семью внезапно одолевают вши.

В доме стало чуть светлее, но запах болезни усилился. Паудль лежал на боку, отвернувшись к стене и громко дыша во сне.

– Почему вы не злитесь? – спросила Диса у Эйрика.

– Я злюсь. Да еще как! Я бы сказал, что извинить вас могут только ваши юность и наивность, но в вас нет совершенно ничего наивного, дитя мое. Остается юность. Сколько вам?

– Семнадцать.

– О. – Эйрик неожиданно улыбнулся почти мечтательно. – Когда мне было пятнадцать лет, сам епископ Скаульхольтский выпорол меня так, что на следующий день я мог есть только стоя.

– За что? – с интересом спросила Диса. Она понятия не имела, за что секут семинаристов. Должно быть, за то же, что и всех остальных: за лень, вранье и невнимательность. Может, стащил баранью ногу или едва не поджег церковь… Но ответа она так и не дождалась: Паудль застонал во сне, и улыбку Эйрка как ветром сдуло. Он поспешил к брату, а Диса стала подниматься по шатким ступенькам на чердак.

Тут и правда было уютно. Солома была свежей и мягкой, а благодаря вырубленному в стене окошку на чердак проникал запах молодой травы, теплого дерева и озера – о такой постели можно было только мечтать. Никакой затхлости или плесени. Развязав шаль и скинув ботинки, Диса устроилась на сене так, чтобы наблюдать за видом из окна. Отсюда, с высоты, казалось, что сам дом – такой же одинокий островок в самом сердце озера. Из-за обманчивой ряби Дисе мерещилось, что они плывут, раскачиваясь на волнах, и ветер уносит их все дальше и дальше. Несмотря на все тревоги, что пришлось ей испытать в последние дни, она неожиданно почувствовала себя дома. Не в том доме, где жила сейчас – с полоумной матерью и братом, не желающим иметь с ней дела, – а в доме своего детства. Она пролежала бы так целую вечность и путешествовала бы в плавучем доме, перемещаясь от берега к берегу и никогда не останавливаясь…

С этими мыслями она провалилась в сон.

Проснулась Диса от слепящего солнца и коротких постукиваний – кто-то стучал черенком заступа или метлы по балкам чердака. Наспех обувшись и приведя себя в порядок, насколько это было возможно без воды и гребня, она спустилась в бадстову. В доме теперь пахло отварами и соленой рыбой, а не болезнью, как накануне. Паудль сидел на кровати, закутавшись в одеяло. Сперва Дисе показалось, что выглядит он почти здоровым: глаза широко открыты, лицо порозовело. Но, приглядевшись, она увидела испарину на лбу. Молодой человек приветствовал Дису слабой улыбкой:

– Во что же вы нас втянули, йомфру?

– Я не хотела, – ответила она не задумываясь.

– О нет! – Широким шагом в дом вошел Эйрик. Он был одет как для путешествия: в крепкие ботинки и дорожный плащ. В руках пастор держал шляпу. – Вы хотели, дитя мое, и вы – злодейка, каких свет не видывал. Ваша алчность могла погубить не только вашу бессмертную душу, но и моего брата, а этого я бы вам никогда не простил.

– «Могла»? – переспросила она.

Недовольный, что юница не вняла его грозной отповеди, пастор только вздохнул.

– На ваше счастье, Бог одарил меня не только обширными знаниями, но умением быстро действовать в случае беды. Я собираюсь написать вашим родственникам, чтобы приехали и забрали вас отсюда. Можете не беспокоиться, пока вы в этом доме, ни один тать вас не тронет. В основном потому, что все знают: у пастора Эйрика решительно нечего красть.

– Но я не останусь тут, преподобный, – возразила Диса. – Хоть вы и болтун, но болтун деятельный, да к тому же торопитесь, значит, и вам, и мне не с руки затевать склоку. Я уже не малое дитя, чтобы меня можно было скрутить и запереть в амбаре. Да и как знать: вдруг я окажусь вам чем-нибудь полезной?

– Вы когда-нибудь имели дело с колдовскими книгами, йомфру?

Вот вопрос, который в два счета привел бы ее на виселицу, не задай его тот, в чьем доме стены гудели от спрятанных повсюду колдовских знаков. Диса чувствовала их кожей, кончики пальцев покалывало от заклятий, а на языке оставался горький привкус.

– Нет.

– Значит, вы бесполезны. Собирайтесь.

…Дисе потребовалось совсем немного времени, чтобы привести себя в порядок: расчесать и заплести волосы, выпить немного горячей воды и умыться в озере. Теперь она была готова отправляться в путь. Но преподобный Эйрик настоял, чтобы девушка съела немного скира и угостилась вяленым мясом. Паудля он тоже накормил, хотя тот ел без всякого аппетита. Молодой человек признался, что стал видеть еще хуже, чем вчера: пыль и яркий свет раздражали глаза до слез. Слабость тоже никуда не делась, но ведовство Эйрика придало ему немного сил – достаточно, чтобы усесться в седло и придерживать поводья.

Пасторская лошадь, на которую Эйрик усадил брата, была высокой и черной, совсем не похожей на обычных исландских лошадок. Остальных лошадей пастор велел оставить на конюшне, пояснив, что идти совсем недалеко. Так они двинулись бок о бок на юг, по одному Эйрику известному маршруту. Диса все думала, как спросить у священника о книгах и бумагах, что валялись у него дома так небрежно, как водоросли на растопку. Как можно с такой беспечностью относиться к подобным сокровищам! Диса пошла бы на любые преступления, лишь бы добыть хоть толику тех знаний, которыми Эйрик владел словно между прочим.

Но пока она размышляла, какой задать вопрос, неожиданно первым заговорил пастор:

– Зачем вам понадобилась эта книга, дитя мое? Что такого она могла вам дать, чего не дало Слово Божие?

Вопрос был настолько же глуп, насколько лицемерен. Благодаря своей цепкой памяти Диса хорошо знала Библию, и та не дала ей и вполовину столько же знаний, сколько старая Тоура. Знания нужны были для того, чтобы ее маленький серый мир изменился. С каждой буквой он разбухал, делался больше и богаче.

– Это вы мне скажите, преподобный, – ответила она. – В вашем доме столько рун, что моя голова была готова взорваться, как бочка с порохом. Или все эти тексты вы раздобыли у грешников, которые приходили к вам на исповедь?

Ей показалось, что Паудль тихо хмыкнул себе под нос.

– Кто научил вас читать? – спросил Эйрик.

От нее не укрылось, что преподобный не стал отвечать на вопрос.

– Моя мать. А ее саму – ее мать. Моя бабушка, в честь которой меня назвали, умела вышивать так искусно, что злые языки поговаривали, будто дед сделал состояние именно на ее рукоделии. Так это или нет, я не знаю, но мать всегда настаивала, что женщины в нашем роду должны уметь читать и писать. Я жалею, что сама не отправилась на тот корабль и своими глазами не увидела книгу. Быть может, мне удалось бы запомнить хоть пару символов.

Услышав это, Паудль затряс головой, и одновременно с ним покачал головой и Эйрик. Делая одно и то же, братья неожиданно сделались очень похожими друг на друга.

– Я рад, что пошел туда вместо вас, йомфру, – сказал Паудль. – Вы преследовали благородную цель – излечить свою матушку от помешательства.

Диса промолчала. Эйрик тоже. Оба знали, что это ложь.

– Ваш замысел был обречен на провал, – после паузы заметил Эйрик. – Вы не смогли бы прочесть в книге ровным счетом ничего. Паудль получил достаточно подсказок: пламенеющие письмена, дурман и слепота. Я никогда не держал таких книг в руках, только слышал о них. Сейчас я надеюсь лишь на помощь своего доброго друга и его жены.

– Куда мы направляемся?

– К скалам.

Вскоре троица путешественников была на месте. Солнце стояло прямо над головой и яростно припекало макушку. Они вышли к пляжу, где между озером и морем расположился берег черного песка – место, где когда-то в незапамятные времена лава схлестнулась с водой и застыла, пораженная, но не сломленная. Из земли здесь вырастали ступенчатые скалы, напоминающие высокие замковые лестницы.

Хутор, куда они прибыли, пристроился прямо рядом с серым холодным утесом, который отгораживал его от ветра. Хижина была бедной и ветхой и так сильно утонула в черной земле, что даже Дисе пришлось бы нагнуться, чтобы не удариться головой о притолоку на входе. За обвалившимся забором грелись на солнце хозяева в грязных лохмотьях. Старик сидел у корыта с рыбьей требухой, вокруг которой вилась мошкара, и чистил здоровенную рыбину, пока старуха вязала, сгорбившись над спицами. Пальцы ее были изуродованы узлами, а лицо усеяно бляшками проказы. Диса даже представить себе не могла, что объединяет Эйрика с этими людьми. Может, это родители или старшие родственники друга, о котором он говорил? Но, кроме стариков, на небольшом дворике не было никого, за исключением молодого резвого козленка, который скакал вдоль забора и бодал рожками воздух.

Когда преподобный Эйрик снял шляпу и помахал, старик тут же бросил свое занятие и подскочил к калитке. Открывать ее не было никакой нужды, так как через нее без труда перешагнул бы даже ребенок, но заскрипели петли, и вот уже Эйрик душевно обнимал хозяина хутора, похлопывая по сгорбленной спине.

– Я так рад тебя видеть! – проскрипел старик. Диса обратила внимание, что и на его лице есть следы проказы, пока слабые, но уже заметные. А еще у старика не хватало двух передних зубов, а седых волос было так мало, что просвечивала розовая кожа головы. – Что же ты даже не написал, что приедешь? Мы бы подготовились получше.

«Интересно, как, – подумала Диса, оглядывая убогое хозяйство. – Наделали бы больше требухи?» Старуха тоже поднялась и приковыляла к Эйрику, щербато улыбаясь. Вязание в ее руках было такое бесформенное, что невозможно было угадать, что старуха задумывала.

– Я бы и рад заблаговременно предупредить о своем визите, carissimi amici, – ответил Эйрик, – но, боюсь, меня привело к вам печальное событие. Мой брат очень болен, и я рассчитываю на вашу помощь.

– О, – сказал старик, тяжело вздыхая. – Мое сердце разрывается на части, когда ты говоришь это. Мы с женой будем рады прийти на выручку, что бы ты ни попросил.

Вдвоем они помогли Паудлю спуститься с седла. Диса справилась бы с этим лучше – по крайней мере, не пришлось бы беспокоиться, что из-за неосторожного движения она рассыплется прахом.

Но, похоже, дед был сильнее, чем на первый взгляд, потому что даже когда Паудль в приступе головокружения оперся всем весом на его плечо, поддержал того без всяких усилий. Старуха сняла с забора ветхую веревку и набросила на рог козленка, и все втроем направились к хижине мимо корыта с рыбьими потрохами. Диса уже предвидела, что будет внутри: теснота и духота, темнота и прокопченные стены.

– Правда ли, что ты принес нам только печальные новости, преподобный? – спросила старуха, косясь на священника хитрым глазом. – Не вводим ли мы в наш дом твою невесту?

– Бог с тобой, Лауга! Не знаю, кого ты видишь перед собой, но это Далила и Саломея в одном лице. Однажды она отрежет мою голову и поднесет Сатане на блюде.

– Для этого ей сперва придется снять с себя семь покрывал, – заметила та, кого назвали Лаугой.

Прежде чем Диса успела придумать ответную остроту, она перешагнула порог и замерла в недоумении. Перед ней раскинулась просторная комната с деревянными панелями на стенах. Летнее солнце лилось сквозь стеклянные окна в резных рамах. В одном углу возвышался дубовый поставец, в другом – кресло, обложенное бархатными подушечками. Центральное место занимал длинный деревянный стол. По всему было видно, что это комната богатой усадьбы, а никак не ветхой хижины. Хозяева дома тоже преобразились. Вместо прокаженной старухи возникла молодая женщина с приятным лицом. Верхняя губа у нее была слегка вздернута, но это ее совершенно не портило. Взгляд у Лауги был открытый и приветливый, она носила зеленое шелковое платье, в ушах – драгоценные серьги, в волосах – красные ленты, а в руках вместо вязания держала вышивку такой тонкой работы, словно игла и нить была не толще солнечного луча. Ее волосы отливали золотом.

Муж ее, бывший щербатый старик, оказался необычайно хорош собой, темноволос и темноглаз. По годам он годился Дисе скорее в старшие братья, чем в отцы. Козленок же оборотился хорошеньким крепким мальчиком того возраста, когда дети едва начинают ходить и говорить. Диса и раньше слышала о наведении морока, но подобного мастерства ни разу не видала.

Оказавшись в доме, Паудль вдохнул полной грудью и разморгался, словно до того его мучила соринка в глазу, а теперь она исчезла. Его глаза перестали слезиться, и сам он как-то выправился, приосанился. Эйрика такая перемена не удивила. Он похлопал брата по плечу и шагнул к поставцу, беспардонно достав оттуда пару стеклянных кубков. Прислуга внесла подносы с вяленым мясом, лепешками и свежим маслом. Разлив по кубкам вино, слуги удалились.

– Магнус, друг мой, на тебя всегда можно положиться, – солнечно улыбнулся Эйрик и одним глотком прикончил свой напиток. – Дайте-ка мне представить вас друг другу как следует. Dulcissimi amici, перед вами мой младший брат Паудль, ныне полноправный хозяин Арнарбайли. Он попал в беду, в которую его втянула эта юница. Я зову ее Далила, но на деле ее крестили именем Тоурдис. Тоурдис, это Магнус Йоунссон из Рейкьянеса, сын Йоуна Оулавссона из Скага-фьорда, подлеца и богатея, мой старинный приятель по семинарии, и Лауга, его жена. А это – их сын, Сигурд.

* * *

После всех положенных приветствий и расшаркиваний гости наконец устроились вокруг стола. Диса первым делом щедро намазала масло на горячий хлеб, дала ему мгновение, чтобы подтаять, и тут же проглотила. А еще ее угостили чем-то золотистым и тягучим, по виду похожим на жир, но куда ароматнее. Ей не очень-то хотелось это пробовать, но Эйрик макал в это хлеб и ел с таким аппетитом, что и она рискнула. Вкус у лакомства был необыкновенный – словно ангелы запели на языке. Магнус с Лаугой пояснили, что это и есть тот самый мед, который упоминается в Библии, а получают его при помощи полосатых насекомых – пчел.

Магнус заверил Дису, что меда и хлеба можно есть вдосталь, потому что там, где они находятся, ни в чем нет недостатка. Он был приятный и деликатный собеседник, в отличие от Эйрика, и охотно разъяснил, что усадьба расположена в мире аульвов, а ветхая хижина служит лишь прикрытием, дабы никакому разбойнику не пришло в голову попытаться ограбить хутор. Сам же мир, где живут аульвы, очень похож на наш, человеческий, за тем исключением, что Исландия здесь сохранила свой первозданный облик: везде растут густые леса, а море щедро дарит рыбу. Дома аульвы строили из дерева, поэтому внутри было тепло и сухо, в воздухе не витала проказа, и здоровым не приходилось обитать под одной крышей с больными. Глядя на Магнуса с Лаугой, невозможно было представить себе этих двоих иначе, нежели в столь спокойном и радостном месте.

Паудль признался, что теперь чувствует себя гораздо лучше. Он даже порывался отправиться домой, чтобы не пугать матушку долгим отсутствием.

– Не так быстро, мой друг, – мягким голосом сказал Магнус, одарив его теплой улыбкой. – Стоит тебе выйти за порог, как проклятие одолеет тебя снова. Но пока ты здесь, тебе ничего не грозит. По рассказу Эйрика я понял, что именно побудило тебя подняться на корабль голландца… Но оставим все обиды на потом.

– Я вовсе не обижен, – ответил Паудль, отламывая себе еще хлеба. – Йомфру не могла знать, что ждет меня на палубе, а если бы знала, то ни за что не попросила бы меня о такой услуге. Чего доброго, отправилась бы на корабль сама, теперь я своими глазами вижу, что она на такое способна. Да и какой добрый христианин не отдаст все, что угодно, лишь бы добыть лекарство для матери?

– Ваш матушка и впрямь больна, дитя мое? – спросил преподобный Эйрик, заново наполняя свой кубок вином. Хотя пил он немало, на его повадках это никак не отражалось, даже глаза не заблестели сильнее.

– Она помешалась после смерти отца, – ответила Диса, глядя пастору прямо в глаза. Даром что Эйрик был громким и болтливым, во взгляде его пряталось нечто, что заставляло Дису все время быть начеку.

Она не хотела ему врать. Преподобный поинтересовался, правда ли, что ее матушка больна, – да, это была чистая правда. Диса опасалась, что за этим последует вопрос, действительно ли она возжелала книгу для ее излечения, но Эйрик промолчал. Вероятно, потому что и сам знал ответ.

Дисе достаточно было понаблюдать за братьями несколько минут, чтобы понять, что они не слишком близки. Эйрик старался понравиться Паудлю гораздо больше, чем наоборот. Сама Диса с Бьёрном умели притворяться, будто с теплотой относятся друг к другу. Они играли свои роли столь искусно, что случайный зритель никогда не догадался бы, что на месте, где должна быть сестринская привязанность, – лишь вересковая пустошь. С Эйриком же было по-другому. Он как будто все подступался, да не мог подступиться к младшему. Так бывает, когда между двумя любящими людьми сквозит давняя, не забытая обида. Паудль делал вид, что старшего брата в его жизни вовсе нет, но именно к нему он попросил себя отвезти в самое темное время.

Значит, сердце его было не так уж пусто.

Теперь, когда Паудль вернулся к жизни, он смог своими словами пересказать, что именно предстало его глазам на проклятом корабле. Как и прежде, не сумел вспомнить ни одного символа из книги, зато в его памяти всплыл надсадный издевательский хохот, который звучал в голове.

– О, – вдруг сказала Лауга. Она усадила ребенка себе на колени и ласкала его, угощая хлебом с медом. – Теперь я знаю, что за книга вам попалась. Да вас, как я погляжу, преследует злой рок.

Глава 5. 1665 год

Альвхейм

Диса была разочарована. Хоть усадьба Магнуса и Лауги не скупилась на дары, она оставалась всего лишь усадьбой. Ни подушки, ни ароматное вино, ни даже тот самый мед, от которого во рту цвели райские сады, не притягивали Дису так, как таинственная улыбка хозяйки дома. За подобными улыбками просто обязано прятаться нечто небывалое – в точности как за глазами медноволосого каноника, чья душа (девушка чувствовала это) была заперта на дюжину замков.

От пиршества в неположенное время ее разморило. День уже перевалил за середину, когда хозяева и гости переместились в сад, где цвели березы и пахло мокрой травой. Диса никогда раньше не видела столько растительности. Воздух здесь был странный – плотный, словно в нем висели капельки воды.

Вскоре Лауга извинилась и ушла, сказав, что ей нужно уложить Сигурда спать. Эйрик, который, казалось, не умел находиться без движения, бродил из одного угла сада в другой, заложив руки за спину и нетерпеливо поглядывая на дверь, за которой скрылась аульва. Диса не удержалась и спросила Магнуса, который в задумчивости созерцал легкое колыханье листьев под теплым ветерком:

– Откуда здесь столько зелени?

Пастор улыбнулся одними губами, но ответил, как ей показалось, охотно:

– История аульвов до конца мне непонятна, хоть я и живу среди них уже несколько лет. Удалось выяснить только, что им будто бы досталась та же земля, что и нам, просто они распорядились ею иначе. С почвой тут обращаются весьма бережно, о ней заботятся, как мы заботимся об овцах и козах – коих, кстати, здесь совсем нет, как и обильных пастбищ. Удивительное дело, йомфру, но, кажется, аульвам гораздо лучше удалось сохранить все богатство флоры и фауны, что были тут до прихода людей.

Дисе было интересно. Она с удовольствием еще расспросила бы Магнуса о том, чем жизнь аульвов отличается от их собственной, но тут как раз вернулась Лауга. Ее великолепное шелковое платье переливалось всеми оттенками зелени, и сама женщина была похожа на тонкий стебель, что тянется к солнцу. Эйрик и Паудль оживились при появлении хозяйки. Лауга опустилась на резную скамью под сенью дерева и заговорила без всяких вступлений:

– Книга, которая тебе попалась, Паудль, хорошо известна среди аульвов. Я слыхала, что подобных рукописей несколько, но за правдивость этого не поручусь. Как мы уже выяснили, одна находилась у пронырливого голландца. Еще об одной я точно знаю, что она хранится в Черной школе.

Дисе показалось, что Эйрик чертыхнулся и зло сплюнул на землю. Магнус бросил на друга осуждающий взгляд, и пастор поспешно осенил себя крестом.

– Не там ли ты учился своему мастерству, преподобный? – полюбопытствовала Лауга, одной рукой разглаживая складки на платье.

– Нет, – покачал головой Эйрик. – Я как добрый христианин все науки освоил в семинарии. Но об этом месте я наслышан. Говорят, черную школу посещали и Сэмунд Мудрый, и Кальв Арнасон… О ней идет дурная слава.

– Да, именно поэтому она так и называется, – съязвила Диса.

Магнус спрятал улыбку в кубке. Лауга только пожала плечами:

– Я, пожалуй, знаю не больше твоего. Но любой, кто войдет туда, сможет покинуть школу лишь через три года. А у вас, как я поняла, времени в обрез.

Черная школа… Сколько Диса в свое время ни расспрашивала Тоуру о том, где учат их ремеслу, старуха уходила от ответа и говорила обиняками. Так Диса поняла, что пасторша понятия не имеет, можно ли где-то узнать больше того, что знала она сама. Слово «школа» манило девушку, как когда-то влекло море с его бесчисленными сокровищами. Она не рискнула расспрашивать о ней сейчас, когда речь шла о спасении Паудля, но решила, что позже непременно все разведает.

– Значит, мне следует отправиться в Виттенберг? – уточнил Эйрик.

– Все верно, – ответил Магнус. – Завтра я провожу вас в порт, а сегодня вам обоим надо хорошенько отдохнуть и выспаться.

– Я бы не хотел брать с собой Паудля. Если тебя это не обременит, я бы поручил его твоим заботам.

Брат нахмурился:

– Я поеду с тобой!

– Не думаю, что это хорошее решение, мой друг, – мягко возразил Магнус, прежде чем Эйрик успел ответить. – Стоит вам покинуть наш скромный дом, прежняя слабость вернется и все станет только хуже. Боюсь, в путешествии вы станете обузой для своего брата и его спутницы еще до того, как корабль отчалит от берега.

– Спутницы? – переспросил Паудль, а Эйрик горячо запротестовал:

– Ты что-то напутал, amicus meus! Я поплыву один.

Диса молчала. Она вообще не любила пустопорожних споров, и меньше всего ей хотелось сейчас препираться с Эйриком, который мог своей болтовней утомить даже дьявола. От сытной еды она сделалась вялой и мечтала только о том, чтобы помыться в горячем источнике и вздремнуть. Насчет будущего она не беспокоилась. Даже если Эйрик не возьмет ее с собой, она без труда проникнет на тот же корабль и спрячется где-нибудь в трюме до конца путешествия. Воду возьмет с собой, а протянуть без пищи несколько дней и вовсе не составит труда… Но, словно услышав ее мысли, преподобный Эйрик повернулся к девушке и долго всматривался в ее лицо, поджав губы.

– Вы так твердо намерены пробраться на корабль, дитя мое? – спросил он наконец. – А что скажет ваш брат, когда обнаружит, как долго вас нет?

– Будь вы моим братом, что бы вы сказали?

– Я приковал бы вас цепями к балке в амбаре и выпускал несколько раз в год – помыться и посетить рождественскую мессу.

Диса склонила голову набок:

– Тогда нам повезло, что мы не родственники, преподобный.

Остаток дня она провела в праздности. Эйрик куда-то запропастился и вернулся лишь к ужину, так и не сказав, где пропадал. За это время девушка успела познакомиться с набором трав, что хранила у себя Лауга. Нашлись там и ценнейшая замок-трава, открывающая все двери, и «воровской корень», который прорастает из смертной пены повешенного, и калужница, что мешает прелюбодейкам покинуть дом, где он лежит… Диса взяла себе только замок-траву, мяту да пару растений для облегчения боли.

После плотного угощения ее уложили на пуховую перину, спать на которой было все равно, что отдыхать на облаке. Но девушка долго не могла уснуть, томилась и маялась, представляя, каким будет их путешествие и какова она, черная школа. Уговаривала себя, что вскоре все увидит собственными глазами, но все равно уснула только под утро.

Рейкьявик

Ранним утром Эйрик, Диса и Лауга отправились в порт, чтобы отыскать там один из кораблей, следующих в Гамбург через Фарерские и Шетландские острова. Накануне они долго размышляли, под каким прикрытием Дисе сопровождать Эйрика. Сразу ясно было, что выдавать себя за его жену или сестру небезопасно. Исландцев и так никто не жалует из-за их нищеты, с ними обращаются как с блохастыми шавками, что выпрашивают обрезки на рынке. А уж рассчитывать на благородство матросов, месяцами не знавших женского тела, при виде юной цветущей исландки и вовсе нелепо. Каким бы сильным колдуном ни был Эйрик, защитить девушку от целой команды в открытом море он не сумеет. Поэтому было решено нарядить Дису юношей. В штанах и куртке из грубого сукна она и впрямь стала похожа на угловатого мальчишку, мешали только длинные светлые волосы. Диса предложила срезать их, на что Эйрик восхитился ее решительностью, но заметил, что у него найдется идея получше. Достаточно было небольшого морока, чтобы у окружающих не осталось сомнений: перед ними – всего лишь неуклюжий парнишка, прислуживающий пастору и впервые отправляющийся в дальнее плавание.

Расхаживать в мужском платье Дисе пришлось по душе. В штанах, тесно прилегающих к ляжкам, было удобнее, чем в юбке, а мягкие скрипучие сапоги, натертые жиром, приятно пружинили по палубе. Она надеялась только, что за время плавания у нее не пойдет кровь. Диса не была уверена, что колдовского морока хватит на то, чтобы спрятать пятно между ног, и меньше всего ей хотелось это проверять.

По прибытии в порт Лауга указала на галеон под темными парусами, заверив Эйрика и Дису, что капитан, несмотря на свой пропитый и хилый вид, – один из искуснейших мореходов, каких знавал свет. Когда-то он был влюблен в нее, но Лауга отказалась выйти за него замуж и отправиться испытывать судьбу на чужбине. Несмотря на это, они остались добрыми друзьями, временами обменивались письмами и подарками. Лауга не скупилась на талисманы, что должны были оградить капитана от разбойников в море и плутов на земле, а он не забывал ее доброту. Вдобавок к своему мореходному таланту шкипер обладал еще одной особенностью, той, что встречается гораздо реже мастерства: он был порядочным человеком. Но, как все порядочные люди, был не слишком удачлив, а поэтому не отказался от скромного вознаграждения за свой труд в виде серебряных далеров, коими Эйрика щедро снабдил Магнус.

С непривычки торговый галеон показался Дисе внушительной махиной. На деле же это было небольшое суденышко, чей трюм был доверху забит коробами с шерстью, тюками вязаной одежды и бочками с рыбой, которой пропахло все вокруг. Подолгу оставаться в душном зловонном трюме могли только самые стойкие путешественники, привыкшие ко всему. Ни Диса, ни Эйрик, кого бы он из себя ни строил, такими не были. Они привыкли к твердой безопасной суше под ногами, корабль же болтало на волнах и днем и ночью. Эйрика качка совсем не беспокоила – целые сутки он проводил на палубе под палящим солнцем, с умиротворением рассматривая, как разбивается о борт темная морская вода. Диса тоже оставалась на палубе, не отходя далеко от своего спутника. Впрочем, она не смогла бы спрятаться в трюме, даже если бы хотела. Живот болел от спазмов, а во время особенно сильных толчков Дисе казалось, что еще чуть-чуть – и она вывалится за борт. Такая судьба уже не казалась девушке страшной – по крайней мере, это положит конец ее мучениям. Когда ее рвало, преподобный придерживал ее за ворот кофты, как нашкодившего кота за шкирку, и пытался подсунуть толченые листья мяты, но кончилось это тем, что ее чуть не вывернуло прямо ему на руки.

Но на третий день Диса увидела в море тень кита, и тошнота внезапно отступила. Это было так неожиданно, что, проснувшись поутру, она пролежала еще час, завернувшись в плащ и боясь шелохнуться, чтобы болезнь не вернулась с новой силой. В конце концов осторожно встала на ноги и с блаженным облегчением отметила, что, похоже, ей действительно стало лучше – настолько, что даже захотелось есть.

Все то время, что она мучилась, пастор справлялся самостоятельно. Да и работы для слуги на корабле было немного: принести еды, отыскать одеяла… Не станет же он просить Дису помочь ему переодеться! На суше Эйрик был болтлив, и хотя слова его хлестали как крапива, они отвлекали от тревоги. Теперь же, когда пастор внезапно замолк, оказалось, что находиться рядом с ним невмоготу. Он изводил Дису своим молчанием, своей дурацкой высокомерной отстраненностью, а еще загадочными улыбочками и ужимками. Но Диса, не терпевшая заносчивости, решила, что ни за что не покажет преподобному свою обиду.

Вместо этого она стала проводить много времени с юнгами. Хотя никто из них не говорил по-исландски, а она сама не знала ни слова по-немецки, море соединило их быстрее, чем это сделала бы суша. Под видом мальчишки Диса охотно драила вместе с моряками палубу и помогала им в мелких поручениях, для которых достаточно было языка жестов и природной ловкости. Еще она играла с ними в «Лису и гусей», которую здесь называли «Лисой в курятнике». Пытаясь объяснить ей, о чем речь, новые друзья, гогоча и отпихивая друг друга, рисовали уродливую лисицу, больше похожую на шелудивого пса, и птиц, которые никак не могли сойти за гусей. Под ними были изображены яйца, чтобы даже туповатый исландец точно все понял. Преувеличенно отчетливо шевеля губами, они несколько раз повторили: «Fuchs im Huhnerhof», пока Диса не кивнула и не указала на доску, предложив уже наконец начинать.

Играли здесь не ради выгоды, а просто чтобы скоротать время. Денег ни у кого не водилось, и ставкой служили куски хлеба. Диса играла не хуже и не лучше матросов, оттого и принимали ее благодушно. Компания отвлекала ее от Эйрика, но не до конца. Возвращаясь поздней ночью и укладываясь рядом с преподобным на палубе под одеялом, которым ее снабдили юнги, Диса подолгу слушала его размеренное дыхание, гадая, о чем он думает. Однажды она не выдержала:

– Долго еще вы будете на меня злиться?

Ночь была лунной, теплее обычного, и сон не шел. Она подложила под голову сложенный в несколько раз плащ и рассматривала знакомые созвездия. Повернув голову, увидела, что пастор тоже не спит. Луна выбелила его лицо до неузнаваемости, и на один короткий миг Дисе показалось, что она лежит рядом с покойником.

– Я на вас давно не злюсь, дитя мое. – Голос Эйрика звучал отстраненно, словно доносился из толщи воды. – Вы поступили безрассудно и совершенно не подумали о благе ближнего, но кто же задается такими вопросами в семнадцать лет? Сам я в вашем возрасте подверг опасности двух своих лучших друзей, лишь бы добыть колдовскую книгу. Хотел бы я сказать, что есть в этих гримуарах что-то, что отбирает у нас нашу христианскую добродетель, но ведь мы сами отбрасываем ее быстрее, чем успеваем воспользоваться…

– Если вы на меня не злитесь, то почему ни слова не проронили за всю дорогу? Для человека, который успокаивается, лишь когда слышит свой голос, это, должно быть, тяжкое испытание.

– Я пытался утешить вас Словом Божьим, дитя мое, но вас тошнило. А потом вы быстро нашли себе другую компанию.

Ей показалось, что в его голосе проскользнул оттенок ревности. Обозлился, что она оставила его одного? Не надо было тогда молчать! Рядом с Эйриком Диса все время ощущала смятение: ей было жарко от злости, порой не хватало воздуха от его насмешек, но что он чувствует в ответ, она никак не могла разгадать. Вот и сейчас он говорил с ней запросто, как будто не помнил, из-за кого его родной брат подпал под действие проклятия. Диса перевернулась на бок, приподнявшись на локте, и спросила:

– Раз уж мы снова начали разговаривать, не расскажете о черной школе? Что нас там ждет?

Эйрик уже понял, что уснуть не удастся, и сел, прислонившись спиной к мачте. Над их головами шумели, вздуваясь, паруса. Шелестело море. Команда спала – по всей видимости, луна отняла сон только у двоих исландцев, остальные преспокойно устроились в трюме и храпели, раскачиваясь в своих гамаках.

– Я и сам знаю не так уж много…

– Ух ты! – восхитилась Диса. – Трудно же вам было в этом признаться, преподобный.

Он коротко засмеялся, но видно было, что ее замечание его не развеселило.

– Говорят, в черной школе учатся только исландцы, среди коих немало священников. Школа находится под землей. Там нет ни единого окна, и ее обитатели надолго забывают солнечный свет. В школе можно заполучить любую книгу, просто пожелав ее, а если ответа на твой вопрос нет на бумаге, он тут же появится прямо на стене. Учиться там полагается три года, по истечении которых на Рождество ученики бросают жребий, чтобы определить, кто будет выходить из двери последним. Говорят, последнего хватает дьявол и утаскивает к себе. Вот и все.

Диса помолчала, надеясь, что Эйрик скажет еще что-нибудь, но его знания, по всей видимости, уже закончились.

– У меня два вопроса, – наконец заметила она, чем вызвала у пастора улыбку.

– Даже не сомневаюсь, дитя мое.

– Первый: с чего бы школе, где учатся одни исландцы, находиться так далеко? Не проще было бы выкопать землянку где-нибудь поближе? Не верится мне в эти байки!

Подумав, Эйрик кивнул:

– Справедливо. А второй?

– Зачем нечистому хватать кого-то по окончании обучения? – Пальцем она нарисовала на одеяле рожицу с рогами и зубастой улыбкой. – Что-то не вяжется, преподобный. Если бы ему так нужны были жертвы, есть способы и попроще. Скажем, мог бы сожрать кого-нибудь из учеников в любой день года. Что за традиция дожидаться определенной даты? Разве Сатане не все равно?

– Вероятно, – после короткой паузы предположил Эйрик, – дьявол выбирает только тех, чья душа наверняка омрачена грехом. А кто лучше подойдет для этого, как не выпускники колдовской школы?

Диса презрительно фыркнула:

– Паписты, воры, блудницы… Мог бы схватить любого и не ошибся бы!

Пастор засмеялся – наконец-то открыто и от души. Ветер подхватил его смех и швырнул в море.

– А вы рубите сплеча, моя дорогая!

– Я здраво смотрю на вещи, – возразила она, но настроение почему-то испортилось.

Луну затянуло облаками, и теперь она казалась надкусанной с разных концов, как сыр. Диса легла на палубу, с головой укрывшись одеялом, чтобы не видеть больше ни одной звезды, чей свет так раздражал глаза. Она боялась спать, потому что на море часто приходили кошмары, связанные со смертью Гисли. Она не видела воочию, как его тело относит волнами от берега – туда, где его предсмертные стоны потревожат покой лишь чаек да рыб. В это самое время она неслась со всех ног к дому пастора Свейнна, под крыло сердобольной Тоуры. Но, может, именно потому, что она этого не видела, эта картина так часто приходила ей во сне, что Диса почти поверила, будто была всему свидетельницей.

Под одеялом она дотянулась до голенища своего сапога и ощупала твердую костяную рукоятку. На следующий день после убийства, придя на берег, она отыскала среди песка и гальки нож, которым был убит Гисли, и с тех пор всегда носила его с собой. Прохлада лезвия успокаивала ее. Иногда, оставшись одна, Диса доставала нож и рассматривала, снова и снова поражаясь тому, как такая небольшая нелепая вещица может легко отнять чью-то жизнь.

Преподобный Эйрик думает, что она всего лишь взбалмошная девица, которая ради своего любопытства рискнула человеческой жизнью. Но он даже не догадывается, как много неприятных открытий могло бы преподнести ему ее прошлое…

Гамбург

Гамбург встретил их солнцем и низко нависшими свинцовыми тучами. Стояла та удивительная погода, когда небеса обещают дождь и бурю, но город сверкает в закатных лучах, как начищенная монета. Сойдя по трапу, они тут же попали в толпу. Диса еще никогда не видела столько народу в одном месте, даже в церкви на рождественской мессе.

Город поражал своим размахом, оглушал и ослеплял. Устремлялись ввысь, прокалывая облака, острые шпили церквей. Покачивались на волнах корабли самых разных размеров: от величественных галеонов до утлых суденышек, груженных всяким барахлом. По вымощенным камнем дорогам шли громадные лошади – под стать самому городу, построенному словно для великанов. Дома вырастали из земли на два, а то и на три этажа, выстроившись в ряд, точно богатые господа в красных шляпах. Окна на выбеленных фасадах отливали слюдяным блеском, такие прозрачные, будто сделаны были из озерной воды. Диса вообразить себе не могла, как светло должно быть в бессчетных комнатах этих домов. Сколько там живет народу? Три дюжины? Четыре?

По каналам, которые, как кровеносные сосуды, пронизывали тело города, двигались лодки и баржи. Вода в каналах была мутной и пахла несвеже, так что едва ли кто-то стирал в ней одежду. Вокруг было множество лавок и магазинчиков, где люди свободно могли продавать и покупать, что им вздумается. Горожане все как один ходили щеголями. Матроны в чепцах и передниках, с корзинами наперевес, хвастались пестрыми платками, платья их были застегнуты на пуговицы и украшены вышивками. Диса испытала такую жгучую злость на этих выскочек, что насильно заставила себя отвести от них взгляд и больше не засматриваться на чужие наряды. Однажды у нее самой будет столько платков, что ими можно будет выложить дорогу от Стоксейри до Хоулара!

Эйрик отыскал для них харчевню, где они могли перекусить и отдохнуть в комнате на втором этаже. Еда в Гамбурге оказалась жирной и сытной. Свинину Диса нашла съедобной, а незнакомые овощи на тарелке попробовала с осторожностью – оказалось, на вкус они водянистые и несуразные. Зато холодное пиво приятно остужало внутренности после долгого пути.

Лишь одно обстоятельство обеспокоило ее, когда они поднялись на второй этаж и переступили порог комнаты.

– Мы что же, будем жить здесь вдвоем?

Стоило признать, комната была лучше всех, что Диса видела за свою жизнь. Одна стена целиком была обшита деревом, сквозь большое окно просачивались последние солнечные лучи. Постельное белье, хоть и не выглядело особо чистым, было гораздо лучше набитого плесневелой соломой матраса или жесткой палубы корабля. Рядом с постелью стоял жестяной тазик с кувшином для умывания.

Преподобного вопрос развеселил. Он скинул с плеча мешок, размял спину и изобразил на лице озадаченность:

– Как же я запамятовал попросить для своего слуги отдельные покои! Прикажете потребовать комнату с видом на канал?

– Уж будьте любезны! – огрызнулась Диса. – Кровать-то одна. Как нам размещаться?

– У вас, в отличие от меня, большая семья. Неужто теснота доставляет вам такое неудобство?

Диса зевнула. Препираться дальше ей не хотелось. Она была уверена, что преподобный уступит ей постель, а сам ляжет на пол – хвастался же, что может уснуть где угодно. Так и какая ему тогда разница, где спать, на полу или на кровати?

– Отвернитесь, – велела она.

Пастор не стал задавать лишних вопросов и уставился в окно. Диса стянула шапку, позволив волосам упасть на плечи и спину, и от души почесала голову. На корабле она больше всего боялась подхватить от моряков вшей. Скинув с себя кофту с плащом и сапоги со штанами, она некоторое время постояла, замерев, наслаждаясь прохладой летнего дня. От ее внимания не укрылось, что спина преподобного сделалась точно каменная. Бывает такое, что человек встанет неподвижно, как если бы его хватил удар – прямо соляной столп, которым обернулась жена Лота. Даже в затылке священника чувствовалось напряжение. Девушка нашла рядом с тазом кусок тряпки. Намочив ее и хорошенько отжав, она обтерла шею и лицо. Прохладные капли заскользили по коже.

– Эй, преподобный! Думается мне, вы ни разу голой женщины не видели. Я права?

– Отчего же, – в голосе Эйрика звучала усмешка. – Несколько лет назад мы с моим другом Магнусом нашли мертвое тело в одной хижине. Бедняжку убил ее полюбовник. До того он много лет заставлял ее избавляться от собственных детей, закапывая тела за домом.

Диса помрачнела. Такие истории она слышала и раньше. То и дело доходили до деревни слухи о том, что какая-то горемычная душа вынесла младенца на пустошь и оставила там помирать. Так поступали, в основном, батрачки, согрешившие с кем-то из других батраков или изнасилованные землевладельцами. Это, впрочем, не спасало несчастных – их топили в омуте Дреккингархуль после того, как вынесли приговор на альтинге.

– Что ж, бабья доля.

Но продолжать разговор ей расхотелось. Наскоро ополоснувшись и промыв голову, Диса набросила на себя свежую рубашку, натянула штаны и выплеснула грязную воду из окна, живо пригнувшись, чтобы никто снаружи ее не заметил.

* * *

Преподобный Эйрик действительно уступил ей кровать. Ему было несложно, а Дисе нужно было хорошенько отдохнуть перед завтрашней дорогой. Ехать предстояло далеко и быстро. Эйрик слышал, что девушка не спит, ворочаясь с боку на бок, и уже жалел, что заговорил с ней о Гюнне. Ему хотелось как-то утешить ее, но у самого много лет перед глазами стояли эти младенцы, успевшие сделать за свою жизнь лишь пару вздохов. Бабья доля… Так сказала Диса, и в голосе ее не было горечи, как не могло ее быть у человека, прожившего лишь семнадцать зим на этом свете. Иногда решимость его спутницы сбивала Эйрика с толку. Она казалась ему взрослее и мудрее, и тогда он говорил с ней как с равной.

– Не спите, дитя мое?

Голос в темноте прозвучал как-то глухо, точно он говорил сквозь стену.

– Нет. Все думаю, почему младенцы эти не откопались утбурдами. Я слыхала, что изведенные дети возвращаются потом к своим матерям, чтобы отомстить.

Эйрик вздохнул:

– Думаю, они не хотели ей мстить. Она убивала младенцев не из злодейского умысла и не по своей воле.

– Им что, от этого легче?

В вопросе Дисы не было злобы, только удивление.

– В Стоксейри никогда не водилось злобных драугов, – с некоторым сожалением заметила она. – В Гамла-Храуне, что дальше по побережью на запад, одну семью, я слышала, преследует моури. Вреда вроде от него никакого нет, только, бывало, забежит в бадстову и все миски на полках перевернет. Его и слуги видели. А является он в виде рыжей собаки. Вот мне интересно, откуда этот моури мог взяться. Должно быть, колдун какой-то наслал, да только сил на свирепого драуга не хватило, пришлось сотворить вот такого… Преподобный, а вы сами-то хоть раз создавали из покойника драуга?

Если этот вопрос Эйрику и не задавали на каждом хуторе, что он посещал, то лишь из страха и суеверия. Молва о том, что преподобный знает не одно только Слово Божие, быстро просочилась к прихожанам, а оттуда распространилась по всему югу. Эйрик такой славы не желал и все больше отшучивался. Но Диса была другое дело. Пускай гальдом она не владела, но знала на порядок больше многих мужчин и женщин.

– Однажды, – сознался он. – Но злонамеренно – никогда. Я не насылал покойников на своих врагов, если вам интересно. Но чтобы сделать драуга, можно обойтись и без покойника.

Диса заворочалась на простынях, а в следующую секунду Эйрик увидел ее лицо, выглянувшее из-под одеяла и освещенное луной. Волосы она просушила, и теперь они окружали ее, как светлый волнистый нимб. Ворот рубашки развязался, и была видна тонкая ключица.

– А из чего еще?

– Если очень надо, можно заклясть хоть бычью голову да пару копыт. Свирепым этот драуг, конечно, не будет, но в хозяйстве подсобит. А чтобы кого-то припугнуть, и такой сойдет.

Девушка кивнула и улыбнулась по-детски лукаво.

– Вот, должно быть, и тот колдун, что сварганил моури из рыжей собаки, так рассудил.

* * *

Поездка на рыдване далась Дисе мучительно. В нем укачивало не меньше, чем на корабле, да еще и трясло так, что, казалось, все внутренности вылетят наружу. Путешествие заняло больше двух недель, но уже к концу первой Диса взмолилась, чтобы Эйрик взял верховых лошадей – больше она этой болтанки вынести не могла.

В седле дело пошло веселее. Скакать по немецким дорогам было одно удовольствие. Первое время девушка никак не могла привыкнуть к высоченным местным коням, но в конце концов приспособилась. К тому же в штанах ехать верхом было проще, чем в юбке. Пастор со своим «слугой» непременно заглядывали во все пекарни по дороге, чтобы за гроши купить горячего хлеба только что из печи – роскошь, которую мало кто мог себе позволить в Исландии.

Останавливаться они старались на постоялых дворах и в крестьянских домах. Эйрик сносно говорил по-немецки и вел душевные разговоры с людьми за кружкой горячего чая, к которому пристрастилась и Диса. Стрекочущая немецкая речь убаюкивала ее. Разморенная, она уходила спать на сеновал или в дровяник – в зависимости от того, где размещали их хозяева, – а наутро непременно узнавала от Эйрика что-нибудь новое, что ему удалось выведать о жизни людей. Оброчные крестьяне жаловались на свою тяжелую жизнь и землевладельцев-самодуров, высасывающих из работников последние соки. Еще поговаривали, что где-то в Эсленгене снова жгут ведьм, хотя как будто все колдовство истребили тридцать лет назад.

Ко всему, что касалось колдовства, Эйрик прислушивался внимательно. Местные процессы над ведьмами были не чета исландским. В здешних княжествах церковники истребляли целые деревни, выжигали ересь так, что не оставалось ни ребенка, ни старика – чаще всего жертвами становились женщины. «Поэтому так важно, чтобы ни одна живая душа не узнала, что вы не мужчина», – добавлял Эйрик в конце каждой такой истории.

Впрочем, за время их путешествия Диса так привыкла, что с ней обращаются как с мальчишкой, что порой думала: может, и неплохо было бы задержаться в этой личине. Да, говорят с тобой бесцеремонно, какой-нибудь крестьянин может и оплеухой наградить, если встал у него на дороге. Зато и свободы куда больше: ходи, где хочешь, шагай себе вразвалочку, заглядывай в любые двери, толкуй с первым встречным… Никаких тебе опущенных глаз и спрятанных ног, никакого стыдливого румянца, никаких надсмотрщиков. Как-то раз, умываясь, Диса взглянула на свое отражение в воде и увидела незнакомое лицо, одновременно похожее и непохожее на нее. Мальчишка был скуластым и большеглазым, с буйным вихром и вздернутым носом. Вот только смотрел он недобро – Диса даже удивилась этому злому взгляду. Надо же! Она даже не думала, что так глядит на людей.

Виттенберг

Спустя почти три недели Диса и Эйрик въехали в Виттенберг, что стоит на реке Эльбе. Для любого протестанта это особое место: колыбель Реформации, город, где некогда жил Учитель. Дисе понравились узкие улочки и дома, похожие на цветные шкатулки. Между ними на веревках, протянутых прямо из одного окна к другому, болталось мокрое белье. На улицах пахло шкварками и теплым хлебом. Народу здесь жило немало, но к многолюдности городов Диса привыкла за время путешествия. В Виттенберге словно целый город собрался на рыночной площади, стиснутой со всех сторон новенькими домами. Белели стены городской ратуши, похожей на квадратное облако. Вход в нее – пастор пояснил, что он называется «порталом», – выглядел парадно, с внушительными колоннами и воинственной статуей на коньке, точно в ратуше жил какой-нибудь король или император. Справа, прямо за пестрыми фасадами, грозно возвышались две церковные башни. Вокруг галдели лавочники, торгуясь за каждый шиллинг, шлепались друг об друга подсохшие на солнце рыбины, ухал топор мясника, между рядов ходили важные фрау, уперев корзины с товарами в бедро. В рыночном фонтане плескались мальчишки, брызгая друг на друга водой и звонко вереща.

Перехватив на рынке парочку пирожков с мясом и запив их холодным пивом, Эйрик и Диса отправились искать постоялый двор, где смогли бы остановиться до темноты. Но оказалось, что все занято, так что пришлось оставить на конюшне лошадей, а самим бродить по узким улочкам, чтобы как-то убить время. У Эйрика был план, Диса это точно знала. Вот только пастор, как она успела выяснить, не любил делиться своими мыслями – каждый раз приходилось вытаскивать их из него клещами.

– Какие напутствия оставила вам Лауга, преподобный? Мы на месте, что дальше? Не можем же мы ходить и у всех встречных расспрашивать, как найти эту черную школу. Так уж точно до темноты не протянем – солнце не успеет зайти, как окажемся на костре!

– О да, – рассеянно отозвался Эйрик. – Костер вне всяких сомнений был бы весьма неприятным казусом.

– Тогда чего мы ждем? Пока наши тела, объятые пламенем, будут смотреться более празднично?

– Мы гуляем. Любуемся красотами Виттенберга. Размышляем о том, как больше сотни лет назад Мартин Лютер преподавал теологию в местном университете.

– Удивительно, – коротко кивнула Диса. Она не очень хорошо представляла, что такое «университет», но сбивать пастора с мысли не хотела. – А чем мы займемся после того, как погуляем?

– Возьмем лошадей и поедем в лес.

Диса остановилась. Эйрик тоже.

– Мне надоело вытягивать из вас слово за словом, – призналась Диса. – Либо вы говорите мне, за каким чертом мы едем в лес, либо молчите, но помните, что подвергаете меня опасности, скрывая нечто важное.

Преподобный вздохнул и посмотрел на небо, словно ища там поддержки. Но хор ангелов не спустился ему на помощь и не спас от склочной девицы, как он, должно быть, рассчитывал.

– Я не знаю, где находится черная школа. Довольны?

– Нет.

– Но это и есть причина, по которой мы едем в лес. Нужно побеседовать с единственным в мире господином, который точно знает, где она прячется.

Диса поперхнулась следующим вопросом и в замешательстве тряхнула головой. Эйрик коротко кивнул ей, словно в благодарность за то, что она его выслушала, и двинулся дальше по улице, насвистывая.

– Вы шутите? – с надеждой уточнила Диса, нагнав его. Его беспечность начинала ее пугать. Не служит ли она признаком некоей душевной болезни, которая толкает человека на безрассудные поступки?

– Нисколько, хотя желал бы, чтобы это была шутка. Но, к сожалению, о местонахождении черной школы наверняка известно только ему.

* * *

– Вы правда верите, что дьявол к нам явится?

Диса спросила об этом, когда уже сидела внутри соляного круга где-то в самом сердце Шпессерского леса недалеко от Виттенберга. Они прибыли сюда около девяти часов вечера. Солнце еще не зашло за горизонт и трогало верхушки деревьев теплым желто-охряным светом, который терялся в кронах и с трудом достигал земли. Диса никогда прежде не бывала в таком густом лесу, если не считать того, что окружал усадьбу Лауги и Магнуса. Здесь деревья стояли друг к другу так близко, что местами приходилось обходить их. Лес полнился запахами и звуками. Влажный, мшистый, он царапался древесной корой и хлестал ветками по лицу. Густой подлесок цеплялся за ткань штанов и тянул за рукава. К моменту, когда Эйрик и Диса вышли к месту, которое священник счел подходящим – перекрестку нескольких тропинок, – уже почти стемнело. По земле пополз туман, отчего все вокруг казалось размытым.

Эйрик вручил Дисе подвесной фонарь вроде того, какими в городе пользовались наемные фонарщики – особые люди, которым можно заплатить, чтобы они проводили тебя до нужной двери и не дали сбиться с пути. Света фонарь давал прилично, но масла в нем было всего ничего, так что пастор спешил, высыпая из мешка соль. Потребовалось несколько раз проверить круг на предмет разрывов. Нарушение границы позволит нечисти беспрепятственно добраться до них, и там уже никакое колдовство не поможет, если имеешь дело с самим врагом рода человеческого. За кругом настал черед символов, заклинающих дьявола, которые Эйрик начертал по всем сторонам света. Делал он это так ловко, что Диса не удержалась от вопроса:

– Неужто вас такому обучали в семинарии, преподобный?

Эйрик усмехнулся уголком рта, не поднимая на нее взгляд.

– Нам, каноникам, надо быть готовыми ко всему… Сатана может явиться на порог в любой момент.

– Да, особенно если его так радушно встречают!

Пастор отложил прут, которым чертил символы, и знаком велел Дисе отойти, чтобы он мог осмотреть все еще раз и убедиться, что не допустил ошибки.

– Я не делал этого прежде, если хотите знать.

– Почему?

Он не понял тона ее вопроса и обернулся, пытаясь по лицу прочесть, насмехается она или спрашивает всерьез. Но Диса смотрела без улыбки, лишь слегка удивленно, как будто ей и впрямь было невдомек, отчего бы не призвать Сатану и не угостить его брагой, раз уж ты на такое способен.

– Почему я никогда не вызывал дьявола? Ваш вопрос ставит меня в тупик, – признался Эйрик. – Вероятно, я не из тех, кто искушает судьбу почем зря. А еще я дорожу своей душой, йомфру, она у меня одна.

– Мертвеца же вы поднимали.

Он поскреб подбородок и вздохнул. Слышали бы друзья, как он отстаивает свое благоразумие, наверняка подняли бы на смех!

– Верно подмечено. В свое оправдание повторю, что намеренно я поднял драуга лишь единожды. Точнее, случайно разбудил все кладбище, когда пытался заполучить одну очень нужную мне книгу.

– Надо думать, в ту пору вы просто еще не умели вызывать Сатану.

После того, как все приготовления были окончены, оставалось только усесться внутрь круга на расстеленное одеяло и ждать. Они устроились спиной к спине, чтобы ничего не упустить. Фонарь пришлось погасить, чтобы не жечь масло почем зря. Кто знает, когда ночью понадобится свет? Диса сидела, широко расставив колени и положив на них руки, – поза мальчика, примеряющего на себя роль мужчины. Она носила морок так долго, что временами даже Эйрик видел перед собой лишь вихрастого парнишку с дерзкой ухмылкой и вздернутым носом. Только по вечерам, когда они устраивались на ночлег, Диса снимала шапку и позволяла длинным вьющимся волосам рассыпаться по спине и плечам. Она сбрасывала с себя морок, как одежду, и будто с некоторой тоской возвращалась в девичье обличье.

Неловкость, которая сопровождала их в первые дни наедине, быстро сменилась привычкой. Эйрик читал вечерние молитвы, отвернувшись к окну или к двери, пока Диса готовилась ко сну, и засыпал, слушая ее возню в сене или на простынях. В каких бы условиях им ни приходилось ночевать, Диса никогда не жаловалась – казалось, удобство совершенно ее не волнует. Ей ничего не стоило проскакать много миль верхом, остаться голодной на целый день или прилечь на пару часов где-нибудь под деревом, если не удалось найти кров. Эйрика восхищала ее стойкость. А еще – ее невозмутимость.

Он даже чувствовал некоторую гордость за то, что в этот раз ему удалось ее поразить. От спины девушки шло ровное тепло. Через свою и ее рубашку Эйрик ощущал, как бьется ее сердце, и впервые за время путешествия внезапно успокоился. Это было не то спокойствие, которое чувствуешь, когда читаешь у себя в доме при свете свечи, а снаружи воет ветер, но скорее то, какое бывает с товарищем в дозоре: ты точно знаешь, что он не подведет и не проморгает момент, когда нужно действовать. В народе говорят, что спина твоя открыта, если у тебя нет брата.

Внезапно воздух взрезал резкий свист, и Эйрик в последний миг увидел летящую в их направлении стрелу. Он резко завалился на бок, увлекая за собой Дису. Стрела пролетела над их головами и воткнулась в ствол дерева. За первой последовала вторая, летевшая ниже, и пришлось перекатиться, чтобы увернуться от нее. Эйрик подмял девушку под себя, наваливаясь на ее жесткую напряженную спину. «Они ненастоящие!» – крикнула Диса, и в следующую секунду одна из стрел воткнулась в шаге от того места, где они лежали. Древко все еще немного вибрировало, а красное оперение словно пылало в темноте. Оба, не задумываясь, протянули руки, чтобы дотронуться до стрелы. Дерево было гладким и теплым.

Следующие несколько минут Эйрик и Диса провели, танцуя внутри круга, пока его насквозь прошивали стрелы, которых становилось больше и больше с каждой секундой. Они крутились и падали на землю, подпрыгивали и отползали… Потом оба выбились из сил и просто лежали, прижавшись к земле щеками, глядя друг на друга, пользуясь короткой передышкой. Ветер холодил спину Эйрика сквозь промокшую от пота рубашку.

– Они ненастоящие, – упрямо повторила Диса, выплевывая каждое слово. От ее резкого выдоха разлеталась пыль. – Нас хотят выманить из круга.

Это Эйрик и сам знал, но иллюзия была так хороша, что невозможно было в нее не поверить. Ни один не мог заставить себя просто встать и позволить стреле пролететь сквозь тело. Неожиданно Диса протянула Эйрику руку и накрыла его глаза. Ладонь ее была грязной и мокрой и закрывала только один глаз, другого касаясь лишь кончиками пальцев, но намерение ее стало ясно. Эйрик повторил ее жест, ощупью добравшись до глаз девушки и накрыв их рукой, ладонью чувствуя, как подрагивают веки. Диса начала подниматься первой. Рядом с ними раздался знакомый свист стрелы. Диса вздрогнула, но не позволила себе ни отбежать, ни закрыться. Для верности другую ладонь она тоже прижала к лицу Эйрика, так что его глаза оказались словно в ковшике ее пальцев. Еще одна стрела, и еще, словно их окружило целое войско…

Они долго простояли так, дрожа от волнения. Затем Диса резко отняла руки от лица Эйрика. Несколько секунд перед ним кружили цветные пятна, а затем лес вернулся на прежнее место, тихий и темный, как прежде. На грязном лице Дисы играла улыбка. Девушка сделала шаг назад и тоже заморгала.

– Придумай что-нибудь поинтереснее! – воинственно крикнула она в темноту.

И он придумал.

Следующие несколько часов они провели посреди какофонии, невыносимо терзающей слух. Лес жужжал и выл, пел нестройными голосами и скрипел деревьями, словно собирался обрушить их на головы чужаков. Но не тем, кто родился в стране троллей, бояться шатающихся стволов. Эйрик и Диса держались за руки и старались не смотреть по сторонам, а только друг на друга, представляя себя, что стоящий напротив – тяжелый якорь, за который нужно держаться, чтобы не унесло ураганом. Лишь когда перекресток осветился огненными всполохами, оба одновременно задрали головы.

В беззвездном ночном небе кружила огромная птица с пылающим хвостом и крупной головой на длинной шее. Она парила, вытянувшись всем телом, медленно покачивая крыльями, будто не летела, а плыла. От ее перьев исходил яркий рдяный свет, озаряя верхушки деревьев и чудом не потревоженный круг соли. Заметив внизу людей, птица направилась к ним, кружась все быстрее и с каждым взмахом крыльев опускаясь все ниже. Чем ближе она становилась, тем яснее должны были бы проступать ее черты, но вместо этого ее тело сжималось и таяло. Вскоре человеческие глаза уже не могли различить ни крыльев, ни хвоста, а лишь огненный вихрь, опустившийся куда-то за деревья. Все это время лес молчал. С того мига, когда появилась птица, он онемел: ни шороха листьев, ни ветра, ни скрипа стволов…

Вдалеке, там, куда упала кровавая звезда, все еще слабо светился и подрагивал огонек. Диса осторожно высвободила руки, внезапно смутившись от того, как долго она простояла, схватившись за священника, и подошла к самому краю круга. Эйрик молча встал у нее за плечом. Никто из них не удивился, когда светоч стал приближаться – неторопливо и точно нехотя, лениво покачиваясь, то исчезая за деревьями, то вновь появляясь. Ни Эйрик, ни Диса ни за что не признались бы друг другу, какое волнение их обуяло в эти минуты, как тревожно забилось сердце и вспотели ладони. Дьявол может явиться в любом обличье: и столь страшном, что один взгляд на него грозит безумием, и столь прекрасным, что невозможно не влюбиться в него без промедленья, очаровавшись золотыми кудрями и ангельской улыбкой. Впрочем, как обычно и бывает, действительность не совпала ни с одним из предположений.

Из леса вышли двое незнакомцев. Один нес фонарь на длинном шесте, а второй вышагивал, помахивая тросточкой с таким видом, словно совершал променад в королевском саду. Роста оба были высокого, хорошо сложены и в париках. Незнакомцы остановились шагах в пяти от границы соляного круга, с интересом разглядывая Дису и Эйрика, а те в свою очередь во все глаза смотрели на них при свете фонаря.

Молодой человек с тростью был одет как франт. Манжеты и воротник красного длиннополого кафтана, расширяющегося книзу, были богато расшиты золотыми кружевами, узкие штаны обтягивали стройные ноги в башмаках с блестящими пряжками. Мужчина был совсем юн – быть может, годами ближе к Дисе, чем к Эйрику. Лицо его и впрямь можно было бы назвать красивым, если бы не застывшее выражение глубокого отвращения.

Его спутник был чуть старше, и по всему выходило, что он прислуживал тому, что с тростью. Одет он был опрятно и дорого, но без излишнего щегольства – во все черное. Тоже был хорош собой, но каменное лицо не выражало ни единой эмоции, кроме терпеливого ожидания. Одной рукой слуга удерживал фонарь, а вторую заложил за спину, точно не хотел, чтобы она мешалась, пока не понадобится господину.

Вконец утомившись от долгого обмена взглядами, Диса решила взять быка за рога:

– Вы дьявол? – спросила она на латыни. Языком этим она не владела, но успела за время путешествия взять несколько уроков у Эйрика. (Прямо сейчас он об этом горько сожалел.) Затем Диса повторила вопрос по-исландски, на тот случай, если Сатана окажется их земляком – чему она бы совершенно не удивилась.

Черные брови молодого человека взлетели до самого лба, рот скривился. Он достал из широкого кармана белый надушенный платок и прижал его к носу. Повадки у него были жеманными.

– Ауэрхан, проклятый ты пес, – обратился он к своему слуге на немецком, так что только Эйрик сумел понять его слова. – Какую жестокую шутку ты со мной сыграл! Воспользовался моей надеждой, втоптал в грязь мои чаянья, заставил меня на секунду поверить, что чудеса случаются… Я смочу свой кнут святой водой и высеку тебя так, что ты будешь визжать от боли, как свинья.

Но как бы ни распалялся молодой человек, какими бы угрозами ни разбрасывался, слуга его оставался невозмутим, словно каменная статуя. Не дрогнув, он склонил голову с видом смирения:

– Если господин того захочет, я буду рад принять от его руки любое наказание. Мне нет оправдания, но смею заверить, что я был преисполнен тех же надежд, что и вы.

– Значит, мы оба остались в дураках, – горько ухмыльнулся юноша и требовательно протянул Ауэрхану руку ладонью вверх. – Долго я буду ждать? Не понимаю ни слова из того, что говорит этот поросеночек. И представь им меня уже наконец! Как старались, подумать только: круг из соли…

Ауэрхан достал из кармана золотую табакерку, обсыпанную драгоценными камнями, открыл ее и предложил содержимое своему господину. Эйрику показалось, что внутри лежит что-то вроде табака, но молодой человек взял щепотку и положил себе в рот, поморщившись, вероятно, от неприятного вкуса. Должно быть, то был язычок диковинной птицы, который позволяет вкусившему овладеть любым наречием за считаные минуты. Пока он жевал, Ауэрхан заговорил на чистом исландском:

– Разрешите представить вам моего господина Кристофа Вагнера, сведущего во многих науках, ректора черной школы при знаменитом университете Лейкореи, фамулуса и наследника величайшего ученого и алхимика, доктора Иоганна Фауста…

– Как многословно, – отметил Кристоф не без удовольствия, но все еще кривясь. Диса не сразу поняла, что теперь и он говорит на ее родном языке совершенно без акцента. – Поручу тебе прочесть отходную над моим гробом, когда придет время мне отправляться в ад… А это мой помощник Ауэрхан. Он демон и уже много лет исполняет любую мою прихоть. Поэтому в ваших интересах, поросята, назвать хотя бы одну вескую причину, по которой я должен был выбраться из постели, где чудесно проводил время с блудницами и содомитами, и отправиться в темный сырой лес.

Воцарилась короткая пауза, за время которой Эйрик и Диса успели обменяться взглядами. Пастор пытался без слов уговорить спутницу промолчать, но попытка была обречена на провал.

– Так вы не дьявол, – разочарованно протянула девушка.

– Нет. – Голос Кристофа был похож на кошачий мявк. Не тот, что издает пухлый котик, живущий под крыльцом молочника, а голос, принадлежащий уличному здоровенному котяре, побывавшему во всяких передрягах. – Стал бы князь всех князей являться к двум вшивым оборванцам, сам подумай! Хотя он и питает слабость к симпатичным богословам, вот как твой господин.

Эйрик выступил чуть вперед, плечом заслоняя Дису. Могло показаться, что это защитный жест, но он просто хотел не дать ей сболтнуть лишнего. Диса вытянула шею, выглядывая из-за его плеча:

– Раз вы не Сатана, мы можем выйти из круга?

– О, нет-нет! – Кристоф быстро прижал к носу платок и отступил на несколько шагов. – Сделайте одолжение, оставайтесь там, где вы есть. А то, знаете ли, всякое может случиться… Не доверяйте первому впечатлению. Так что вы хотели? Зачем вам понадобился дьявол?

– Нам жаль, что мы отвлекли вас от дел, – вежливо начал Эйрик. – Мое имя Эйрик Магнуссон. Мы с моим слугой родом из Исландии.

– Исландия, – Кристоф наморщил лоб, как будто припоминая, затем обратился к Ауэрхану. – Это не там ли, голубчик, где едят протухшее мясо и трахают овец? Или едят овец и трахают протухшее мясо… Знаете, мой милый Эйрик Магнуссон, – обернулся он к гостям, – я побывал во многих странах, облетел на моем верном демоне весь Старый и Новый Свет, навещал и самые опасные места этого мира, и самые прекрасные. Угадайте, в какой стране я не был ни разу?

– Это потому, что овец достаточно и в Саксонии? – вполголоса уточнила Диса, но Кристоф ее услышал. Ауэрхан скупо улыбнулся одними губами, а Кристоф уставился на нее, будто только что увидел. Через несколько мгновений он уже так хохотал, согнувшись, что Ауэрхану пришлось взять у него трость. Отсмеявшись и смахнув платком слезы, Кристоф признался:

– А ты мне нравишься, мальчик! Напоминаешь меня в юности. Лишь поэтому я не приказываю Ауэрхану вырвать вам руки по плечи и раскидать по всему лесу. Так зачем вы пожаловали в такую даль?

– Нам нужно попасть в черную школу, – ответил Эйрик простодушно, чем совершенно не удивил Кристофа. Тот смахнул с рукава невидимую пылинку и поправил манжеты.

– Ну, разумеется. Всенепременно. Надеюсь, вы умеете читать, преподобный, хоть на одном из цивилизованных языков?

– Рассчитываю узнать некоторые буквы.

– Мне нравится ваш настрой. – Кристоф заложил руки за спину и приосанился. – Черная школа Виттенберга считается одной из лучших школ магии в Европе. Пожалуй, потягаться с нами может лишь Краковский университет. Я приглашаю превосходных профессоров. За последнюю сотню лет библиотека школы пополнилась ценнейшими рукописями, многие из которых остались в мире в единственном экземпляре… Если мне не изменяет память, в прошлом многие из ваших земляков посещали нашу школу?

– Совершенно верно. Хотелось бы продолжить добрую традицию.

Уголок губ Кристофа слегка дернулся.

– Должен вам сказать, преподобный, традиции несколько изменились. Теперь, к счастью, студентам не приходится проводить годы своего ученичества в сырой землянке без окон. Вместо этого мы предлагаем им вполне комфортабельные меблированные комнаты, с завтраком и хорошими простынями.

О черной школе Кристоф говорил с неподдельной теплотой в голосе – видно было, что он много сил вложил в ее обновление.

– О, – только и сказал Эйрик.

– А что такое? Хотели землянку – могли не уезжать из Исландии… Ну хорошо. Положим, мне льстит, что о черной школе слышали даже странники из самых захудалых уголков земли, где люди писают себе в ботинки, чтобы ноги не мерзли. Я перечислил вам некоторые – далеко не все – наши преимущества. А что вы готовы дать мне взамен?

Вот и прозвучал этот вопрос. Диса сглотнула ком в горле и сделала шаг в сторону, выходя из-за плеча Эйрика. Кристоф дожидался ответа с видом скучающего бездельника, которому даже не любопытно, предложат ему что-то ценное или нет.

– А что вы хотите? – уточнила Диса, прежде чем Эйрик успел заговорить. – Наши души?

Кристоф коротко хохотнул и принялся разглядывать свои ногти.

– На кой черт мне твоя душа, поросеночек? Что ты собираешься купить за столь ценную валюту? Ее хватит разве что на пару пуговиц – говорят, они в вашей стране большая редкость. Нет уж, предложите что-нибудь поинтереснее. Студенты со всей Европы выстраиваются в очередь, чтобы попасть в черную школу! Мне платят золотом, замками, землями, а вы суете мне свои души. Даже не знаю, обижаться или веселиться!

– Может, у нас есть что-то еще, что может вас заинтересовать? – улыбнулся пастор, все-таки заставив Кристофа поднять голову. Ректор черной школы внимательно осмотрел Эйрика и Дису с головы до ног долгим липким взглядом, словно взвешивая что-то. Ауэрхан терпеливо ждал его решения.

– Пожалуй, нет, – наконец решил Кристоф. – Не стоите вы такой возни: один слишком глуп, другой слишком стар. Как говорится, приятно было поболтать. Подкинуть вас до города? Час-то поздний.

Диса сделала было шаг, но Эйрик бесцеремонно схватил ее за ворот и оттащил от края круга.

– Благодарю, что уделили нам время, герр Вагнер, – вежливо ответил он. – Жаль, что не удалось договориться.

* * *

Они молча наблюдали, как Кристоф удаляется вслед за слугой в лес. Огонек фонаря сначала становился все слабее, а затем неожиданно вспыхнул где-то в чаще рдяной звездой. Огненнокрылая птица вновь поднялась в небо, опаляя верхушки деревьев, уже тронутые рассветом.

Диса, привыкшая проводить сутки в седле, сейчас чувствовала себя так, словно ее всю ночь били палками. С восходом солнца путники нашли только одну лошадь из двух – на месте второй болталась оборванная веревка. Оставалось надеяться, что кобыла просто испугалась звуков ночного леса и убежала в сторону города, а не стала жертвой хищников или нечисти. Устроившись за спиной Эйрика, Диса склонила голову и задремала, прижавшись щекой к ложбинке между его лопаток. Весь обратный путь они проделали в молчании. Когда добрались до города и чудом отыскали свободную комнату в таверне, Диса рухнула в постель, не раздеваясь, и уснула так крепко, что не проснулась, когда Эйрик стягивал с нее сапоги и укрывал одеялом.

Обычно люди во сне кажутся беззащитными, даже трогательными, но эта девушка была исключением. Лицо ее, когда она спала, было напряжено, брови сдвинуты, а губы сжаты в линию. Эйрику подумалось, что так выглядит человек, который в сновидениях ведет войну со своими демонами. Днем он просто не дает себе задуматься, убегает от сомнений, как зверь от лесного пожара. Интересно, как выглядит его собственное лицо во сне?

С глухим ударом из сапога девушки выпал рыбацкий нож с костяной рукояткой. Священник поднял его и осторожно положил обратно, сразу после этого сполоснув руку в тазу для умывания, как будто испачкался. Он не любил прикасаться к оружию, которым убивали.

…Диса проснулась точнехонько к обеду. Она привыкла, что тут, в Европе, люди едят три раза в день, а не два, как в Исландии. Этот обычай пришелся ей по душе, поэтому ее желудок всегда радостно напоминал, что пора перекусить. Когда она встала и натянула сапоги, убедившись, что нож на месте, в комнату вернулся Эйрик. Вид у него был уставший и потрепанный. Он принес пива и тушеного мяса с овощами и хлебом.

– Вы что, совсем не ложились, преподобный? – Диса собрала хлебом мясную подливу.

Священник потер глаза и зевнул:

– Немного вздремнул. Вашу лошадь нашли недалеко от городских ворот, я ходил ее забрать.

– Опять отчитаете меня, что дерзила?

Эйрик коротко усмехнулся:

– Напротив. Я собирался похвалить вас за сдержанность. Учитывая, сколько гадких вещей наговорил герр Вагнер, я ожидал от вас большего отпора.

Диса пожала плечами, делая глоток пива:

– Так он же не соврал нигде. Мы и правда едим тухлое акулье мясо, у наших женщин нет пуговиц и живем мы в землянках. Насчет овец не знаю.

В дверь постучали – стук был тихим, но Диса все равно дернулась от неожиданности и пролила на себя пиво. На пороге стоял Ауэрхан. Меньше всего они ожидали увидеть вчерашнего демона. Сейчас на нем был черный строгий костюм – простой, но из хорошей крепкой ткани, добротно сшитый – и фетровая шляпа. При дневном свете бросалась в глаза его бледность: кожа без единого изъяна была такой белой, словно он обсыпал ее мукой. Черные глаза при этом блестели, точно натертые жиром.

– Надеюсь, я не помешал?

– Вовсе нет, – гостеприимно ответил Эйрик, делая шаг в сторону, чтобы дать Ауэрхану войти. – Ваш визит очень кстати. Хотите пива?

Демон переступил порог их комнаты и огляделся, но никак не прокомментировал обстановку. Эйрик предложил ему стул, а Диса, припомнив, что изображает слугу, наполнила из кувшина собственную кружку и поднесла ее Ауэрхану. Его пальцы были неестественно длинными, как паучьи лапы, с блестящими коротко обрезанными ногтями. Диса как бы случайно коснулась их, чтобы узнать, веет ли от них могильным холодом или они горячи, как адское пламя. Правда оказалась намного скучнее: рука Ауэрхана была по-человечески теплой и мягкой.

Из открытого окна доносился грохот колес проезжающих мимо карет и заливистый детский смех. Демон не спеша пил пиво, давая возможность хорошенько рассмотреть себя. В его внешности, кроме длинных пальцев и необычной бледности, пожалуй, не было ничего особенного – ничего по-настоящему демонического, что выдавало бы в нем прислужника Сатаны. Эйрик присел напротив и терпеливо ждал, пока Ауэрхан изложит дело, с которым явился. Демон достал из кармана платок – не такой парадный, как у Кристофа, без вышивки и кружев – и промокнул им рот.

– Мне кажется, я должен объясниться, – сказал он. – Вчера мой господин был расстроен, и я бы хотел назвать причину.

– Вам не обязательно извиняться за вашего хозяина, мой друг.

– Я не ваш друг, преподобный. – Улыбка Ауэрхана была под стать его манерам – резкая и жесткая. – Вы меня неверно поняли. Я бы не стал извиняться за моего господина, даже пожелай он украсить вашими кишками свою уборную. Кристоф – особенный человек, сумевший за сотню лет, что мы провели вместе, заслужить мое уважение. Вчера вы пробудили в нем одно воспоминание – болезненное, но дорогое его сердцу. Возможно, именно поэтому ваши внутренности все еще при вас. Когда-то доктор Фауст таким же образом призвал князя всех князей и заключил с ним сделку…

– Герр Вагнер был в теплых отношениях со своим патроном? – уточнил пастор. Слова он подбирал аккуратно, чего обычно Диса за ним не наблюдала. Часто порывистый в суждениях и скорый на ответ, в этот раз Эйрик говорил, точно ступая по тонкому льду.

Ауэрхан глотнул пива и кивнул:

– Между ними была особая связь…

Демон говорил долго. За это время Диса дважды наполняла его кружку пивом, и на мгновение ей даже показалось, что Ауэрхан питает к ним какое-то особое расположение.

Выяснилось, что Кристоф не принадлежал к знатному роду. Он появился на свет шестым ребенком в семье шорника и белошвейки. Ремесло ему никогда не давалось, и когда подвернулась возможность поступить на службу к профессору теологии, доктору Фаусту, Кристоф не медлил ни секунды. Так он стал его слугой и ассистентом – фамулусом. Когда же мальчик узнал, чем на самом деле, кроме богословия и медицины, интересуется его патрон, его преданность наставнику не ослабела, а лишь окрепла. Иоганн тоже привязался к юноше. Хотя тот был всего лишь слугой, доктор Фауст нередко во время многочисленных путешествий выдавал Кристофа за своего сына. (Диса чувствовала, что Ауэрхан чего-то не договаривает, но не стала перебивать.) Кристоф же не отговаривал своего патрона от договора с врагом рода человеческого, до последнего надеясь, что в самом конце им удастся оставить дьявола с носом. На этом месте Ауэрхан улыбнулся, хотя и невесело:

– Не они первые, не они последние допускают такую ошибку. Да и срок в двадцать четыре года, отведенный доктору, казался таким долгим…

В последний отпущенный ему год доктор завещал Кристофу все свое состояние: дом с садом недалеко от городской стены, крестьянские земли, золотые украшения и серебряную посуду. По словам демона, когда настала пора платить по счетам, никто – ни Кристоф, ни сам Фауст – не ожидали, что конец будет так ужасен. Перед смертью доктор созвал всех своих друзей, чтобы устроить такой кутеж, какого прежде не знала страна. Под утро он отправился спать в одиночестве и настоял, чтобы никто его не сопровождал. Даже не позволил Кристофу снять с него сапоги и переодеть.

К полудню, когда все проснулись, фамулус первым делом отправился к своему господину. Зрелище, которое предстало его глазам, было ужасно: все стены были забрызганы кровью, мозг прилип к потолку, а от головы только и осталось, что клок волос и зубы, рассыпанные по полу.

– Тогда же демон, сопровождавший доктора, покинул его, а я приступил к своей службе у Кристофа, – продолжил Ауэрхан. – Мой господин всегда был чрезвычайно деятельным: восстановил черную школу и собрал по всему миру ценнейшие рукописи, которые невежды хранили на чердаках и сеновалах. Он всегда верил, что сможет вернуть своего учителя. Вот почему вчера, когда вы явились в Шпессерский лес, он подумал, что это сам доктор решил вернуться со всей торжественностью…

– А это были всего лишь двое исландцев, – закончил за него Эйрик.

Ауэрхан отставил кружку с остатками пива и взглянул в лицо священнику.

– Быть может, и не «всего лишь», преподобный. Когда столько лет занимаешься магией, поневоле начнешь обращать внимание на знаки. Срок договора моего господина подходит к концу. Через три года настанет пора и ему возвращать свой долг. До этого момента он хочет бросить все силы на то, чтобы воскресить своего патрона. Тому, кто поможет ему в этом деле, он не просто позволит учиться в своей школе, а отдаст ее целиком, даже если вы пожелаете спалить здание дотла вместе с учениками.

Демон поднялся, и показался Дисе еще выше, чем вчера. Его макушка почти задевала потолок, и Эйрик, провожавший его до двери, рядом с Ауэрханом казался ребенком или карликом.

Стоило демону покинуть их комнату, Диса развернулась к Эйрику так резко, что с ее головы слетела шапка, и две тугие, давно не мытые косы упали на плечи, как веревки.

– Я знаю, что делать! – выкрикнула она.

* * *

Каменную въездную арку Лейкореи венчал барельеф с изображением толстого младенца с непропорционально длинными ногами, прижимающего к себе человеческий череп. Диси замерла перед ним, рассматривая зеленеющие от плесени буквы: «Hodie mihi cras tibi». Девушка несколько раз прочла слова вслух, букву за буквой, чтобы позже спросить у преподобного, что прячется за таинственным приветствием – ее знаний латыни не хватало, чтобы понять.

Внутренний двор университета, спрятанный между двумя имбирного цвета домами по Коллегиенштрассе, показался Дисе тесноватым. Со всех сторон его сжимали высокие здания, состоявшие из трех этажей и мансарды, спрятанной под черепичной крышей. Устремлялись вверх дымовые трубы, часть окон была распахнута, чтобы разогнать духоту учебных комнат. По садику в центре двора гулял прохладный ветерок, в фонтане плескались, чистя перья, голуби. Время уже близилось к закату, и студенты, беззаботные парни чуть старше самой Дисы, покидали Лейкорею, явно направляясь в трактир пропустить по чарке-другой вина в приятной компании. Они раздражали девушку своими холеными лицами, высокомерными ухмылочками и ужимками богатеев. На слугу, что развязной походкой зашел во двор и уселся прямо на ступени крыльца, они даже не обратили внимания. Тот был для них невидимкой, в точности как трактирщики, подающие им пиво, молочники, привозящие молоко к их порогу, прачки, обстирывающие их, и проститутки, раздвигающие перед ними ноги. И все же, стоило студентам уйти, оставив Дису в одиночестве, ей немедленно захотелось, чтобы они вернулись и наполнили вечер смехом и разговорами на непонятном ей языке. Ожидание было мучительным.

Как отыскать Кристофа Вагнера, они с Эйриком понятия не имели. Но во время прошлой их встречи ректор оговорился, что черная школа ныне присоединена к университету Лейкореи. Стало быть, и искать ее нужно было где-то рядом. Теплый вечер с ярким закатом уже перетек в прохладную сырую ночь, и последние люди покидали здание. Гасли, тускнея, окна, когда по ту сторону стекла задували одну свечу за другой. Луна плескалась в воде фонтана. Дису начало клонить в сон, и ей пришлось встать и расхаживать по внутреннему дворику туда-сюда, чтобы не уснуть. Сколько предстояло ждать и увенчается ли успехом ее предприятие, она не знала.

Когда стихли последние крики со стороны улицы, разом зажглись окна последнего этажа в одном из зданий. Диса подняла голову и посмотрела, как суетятся за стеклами тени. Она не сразу поняла, что именно заставляет ее беспокоиться. Вгляделась пристальнее, затем пересчитала еще раз этажи, начиная с нижнего. Этажей вышло четыре, не считая мансарды, но девушка точно помнила, что днем их было три. Она так и стояла, пересчитывая этажи снизу вверх и сверху вниз, пока на крыльце не нарисовалась высокая черная фигура и не поманила ее рукой. Восковое лицо Ауэрхана светилось в свете луны, а глаза напоминали черные провалы. Диса уже собралась прочесть про себя молитву, но в последний момент передумала. А ну как приспешник Кристофа ощутит, что она делает, и выставит вон?

В пыльной внутренности университета было темно. Ауэрхан зажег свечу и, неся ее перед собой, повел Дису длинными путаными ходами. Они преодолели три лестничных пролета, прежде чем достигли четвертого этажа. Демон толкнул дверь, и Диса сощурилась от яркого света. Свечей в коридорах черной школы было много. Туда-сюда сновали студенты, мало отличающиеся от тех, дневных. Разве что двигались они суетливее и нервознее, но может виной тому была просто игра света. Поначалу Диса старалась не пялиться, но потом подумала, что вид слуги, который пучит глаза, никого не удивит, и дала себе волю. Рассматривая дубовые панели и рисунок на ковре, заприметила надпись на исландском «Внутрь можешь ты войти, но душа будет загублена», висевшую над одной из дверей. Когда-то, по рассказам Эйрика, эти слова венчали вход в черную школу. Теперь же, судя по всему, они сохранились лишь как память о тех временах, когда исландские священники переплывали море, чтобы достичь саксонской земли и впитать те знания, что она была готова им дать.

Ауэрхан остановился у одной из дверей с искусной резьбой и, коротко кивнув Дисе, впустил ее в святая святых черной школы – в кабинет ректора. Едва переступив порог, девушка ощутила нестерпимый жар. Он исходил от печки с голубыми и зелеными изразцами и множества свечей, от которых рябило в глазах. Окно было плотно закрыто и с одной стороны задернуто тяжелой бархатной шторой. Размер кабинета превышал загон для овец, но, несмотря на свою величину, комната казалась тесной из-за обилия мебели: вытянутый деревянный стол, заваленный перьями и книгами, поставец с фарфором, диваны, заваленные подушками… Стены были обиты дорогими тканевыми панелями, а на полу лежал ковер с толстым ворсом, на который Диса не решилась наступать в своих грязных ботинках. Через приоткрытую дверь виднелся край алькова, и девушке стало любопытно, есть ли там кто.

В середине кабинета, в кресле перед небольшим столиком, на котором стояли бутыль с вином и доска для игры в «Лису и гусей», лежал разомлевший Кристоф Вагнер. Без вызолоченных манжет и парика он показался Дисе еще моложе, чем в лесу. Черты лица юноши были такими тонкими, что наводили на мысль о цыплячьих косточках. Вместо кафтана на Кристофе был длинный парчовый халат с меховой опушкой. На каждом пальце безвольно свисающей руки – по золотому перстню. Глаза его были прикрыты, так что сразу и не поймешь, дремлет он, сморенный вином, или сердце прихватило от жары. Диса решительно двинулась к окну, на ходу бросив:

– Как же можно, ваша светлость, в такой духоте сидеть? Я сейчас окошко открою, сразу посвежее будет.

Не успела она взяться за ручку, как ее остановил резкий окрик:

– Стоять!

Когда Диса повернулась, ректор уже сидел прямо, закинув ногу на ногу и разглядывая девушку мутным хмельным взглядом без искорки интереса, точно через решето.

– Не открывай. Я люблю жару. Готовлюсь так к адскому пламени, что меня ждет после смерти… Я знаю, зачем ты пришел, поросеночек. Учти, если надеешься соблазнить меня тугим задом, чтобы я позволил твоему господину стать моим студентом, то знавал я зады и посочнее. Почему пришел ты, а не священник?

– Так я вам больше пришелся по душе, – простодушно ответила Диса.

На самом деле Эйрик не хотел, чтобы она шла одна в логово такого грешника и развратника, как Кристоф Вагнер, но Диса считала, что так будет правильнее. Преподобный с его едкими шуточками и прямотой явно не понравился ректору черной школы. Должно быть, Кристоф немало перевидал таких: наглых и дерзких, рассчитывавших получить место лишь благодаря своему хорошо подвешенному языку. Со стороны могло показаться, что он доит их, как козочек, выманивая у студентов земли, замки, драгоценности… На самом деле он сам был коровой с выменем, из которого сыпались самоцветы. Кристоф дарил своим школярам обещание власти, богатства, известности, любви… Разве не ради этого люди тянутся к магии?

Диса потопталась на месте и пожевала губами, подбирая слова.

– Господин мой, он, в общем, не хочет в школу-то к вам… Тут вона какое дело. Братец ихний, пустобрех и дуралей, забрал у одного голландца волшебную книгу. А тот его взял да проклял. Мол, ежели не принесешь мне такую же книжицу взаместо той, будешь слепцом немощным по деревням побираться…

Она сама не знала точно, откуда взялся в ней этот простецкий говорок и поймет ли его Кристоф, который знал исландский лишь благодаря чудесной травке, которую доставал из табакерки. Возможно, в Дисе пробудились все те беседы, что она девочкой вела с Гисли и другими рыбаками, единственное богатство которых заключалось в их историях.

Какое-то время Кристоф пристально изучал ее лицо, склонив голову. Совершенно непонятно было, какое впечатление на него произвела ее речь.

– Ну хорошо, – сказал он наконец. – Что еще за книга?

– Страницы ее жгут лицо, – с жаром выпалила Диса. – Брат моего господина испугался, что ослепнет от ее пламени или что у него брови сгорят. Голландец тот сказал, что книга, которую мы ищем, родная сестра евойной. Мой господин очень добрый, он даже пенять братцу не стал, что тот полез куда не звали…

– Да уж, – цыкнул языком Вагнер, поднимаясь и отставляя кубок с вином. – Не очень-то умен этот юноша, как я погляжу.

– Совсем не умен, ваша светлость! – горячо заверила его Диса. Она бы хотела стащить с головы шапку и начать ее заламывать, как делают крестьяне перед знатными господами, но испугалась, что Кристоф увидит длинные волосы. – Глуп что твоя бочка! Уж как с ним господин намучился…

Кристоф отошел к книжным шкафам и, вынув трость из подставки у стола, принялся отодвигать ею книги. До Дисы донеслись протяжный стон и поскуливание, какие издает собака, если хозяин бранится на нее или дразнит сочным куском со стола. Это стенали книги. Они кряхтели и бормотали, жаловались и ухали по-совиному. Им, вероятно, причиняло боль прикосновение трости, или же оно разбудило их от чего-то вроде сна, если только книги могут спать. Хотя это ведь не простые книги, а гримуары, так что ничего удивительного… Что-то рыкнуло в глубине шкафа. Кристоф довольно хмыкнул и отложил трость.

Книга, которую он вытащил на свет, была заключена в добротный кожаный переплет с золотым тиснением. Вагнер взвесил рукопись в руке и небрежно швырнул на столик рядом с кубком, в котором оставалось вино. Диса дернулась, чтобы не дать случайной капле заляпать обложку, но Вагнера это только развеселило.

– Grimorium flammeum, – добродушно пояснил он, наливая себе еще вина, – то есть «пламенеющий». Написан одним ученым евреем два века тому назад. А лет сто назад – тогда я его еще не отыскал – французы взялись за перевод и наплодили по глупости и неумению множество безобразных подделок, годных лишь для того, чтобы пугать таких простаков, как брат твоего каноника. Плевое дело! Их десятки по всей Европе, так что, клянусь своей бессмертной душой, раз уж книга пока при мне, твой голландец тоже не отличит настоящий гримуар от фальшивки. У меня – подлинник. Не скажу, что самая ценная книга в моем архиве, но все же не собираюсь отдавать ее каждой деревенщине, кто попросит. Что твой господин готов мне дать за нее?

– Преподобный Эйрик поднимет из мертвых любого, на кого укажете.

После того, как Диса это произнесла, в комнате повисла тишина, только потрескивали поленья в печи. Кристоф смотрел на девушку темным неотрывным взглядом, и ей показалось, что в его глазах скачет пламя.

– Лучшие умы Европы пытались воскресить доктора Фауста в обмен на мою благосклонность, – наконец заметил ректор. Говорил он спокойным и ровным голосом, из которого внезапно будто вышел весь хмель.

– А хоть один исландец среди них был?

– Вот уж не думаю, что у вас есть особое знание, какого нет у остальных.

– А что вы теряете? Ну, в самом деле, ваша светлость, попытка-то не пытка! Может, выйдет чего. Мое-то дело маленькое, но я своими глазами видал, как господин мой с того света покойников возвращает. Даже и разорванных диким зверем.

Про себя Диса понадеялась, что Кристоф не знает, что в Исландии не водится настолько крупных хищников. Молодой человек побарабанил пальцами по столешнице, почему-то взглянул на шашки на доске с «Лисой и гусями», где победа явно была за лисой: восемь гусей съедены, а значит, запереть лисицу уже не получится.

– Играешь? – спросил вдруг он с любопытством. – В «Лису в курятнике»?

– У нас она «Лисой и гусями» зовется, ваша светлость. Немного разве что.

– За кого чаще?

– За лису.

Этот ответ отчего-то понравился Кристофу, потому что он резко поднялся и хлопнул в ладоши.

– Так уж и быть! Подходите к воротам Лейкореи завтра в полночь. Если твоему господину удастся меня удивить, книга ваша. Невысока цена.

Уже на выходе из кабинета Кристоф вдруг окликнул Дису, а когда она обернулась, щелчком большого пальца кинул ей что-то размером с монетку. Она ловко поймала это двумя руками и, коротко поклонившись, вышла за дверь. Только в коридоре открыла ладони и посмотрела, что за подачку оставил ей Кристоф. В ладони вместо монетки лежала белая круглая шашка – лиса.

* * *

Диса кралась по ночным улицам, залитым белым светом луны, как тать. Ночь была глубокой и прохладной. Прячась в тени от носильщиков фонарей, девушка ощупью пробиралась на постоялый двор. Хорошо еще, что от Лейкореи до рыночной площади было рукой подать, а там уже и двор легко отыскать по сонному конскому ржанию и запаху навоза.

Под дверью их с Эйриком комнаты растекалась лужица света. Не стучась, Диса юркнула внутрь и нос к носу столкнулась с веснушчатым курносым пареньком лет семнадцати. Лицо у него было наглое, уши чуть топырились, а нестриженые волосы курчавились у самой шеи. Сам Эйрик сидел у открытого окна и набивал трубку табаком. При виде Дисы он резко встал и вздохнул с облегчением. Только девушка собиралась спросить, кого он успел приволочь в дом, пока ее не было, как ее осенила догадка. Она еще раз взглянула на парня и пощелкала пальцами у него перед глазами. Малой глупо улыбнулся и заморгал.

– Из чего он сделан?

– Из бычьей головы, ведра и черенка от лопаты. – Эйрику наконец удалось раскурить трубку. К потолку поползли ароматные кольца дыма, которые окутывали фигуру пастора, как сумеречный туман на болоте.

Диса еще раз взглянула на самодельного драуга и щелкнула его по носу. Мальчишка поморщился и потер кончик, протянув капризное: «Э-эй!». Выглядел он в точности как она сама под мороком.

– Похож на всамделишного, – оценила девушка, обходя его вокруг.

– Удалось договориться с Кристофом, дитя мое? – спросил Эйрик, посасывая чубук трубки.

– Проще простого! – хвастливо кивнула Диса, как никогда довольная своей задумкой. – Он мне много всего порассказывал об этой книге – и что подделок много, и что написана каким-то евреем сто лет назад… Зато теперь я точно знаю, где она лежит! Будем надеяться, что не перепрячет.

Весь замысел, как обвести Кристофа Вагнера вокруг пальца, почти целиком принадлежал ей. Очевидно, что добром уговорить ректора отдать им книгу не вышло бы. Оставалось пойти нечестным путем и украсть ее. А для этого требовалось узнать, имеется ли у него такая и где ее найти, после чего обманом выманить дьявольского прислужника из кабинета.

Приманку им подсказал сам Ауэрхан, заявив, что больше всего на свете Кристоф жаждет вернуть из мертвых своего нечестивого учителя. Так Диса поняла, что им нужен драуг. Стоило ей об этом заикнуться, Эйрик возразил, что, даже если бы он захотел поднять из мертвых кого-то, кого Сатана разорвал на части, это не в его силах. Но Диса была уверена, что этого и не требуется. Пастор ведь сам рассказывал, что драуг – не обязательно настоящий мертвец и что колдуны могут сделать его изо всякого подручного барахла. Достаточно небольшого представления: заклинаний там или ритуала. Главное, чтобы Эйрик сумел задержать Кристофа на могиле и дал возможность девушке вытащить книгу, а дальше оставалось бежать так быстро, как только они смогут, до самого Гамбурга.

Сначала Диса предложила создать лжепокойника, чтобы он покопошился в могиле, дав Кристофу надежду, но Эйрик этот план отмел. Во-первых, отметил он, они понятия не имеют, где похоронен доктор Фауст – не объезжать же все кладбища Виттенберга! К тому же едва ли такой человек, как он, лежит в святой земле. Во-вторых, Кристоф наверняка сочтет подозрительным, что преподобный явился без слуги, которого присылал накануне. Так что решено было накинуть вместо этого на драуга морок и выставить его под видом Дисы.

План был шатким, а его успех – сомнительным. Эйрику не нравилось, что Диса отправилась к Кристофу договариваться одна, и еще меньше – что она полезет к нему в кабинет. Пришлось заверить пастора, что никакой опасности нет, раз самого Кристофа она там не встретит. Эта уверенность Дисы в собственных силах отчасти перекинулась на Эйрика. Нужно было любыми правдами или неправдами добыть книгу, чтобы спасти Паудля.

* * *

Ночь опустилась на Виттенберг как-то внезапно – подкралась и напрыгнула без всяких сумерек, текучих летних закатов и звезд, просвечивающих сквозь блеклое небо. Город был точно лягушка, которую накрыли ведром, и она, оглушенная, замерла в этой железной темноте, которую приняла за тень от хищной птицы. Эйрик и Диса стояли у окна, глядя, как трактир покидают, шатаясь, последние посетители. Пара пьянчужек решила заночевать прямо на конюшне в сене, по соседству с мышами, но пришли их жены – дебелые матроны с мощными руками, которые не боялись за свою жизнь ни бога, ни черта, – и вытащили муженьков за шкирку. Почему-то в эту ночь напилось больше народу, чем обычно. Быть может, луна подливала им в кружки страха.

Ужинать они не стали. Диса опасалась променять сноровку на сытое брюхо, а Эйрик хотел сохранить при себе ту остроту мысли, что дает только голод. Девушка украдкой рассматривала его лицо, омытое лунным светом и казавшееся в нем каким-то кротким и мечтательным. В пасторе проступили черты брата, и девушка не могла разобрать, нравится ли ей этот новый Эйрик больше или меньше того, что всю дорогу посмеивался над ней и дразнил.

– Вы не похожи на тех священников, что я знаю.

Это было правдой. Взять хотя бы пастора Свейнна – человека, таившего в себе много секретов. С того происшествия в канун Рождества, о котором Диса старалась не вспоминать, а потому вспоминала каждый день, ее мнение о преподобном переменилось. Она обнаружила в пасторе Свейнне странную воинственную боязливость. Напор, с которым он вещал со своей кафедры, больше не мог ее обмануть. В нем чувствовалась тревога, как в человеке, который орет на бездомных псов, обступающих его со всех сторон.

В Эйрике этого не было: ни напора, ни страха. Но ощущалось нечто иное, что все время ускользало от нее, не давалось пониманию.

– Чем же? – Эйрик улыбнулся, и вокруг глаз у него образовались мелкие морщинки.

Он мучается, подумала Диса. Его терзает то, что ей отведена роль вора и ловкача, а ему предстоит всего лишь отвлекать. Ну что ж, «все дела твори в смиренномудрии, во имя нашего Спасителя Иисуса Христа, и этим твой плод будет вознесен до Неба»…

А еще ему правда хотелось знать, в чем его отличие от остальных священников. Диса не понимала, тщеславие это или неуверенность, знала только, что и Эйрик пока ее саму не разгадал. Значит, не время.

– Ну вот вы о душе мало говорите, преподобный. Каноников же хлебом не корми, дай потолковать об адских муках, о грехе… Быть может, пока не поздно, дадите и мне наставление?

К порогу постоялого двора почти неслышно подкатила небольшая крытая карета, запряженная единственной черной лошадью, чья грива в лунном свете отливала сталью. Возницей был сам Кристоф, как будто опасался доверить кому-то столь важную миссию. Эйрик набросил на плечи плащ и надел шляпу. На улице, думала Диса, он полностью сольется с темнотой. Эйрик снова улыбнулся, на этот раз тепло и искренне, перекрестил ее и, неожиданно взяв за плечи, придвинул к себе и поцеловал в лоб.

Диса замерла, таким неожиданным был этот его порыв. Губы у него были горячими. Отстранившись, он сказал:

– Наставление о душе у меня всегда простое, дитя мое. Постарайтесь ее сохранить.

С этими словами, развернувшись, он отправился прочь, оставив ее готовиться к собственной роли. Драуг с придурковатым видом бойко последовал за ним.

* * *

После того, как Тоура обучила Дису травам, ни одна дверь больше не была для нее заперта, если при себе была замок-трава, хамрендабоук. Добыть ее было не так сложно: требовалось лишь посадить в топкую болотистую почву вырезанный из земли конский след, что лошади оставляют в дни переезда накануне лета, а потом дождаться мессы святого Йоуна и тогда уже собрать. Гораздо труднее было сушить – на ветру, но так, чтобы солнце не попалило хрупкие листочки. В солнечные дни Диса прятала ее в сарае, а в пасмурные и ветреные снова доставала, раскладывая на пороге так, чтобы никто не растаскал. Та трава, что болталась у нее на шее, досталась ей из запасов Лауги.

Дорога до двери университета заняла не так много времени, но Диса знала: этот путь по узким мощеным улочкам будет ей сниться еще долго. На входе не нашлось ни навесного замка, ни задвижки – тут механизм спрятался в недрах дверей. Диса сняла с шеи шелковый шнурок с вырезанным из дерева коробком размером с фалангу большого пальца и, нащупав замочную скважину, осторожно приложила к ней. Сначала ничего не происходило. Тишина стояла такая, что Диса слышала клокотание крови у себя в ушах. За те несколько мгновений, что замок упрямо помалкивал, она перебрала в голове еще тысячу запасных планов и обругала двери последними словами. Наконец в замке раздался хруст, с противоположной стороны что-то металлическое шмякнулось на землю, и дверь приоткрылась.

В прошлый раз, когда Ауэрхан вел ее коридорами, приходилось считать шаги, чтобы не заплутать, и сейчас Диса боялась сбиться и свернуть не туда. Нащупав ступени на четвертый этаж, она испытала такое облегчение, что руки и ноги обмякли, словно набитые соломой мешки. Коридор – и последняя дверь, третья справа, которая должна была привести ее в кабинет Кристофа. Она оказалась не заперта. Как недальновидно!

В душной темноте Диса не сразу вспомнила, где расположена печка. Достав из-за пазухи свечу, она вытянула рукав и обернула им ладонь, чтобы не обжечься, пока открывает створку. Внутри тлели, сверкая, угли. Воровка подпалила фитиль и зажгла одну за другой оплавленные свечи по всей комнате. Кабинет со вчерашнего дня ничуть не изменился, разве что на доске для игры в «Лис и гусей» теперь не хватало одной шашки. Кристоф даже не удосужился убрать ту самую книгу обратно в шкаф. Она так и лежала на столе, и кожаный переплет отливал глянцем. Сейчас в гримуаре действительно мерещилось нечто дьявольское. Дисе показалось, что, сморщившись, кожа складывается в уродливую морду, искаженную яростью.

Диса схватила книгу и сунула ее под мышку. Девушка была готова к чему угодно: что обложка обожжет ей пальцы, что складки кожи отрастят зубы и вцепятся в ладонь, что книга застонет или закричит, – но ничего из этого не произошло. Гримуар смирно лежал под ее рукой, не издавая ни звука, не шевелясь, ничем не выдавая своего магического происхождения. На Дису навалилось такое невероятное облегчение, что она, глядя на полную луну за окном, едва не расплакалась. Чувство поражения следовало за ней по пятам все то время, что они с преподобным Эйриком провели в пути. Оно было горше стыда или вины, мучило хуже голода и бессонницы. Если бы ее план не удался и пришлось бы вернуться в Исландию с пустыми руками, это бессилие преследовало бы Дису всю жизнь.

На все ушло пара минут, свечи едва успели пустить первые восковые слезы. Раз время осталось, не грех было и оглядеться. Когда еще представится возможность взглянуть на обиталище настоящего чернокнижника? Не такого, как преподобный Эйрик – этот-то и чудес, поди, за свою жизнь никогда не совершал…

Диса шагнула к шкафам. Книги чуть слышно перешептывались между собой, но, почувствовав ее приближение, смолкли и затаились. Девушка не стала трогать заколдованные страницы – эта не укусила, так, чего доброго, другая палец оттяпает. Зато она потрясла и поковыряла все загадочные склянки с латинскими надписями на этикетках и потрогала расставленные на полках косточки маленьких животных. Лапки одних были так коротки, что едва ли могли бы унести их от хищников, другие же и вовсе были лишены конечностей, представляя собой один длинный хребет. Диса догадалась, что последние, должно быть, и есть змеи. Раньше она их никогда не видала и только здесь, в Германии, рассмотрела на вывесках аптечных лавок да один раз углядела смутное шевеление в траве.

Дверь в комнату с альковом была приоткрыта, и Дису вдруг потянуло туда, как мошку на свет. Она взяла свечу и заглянула в темный проем. Стараясь не задеть балдахин, поднесла огонек к тяжелому бархату, рассматривая золотую вышивку и завязки с кистями, перехватывающие ткань. Одной свечи не хватило бы, чтобы осветить спальню Кристофа целиком, а больше Диса нести сюда опасалась, так что решила, что любопытство ее удовлетворено и пора возвращаться. Но, разворачиваясь, она со всего размаху стукнулась пальцем ноги о что-то металлическое, чудом не выронила свечу и закусила кулак, чтобы не вскрикнуть.

Оправившись от боли, Диса осветила чугунную подставку, на которой покоился длинный вытянутый ящик высотой с ладонь, а длиной чуть больше ее руки от плеча до кончиков пальцев. Ящик был обтянут зеленым сукном с серебряными накладками. Сердце Дисы почему-то забилось чаще. Она осторожно протянула руку и попыталась приподнять крышку, втайне надеясь, что ящик окажется заперт и замок-трава его не возьмет. Напрасно!

На блестящей черной подкладке белели кости. Длинные и крепкие, они были такими гладкими, что Диса поначалу приняла их за заготовки для ложек или трости. Только когда свет утонул в черных глазницах человеческого черепа с пробитой в нем дырой, Диса отшатнулась, опять едва не выронив свечу, и выбежала из спальни.

Уже стоя у доски с шашками, она пришла в себя и посмеялась над собственной пугливостью. В конце концов Кристоф Вагнер не скрывал, что сам подписал договор с врагом рода человеческого. Не зря в услужении у него демон, который может принять облик хоть черного коня, хоть огненной птицы. Стоит ли удивляться, что рядом со своей постелью он держит человеческие кости в коробе? Быть может, хранит останки своего злейшего врага и каждый день перед сном торжествует, вспоминая о сладостном триумфе? Или это кости девственницы, нужные для какого-нибудь ритуала?

Еще неизвестно, из чего вырезаны эти его «лиса и гуси»! Подумав об этом, девушка достала из кармана белую круглую шашку и, не желая оставлять ее при себе, внезапно как-то по-детски испугавшись проклятия, положила на доску в самый центр – туда, где ей и полагалось быть…

* * *

После дождя сыро. Шерсть влажная. Удалось спрятаться в старое трухлявое дерево и переждать грозу. Там пахнет издохшим ежом, но она нашла только шкурку – кто-то уже постарался до нее. Лисята ждут еду.

Лес пахнет мясом.

Перьями.

Первых двух птиц – крупных и сочных, с маленькими головами на длинных хрупких шеях – она замечает на косогоре. Припав к земле, наблюдает за ними из-за склона холма. Щиплют траву. Ходят, переваливаясь. Из низины тянет ряской. Там плещется озеро. Она проделывает несколько кругов вокруг них. Убеждается, что птицы ее не видят. Ветер доносит их запах.

Первого гуся она убивает, налетая на него зубами. Второй отталкивается от земли и взлетает. Хрустит длинная шея. Пасть заливает кровь и забивают перья. Она пирует у подножия холма, выдирая крупные куски плоти. Плюется пухом. Потом дремлет. Закатное солнце греет шкуру. Надо вставать – лисята пищат в своей норе. Какая-то мысль не дает ей покоя. Должно быть, блохи, думает она, и сладостно вычесывается, трясясь и заваливаясь на бок. Спускается к озеру и пьет.

Недалеко дремлет еще одна птица. Шея изогнута, голова спрятана под крылом. Эта птица даже не успела понять, почему умерла. Мясо у нее такое теплое и нежное, что она пожирает его сразу, не донеся до норы. Вода красится красным. Темнеет. Наваливается истома. Лиса помечает место под деревом, чтобы все знали, что она тут хозяйка.

Из-за набитого брюха тяжело идти. Отдохнуть – и искать новых птиц. Их много. На одного больше дюжины. Ложится в тени дерева. Голову на лапы. В коре копошатся жучки. Плывет луна. Что-то монотонно стрекочет в траве. Почему она ушла так далеко от норы с лисятами? Что она тут ищет?

Луна скрывается за тучами, и Дису подбрасывает, точно в нее ударяет молния. Гримуар! Книга! Лес, гуси – это все морок, наваждение. А ее цель – книга. Тяжесть двух гусей никуда не исчезла. Лисица внутри подбирается. Диса пытается соображать быстро, одновременно оставаясь собой и лисой.

Она одна.

Тринадцать гусей.

Все просто: книга должна быть внутри одной из птиц! Диса и сама не сумела бы объяснить, почему ей пришла в голову эта мысль. Надо искать. Это лисица умеет. Рыскать, сновать, нюхать воздух, бежать, мягко касаясь лапами подушки из палых листьев. Она знает тропы.

Третьего и четвертого гуся она находит недалеко от реки. Птицы не сопротивляются. Теперь они – Диса и лиса – разгрызают им шеи и вспарывают животы. Ничего. Пусто. Только теплая, еще бьющаяся требуха. Они не голодны, но все равно едят.

Они были сытыми еще после первого гуся. После второго – чуть больше, чем сыты. Пресыщены. Теперь живот тянет книзу. Диса пытается объяснить лисе, что именно они ищут, но лиса понимает только, что зачем-то нужны еще гуси.

Ночь торопит ее. Кусает за лапы. Или это блохи?

Их бег уже не похож на бег. Они задыхаются. От их сопения просыпаются мыши. После следующего гуся – тоже пустого – они могут двигаться только шагом. Тошнит. Кожа на животе натянута. Внутри все крутит. Диса пытается убедить лису не есть жертву. Достаточно вспороть ей чрево и проверить, нет ли там книги. Лиса соглашается. Но следующего гуся они все равно съедают, разгрызая кости.

Лисе плохо. Останавливаются через каждые два шага. Душно. Ветер несет запах тухлятины. Они ложатся. Муравьи ползают по их лапам и хвосту, забираются в уши. Во рту солоно. Гусь не спеша проходит прямо у них под носом. Ему не страшно. Он видит лису. Они лежат так неподвижно, что птица принимает их за дохлых. Из зловредности подходит ближе и щипает за шерсть. Они окружают, подсказывает Диса. Чтобы «закрыть» лису, нужно восемь гусей – и лиса проиграла. Еще две птицы опускаются на ближайшие ветки. Те прогибаются под их весом. Может, гуси тоже кого-то съели? Например, лису.

Ей нужна книга. Она точно где-то здесь.

Просто головоломка. Они на доске для игры.

Один из гусей задевает их уши крылом. Больно. Они тявкают, но этого недостаточно, чтобы отпугнуть злых птиц. Внутри одной из них – книга. Живот так переполнен, что Дисе кажется: он вот-вот лопнет.

Они ложатся на бок, вытягивая лапы. Они надеются, что удастся облегчиться, но еда комом лежит в животе, не желая сдвигаться. В ребра упирается что-то острое. Над головой хлопают крылья. Достаточно выпотрошить правильного гуся.

Вскрыть его и найти искомое. Оно где-то внутри, Диса все еще это чувствовала.

Внутри гуся.

Почему гуся? От неожиданной мысли она открывает глаза. Перед ними – белые перья. С чего она взяла, что то, что им нужно, спрятано в гусе? На доске тринадцать птиц и одна лиса. Что, если книга – внутри нее? Она вонзает когти в переполненное брюхо и нащупывает внутри что-то твердое. Когти совсем не острые. Они не предназначены, чтобы разрывать на части. Сперва она не чувствует боли. Потом чувствует. Визжит и тявкает. Из нее вылетают гуси, колотя крыльями по ребрам. А вслед за ними вываливается гримуар. Он открывается на той странице, где нарисована птица.

И лиса.

* * *

Диса не помнила дорогу от Лейкореи до постоялого двора, где дожидались привязанные лошади. Выход из морока дался ей тяжелее самого морока – она стояла у доски, прижимая к себе книгу. Ее колотило, холодный пот просочился сквозь кофту. От мелких струек, стекавших по позвоночнику в штаны, тело сводило судорогами. Пальцы, стиснувшие книгу, не разгибались. Так она потом и бежала по улицам, обнимая обеими руками гримуар.

Эйрик ждал ее у коновязи. Ничего не спросив, подсадил в седло и забравшись в свое, пустил лошадей галопом. За весь путь до Гамбурга они едва перекинулись парой слов. Диса ожидала, что они будут гнать так, что под ними лягут кони, но Эйрик убедил ее, что смысла в этом нет. Если кто-то, кто оборачивается громадной птицей с огненным опереньем, пожелает догнать двух всадников, он сумеет это сделать.

Каждый день они ждали погони и с беспокойством вглядывались в небо, но никто их не преследовал. Все же, лишь погрузившись на корабль и отчалив от берега, Эйрик и Диса сумели вздохнуть свободнее. Морской воздух разогнал их тревоги, и на второй день плавания они сумели поговорить.

Выяснилось, что Эйрик был уверен: Дису заманили в ловушку. Кристоф привез его обратно в Шпессерский лес, где показал древнюю могилу, надпись на которой едва читалась. Он расположился с комфортом и как благодарный зритель отсмотрел целиком все представление, что устроил ему преподобный. На драуга он взглянул с любопытством, задал ему пару вопросов и казался очень довольным, что тот отвечает. Все же Эйрик быстро убрал фальшивого слугу с глаз долой.

Странность заключалась в том, что под могильным камнем не было тела. Сперва Эйрик решил, что ошибается из-за того, что Фауст был разорван на части. Но, проверив тщательнее, обнаружил, что земля здесь не просто не хранила никакого покойника, она была совершенно нетронута. Так что Кристоф Вагнер, похоже, не питал иллюзий относительно его талантов, а просто хотел посмеяться. Даже вознаградил преподобного овациями, когда тот закончил, и вовсе не расстроился, когда Эйрик покаялся, что ничего не вышло. Кристоф отвез его к постоялому двору и пожелал доброго пути.

– Значит, он уже знал, что мы собираемся делать, – заключила Диса.

Хотя они были далеко в море и корабль двигался по направлению к родине, нервозность и чувство, что их преследуют, не покидали ее. А еще – глухая бессловесная тоска от того, что приключение подходит к концу, что домики, похожие на шкатулки, и громадные кони, и дороги, мощенные камнем, остались позади… Едва они сойдут на исландский берег, ей придется снова надеть платье и вернуться к своим обязанностям.

Эйрик достал из мешка книгу и опустился на палубу. Любопытство жгло ему пальцы. Диса подобралась поближе и села рядом. Над их головами шелестел парус. Лица чесались от соли. На подбородке преподобного вылезла рыжеватая щетина.

– Откроем? – спросила Диса в нетерпении. – Не зря же мы проделали такой путь!

– Гримуары так просто не открывают, дитя мое.

Складки кожаного переплета словно шевелились под его руками.

– Давайте хоть пролистаем!

Эйрик вздохнул, точно шел на поводу у капризного ребенка, и, перехватив книгу поудобнее, согнул страницы, зажал большим пальцем край и пустил бумажную волну. В лицо Дисе дохнуло пламя. Волоски на шее зашевелились, а щеки вспыхнули, словно она встала на краю вулкана. Она вдыхала аромат новых знаний, горький от того, что их хозяином станет кто-то другой, а ей достанется только бесполезная фальшивка пройдохи-голландца. Потом из страниц выпал сложенный вдвое листок бумаги, и Эйрик с Дисой одновременно потянулись, чтобы его поднять.

Письмо было написано на немецком, размашистым вычурным почерком. Буквы сильно клонились вправо, завитушки выскакивали со строк, выделывая мудреные пируэты. Эйрик несколько раз пробежался глазами по строчкам, то хмурясь, то поднимая брови, а затем откинулся назад и расхохотался.

– Что там? – поторопила его Диса.

«Мои драгоценные друзья, – начал Эйрик, и голос его едва уловимо стал напоминать жеманную манеру Кристофа. – Смею надеяться, что вы читаете это письмо на полпути к вашей обильной овцами родине. Я велел Ауэрхану сопроводить вас до самого порта, дабы убедиться, что вы добрались до корабля в целости и сохранности.

Ваши дерзкие потуги обвести меня вокруг пальца так тронули мое сердце, что я просто не нашел в себе сил сопротивляться. Особенно приглянулось мне то, что вы, в отличие от прочих просителей, сразу перешли ко лжи и воровству, не размениваясь на мольбы.

Благодарю, преподобный, за то, что от души повеселили меня у лесной могилы. Ваш заколдованный мальчуган был выше всяких похвал – вы даже наделили его речью, что удается не каждому некроманту, смею вас заверить. То, что ваш спутник на самом деле девица, я узнал совсем недавно. Ауэрхан развлекся, скрыв от меня сей факт. Старому демону простительно временами потешаться над господином.

Что же касается гримуара, который вы держите в руках, заверяю вас, что он представляет собой превосходного качества подделку. Я обнаружил ее в Кракове у владельца одного борделя, который пару лет назад увлекся алхимией в надежде поправить свои финансовые дела. Убежденный в ценности рукописи, он запросил за нее кругленькую сумму (не могу так быстро пересчитать в пуговицах, уж простите), а я никогда не мог устоять перед хорошо сделанной фальшивкой.

Одна часть меня хочет оставить вас с этим горьким поражением. Я представляю, как больно вам будет наблюдать за медленным угасанием вашего брата – если только вы его не придумали. Но другая часть меня – та, что благодарна вам за балагурство, – более милосердна. Если уж мне потребовалось около минуты для того, чтобы распознать в книге подделку, то у вашего голландца на это уйдет сто лет. За это время вы успеете открыть новый континент и переселиться туда со всей вашей овечьей братией.

Рассчитывая, что вы будете петь дифирамбы моей доброте, я даже назову вам лекарство от недуга, коим наградили вашего брата. Рецепт прост. Как я уже сказал, книга, которой владеет ваш противник, – фальшивка самого низкого пошиба, но и она способна нанести определенный вред человеку слабому и несведущему. Первая ее страница таит проклятие, разрушить которое может страница последняя. Откройте книгу в конце и дайте вашему болезному полюбоваться. Даю слово, что хворь отступит. Больше, правда, сия безделица ни к чему не годна. Можете пустить ее на растопку или развлекаться, выжигая лица деревенским простачкам.

Засим вынужден откланяться. Желаю вам наисчастливейшего возвращения. Хотел бы написать, что рассчитываю встретить вас вновь, но, как уже сообщил вам Ауэрхан, мой срок истекает через три года, а я и в страшном сне не могу представить, что проведу в вашем захолустье хотя бы день из отведенных мне.

С наилучшими пожеланиями,

ректор черной школы Виттенберга, фамулус доктора Иоганна Фауста, богохульник и содомит,

Кристоф Вагнер».

Волны яростно бились о корму, поглощая их молчание. Диса почесала шею и глубоко задумалась. Наконец придя к какому-то решению, она посмотрела Эйрику в глаза и спросила:

– Кто такой содомит?

Глава 6. 1666 год

Вохсоус

– Что же, ваш голландец ничего не заподозрил?

– Нет. К счастью, Кристоф Вагнер не солгал. Одна подделка перекочевала в руки шкипера, а вторая оказалась у нас. Она и вправду излечила недуг Паудля.

Боуги откинулся назад и глянул на друга с прищуром. За то время, что они не виделись, Эйрик ничуть не изменился, разве что волосы на солнце ярче отливали в медь. В отличие от него Боуги основательно раздобрел. Винить в том нужно было скучную чиновничью работу и часы, которые он проводил за разбором судебных бумаг, но он сам предпочитал шутя пенять Маргрете. «Если бы ты кормила меня меньше или готовила не так вкусно, я бы, может, остался юным красавчиком», – говорил он. «Если я подам тебе на ужин меньше половины барана, так ты ночью встанешь и проглотишь и меня, и детей», – отвечала Маргрета, и дети, услышав ее слова, принимались визжать и носиться между кроватями.

Раньше Боуги не так остро ощущал в себе эти изменения, пока не увидел приятеля – все такого же гибкого и статного, как в семинарии. Смутившись, он натянул кофту на выступающий живот. Эйрик, смеясь, обнял его за плечи: «Вот это ты растолстел, мой дорогой!»

Встреча прошла душевно. Сперва Эйрик проводил Боуги к себе в дом, но бадстова оказалась так завалена пергаментами, обрезками кожи и писчими перьями, что пришлось расположиться прямо на берегу. Погода располагала к неспешным разговорам под аквавит и холодную копченую баранину. Солнце жалило лица и сверкало бликами на озерной глади. Расстелив плед, Эйрик первым делом расспросил Боуги, как тому живется. Он знал, что друг пошел по стопам отца и, в отличие от них с Магнусом, избрал чиновничью стезю.

Четыре года назад жизнь Боуги круто изменилась, когда его позвали участвовать в судебном процессе над Маргретой Тордардоттир. Прибыв на тинг, он обнаружил измученную, избитую девушку, очумевшую от голода. Кандалы на ее руках болтались так, что ей достаточно было встряхнуть руками, чтобы сбросить их. Маргрету обвиняли в том, что она якобы наслала непонятную хворь на десяток женщин в деревне, пойдя по стопам отца, которого сожгли шестью годами ранее. Ее дом разорили, семью уничтожили, она осталась одна на всем белом свете, уверенная, что вскоре и ее жизнь оборвется. Едва увидев ее, Боуги окаменел от ужаса перед тем, во что несколько месяцев заточения превратили крепкую красивую девушку. Первым делом он велел снять с нее кандалы, под которыми обнаружились незаживающие язвы, и хорошенько накормить кашей с мясом. Маргрета всегда отрицала, что стражники надругались над ней, но Боуги никогда и не настаивал на ответе.

На окружном суде никто из свидетельниц и пострадавших не мог сказать ничего внятного, и по всему выходило, что кое-кто просто намеревался наложить лапу на оставшийся после семьи Маргреты хутор. Вдобавок отец Боуги был человеком уважаемым и небедным, а потому и сын пользовался определенными привилегиями. Заметив его интерес к подсудимой, окружной судья заметно смягчился, и оправдать девушку не составило никакого труда. Впрочем, с Тингведлира она увезла не одну только свободу…

Когда отец узнал, что натворил его сын, он метал громы и молнии и кричал, что ни за что не позволит этому браку состояться. Но Боуги упрямством пошел в мать. К тому же Маргрета больше не была бесприданницей – после смерти брата и отца в ее распоряжении остался целый хутор. Они с Боуги заранее решили, что найдут для него арендаторов. Кому захочется жить по соседству с людьми, которые мечтали, как тебя казнят?

Во владении семьи Боуги было порядка шестнадцати хуторов, потому Маргрета не могла считаться ему ровней. Но молодой законник заявил, что лишил деву невинности, и ребенок, что она носит под сердцем, – от него. Если отец так хочет противиться этому браку, то Боуги в свою очередь как порядочный человек добровольно сдастся на милость суда и понесет наказание за свое преступление. Разумеется, это запятнает репутацию всей семьи. Решив, должно быть, что один сын вышел порченный, зато в запасе остались еще двое, отец махнул рукой и позволил Боуги и Маргрете заключить союз. Впрочем, прошло совсем немного времени, и старик сменил гнев на милость: в молодой снохе было все, что ценилось в роду. За три года брака она родила трех крепких мальчишек, а хозяйство вела экономно, даже прижимисто.

Эйрик с интересом слушал об уютной семейной жизни друга и о его планах на будущее. С не меньшим любопытством сам Боуги выслушал истории о его жизни в приходе, о ремонте церкви и плавании в Саксонию.

– Признайся, неужели ты совсем не был разочарован, когда узнал, что вам подсунули подделку? – спросил он, когда Эйрик закончил свой рассказ.

– Я сомневаюсь, что в данном случае уместно слово «подсунули», мой друг, учитывая, что гримуар мы не купили, а украли. – Пастор сорвал травинку и сунул себе в рот, беззаботно наблюдая за барашками на озерной воде. – Но мне было бы любопытно взглянуть на оригинал.

– Уж не сомневаюсь! А что та йомфру, которая сопровождала тебя? Как ей живется после такого приключения?

Эйрик притворился до того удивленным, что Боуги сразу понял: его друг думал о девушке весь этот год.

– Понятия не имею. А что с ней?

– Вы не виделись с тех самых пор? Брось, Эйрик! Вы проделали вместе такой путь, а потом ты просто позволил ей отправиться в Стоксейри и ни разу ее не навестил?

– Она же не в моем приходе.

– Я слышал, твой брат женился на девушке из Стоксейри. Почему бы тебе не последовать его примеру?

– Да ты в своем уме? – засмеялся Эйрик.

Ему было почти тридцать, пора было искать невесту и обзаводиться семьей, но Эйрика это словно вовсе не волновало. Он держался так, будто собирался остаться холостяком до конца своих дней.

– Что тебя останавливает? Она уродина? У нее скверные родители? Нет приданого?

– Да все с ней в порядке. Насчет приданого не знаю, но ты только посмотри, чем располагаю я сам: тесной халупой да ветхой церковью. Вот уж завидный жених!

Семья Эйрика была небедной и после смерти главного кормильца сумела сохранить свои хутора и отары. Паудль, насколько знал Боуги, был толковым землевладельцем: арендаторы жили при нем сыто и спокойно, как у Христа за пазухой. Вот только старший брат, удалившись в Вохсоус, не пожелал взять у младшего ничего. Боуги знал Паудля – тот казался ему хорошим малым, не жадным и не подлым. Тем удивительнее было такое отчуждение между братьями.

На солнце наползли тучи, и озерная гладь зарябила под поднявшимся ветром. Стало зябко. Резкая перемена погоды вызывала у Боуги безотчетную тревогу. Недавно Маргрета попала под дождь вместе со старшим сыном, и ребенок три дня пролежал в лихорадке. Все эти дни Боуги места себе не находил, а после того, как сын поправился, сделал щедрое пожертвование в пользу церкви. Эйрика же тучи ничуть не обеспокоили, и лишь когда зарядил ливень, он встал и направился к дверям своего дома неспешной беззаботной походкой.

Внутри пришлось сбросить с постели часть пергаментов, чтобы на ней можно было устроиться.

– Ответь мне, друг мой, зачем ты изображаешь нищего? – спросил Боуги. – Ни за что не поверю, что Паудль отказывает тебе в чем-то.

– Я ничего не возьму у Паудля. – Эйрик направился к очагу, раздул угли, подбросил в огонь немного сухого мха и повесил над пламенем котелок. – Он заботится о хуторе с четырнадцати лет, так что у меня нет никаких прав на эти земли. Да мне ничего и не нужно.

– Наслышан об этом, – протянул Боуги. Об этом он тоже хотел поговорить с другом, да все не выдавалось подходящего момента. – Знаешь, что о тебе говорят в народе?

Эйрик с интересом поднял голову. Он всегда был тщеславен, с умилением подумал Боуги. Ни капли не изменился! Вода в котелке закипела, и Эйрик разлил ее по кружкам. Одну протянул гостю, а вторую оставил себе.

– Говорят, что Эйрик из Вохсоуса бродит по дорогам и просит проезжающих мимо путешественников угостить его брагой…

– Что в этом дурного? Я много хожу пешком. Могу и утомиться.

– А вот если отказать тебе, непременно случается несчастье. Слыхал я, что у одного путника, который не дал тебе пригубить его аквавита, лошадь понесла и ухнула прямо в реку. По счастью, там оказался человек по имени Бриньоульв из Бёйгстадира, знаешь такого?

Эйрик отрицательно качнул головой.

– Так вот этот Бриньоульв схватился за луку вьючного седла. Подпруга треснула и оторвалась, так что у него в руках остались седло и бочонки с водкой, а лошадь уплыла куда-то на восток.

– Сильный человек этот Бриньоульв из Бёйгстадира, – заметил Эйрик, выплескивая остатки воды в очаг. Камни возмущенно зашипели. На лице его играла самодовольная улыбка.

– Это не шутки, – нахмурился Боуги. – О тебе говорят, что ты колдун.

– О каком священнике такого не говорят?

– Но ты и вправду колдун! – Голос Боуги неожиданно зазвучал громче, чем он хотел. – И вместо того, чтобы напоминать пастве о вреде таких богопротивных слухов, ты как будто только и ищешь повода их распустить. Эйрик, послушай меня, это до добра не доведет! Если тебя заподозрят в колдовстве и найдется довольно свидетелей, чтобы подтвердить твое занятие темными делами, тебя отправят в Бессастадир в колодках. Ни репутация твоей семьи, ни моя дружба не смогут тебя вызволить! Ты думаешь, что устраиваешь безобидные розыгрыши, но людям только дай повод, и они сами поднесут факел к твоим ногам!

Боуги слышал не только это. До него доходили истории, как Эйрик покрывает преступников, помогая им сбежать из страны, как жалеет пьяниц и воров, сочувствует женщинам, прижившим ребенка вне брака, и смеется над шутками богохульников. Ужаснее всего было то, что Боуги мог легко узнать в этих историях Эйрика – того Эйрика, с которым он провел несколько лет в семинарии, который потащил их на кладбище, потому что хотел завладеть «Серой кожей», чьи мороки способны были обмануть самого черта… Какую бы историю ему ни рассказали, ни разу у него язык не повернулся сказать: «Ну нет, такого мой друг совершить не мог!» И от этого становилось только тревожнее.

Стоксейри

Диса никогда не искала компании женщин, за исключением Тоуры и Сольвейг. Она не тяготилась одиночеством и, не видя смысла дольше откладывать, сразу после возвращения из Германии перебралась на собственный хутор на краю деревни. Отец оставил ей его в качестве приданого, но, пока Диса не нашла себе мужа, хутор оставался целиком в ее распоряжении. Дом стоял далеко от моря, и теперь она не видела тревожные темные воды каждое утро из окна, как привыкла. Впрочем, это была небольшая плата за уединение. Да и море больше не доставляло ей прежней радости. Корабль отвез ее в чудесное место, где любой нищий жил лучше, чем исландские богачи, а горячий хлеб можно было есть хоть каждый день, – и потом этот же корабль доставил ее обратно. Море предало ее.

Бьёрн не стал удерживать сестру, только взял с нее слово, что она будет приходить и помогать Кристин ухаживать за матерью. Прошло семь лет со смерти Гисли и отца, а Хельге все не становилось лучше. Она сильно постарела, величественная красота ее ушла. В хорошие дни женщина могла сказать пару слов, узнавала дочерей и даже ходила вместе с ними стирать одежду. Но такие дни в году можно было пересчитать по пальцам. Остальное время Хельга плавала в мутном омуте своих воспоминаний, который затягивал ее все глубже и глубже.

Арни, слабый младенец, которого Диса отпаивала коровьим молоком, вырос в хилого ребенка. Бегать быстро он не мог, руки слушались плохо, но он был неглуп и предан Дисе необъяснимой детской преданностью. Каждый раз, когда она приходила домой, он упрашивал забрать его с собой. Ему одному Диса зачем-то рассказала о своем плавании: о чудесных домах высотой в три этажа с дюжиной окон и симпатичными белыми фасадами и о том, как они вызывали дьявола в Шпессерском лесу, а вместо него на зов явился Кристоф Вагнер, алхимик и прелюбодей…

Диса хотела освоить латынь, но никто в деревне ею не владел. Зато Тоура взялась обучать девушку иному ремеслу, от которого, по ее словам, проку было куда больше, чем от латыни. В свое время руки Тоуры привели на свет не одно поколение детей Стоксейри, но в последний год ее пальцы так скрутило, что она не могла даже отжать мокрую одежду. Суставы вздулись и причиняли старухе невыносимую боль, не помогали ни припарки, ни заговоры. Диса даже задумалась, не проклятие ли это, но Тоура только усмехнулась щербатым ртом: «Это старость, девочка. Беда, которая ни одну из нас не минует». Вот почему Тоура начала обучать Дису всем тонкостям бабьего ремесла. Она могла бы избрать своей преемницей Сольвейг, но считала, что ее дочь из тех, кто рожает детей, а не принимает, – и не ошиблась.

И пары недель не прошло после возвращения Дисы, как к Сольвейг внезапно посватался Паудль Магнуссон. Семья пастора приняла его предложение с благосклонностью. В начале зимы, на кровавый месяц[8], сыграли свадьбу, а к бараньему месяцу[9] Сольвейг отяжелела. Беременность пошла ей на пользу. Каждый раз она выглядела все краше, когда навещала мать с отцом: руки располнели, тяжелые косы прикрывали выпирающую грудь. Сольвейг выглядела как женщина, которой на роду написано стать женой и матерью.

А Дисе неожиданно понравилось повивальное дело. За полгода она приняла двух живых детей и одного мертвого: он вынырнул в ее руки синюшный, обвитый пуповиной, и Тоура сказала, что мальчик умер еще до того, как появился на свет. Дисе хотелось оставить ребенка себе, разрезать и изучить, что у него внутри, но рыдающая роженица захотела похоронить его. Это был уже шестой ее ребенок, и Диса не могла понять, почему она так убивается.

Но руки девушки были умелыми и твердыми. Она быстро научилась переворачивать ребенка в животе у матери за несколько недель до родов или приманивать его так, чтобы повернулся сам. Ее мрачное сосредоточенное присутствие внушало роженицам спокойствие, хотя они и сами не могли бы объяснить, чем оно вызвано. Вскоре женщины стали не только здороваться с ней у источника, но и справляться о здоровье братьев и сестры, обсуждать сенокос и домашние дела. Так постепенно Дису окружили люди. Они побаивались ее, но видели в ней решение своих бед. Женщины стали приходить в ее дом на краю деревни, как когда-то ходили к пасторше: одни просили трав, чтобы вытравить плод, другие советовались, как сделать так, чтобы их прекратил бить муж, третьи желали разбудить страсть в парне. Никто никогда не рассказывал другим, что переступал ее порог.

Однажды воскресным утром в разгар жатвы, пока солнце еще не раскалилось, а рыбацкие лодки не ушли в спокойное благодушное море, Дисе сообщили, что Сольвейг рожает и требует ее к себе. Срок был подходящий. Диса с Тоурой думали, что роды случатся уже в новом доме, на хуторе в Арнарбайли, но незадолго до этого Сольвейг неожиданно явилась в Стоксейри. «На первенце всегда хотят, чтобы мама была рядом», – пояснила Тоура, но в голосе ее не было уверенности.

В доме пастора, несмотря на жару, горел очаг. Сольвейг ходила из угла в угол, потирая живот. Ее лицо блестело от пота. Волосы она распустила, и черные локоны липли к шее и щекам. Из одежды на ней были только рубаха и нижняя юбка.

– Ну и духоту ты развела. – Диса приоткрыла дверь, чтобы впустить воздух. – Где матушка?

Сольвейг сцепила зубы, пережидая схватку, потом длинно выдохнула и ответила:

– На мессе, где ей еще быть. Схватки начались около полуночи. Хорошо бы управиться до ее прихода.

– Я думала, ты хочешь, чтобы она увидела внука, поэтому приехала…

От Дисы требовалось немного – Сольвейг и сама неплохо справлялась. Она выудила из сумки дощечку на кожаном шнурке с начертанными на ней защитными рунами, которые складывались в заклинание: «Мария родила Христа, Елизавета родила Иоанна Крестителя; их именем да отпустятся тебе все грехи. Выходи, дитя, с волосами! Господь зовет тебя к свету!» Диса повесила дощечку подруге на шею и потрогала живот: ребенок уже опустился, скоро пора будет ставить женщину на колени. Передышки между схватками были совсем короткими, но Сольвейг заполняла их криками и песнями. Она рожала, как животное, – тело ее словно всю жизнь готовилось к тому, чтобы вытолкнуть в этот мир ребенка.

– Я приехала, чтобы ты приняла младенца. – Сольвейг неожиданно так сильно стиснула руку Дисы, что могла оставить синяк. – Там, в Арнарбайли, у меня нет подруг.

Пришла следующая схватка, и Сольвейг скрючилась и завыла, повиснув на Дисе, как мешок.

– Поговори со мной, – взмолилась она. – Отвлеки меня. Эта девка разорвет меня изнутри!

– Не разорвет, – пообещала Диса. – Тебе недолго мучиться.

– Расскажи мне о своем канонике. Не посватался еще?

Сольвейг захотелось встать на четвереньки, и Диса не стала препятствовать. Роженица раскачивалась взад-вперед. Как маятник, болтался талисман на шнурке, колыхались тяжелые груди, готовые дать пищу новорожденному. Диса уже привычным жестом подняла на ней нижнюю юбку, мокрую от вод, и проверила, не пора ли начинать тужиться. Она предпочла бы, чтобы Сольвейг переместилась на сухой матрас, набитый соломой, а не оставалась на земляном полу, но для этого нужно было переждать схватку.

– Куда там! – ответила она на вопрос об Эйрике. – Он же твой деверь, вот и потолкуй с ним сама, как увидишь.

Переведя подругу на матрас, она позволила ей лечь на бедро, чтобы передохнуть. Сама тем временем достала из мешка чистую ткань и сполоснула руки в котелке с горячей водой.

– Моя мать тебя всему обучила, а ты ведешь себя как простушка, – простонала Сольвейг. Она вытянулась, опираясь руками на кровать, как будто так ей было удобнее.

– Это ты о чем? – поинтересовалась Диса, проверяя раскрытие.

– Если хочешь его, так возьми. Будто не знаешь как!

Едва успев это сказать, Сольвейг низко зарычала, и Дисе стало не до расспросов. Она подоткнула нижнюю юбку подруги за пояс, чтобы не мешалась, и велела той тужиться. Роженица проклинала своего мужа на чем свет стоит, ругала его такими словами, что на миг Диса забеспокоилась, что проклятия сработают и доберутся до Паудля, которому и без того досталось. Поэтому она велела подруге закусить талисман на шее и слушать ее указания. Младенец уже высунул голову с редкими темными волосиками, и эта головка еще долго лежала в ладони Дисы, прежде чем ребенок выскользнул целиком. Это была девочка, красная и горластая, да еще – вот диковинка! – с двумя крошечными нижними резцами. Сольвейг тяжело перевернулась на спину и ждала, пока Диса вымоет новорожденную, завернет в чистую ткань, перевяжет ниткой пуповину и обрежет ее, обрывая последнюю связь матери и младенца. Подруга слушала крики дочери с едва заметной улыбкой на уставшем лице, а глаза ее сверкали в слабом утреннем свете.

– Зубастая, – с нежностью усмехнулась она, осмотрев наконец дочку. – Я тоже родилась зубастой. Мать говорила, всю грудь ей в клочья порвала, пока ела. Вот она обрадуется, что и я намучаюсь!

– И с волосами, – подтвердила Диса. – Хороший знак. Будет сильной и здоровой.

Тоура и пастор Свейнн вернулись из церкви аккурат к рождению детского места. Пока старая ведьма квохтала над внучкой, Диса проверила, цел ли послед. Приняв все причитающиеся ей благодарности вместе с оплатой – приличным куском парной баранины и кувшином скира, – молодая повитуха отправилась домой.

После бадстовы, где воздух был пропитан кровью и потом, запах травы на улице кружил голову. Диса направилась к источнику, чтобы освежиться. В воскресный день возле него не толпились женщины с корзинами, наполненными бельем, и можно было спокойно насладиться тишиной и солнцем. Земля была топкой после дождей. Девушка уселась на камень, подобрав под себя ноги, и с удовольствием съела немного скира, размышляя над словами Сольвейг. «Если хочешь его, так возьми», – сказала та, словно речь шла о плевом деле. Как будто Эйрик уже принадлежал ей, и оставалось только заявить об этом.

У самой воды покачивался на толстом мясистом стебле красный цветок. Сольвейг называла его «травой подружки», но Дисе больше нравилось название «трава Браны». Брана была великаншей, которая пригрела у себя конунга Хальвдана, тогда еще совсем юного. А когда он пожелал взять в жены красавицу Марсибиль, ему достаточно было достать мешочек с собранными Браной травами и сделать так, чтобы его возлюбленная уснула на них. «Какой нехитрый путь, – подумала Диса, дотрагиваясь до алого соцветия. – И ведь все счастливы…»

Мягкая жирная земля впускала ее руки так же, как совсем недавно их впускало лоно Сольвейг. Траву Браны требовалось извлекать из почвы невредимой. Передник было не жаль – все равно он испачкался, пока она принимала младенца. Диса осторожно омыла растение в источнике, убедившись, что у него два корня: толстый «мужской» и тонкий «женский». Не желая самой себе признаваться, зачем собрала волшебную траву, она спрятала мокрый цветок в корзину с бараньей ногой и отправилась домой.

* * *

Ночью ей так и не удалось уснуть. Дождь стучал по крыше и по телячьей шкуре, что затягивала окно. Несколько капель просочились сквозь щели и зашипели в углях очага. Арни, который в этот день остался у нее, тоже ворочался и тихо кряхтел в подушку.

– Опять крутит? – спросила Диса, вставая с кровати, набрасывая на плечи шаль и зажигая лампу. Лицо мальчика было бледнее обычного, губы сжаты в струнку, а лоб покрыт капельками пота, что яснее любых слов говорило, как он страдает. Иногда сестра жалела, что Арни не помер во младенчестве. С другой стороны, из всей оставшейся семьи только с ним она чувствовала родство. Это чувство появилось еще тогда, когда Арни не мог говорить, а только мычал или смотрел на нее синими грустными глазами. Диса привыкла рассказывать ему сказки о троллях и аульвах, пока вязала или чесала шерсть, и Арни засыпал под ее голос чаще, чем под материнский. Бьёрн и Кристин его не обижали, но и не обхаживали.

– Ноги огнем горят, – выдохнул брат, переворачиваясь на бок.

Краем шали Диса обтерла ему пот со лба и отправилась готовить отвар. Висевшие над очагом травы крошились под пальцами, хрупкие стебли ломались легко, смешиваясь с сухими соцветиями. Она истолкла их в пыль и поставила кипятиться воду. Арни завозился на кровати и кулем рухнул на пол, но потом поднялся и побрел в угол к ночному горшку. В родительском доме Кристин всегда помогала ему в этом деле, боясь, вероятно, что по неуклюжести он перевернет судно, и вся бадстова провоняет мочой. Диса же оставалась в стороне, пока Арни не попросит, но он никогда не просил. «Сам разольет, – рассуждала она, – сам и вытрет, невелика беда».

Арни приковылял обратно. Сорочка на нем была сухая.

– Лучше бы я умер тогда, – с какой-то стариковской горечью сказал он и опустил голову на руки.

Диса зачерпнула кружкой горячую воду и залила ею траву. По бадстове поплыл пряный аромат. Протягивая брату питье, она предупредила:

– Хочешь ныть – выметайся.

У Арни не с первого раза получилось взять кружку. Он плеснул себе на колено кипятком и заайкал, затряс полой сорочки, так что Дисе пришлось подхватить посудину, чтобы он не обварился. Наконец, обхватив кружку обеими руками, мальчик уткнулся носом в отвар и прикрыл глаза, вдыхая запах. От воды поднимался белый пар, подрагивая под его дыханием.

– Строгая, – протянул он с мечтательной улыбкой. – Мне нравится. Не сюсюкаешь со мной.

Временами слова и действия Арни вызывали у Дисы оторопь, как будто из тщедушного детского тельца с ней говорил мудрец-отшельник. Слова вроде были нехитрые, а вот тон, которым он их произносил… Мальчик отхлебнул немного и медленно выдохнул. Складки у него на лбу разгладились, словно одного глотка хватило для излечения.

– Лучше? – спросила Диса, садясь рядом. Острые несуразные коленки Арни торчали из-под сорочки, а неестественно большие ступни напоминали полотна заступов. Из-за таких ног ему никакие ботинки не были впору, поэтому он вечно ходил с мозолями.

– Зачем тебе трава Браны? – Арни сделал еще глоток и внимательно уставился на Дису.

Едва придя от источника, Диса расстелила чистое полотно недалеко от очага и выложила туда сушиться свой улов. По дороге домой она сорвала еще несколько целебных трав, чтобы красный цветок на толстом стебле не привлекал лишних взглядов. Встреченные по пути кумушки, ходившие к Дисе за средством разжечь в мужчине страсть, могли узнать знакомое растение. Не раз девушка давала им толстый корень с наказом положить мужу под подушку.

– Тебе какое дело? – спросила она. – За этим цветком часто приходят, сам знаешь. Заметила его у источника, вот и выкопала.

– Вот как. – Арни запрокинул голову, глотая последние капли отвара. Кожа на шее натянулась, обозначая чуть заметный холмик в месте, где однажды будет кадык. Лицо у него высохло, и дышать он стал ровнее. – Замуж хочешь?

– Не суй свой нос, куда не просят!

Диса сама от себя не ждала такого возмущения.

Когда боль унялась, Арни стал сонным. Он залез обратно под одеяло и с облегчением выдохнул.

– А даже если хочу, что в том дурного? – Смягчившись, она укрыла брата до самого подбородка и смахнула ему волосы со лба.

– Уж не знаю, с кем ты уживешься, – пробормотал Арни, устраиваясь удобнее и прикрывая глаза. – А если уживешься, то заведешь своих детей, а меня бросишь…

– У тебя еще брат и сестра есть.

– Я для них обуза.

– Ты и для меня обуза.

Арни неожиданно приоткрыл глаза и улыбнулся совсем по-детски:

– Тогда найди себе мужа, которому я понравлюсь, – сказал он и уснул.

* * *

Едва забрезжил рассвет, Диса вынесла на улицу скамью и принялась вязать. Она с детства терпеть не могла это занятие, но поутру в пальцах проснулся вдруг такой чес, что невозможно было удержаться. Сразу после свадьбы Паудль привез молодой жене кермес, чтобы красить шерсть. Сольвейг дала немного Дисе в уплату за талисманы. Она могла бы изготовить их и сама, так что девушка подозревала, что подруга просто хотела сделать ей подарок.

Диса любила алый цвет. Шерсть для покраски у нее была. Приятно было наблюдать за тем, как кипит вода, окрашивая недавно спряденную нить. Варево было похоже на колдовскую смесь, и, если бы только нашелся слушатель, Диса пошутила бы, что в котле у нее бурлят младенцы. Наконец пряжа стала карминовой, но что из нее связать, девушка так и не придумала.

Бывает, что у тебя в руках оказывается нечто прекрасное, из чего предстоит сделать чудесную вещь, но ты никак не можешь решиться – боишься все испортить. То и дело Диса доставала пряжу из сундука, смотрела, а затем складывала обратно. Но нынче утром костяные спицы сами легли ей в руки, и петля за петлей стало появляться полотно.

Диса усердно работала несколько недель, каждый день выходя на улицу, садясь на лавку и доставая спицы. Кристин сумела бы проделать эту работу гораздо быстрее, но Дисе рукоделие всегда давалось неважно. Ее кожа от солнца становилась все темнее, а полотно кофты тем временем росло: сперва спинка, затем перед, наконец рукава. Пряжа колола пальцы. Несколько раз девушка сбивалась со счета, чертыхаясь, распускала полотно и начинала сызнова.

Она не сумела бы ответить себе на вопрос, почему ей вдруг захотелось сделать Эйрику такой подарок, и не знала, когда удастся его преподнести. Сольвейг уже вернулась со своей зубастой дочерью в Арнарбайли, где ее ждали счастливый муж и обязанности жены бонда. Бьёрн тоже присмотрел себе невесту: ее отец давал в приданое большой участок земли к северу от береговой линии и отару овец. Брат должен был вскоре привезти ее в дом, и Кристин жаловалась, что придется потесниться. Ей самой оставалось еще несколько лет до тех пор, пока и на нее начнут обращать внимание женихи.

Дни, не в пример вязанию, становились все короче, на улице холодало. Промозглые ветра с моря гнали Дису к теплу очага, но она упрямилась, чувствовала, что работу важно завершить на свежем воздухе. Однажды так засиделась, что Арни принес лампу и поставил рядом на скамью: «Чтобы ты глаза не сломала», – а сам ушел в дом, плотно прикрыв за собой дверь.

Все это время ей снились беспокойные сны, будто они с Эйриком снова в лесу, зажимают друг другу глаза ладонями, а вокруг летают стрелы. Диса просыпалась до рассвета и долго лежала в кровати, прислушиваясь к дыханию Арни. В какой-то момент там, в Саксонии, она убедила себя, что Эйрик почти что ее, что она поймала его, как кролика в силки, оставалось только снять шкурку и выпотрошить. Но когда они вернулись, преподобный попрощался с ней вежливо, но прохладно и с тех пор никогда не навещал и не писал писем. Это оказалось больнее, чем Диса думала. Сперва она ждала. Потом решила забыть – тут и Тоура пришлась кстати со своим ремеслом. Но слова Сольвейг всколыхнули в ее душе подавленные чувства: злость, обиду, растерянность.

Ей было восемнадцать лет, пора было всерьез подумать о замужестве. Позаботиться об этом должен был Бьёрн, но он и свою-то жизнь не мог толком устроить, что уж говорить о двух сестрах, которые свалились ему на голову. Диса часто пыталась представить себе своего будущего мужа. Будет ли он веселым, как пабби, или рассудительным, как Гисли? Будет смотреть на нее влюбленными глазами, как Паудль на Сольвейг, или попытается колотить, как делают сотни других мужчин со своими женами? Вдруг он испугается ее грамотности или тому, чему обучила ее Тоура? Она знала всего одного мужчину, который не испугался бы, но тот не желал больше ее видеть.

Диса размышляла об этом, пока трудилась, пока пальцы ее вывязывали петлю за петлей, подчиняясь найденному ритму. Когда кофта была готова, пришло опустошение. Она придирчиво осмотрела каждую петельку в тайной надежде, что где-то обнаружится прореха и придется все распускать, но вязание удалось на славу. От алой кофты пахло летом, а цвет ее был похож на соцветие травы Браны, что до сих пор хранилось в шкафу.

Диса достала засушенные корни супружеской травы, ногтем отделила один корень от другого, завернула «мужской» в кофту, словно спеленала ребенка, сунула ее в сундук и захлопнула крышку. Голова была совсем пустой. Виски ныли на погоду. Минует полнолуние, и трава отдаст свою силу. Обычно для того, чтобы кто-то влюбился, нужно положить толстый корень ему под подушку, но Тоура говорила, что силу трава имеет немалую. За несколько дней каждая петля кофты пропитается волшбой, и надевший ее уже не будет собой владеть.

– Это низко, – заметил Арни со своей постели. Диса вздрогнула. Она и забыла, что брат здесь. – И даже если все получится, он тебя не полюбит. Только покроет, как течную суку.

Диса подошла к нему в три шага и отвесила такую пощечину, что ладонь обожгло.

Ночью, лежа в кровати, она вспоминала, как однажды к ней пришла девушка за каким-то пустяком, вроде лекарства от подагры для матери. В руках у нее был мешочек с лепешкой. Диса и сама не поняла, почему вдруг спросила про лакомство. Девушка, смущаясь, ответила, что это подарок от одного парня. Лепешка была большой, так что гостья предложила и хозяйке. Поддавшись необъяснимому порыву, Диса отщипнула кусочек, вышла во двор и кинула его собаке, что дремала у ограды. Не прошло и нескольких минут, как сука заскулила, у нее началась течка, а к дому стали сбегаться кобели.

Девушка стояла, в растерянности теребя юбку и бросая непонимающие взгляды на собаку, что вертелась между кобелями, а когда поняла, какую шутку с ней хотели сыграть, расплакалась. Диса утешила ее как могла. Действие лепешки прошло довольно скоро, сука покусала кобелей и нырнула в дом. Ничего непоправимого не произошло, но унижение есть унижение.

Пускай кофта остается там, где лежит, решила она.

* * *

Накануне Мартынова дня, когда мужчины отделяют овец от баранов, чтобы ягнята не родились перед зимними холодами, посреди ночи Дису разбудил стук в дверь. Просыпалась она обычно легко и вставала мгновенно, как лисица, что дремлет вполглаза. Но весь прошлый день она провела на соседнем хуторе, где от неизвестной хвори мучительно умирал бонд. Помочь ему было ничем нельзя, оставалось только читать над его кроватью заклинания да опаивать отварами, чтобы облегчить боль. Через пару часов он скончался, семья принялась разбирать дерн из стены, чтобы вынести через дыру покойника, а Диса отправилась домой, чувствуя себя разбитой.

Пришелец явно нервничал: вместо того, чтобы, как положено, постучать трижды, он колотил и колотил в дверь. Мертвец стучит один раз, живой – трижды, а тот, кто в отчаянии, – пока не откроют. Набросив шаль, Диса выглянула наружу. Гостя она узнала сразу, хотя Магнус, пастор аульвов, выглядел как бледная напуганная тень себя прошлого. У ограды стоял высокий черный конь со сброшенной уздечкой.

– Слава Господу, ты дома, – выдохнул он. – Лауга рожает… и что-то идет не так.

Теперь к Дисе то и дело являлись мужья или старшие дети, чтобы сообщить, что их жена или мать в беде. В таких случаях счет часто идет на минуты, а до хутора на черном пляже почти целый день пути. Диса рывком открыла сундук со своим скарбом и сгребла в мешок все, что могла схватить: понадобиться может любая трава, любой амулет. Надев платье и на ходу завязывая ворот, девушка побежала в конюшню, чтобы поседлать лошадь, но Магнус ее остановил:

– На моей быстрее.

Не став спорить, она забралась позади всадника, и Магнус выслал коня в галоп. Животное из мира аульвов вскоре разогналось так, что невозможно стало разглядеть дорогу: все сливалось и смазывалось, а от ветра Дису защищала только спина Магнуса. На мгновение ей показалось, что копыта вовсе не касаются земли. Еще один толчок – и они поднимутся в воздух.

– Как давно Лауга в родах? – прокричала Диса.

– Со вчерашнего утра! – ответил Магнус. – Ребенок не выходит.

– И ты только сейчас зовешь повитуху?!

Диса ушам своим не поверила: жена мучается больше суток, а этот знай себе бока отлеживает! Магнус повернул к девушке голову, так что шум ветра перестал заглушать его слова.

– Аульвы предпочитают рожать сами. Я позвал Эйрика, надеялся, что он своей силой сможет помочь, а он велел скакать за тобой. Говорит, что касание человеческой женщины поможет Лауге разродиться.

– Ты хороший муж, Магнус, – сказала Диса. – Но дурак.

* * *

В опочивальне пахло смертью.

Ее тяжелый дух висел в воздухе, сгущался и плавил надежду на благополучное разрешение. Усадьбу аульвы охватила буря: шквальный ветер пригибал к земле деревья, точно траву, тонко звенели окна, громыхали ставни. Казалось, еще немного, и звезды осыпятся на голову мелкой сияющей трухой. Зато за тяжелыми дверями царила жуткая неподвижная тишина. Неразговорчивая прислуга провела Дису по длинному коридору до комнаты госпожи.

Если Сольвейг рожала в простой нижней рубахе, то на Лауге была сорочка из тончайшего белоснежного шелка. Да только это не помогало. На мгновение Диса позволила себе замереть на пороге и испугаться. Что будет, если она не поможет аульве? Что сделают с повитухой, если умрут и ребенок, и роженица? А ведь, скорее всего, так и случится… Ужас охватил ее, сковал волю, забрал дыхание. Она досчитала до пяти, позволяя липкому страху вскарабкаться по подолу платья до самой шеи, а потом принялась за работу. Первым делом велела прислуге разложить на постели содержимое мешка, затем принести воды – горячей, чтобы обмыть роженицу, и холодной для питья. В кипяток следовало кинуть дивокамень для снятия родовых мук. Тоура его так и называла: «камень облегчения».

У Лауги не осталось сил даже кричать. Она лежала на боку на своей роскошной кровати среди пуховых подушек и слабо стонала. Длинные золотистые волосы сбились в колтуны, когда она металась по перине от боли. Живот у нее был не такой уж огромный, сквозь тонкую ткань выпирала пуговка пупка. Когда Диса зашла, аульва дремала или же тело ее смилостивилось и решило впасть в забытье на несколько минут, чтобы сохранить силы. Но едва повитуха потрясла Лаугу за плечо, как та открыла глаза и лицо ее исказилось гримасой боли. Она схватила Дису за руки и забормотала что-то на языке, которого девушка не знала. Высвободившись, повитуха сказала аульве то же, что говорила до нее всем другим женщинам, вне зависимости от их возраста и статуса:

– Ну будет, дитя, я здесь. Сейчас мы все поправим. Дай-ка мне проверить младенчика.

Забравшись на кровать, Диса склонилась над Лаугой, прижалась ухом к ее животу. Она бы не удивилась, узнав, что ребенок уже мертв, но маленькое сердце стучало часто и ритмично, как у птички. Теперь самое важное – выяснить, что мешает ему выйти. Если плод лежит поперек, ни его, ни роженицу уже не спасти, останется только молиться и ожидать, пока смерть смилостивится над ними и Господь приберет своих рабов.

Диса задрала Лауге юбку и, сдвинув ее бедро так, чтобы просунуть внутрь несколько пальцев, нащупала что-то мягкое и округлое: половинку зада. Плохо, очень плохо, но есть крошечная вероятность, что удастся помочь… Ах, если бы только тут была Тоура! Ее руки извлекли столько детей, она бы точно знала, что делать! Диса зажмурилась. Тоура учила ее принимать роды, когда младенец идет вперед ногами или задом, но это всегда опасно. Роженица и без того носит смерть за плечами, а тут, считай, беззубая ей в лицо дохнула.

– Лауга, слышишь меня? – Аульва открыла глаза и кивнула. Пришла схватка, роженица стиснула зубы и замычала. Диса дождалась, пока женщина снова задышит ровно и продолжила: – Ребенок идет задом и чуть вкривь. Мне надо его повернуть, чтобы он встал как надо. Я это сделаю, но будет очень больно.

– Делай что хочешь, только чтобы все закончилось, – взмолилась роженица низким нечеловеческим голосом.

Диса занесла руки над ее животом и замерла. В опочивальню вошла прислуга с водой и встала у порога в растерянности. Повитуха размышляла. Она ни разу не делала поворот. Лауга вымотана. Что, если она дернется и навредит себе? Надо придумать, как заставить ее не шевелиться. В голову пришел единственный способ. Если бы о нем знали остальные роженицы, они бы проходу ей не дали.

– Эй, вы! – обратилась она к служанкам. – Ведите сюда вашего господина и преподобного Эйрика! Пусть хоть какой-то прок с них будет…

Последнее она уже не крикнула, а буркнула себе под нос. «Когда стану старухой, – подумалось ей, – буду ворчливой, как Тоура». Эта мысль ее развеселила. Магнус влетел в опочивальню как безумный, за ним шел Эйрик. Вид у обоих был смурной – вероятно, решили, что их зовут сообщить о смерти Лауги и ребенка. Увидев, что жена пока дышит, Магнус взял ее за руку и припал к ее лицу.

– Чем мы можем помочь? – деловито спросил Эйрик.

– Магнус, ложись рядом с Лаугой, – скомандовала она. – Мне надо повернуть ребеночка, но это боль чудовищная, а я не хочу, чтобы она мне мешала. Поэтому я сделаю так, чтобы ты испытал то, что должна испытать твоя жена. А ты, преподобный, навались и держи его, чтобы в окно не выскочил!

Жаль, думала она, что нельзя целиком материнские страдания перенести на мужчин, из-за которых бедняжки мучаются… Тоура говорила, что некоторые повитухи пробовали, да только родовые муки так сильны, что мужское сердце не выдерживало. Магнус покорно вытянулся рядом с женой, нащупал ее руку и сжал пальцы. Эйрик встал рядом. Диса резко выдохнула и опустила обе ладони на живот Лауги, забирая ее боль.

Она думала, что это будет похоже на то, как сунуть ладони в пламя, но на самом деле чувство было такое, словно ей раздробили каждую косточку в кистях. Стоило ей оторвать руки от живота, как Лауга перестала стонать и широко распахнула глаза, удивленная внезапной передышкой. Диса хотела спросить у Магнуса: «Готов?», но передумала. Никто не готов к этому. Она просто прижала ладони к его животу сквозь рубашку.

Несколько мгновений Магнус ничего не понимал. Так бывает, когда боль накатывает одномоментно, без предупреждения. Люди, которым отрубило руку, в первую секунду выглядят растерянными – как такое могло случиться? А потом он закричал так истошно, точно увидел перед собой дьявола. Он вопил, словно его тело вывернули наизнанку и заставили ходить с обнаженными мышцами и связками. Эйрик скрутил друга, не давая ему вскочить, а Диса тем временем принялась за дело. Действуя осторожно, она медленно надавила на живот роженицы, поворачивая младенца так, чтобы вся попка оказалась в родовых путях. Лауга не смотрела на мужа, только на руки Дисы, бережные и уверенные.

– Вот и все. – Повитуха ободряюще улыбнулась аульве. – Сейчас дело пойдет. Но боль придется вернуть, иначе родишь, но останешься вдовой.

Как только Магнус с Эйриком сыграли свою роль, Диса их выпроводила. Эйрику пришлось тащить друга на себе, так сильно тот ослабел. Смотреть на это было забавно. Если бы не опасная работа, которая предстояла повитухе, она бы от души повеселилась, глядя, как крепкий мужчина сдался от малой части того, что большинство женщин переживает каждый год.

Диса велела Лауге встать на колени, схватиться за спинку кровати для удобства и тужиться на схватке. Родилась попка, и младенец тут же обгадился. Пока Диса вытирала руки, служанки по ее приказу поили Лаугу водой, в котором прокипел дивокамень. Медленно, но уверенно ребенок вылезал на свет. Тельце родилось без приключений, оставалось самое сложное. Больше всего Диса боялась, что голова застрянет: она крупнее тела, и помочь тут никак нельзя, только ждать и надеяться, что малютка не задохнется. Стараясь, чтобы ее волнение не передалось роженице, она выдохнула и медленно отпустила руки, позволив детскому туловищу повиснуть на одной шее, как учила Тоура. Вид безвольно свисающего из роженицы ребенка с головой в родовых путях казался одновременно смешным и пугающим. Нужно совсем немного времени, совсем чуть-чуть… Повитуха похлопала Лаугу по спине, как взмыленную лошадь:

– Почти все закончилось. Теперь мне нужно, чтобы на следующей схватке ты хорошенько потужилась, ясно?

Аульва что-то пробормотала в ответ, и Диса с нажимом переспросила:

– Ясно? Это важно, Лауга, слышишь? Давай уже вытолкнем этого красавчика.

– Это сын? – слабым шепотом уточнила роженица.

Диса взглянула на бледное тельце и кивнула, хотя Лауга не могла ее видеть.

– Мальчонка, точно. Ты готова? Тужься!

Аульва справилась. Младенец свалился в руки Дисы так, словно мечтал оказаться в них с того мига, как только она вошла в опочивальню. Его приветствовали зеленый бархат балдахина и вышитые на нем золотые птицы. Однажды этот ребенок будет сосать медовые соты и пить ароматное вино, объезжать высоких длинноногих лошадей и отдыхать в лесной тени. К его услугам будет чудесный мир, куда Диса могла заглянуть лишь мельком, но сейчас он беззащитно лежал в ее руках.

Расслабляться рано! Как Диса и ожидала, ребенок появился на свет вялым и дышал кое-как. Она отсосала ему из носа слизь, сплевывая прямо на ковер с толстым ворсом, пошлепала его по попке, растерла и слегка встряхнула, а затем, когда Лауга перевернулась на спину, передала мальчика в материнские руки. Только в них ребенок раздышался и заквакал. После рождения последа Диса обрезала пуповину и, только убедившись, что кровотечения нет, сумела выдохнуть. Она опустилась на кровать и принялась рассматривать мать и ребенка.

Вид младенцев никогда не вызывал у нее нежности. Они не казались ей ни ладными, ни красивыми. С отстраненным любопытством она отмечала, крепкие ли они, громко ли кричат, много ли шевелятся, но на этом все. Часто за дверью уже ждали старшие дети, которым хотелось взглянуть на новорожденного человеческого детеныша так же сильно, как они жаждали полюбоваться на щенка или жеребенка. Дисе же по-настоящему нравилось лишь чувство хорошо проделанной работы, ощущение, что она справилась со своей задачей.

– Красивая кофта, – отметила Лауга, кивая на разбросанные на кровати вещи из мешка Дисы. Рядом с амулетами и мешочками с травами, среди отрезков сукна и шерстяных одеял алела связанная ею кофта. Надо же! Она и забыла о ней – наверное, сунула в мешок, не глядя, когда сгребала вещи для родов.

* * *

Дису проводили в комнату, где она могла отдохнуть, – не такую роскошную, как у хозяйки усадьбы, но гораздо богаче ее собственной бадстовы. Проспав несколько часов на пуховой перине под невесомым одеялом, она почувствовала себя другим человеком. Служанки принесли к ней в спальню бадью, наполнили горячей водой и положили рядом кусок ароматного мыла. Отпарившись и отмывшись от крови и слизи, девушка позволила расчесать себя и заплести волосы, а затем облачилась в тонкое шелковое платье, синее, как замерзшее озеро с прозрачной водой. Каждый день ходить в таком неудобно – первый же дождь превратит его в грязную тряпку, – но покрасоваться в царстве аульвов можно. Серебряные украшения холодили ее шею и тонко позвякивали на запястьях.

Магнус с Лаугой устроили праздничный ужин в честь благополучного рождения сына и желали видеть Дису в качестве своей гостьи. Перед тем, как спуститься, она зачем-то захватила с собой мешок с родильным скарбом. Убеждала себя, что просто хочет, чтобы все было под рукой, но сама знала, что причина в другом.

В зале, где проходило торжество, играла чудесная музыка, горели свечи. Магнус с Эйриком сидели за длинным столом, заставленным яствами, и вели оживленную беседу. Муж аульвы совершенно оправился от мучений и выглядел счастливым и слегка пьяным. Сама Лауга в новом платье с изящной вышивкой нянчила новорожденного, лежа на кушетке и обложившись маленькими подушками. Рядом дремал ее старший сын, имени которого Диса не могла вспомнить.

Стараясь не смотреть на Эйрика, повитуха присела рядом с аульвой и взглянула на малыша. Выглядел он бледноватым, но чего еще ожидать после таких родов… Магнус вскочил со своего места, чтобы подвинуть ей стул и рассыпаться в благодарностях за спасение жены.

– Мы назвали его Харольд, – сказала Лауга. – Спасибо тебе. Мы оба могли умереть.

– Это точно. – Диса показала крошечное расстояние от большого пальца до указательного: – Вы были вот настолечко от смерти.

Сказав это, она потянулась за едой, потому что была решительно настроена попробовать каждое лакомство за этим столом. Несмотря на приближающуюся зиму, в доме аульвов подавали экзотические фрукты, сочившиеся ароматной влагой, и мелких жареных птиц, чьи косточки так приятно обсасывать.

– У нас есть поверье, что, если роды не идут, нужно позвать человеческую женщину. Ее прикосновение поможет разродиться, – заметила Лауга.

– Тебе помогло не мое прикосновение, а мое мастерство.

– Давно ты стала этим заниматься? – подал голос Эйрик.

Он говорил с дружелюбным интересом, как если бы они расстались только вчера. Это Дису разозлило. Больше года не давал о себе знать, мучил ее надменным молчанием, а теперь, видите ли, решил узнать, когда она обучилась бабьему ремеслу!

– Да вот решила скоротать время, пока ждала от вас весточки, преподобный, – огрызнулась она.

– Приход отнимал все мое время. – Это было таким неуклюжим враньем, что, кажется, сам Эйрик смутился.

– О, ну слава богу, мы все выяснили! А то я уж испугалась, что вы просто струсили.

Еда неожиданно показалась ей безвкусной, а вино кислым. Она встала из-за стола, поблагодарив хозяев усадьбы, и вышла из трапезной – как ей хотелось думать, с видом гордым и самостоятельным.

Очутившись снаружи, где бушевали ветры, Диса тут же пожалела, что покинула теплую залу с вкусной едой. Но во дворе горели жаровни, так что даже без плаща холода не чувствовалось. От мягких по-кошачьи шагов за спиной мурашки пробежали по позвоночнику, но Диса все равно не повернула головы, пока Эйрик не поравнялся с ней.

– Я чем-то обидел вас, дитя мое?

– Обидели, преподобный. – Голос ее звучал устало. Эта глупая бессмысленная тяга к нему так вымотала, что больше всего на свете ей сейчас хотелось оказаться дома, делать понятную предсказуемую работу: стирать с женщинами белье, принимать роды, чесать шерсть и вязать одежду себе и Арни. Через год можно будет подумать и о подходящем женихе… Диса знала нескольких парней с ближайших хуторов, которые были бы не против жениться.

Если бы только не эта дурацкая поездка, домики, похожие на музыкальные шкатулки, горячие лепешки, что они разрывали напополам и ели, макая в жирное масло, ее жизнь была бы совсем другой. А может, все сломалось бы еще раньше: когда соленая вода смывала с камней кровь ее обоих отцов, когда маленькая девочка подкармливала мясом чудище, покрытое ракушками… Как бы это ни произошло, горькое, пугающее чувство бесповоротности накатывало каждый раз, когда Диса заглядывала в свое будущее.

– Вы меня обидите еще сильнее, если будете прикидываться дурачком, – сказала она.

– Не буду, – сказал Эйрик и умолк. Потом снял свой плащ и накинул ей на плечи. Диса едва успела вывернуться, чтобы как можно меньше соприкасаться с его теплом, его запахом. Шелестя, ткань упала к ее ногам, но никто не наклонился, чтобы поднять ее. Диса сунула руку в свой мешок и достала красную кофту, чьи петли вспыхнули словно спелые ягоды. Шерсть колола ей пальцы.

– Я связала вам кофту, преподобный. Захватила с собой случайно, не думала, что сегодня вас увижу. Но неисповедимы пути Господни, не так ли?

– Все так, дитя мое.

Она думала, что он почует подвох, едва прикоснется к шерсти. Он же такой сильный колдун! Байки об Эйрике из Вохсоуса доходили до самого Хоулара. Диса впервые с момента их встречи заглянула ему в глаза – они были пасмурные и серые, как гамбургское небо.

Пастор неловко взял кофту. Она не дала ему поблагодарить, не дала сказать ни слова в свое оправдание. Развернувшись на пятках, Диса направилась обратно в усадьбу, пока не передумала.

Пускай он придет к ней на одну-единственную ночь.

Пускай на одну ночь она вообразит себе, будто Эйрик в нее влюблен.

* * *

– Между вами что-то произошло? Ты повел себя недостойно?

Магнус и Эйрик засиделись допоздна и были страшно этим довольны. Не так уж часто им выпадала возможность побыть наедине и поговорить обо всем, что скопилось на душе. После волны чудовищной боли Магнус ощущал прилив счастья. Он слегка опьянел, но человек, который знал его не так хорошо, как Эйрик, ни за что бы этого не заметил. Магнус был не из тех, кто при опьянении краснеет, становится косноязычным, буйным или чрезмерно веселым. Его речь лишь слегка замедлилась, словно он опасался сказать лишнее.

– В каком смысле «недостойно»? – Иногда Эйрика раздражала манера Магнуса говорить экивоками, сглаживать любые неровности. К тому же друг, сам того не подозревая, задел больное место.

С момента встречи с Дисой Эйрик не знал, куда себя девать. Он пытался отвлечься книгами – их в усадьбе Магнуса хранилось великое множество, – но строчки прыгали и разбегались перед глазами. Пытался прогуливаться по усадьбе, но, в какой бы коридор ни свернул, боялся столкнуться с Дисой и одновременно всей душой надеялся, что это случится. За год девушка неожиданно изменилась: вытянулась, округлилась, волосы выгорели и стали курчавиться еще сильнее, так что короткие завитки обрамляли лицо с острыми скулами и холодными неприветливыми глазами. Теперь Диса смотрела на мир глазами женщины, в руках которой было ремесло.

Столько раз за этот год Эйрик извлекал из недр ларя пергамент и чернила, чтобы написать ей письмо! Обычное письмо, какие он писал Боуги или Магнусу, о том, как ему живется на берегу озера, как он починил крышу, как несколько мальчишек попытались похитить у него коней… Хотелось рассказать и о многом другом: о том, как он переправил за море нескольких преступников, совершивших злодеяния в приступе отчаяния, и до каких глубин может опуститься человек, толкаемый голодом и нуждой. Каждый раз Эйрик смотрел на чистый лист, представляя, что уже отправил письмо, что Диса читает его, сидя на камне у моря, хмурит лоб или поджимает губы – она не из тех хохотушек, на чьи лица легко набегает улыбка. Но потом он откладывал лист, так и не написав ни строчки. К чему все это? Зачем обманывать девушку, давая ей повод думать, будто у него есть что ей предложить?

– Вы несколько месяцев жили вместе, подвергались опасности, – аккуратно напомнил Магнус. – Тоурдис красивая девушка. Никто не стал бы винить тебя, если бы между вами что-то произошло.

– Вот как! – резко и неожиданно зло засмеялся Эйрик. Слова друга обжигали как угольки, брошенные за шиворот, и хотелось опалить его в ответ. – Спасибо за твои суждения, друг мой. Не стесняйся, договаривай! «Никто не стал бы винить тебя, если бы что-то между вами произошло, но затем ты бы попросил Дису стать твоей женой, как я – Лаугу…» Это ты хотел сказать? Так-так-так, любопытно, с каких это пор связь между невенчанными мужчиной и женщиной перестала быть грехом? Пишешь свой собственный катехизис, мой дорогой аульвий пастор?

Магнус нахмурился и замотал головой:

– Я не это хотел сказать, Эйрик, и уж тем паче не хотел тебя задеть в столь благословенный день.

Эйрик помолчал, давая себе возможность остыть. Сейчас он мог наговорить такого, что испортит их с Магнусом отношения. Злые слова способны разрезать полотно дружбы легче, чем горячий нож – подтаявшее масло. К тому же Магнус был не так уж неправ. У Эйрика случались связи с женщинами – он не особо гордился этой своей слабостью, но и не стыдился ее, как следовало бы священнику. Эйрик никогда никого не осуждал, а потому и к себе не проявлял особой строгости. Отчего тогда замечание Магнуса задело его за живое?

– Я знаю, друг мой, и ты прости, – сказал он уже спокойнее. – С девой, что ночует под твоей крышей, я никогда не позволял себе лишнего, можешь быть спокоен. Если я и обидел ее чем-то, то не тем, что бросил обесчещенной.

– Чем же тогда?

Эйрик вздохнул. С одной стороны, вести этот разговор было ему неприятно. С другой, надо было в конце концов облечь в слова то, что его беспокоило. Магнус был, пожалуй, самой подходящей кандидатурой, чтобы разделить с ним тревоги.

Эйрик опустился в кресло, вытянув ноги к огню и положив себе на колени подаренную кофту, которую не решался надеть, но и не мог заставить себя выпустить из рук. Магнус терпеливо ждал ответа, переплетя перед собой пальцы.

– Думаю, ей показалось, – произнес наконец Эйрик, – что по завершении плавания нас будет объединять нечто большее, чем одни только воспоминания…

– А это не так?

Глаза Магнуса, черные и проницательные, смотрели прямо в душу. В чем, интересно, каются аульвы? Есть ли у них такие грехи, от которых у любого человека волосы на голове встанут дыбом, или же людям просто нравится думать, что на свете живут создания грешнее их самих?

– Она нравится тебе? – спросил Магнус.

Эйрик засмеялся, чтобы скрыть растерянность:

– Сам-то как думаешь, amicus meus?

– Думаю, что нрав такой девушки, как Диса, был бы для меня чересчур крут, – улыбнулся Магнус. – Но, возможно, тебе пришелся бы в самый раз.

– Это же не башмаки, чтоб были точно впору, – отрезал Эйрик, наливая себе вина. – Даже если я скажу, что Диса мне нравится, это не сделает меня хорошим мужем.

– Что же делает человека хорошим мужем, мой друг? Что это за чудесное качество, которым ты не обладаешь?

– Не так давно у меня в гостях был Боуги. – Эйрик сделал маленький глоток, покатал сладость на языке. – У него все хорошо: арендаторы исправно работают, Маргрета рожает одного ребенка за другим, сам он вскоре займет место в лёгретте… Вот каким должен быть образцовый супруг, надежный человек, который может дать своей жене и детям все, что только способна предложить эта страна.

– Послушай, – нахмурился Магнус. Он, живущий среди аульвов в усадьбе, принадлежащей жене, кажется, был уязвлен. – Ты же сам отказался от всех семейных богатств, передав их брату. Никто не заставлял тебя становиться бессребреником, это только твой выбор.

– Да, – согласился Эйрик, – но я не уверен, что вправе предлагать его Дисе.

Они проговорили еще некоторое время, пока Магнус, утомленный двумя днями без отдыха, не задремал в кресле. Эйрик прикрыл его теплым одеялом, а сам встал у окна, чувствуя нездоровое оживление. С неба валил мокрый снег. Он кружился рядом с жаровнями во дворе, тугими спиралями скручиваясь вокруг огня. Сон не шел. Эйрик брал с полки то одну, то другую книгу, но, как и днем, настроения читать не появилось. В конце концов он тоже устроился в кресле, положив себе на колени алую кофту, и стал всматриваться в ноябрьскую непогоду.

От пряжи шел знакомый теплый запах, и Эйрик перебирал пальцами петли, представляя себе, как руки Дисы вывязывали их одну за другой. Такой девушке, как она, должно быть скучно сидеть и вязать, но пустую болтовню она не любила, а потому наверняка пела или пересказывала кому-нибудь древние саги, испытывая на прочность собственную память. А еще раньше, когда красила шерсть, – смотрела ли она, как краска стекает по пальцам, точно кровь?

Поддавшись внезапному порыву, Эйрик надел кофту на рубаху.

Сразу стало жарко. Ворот сдавил шею. Рукава оказались чуть длиннее, чем нужно, и почти доставали до кончиков пальцев. Эйрика охватило странное волнение, словно он выпил больше положенного. В воздухе почудился знакомый запах костра и морской соли – так пахло от волос Дисы. Должно быть, если прикоснуться губами к ее коже, на них останется вкус соли. Когда ее шея загорает на солнце, на ней видны тонкие белесые волоски… Он прикрыл глаза и откинулся в кресле.

Алые петли вызывали зуд даже сквозь рубашку.

Иногда, оставаясь в одиночестве в своей бадстове, он поднимался по деревянной лестнице наверх, где сушилось сено. Там когда-то спала девушка, что привезла домой его брата, ослепленного колдовством. Он смотрел на озеро ее глазами и вспоминал, как они лежали так близко друг от друга, что для прикосновения достаточно было протянуть руку. Эйрик привык засыпать, когда дыхание Дисы делалось ровным и глубоким. Когда воспоминания становились особенно яркими, он спускался и заходил в озеро по пояс, чтобы остыть, и удивлялся, что от кожи не идет пар, как от раскаленных камней. Вот и теперь, в объятиях шерсти, что чесали, пряли и вязали знакомые руки с обкусанными ногтями, ему казалось, что все тело гудит от напряжения. Только прохлада ее кожи могла принести ему облегчение, как озерная вода в жаркий день.

Он открыл глаза. А что, собственно, его сдерживает? Почему не отправиться к ней сейчас и немедленно? Диса отдыхает в опочивальне дальше по коридору. Эйрик точно знал, что она не покинула усадьбу – Лауга и Магнус уговорили ее остаться хотя бы на день, чтобы убедиться, что с матерью и младенцем все хорошо. Накануне днем она выплеснула на него свою обиду за то, что он держался в стороне все это время. Так, может, пора стать ближе? Он не собирался, но так ведь умный не стыдится изменить свое решение. Sapiens est mutare consilium…

Эйрик встал, чувствуя, будто вся комната полыхает, а он движется сквозь пламя. Если он не сожмет Дису в руках так, что захрустят косточки, не припадет ртом к ее губам, не запутает пальцы у нее в волосах, то сам рассыплется пеплом. Он брел по коридорам усадьбы, как в дурмане. Раньше всякий раз, когда телесное ему чрезмерно докучало, он опирался на свой разум – чистый и ясный, как летнее небо. Но сейчас он словно целиком состоял из одной лишь безумной плоти. Дверь в комнату Дисы была приоткрыта. Это ли не знак? Это ли не призыв?

Он толкнул дверь и не услышал скрипа, так громко гудела кровь в ушах. Дису он разглядел, несмотря на царившую в опочивальне темноту. Девичий силуэт чернел на фоне окна, сквозь которое сияла гигантская луна. Под тонкой тканью нижнего платья угадывались очертания тела: ноги с крепкими икрами, привыкшие ходить по каменистым тропам, сильные руки, округлые плечи… Диса была не из тех болезненно хрупких дев, что встречаются на страницах галантных романов. Ее тело было выковано в жерле смертоносной Геклы, взращено на скупой каменистой почве Исландии. Сейчас она казалась Эйрику такой близкой, такой понятной, что он сам удивился, как это не соединился с ней раньше, – ведь она так и просилась в руки.

Их разделяло ровно три шага. Если Диса и была напугана, то виду не подала: вздернутый подбородок, упрямый злой взгляд, странно неуместный в этих обстоятельствах… Он обхватил ее и сжал с такой силой, что у девушки перехватило дыхание – он различил ее судорожный вздох. Зарылся лицом ей в волосы, потянул их, заставляя Дису откинуть голову. Этого вдруг показалось ему мало. Он тоже стал задыхаться, а зуд усилился, перерастая в жжение. Хотелось не просто взять ее, но забраться ей под кожу, ощутить биение ее сердца на языке, вдавить, вплавить в нее собственное тело.

Диса что-то говорила, потом закричала, но Эйрик различал только ее голос, слов разобрать он уже не мог. Девушка забилась у него в руках, и он сжал ее сильнее, ломая сопротивление. Она была сильной, но его тяга – сильнее. Его похоть сожгла весь воздух в комнате. Рубаха сползла с ее плеча, и Эйрик вонзил зубы в эту зовущую плоть…

А потом в спину вдруг ударило холодом. На мгновение он оглох и ослеп, после чего ледяная волна хлынула внутрь, возвращая ему рассудок. Как преступник, убивший кого-то во хмелю, Эйрик с ужасом смотрел на свои руки, обхватывающие сопротивляющееся тело, на розовый след от укуса на девичьем плече, и не мог поверить, что это он натворил. Пастор отпустил Дису так резко, что она упала бы, не схватись за тяжелую штору. Спине все еще было холодно. Преподобный инстинктивно завел руку назад и нащупал свои лопатки – кто-то разрезал кофту от ворота до самого подола.

– Пришел в себя?

Магнус выглядел собранным – не так, как человек, внезапно заставший лучшего друга за попыткой изнасиловать гостью под своей крышей. В левой руке он держал нож, которым вскрывал конверты.

– Все-таки есть свои достоинства в том, чтобы быть духовидцем, – пояснил он и обратился к Дисе: – С вами все хорошо, йомфру?

Она ощупала свою шею и укушенное плечо. Эйрик заметил, что рука у нее дрожит, а вокруг губ краснота.

– Все в порядке, преподобный.

– Я не знаю, что на меня нашло, – сказал Эйрик, и ему самому стало тошно от того, как жалко это прозвучало. Но он и впрямь не знал, что толкнуло его на такую низость! Одному Богу известно, чем бы все закончилось, не объявись Магнус так вовремя.

– На тебя нашла трава Браны, насколько я могу судить, – ответил Магнус. Смотрел он при этом только на Дису. – Йомфру, вы хоть подумали, что могло произойти? Какой непоправимый ущерб вам был бы нанесен!

Она сверкнула глазами. Эйрик осторожно вынырнул из кофты. Между лопатками зудело – возможно, Магнус, разрезая ткань, задел кожу. Приворот? Диса его приворожила? Эйрик поверить в это не мог.

Во времена их учебы в Скаульхольте среди школяров ходила, как им тогда казалось, остроумная шутка. Если начертать на камушке гальдрастав и успеть урвать короткий поцелуй у девушки-прислужницы, то не пройдет и нескольких минут, как она сама повиснет у тебя на шее, выкрикивая непристойности. Семинаристы, ставшие свидетелями этой забавы, хохотали до упаду, а девушки, едва с них спадало действие чар, убегали в слезах, прикрывая платками лица. Эйрик никогда не принимал участия во всеобщем веселье, но и не останавливал шутников. Как-то раз, когда юноши уже собирались ко сну, он, не говоря ни слова, подошел к главному зачинщику подобных шалостей и отрывисто клюнул его в губы. Следующие полчаса громовой хохот из дормитория доносился даже до спален учителей. Семинаристы наслаждались зрелищем того, как поцелованный ползал на коленях перед невозмутимым Эйриком, цеплялся за его одежды и оглашал спальню такими скабрезностями, что кое-кто даже заткнул уши, дабы не осквернять свой слух. Хуже того: Эйрик заранее попросил Боуги пригласить в дормиторий всех служанок, над которыми когда-то потешался этот парень, чтобы давешние жертвы могли от души возликовать и ощутить себя отмщенными. Магнус тогда сказал, что это справедливо, но Эйрик ничего не ответил. По правде говоря, им двигали вовсе не жалость к девушкам или оскорбленная мораль. Ему просто было не по душе, когда кто-нибудь из однокашников пытался прыгнуть выше головы и пустить пыль в глаза, выдавая себя за настоящего колдуна. С конкурентами Эйрик обходился без всякого милосердия.

Сейчас он впервые задумался над тем, что должны были испытывать те девушки, выбегающие из дормитория. Как им было омерзительно ощущать, что ими воспользовались, все равно что надругались… Больше всего Эйрику хотелось искупаться в ледяной воде и переодеться в чистое. А еще – получить ответ.

– Зачем вам это понадобилось, дитя мое? – Он старался, чтобы голос звучал ровно, но нотки гнева сдержать не удалось. – Захотели показать свое мастерство? Подшутить надо мной?

– Да. – Никакого раскаяния в ее взгляде не было. Ликования, впрочем, тоже. – Захотела проверить, справлюсь ли я со знаменитым пастором Эйриком, которого восхваляет или проклинает вся Исландия… Понравился мой подарок?

– Уверен, вы сотворили это не со зла.

– Откуда вы знаете, преподобный? С чего вы вообще решили, что знаете меня? Всего год назад вы называли меня «Далилой» и «дьяволицей», а сейчас вдруг заявляете, что я не способна на приворот из злости и обиды. Определитесь уже, нужно ли спасать мою душу или я святая?

Голос ее шумел морской бурей. Шторм словно проник сквозь окно и подхватил ее слова.

– Хочу, чтобы вы знали, пастор Эйрик: если бы тогда, в Саксонии, кто-нибудь сказал мне, что, едва мы сойдем на землю, вы не удостоите меня ни строчкой, ни словом, я бы не сомневалась ни секунды. Я бы упала в ноги Кристофу Вагнеру и умоляла этого негодяя оставить меня при себе – служанкой ли, любовницей… Да хоть ночной горшок ему выносить! Даже это лучше, чем прозябать тут в одиночестве!

Эйрик прикрыл глаза, надавил пальцами на веки. От схлынувших чар болела голова и ломило кости.

– Вы хоть раз задумывались, почему я не писал вам, Диса?

– Я не хотела об этом думать! – выкрикнула она так, что в Эйрика словно ударила морская волна. – Я хотела, чтобы вы приехали на своем идиотском черном коне и объяснили мне это своим дурацким болтливым языком! Обычно вы можете балаболить часами, а тут вдруг оробели?!

Она подошла к нему, и луна выглянула из-за ее укушенного плеча.

– Чем я вас так обидел, Диса? Я ничего вам не обещал.

– Не обещали, – хмыкнула она. – Мне от вас и не нужно было ничего особенного, Эйрик: ни вашего гальда, ни, упаси бог, свадьбы… Все, чего мне хотелось после того, как мы вернулись, – чтобы вы не оставляли меня совсем одну! Хватило бы писем или редких визитов. Не потому что вы мне что-то обещали или должны, а потому что мне казалось, что мы с вами подружились. Я надеялась, что вам не все равно.

…Диса покинула усадьбу с рассветом и вернулась домой, намереваясь навсегда выбросить из головы и этот разговор, и самого Эйрика.

* * *

Без происшествий минул месяц йоля[10], за ним пришел месяц мозгосос[11]. В Стоксейри не всем семьям удалось запастись сеном, и кое-кто выгнал баранов на пастбища на неделю раньше положенного. Старший брат Дисы Бьёрн посватался к девушке с хутора на север от Эйрарбакки. Девушку звали Рагнхильд, и в дом брата она должна была перебраться с батрачкой, так что места в бадстове станет еще меньше. По этому случаю братец попытался уговорить Дису взять к себе на хутор сестру, но та отказалась наотрез. Призрела только младшенького, Арни, который и без того все время проводил у нее в доме.

Незадолго до Рождества – того самого, когда повар в Скаульхольте готовил знаменитую форель, запеченную с гвоздикой, – в день зимнего солнцестояния один из проезжавших мимо бондов передал Дисе подарок из Вохсоуса. Это был мягкий сверток из грубой ткани, перевязанный веревкой. Нечего было и спрашивать, кто его прислал. Поблагодарив посыльного, Диса вернулась в дом и долго стояла посреди бадстовы, гадая, что прячется под оберткой. Может, Эйрик пожелал вернуть ей остатки проклятой красной кофты?

Но внутри лежало аккуратно свернутое добротное сукно. Когда девушка взялась за края и расправила ткань, в руках у нее оказалась длинная теплая юбка с красной вышивкой по подолу. Шерсть была мягкой и гладкой, как кошачья спинка, а вышивка искрила колдовством. Человек, приславший юбку, даже не скрывал, что заклял свой подарок, и догадывался, что поймет это и Диса.

– Любопытная вещица, – отметил Арни, заходя в бадстову. В последние несколько дней он был необычайно оживлен.

Беззлобно цыкнув на младшего, Диса все смотрела на юбку, будто ждала, что та сама расскажет, что делать дальше. Это месть за красную кофту? Вдруг сукно зачаровано так, что у нее отнимутся ноги или она начнет плясать, пока не упадет замертво? А может, будет норовить задрать юбку перед каждым встречным? Последняя мысль вызвала у нее усмешку.

Нет, не стал бы преподобный так мстить! На хуторах о нем судачили: не угодишь пастору из Вохсоуса – быть беде. Но Диса знала, что это не более чем сплетни. Эйрик мог выглядеть грозным, но настоящего зла в нем было не больше, чем браги в кружке у пьяницы. Да и пожелай он причинить Дисе вред, не дал бы понять, что юбка зачарована.

Она положила ее на кровать и несколько раз провела пальцами по вышивке. Та ли эта нить, из которой была связана алая кофта? Если так, это означало, что он сохранил подарок. Диса представила себе, как Эйрик ткет ей юбку. Камни-грузила пощелкивают, болтаясь под станком, а он напевает себе под нос, полностью уйдя в работу. Наверняка ему нравилось смотреть, как из ничего появляется нечто, как из нитей рождается полотно.

Отбросив последние сомнения, Диса велела братцу отвернуться и натянула юбку, туго завязав ее сбоку. Постояла, прислушиваясь к ощущениям, а затем расхохоталась во весь голос. По ногам, от ступней до бедер, побежало тепло, как если бы они отогрелись после мороза. Подошвы сами попросились в путь. Диса отправила Арни седлать выносливого Вереска, надела самые крепкие свои башмаки, плащ и шапку, взяла посох, который братец иногда использовал для опоры, и покинула дом.

От Стоксейри до Вохсоуса нужно было идти целый день. Летом она бы проделала этот путь вдоль побережья с удовольствием, лишь остановилась бы пару раз, чтобы подкрепиться и полюбоваться на блестящие дельфиньи спинки в воде. Но декабрьским утром погода была сырая и мрачная. Диса не сомневалась, что без труда преодолеет разделяющее их расстояние и в такую хмарь, но опасалась, что подошвы ботинок пропустят сырость.

Вереск покорно брел за ней, неся на спине собственный обед. Ресницы его слиплись от мокрого снега, а на гриве блестели растаявшие снежинки. Дису укачивала мягкая поступь ее коня. Шум моря служил ей колыбельной с самого рождения, и, двигаясь по знакомой тропе, она ощущала себя спокойной и собранной. Думала только о том, как бы засветло добраться до устья Эльвюсау, где река сливается с морем, и успеть на паром. Временами она спешивалась и шла пешком – идти было легко и приятно. Юбка согревала ноги и придавала им силы.

Один паромщик отказался переправлять девушку вместе с лошадью, зато второй, взглянув на Дису, согласился немедля, точно ждал именно ее. В пути он расспрашивал, живут ли на другой стороне у девушки родственники, ждет ли ее там семья. «Скоро и узнаю», – коротко ответила она, скармливая Вереску сено.

Оказавшись на другом берегу, Диса снова села верхом и пустила коня мягким шагом. Она ни о чем не думала и ничего не загадывала. Быстро стемнело, распогодилось, на небе высыпали мелкие свежие звезды. Она наслаждалась нежной ночью и поглаживала Вереска по шее, чтобы он не занервничал в темноте. Только когда девушка разглядела очертания церкви, маячившие впереди, она поняла, что дорога подходит к концу, но совсем не устала, не хотела ни есть, ни спать.

Мягко шумело озеро Хлидарватн, слабо светилось окошко пасторского домика. Диса спешилась. Шаги Дисы становились все медленнее. Тревожно и устало вздыхал за ее плечом Вереск. Наконец она остановилась перед дверью.

Отчего-то ей стало страшно. Она выросла на историях о чудищах, проглатывающих целые галеоны, о людях в тюленьих шкурах и отвратительных водяных, что видят сквозь предметы и человеческие чувства. Чего же она теперь испугалась? Девушка постучалась трижды, и преподобный Эйрик открыл. Все это время он ждал на пороге. Наверняка у него была заготовлена парочка-другая остроумных замечаний, но Диса его опередила:

– Пока я шагала вдоль побережья, – сказала она вместо приветствия, – меня не покидала одна забавная история, которую рассказывают в наших краях. О женщине по имени Мойрхильд. Если впустите меня и отведете Вереска на конюшню, я вам ее расскажу.

Стоило ей переступить порог дома, как ноги перестали гудеть, а нервозность улеглась. На душе наступил штиль. В доме она заметила безуспешные попытки прибраться: часть записей была сдвинута в угол, а всю посуду Эйрик сложил рядом с очагом. Ткацкий станок с заготовкой нового полотна стоял у окна.

В бадстове горело несколько ламп с ворванью. В котелках над огнем кипела вода и готовилась наваристая мясная похлебка. Диса опустилась на постель и скинула ботинки. Ноги у нее покраснели, кожа на пальцах скукожилась.

– Вы не устали? – спросил Эйрик, подбрасывая в очаг сухих водорослей.

– Устала, конечно! И мой Вереск утомился. Или вы думали, что я могу прошагать бог весть сколько и потом тут викиваки плясать? Ноги-то гудят!

Это было правдой. После того, как она преодолела последний рубеж и наконец уселась, икры свело судорогой от холода. Эйрик улыбнулся и взял ее ступню в свои большие горячие руки. Диса пискнула от неожиданности. Преподобный осторожно промял замерзшие ноги, и под его сильными пальцами плоть разогрелась и успокоилась. Невольно она вспомнила, как те же самые руки хватали и стискивали ее, точно хотели раздробить каждую косточку. В этот раз они дарили облегчение.

– Должен принести свои извинения за это мальчишество…

– Ну, вы вложили в него немало труда. Как и я в ту кофту.

– Расскажите, зачем вы ее связали? Честно.

Промяв и согрев одну ногу, Эйрик взялся за вторую. Он подсел ближе, уложил ступню себе на колено и надавил пальцами на середину так, что по всему телу девушки прокатилась волна тепла. Смотрел Эйрик при этом Дисе в лицо, позволяя рукам делать свое дело. Она поерзала на месте, подбирая слова:

– Сначала я хотела, чтобы вы в меня влюбились. Я думала, что с помощью супружеской травы этого несложно добиться. Потом поняла, что так все равно ничего не выйдет, и забросила эту мысль, а в усадьбу кофту привезла случайно. Потом вы меня, как обычно, разозлили, и я решила, что хоть раз, но сделаю так, чтобы…

Она замолчала. Он все понял.

– А вы почему молчали, преподобный? Честно.

– Я не знал, что писать. Сперва хотел предложить вам стать моей женой, но понял, что это никуда не годится. Я старше вас на десять лет. У меня всего-то и есть, что маленький дом, ветхая церковь, корова да пара овец.

Диса откинулась на кровати и засмеялась. Уютно трещали сухие водоросли в очаге.

– Да уж, негусто… А юбку мне зачем соткали?

– Сначала ваша история. Вы обещали.

Она прикрыла глаза. Пастор принес ей теплые носки – большие и пушистые, как облачка из овечьей шерсти, – налил в миску немного мясной похлебки и плеснул в кружку аквавита.

– Когда-то не так давно, – начала Диса, – бонд по имени Торбьёрн из Стоксейри зарезал трех козлят. Они постоянно забредали на его поле, и Торбьёрна начало это раздражать. Его брат, Торстейн, предупреждал, что дело добром не кончится, и как в воду глядел. Аккурат на Рождество Торбьёрна навестил маленький кривой уродец по имени Кювлунг. Он объяснил, что козлята приходились ему родными детьми, и так он это не оставит. В отместку Кювлунг похитил жену Торбьёрна, и бонд, как ни пытался, не сумел ее вернуть. А год спустя Кювлунг принес Торбьёрну свое дитя, что прижил с его женой. Уж не знаю, что там были за чары, но младенец привязал к себе мужчину похлеще родного ребенка. Торстейн убеждал брата отрубить девчонке голову, но Торбьёрн и помыслить об этом не мог. Девочку назвали Мойрхильд. Постепенно она выросла в некрасивую девушку. Странности у нее начались довольно быстро – у бонда стали пропадать один за другим овчары, – но Торнбьёрн не придал этому значения. Когда же Мойрхильд достигла возраста невесты, к ней посватался священник из соседней деревни…

Эйрик достал из мешочка на поясе свою трубку и медленно ее раскурил. Дисе он предложил понюшку табаку. Чихнув несколько раз и запив аквавитом, девушка продолжила:

– Мойрхильд вышла за него замуж. А спустя некоторое время Торстейн обнаружил племянницу на скалах, где она доедала голову своего мужа. Тогда он взял топор и убил ее. Вот так-то.

– Печальная история, – отметил Эйрик. – Как думаете, почему она его убила?

Диса улыбнулась. Аквавит согревал внутренности и горячил кровь.

– Этого не знаю, преподобный. Но у нас в деревне каждый ребенок помнит, какие слова Мойрхильд сказала Торстейну, когда он ее нашел. Она сказала: «Ни одна жена не знает так хорошо своего мужа, как я знаю своего. Ведь я распробовала его до последнего кусочка».

Рука Эйрика, лежащая рядом с ее ступней, напряглась, а взгляд замер на ее лице. Диса подалась вперед. Теперь ее было не обмануть спокойным и расслабленным выражением его лица.

– Ни одна жена не узнает своего мужа так хорошо, как я буду знать своего. – Ее голос осип после прогулки на ветру или от волнения, которое она пыталась скрыть.

Очень медленно Эйрик обхватил пальцами ее щиколотку и повел руку выше, сдвигая юбку. Диса легла на спину и попыталась трясущимися пальцами развязать завязки, но пастор остановил ее. От его близости сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот взорвется.

– Не спешите, – посоветовал Эйрик.

И она не стала спешить. Все происходило совсем не так, как тогда, в усадьбе аульвов. Эйрик не мял ее и не заламывал. Напротив, он двигался так медленно, что ей хотелось пришпорить его пятками, как старую лошадь. От него пахло мятой и табаком, а от нее – сухими травами, мясной похлебкой и аквавитом. «Неплохой получился бы ужин», – подумала она и засмеялась собственным мыслям. Так смеются люди, которые точно знают, что дальше все будет хорошо. Его тело было горячим, словно он наглотался углей, а ее – мягким, как воск.

Ей нравилось, как влажная кожа скользит по коже, как его тяжесть придавливает ее к кровати, как напрягаются его руки при каждом движении. На короткое мгновение стало больно, так что она от удивления шлепнула его ладонью по плечу и велела быть поосторожнее.

Все закончилось очень быстро. После осталась сырость и немного крови.

Теперь шерстяное одеяло кололо ее голую спину. Эйрик шагал пальцами по ее позвонкам от шеи к ягодицам и обратно. Она гладила волосы у него на груди, положив на нее подбородок, и размышляла.

– Так зачем вы мне прислали юбку? – спросила она вяло, уже проваливаясь в сон. Эйрик хмыкнул и, притянув Дису к себе, поцеловал в мокрый висок. Его дыхание защекотало ей ухо.

– Чтобы вы пришли, зачем же еще? Диса…

Слово это прозвучало серьезно и коротко. Она стряхнула дремоту и приподнялась на локтях, чтобы взглянуть ему в лицо.

– Ни один другой муж не знает свою жену так хорошо, как я буду знать вас.

Эйрик притянул ее ближе, отодвигая волосы и обнимая щеки ладонями.

– Хочу распробовать вас до последнего кусочка, – сказал он.

Глава 7. 1667 год

Вохсоус

В пору, когда солнце не заходит за горизонт ни ночью ни днем, больше всего Диса любила валяться на чердаке в ароматном сене и рассматривать набегающие на берег барашки. Эйрик охотно к ней присоединялся, и летом они перебирались спать на чердак, оставив бадстову в распоряжение Арни. Они проводили там целые часы напролет, читая и разговаривая. Пастор просыпался рано и, чтобы разбудить жену, принимался щекотать ей пятки, отчего она брыкалась, взвизгивала и уворачивалась. Но потом все равно тянула его на себя, обхватывала бедрами, поднимала на себе рубаху. Ей нравилось, что они делают это утром, когда весь божий свет заливает стыдливое солнце. Оно просачивалось сквозь щели в крыше, и тогда в волосах Эйрика горела темная медь. Их лица были так близко, что она могла рассмотреть морщинки в уголках его глаз, а он – пересчитать веснушки у нее на носу.

Диса никогда не отказывала себе в удовольствии позабавиться с мужем даже в воскресенье перед службой, предвкушая, как совсем скоро будет сидеть в церкви среди чинных матрон и внимать проповеди, что читает ее добродетельный супруг. Никто из прихожан даже не догадывался, что совсем недавно она стонала и вскрикивала, закусывала кулак и подгоняла мужа, заставляя двигаться все быстрее.

Проповеди Эйрика не вызывали у нее сонливости. Они не были грозными или пугающими. Преподобный говорил со своей паствой, как старый друг: знал, у кого пала корова, у кого сломалась удочка или жена заболела проказой… Он хотел, чтобы, приходя в церковь, крестьяне чувствовали, что не одиноки в своей беде. А еще Эйрик был убежден, что люди часто творят зло, потому что их подтолкнула к этому скверная жизнь. Эта вера казалась Дисе очень наивной, но она не спорила.

Поначалу Диса боялась, что в Вохсоусе ей будет скучно. Она все-таки выросла в деревне, где волей-неволей все время крутишься среди людей: смотришь, как рыбаки возвращаются на берег с уловом и развешивают треску сушиться на деревянных рамах, слушаешь, о чем сплетничают женщины у источника и как батраки жалуются на свою тяжелую жизнь… Хутор же Эйрика стоял в отдалении, и Диса готовилась к жизни затворницы. Ее утешало лишь то, что Эйрик будет рядом. Да и женщины рожали и будут рожать, поэтому ремесло ее всегда останется в чести.

Бьёрн, который сам недавно обзавелся молодой женой, принял новость о замужестве сестры благосклонно. Кроме всего прочего, это значило, что в ее собственный дом на окраине деревни можно будет поселить арендаторов. Дисе это предложение не понравилось, и она ответила, что как порядочная жена перепишет имущество на мужа, а тот уж пускай решает, как им распорядиться. Напряжение, давно царившее между ними, грозило перерасти в настоящую ссору. Заметив, что обстановка накаляется, Эйрик сам отправился поговорить с Бьёрном. Он предложил ему взять дом Дисы в аренду в обмен на пару лошадей, и мужчины ударили по рукам. Одна из подаренных кобыл была сильной и мускулистой, с ровным ходом и блестящей гривой. Диса, с детства любившая лошадей, была довольна таким обменом. Вторая захромала, не успели они доехать до Вохсоуса, но Эйрик ничуть не расстроился. Он отказался менять лошадь на другую, щедро задавал ей корм и чистил с особой любовью.

Молодожены забрали с собой и Арни. Братец не на шутку испугался, когда узнал, что старшая сестра выходит замуж и уезжает на запад. Но Диса уже знала, что не оставит Арни одного, с его-то слабыми ногами и странными речами. Некому будет тут за ним ухаживать. Эйрик не возражал: Арни ему понравился. Они болтали часами напролет, говорили о Боге и колдовстве, и Эйрик поражался зрелости суждений мальчика. Как-то раз он сказал Дисе, что Бог осенил ее брата своей благодатью, так что за год он становится мудрее на десять лет.

Сам Эйрик охотно развлекал Дису и Арни мороками, которые стали еще совершеннее с момента их последней встречи. Пастор заставлял потолок дома рассыпаться морозными звездами или вспыхивать полярным сиянием, чьи отблески играли на лицах пораженных зрителей. Одеяло летало по воздуху и каркало, а пол прорастал алыми цветами.

Как-то теплым летним утром Диса проснулась на чердаке и, выглянув из приоткрытого окошка, заметила, что дом плывет. Их маленькое жилище оторвалось от суши и отправилось в путешествие по прозрачным водам озера Хлидарватн. Эйрик сидел рядом с женой и улыбался. Дул теплый ветер, а на губах вместо свежести осела знакомая соль. Дом летел все быстрее и быстрее, из-под невидимой кормы выплескивалась пенистая волна. Облака бежали над головами, зеленоватая вода сменялась темной, и сквозь ее блеск Диса уже различала округлые спины касаток. Эйрик тронул ее за плечо и указал в сторону, где на заснеженном островке стоял громадный белый медведь. Вода потемнела еще сильнее, и в лицо ударил фонтан брызг. Под порогом неторопливо проплывал могучий кит, и Диса затаила дыхание, завороженная его громадой. Ей хотелось плакать от того, сколько в мире удивительного и необъятного, чего нельзя выразить словами: голодный взгляд белого медведя или величавая неспешность китихи, к боку которой приклеился детеныш.

Когда морок закончился и она обнаружила себя сидящей на чердаке, лицо ее было мокрым от слез. Эйрик вытер ей глаза, смущенный и растерянный:

– Я думал, это тебя развеселит…

– Мне было весело, но теперь грустно. Сколько бы я этому ни училась, никогда не сумею сделать даже вполовину так хорошо.

– У тебя другие таланты.

Ей захотелось ответить колкостью, но она сдержалась. Снизу их звал Арни. Когда Диса поднялась, оказалось, что юбка испачкана кровью. Настроение еще сильнее ухудшилось, и Эйрик тронул жену за руку.

– Мы же договаривались, что ты не будешь расстраиваться.

Она дернула плечом, завязывая воротник платья.

– Это невозможно. С нашей свадьбы прошел год.

– Всего год…

– Некоторые к этому сроку уже ждут второго.

Эйрик встал и поцеловал ее в нахмуренный лоб.

– Все еще будет. Ты вечно торопишься.

…Арни ждал их на улице. Солнечным утром он выбирался из бадстовы и готовил обед или брал посох и ковылял к озеру, чтобы набрать там ягод. А еще он любил первым встречать гостей. Это всегда поднимало ему настроение.

У порога стояли, помахивая хвостами и тряся ушами, Гекла и Керн – те самые лошадки, которых Бьёрн обменял на дом в Стоксейри. С ними были двое мальчишек-пастушков лет двенадцати – чумазые, покрытые прыщами размером с вулканические кратеры, с оттопыренными ушами, сквозь которые просвечивало солнце. Один из пацанов сидел верхом на Гекле лихо, как умеют только мальчишки: без седла, с одной веревкой, кое-как накинутой на шею лошади. Второй держал Керн за такую же веревку, а сам оттягивал рубашку, пытаясь что-то прикрыть.

– Это еще что такое? – рявкнула Диса, выходя на порог.

На душе у нее было паскудно, так что, может, и неплохо на ком-то отыграться. Эйрик только добродушно сощурился на солнце и кивнул пастушкам, как старым товарищам, словно сам же их пригласил.

– Это, сестрица, – протянул Арни подозрительно довольным голосом, – кража. Самая настоящая.

– Ворам в нашей стране отрубают руки, – жестко заметила она. – Уже решили, которой пожертвуете? Я сразу куплю ее у палача. Рука вора всегда сгодится в хозяйстве.

– Мы не крали! – возмутился тот, что сидел верхом, и неловко поерзал. – Мы взяли покататься и вернули бы еще до того, как вы смекнете.

– Правда, госпожа, – смущенно подтвердил второй, переступая с ноги на ногу. – Мы не воры.

– Ну будет, Диса. – Эйрик выглядел довольным, точно сам подначивал мальчишек угнать лошадей с пастбища. – Видишь, вернули. Разве воры бы так поступили? Что, крепко пристал, дружок?

Всадник буркнул в ответ что-то неразборчивое.

Диса переводила взгляд с одного пацана на другого и никак не могла заставить себя хорошенько разозлиться. Слишком ярко светило солнце, слишком расслабленным выглядел муж.

– Ладно, слезай, – велела она, хмурясь, чтобы не казалось, что она все простила. – Вот расскажу вашим мамкам, они вас так высекут, что всю ночь будете жопы в озеро макать!

– Так мы не можем! Мы пристали! – взвыл мальчишка на лошади и подергался, показывая, что штаны накрепко прилипли к лошадиной спине. От досады он даже ударил Геклу пятками, и та, неправильно расценив его намерения, двинулась в сторону конюшни. Эйрик, хохоча, придержал лошадь за шею и чудом успел убрать руку от клацнувших рядом с его пальцами зубов. Кобыла всхрапнула. Весь вид ее говорил, что она, может, минуту и подождет, но если кто и дальше будет вставать между ней и сеном, то горько пожалеет.

– Он же смог, – кивнул Арни на второго пастушка, красного, как вареный лосось.

– Да, расскажи, как это у тебя получилось, – попросил Эйрик. – Как это ты штаны отлепил?

Пастушок ответил так тихо, что Диса, Эйрик и Арни невольно сделали шаг к нему.

– Чего ты там лепечешь? – прикрикнула Диса. – Как, тебя спросили, ты штаны отлепил?

– Никак, – вздохнул он и показал кусок сукна. – Отрезал.

Арни расхохотался. Смех у него был пугающим: сиплым и каким-то скрипучим, как старая телега. Диса тоже хмыкнула, а Эйрику, кажется, такая находчивость пришлась по душе. Он хлопнул в ладоши и попросил Арни налить мальчишке молока за смекалку. Гекла все настойчивее стремилась в конюшню, поэтому второй пастушок нервничал все больше.

– А меня вы снимете? – захныкал он, обращаясь к Эйрику. Пастор обернулся на жену.

– Еще чего! – возмутилась та и, достав из ботинка нож, протянула ему. – Твой дружок один должен голым задом щеголять?

* * *

Эйрик никогда не злился, когда у него что-то пытались украсть из нужды или ради шалости. Диса ворчала, что этак муженек все разбазарит, но на самом деле прижимистой не была. Сердобольной жалости, впрочем, в ней тоже не наблюдалось. Диса не квохтала над детьми или увечными, не подавала каждому бедняку, что стучался в их дом, но и не отказывала в миске супа тем, кого эта еда могла спасти.

Сам Эйрик не терпел только воровства из жадности. Это он считал подлостью, заслуживающей наказания. Как-то раз пара рыбаков стащила у них сено. Это обнаружила Диса, выйдя из коровника после утренней дойки и не досчитавшись травы, которую на ночь они собрали в кучу, а днем намеревались снова раскидать на просушку. Возмущенная, она пожаловалась мужу. Эйрик старался не подавать вида, что злится. Покажи он, что сердится, начнет накаляться и Диса – и тогда не будет нужды даже отправлять воров под стражу и отрубать руку, потому что руки у несчастных отсохнут сами собой.

Дисе пастор пообещал, что воры пожалеют о своем поступке. Едва настала пора обеда, как оба рыбака явились с повинной. Оказалось, что их кони, наевшись краденого сена, бросились пить и не могли остановиться. Рыбаки опоздали в Гриндавик, потеряли целый день, а все потому, что пытались провести Эйрика из Вохсоуса. Преподобный им все простил, но предупредил, чтобы больше не заигрывались.

Со стороны казалось, что дело было именно в жадности, с которой рыбаки набросились на чужое добро, но это была только часть правды. Эйрик не любил, когда кто-то испытывал его, бросал ему вызов: «А ну-ка, что ты мне сделаешь?» Такого он с рук не спускал. Это было темное, нехорошее чувство, и Эйрик старался, чтобы о нем никто не узнал. Он очень удивился, когда Диса после этого заметила:

– А ты мстительный, Эйрик из Вохсоуса.

Она сидела с ним на чердаке, расчесывая волосы. Обыкновенно пряди обрамляли ее лицо тугими кольцами и рассыпались по плечам мягкими волнами, но стоило ей пройтись по ним гребнем, как кудри начинали пушиться, словно овечья шерсть на ческах.

– Вовсе нет, – отшутился Эйрик. – Просто лентяй и скряга. Мне же потом еще сено добывать.

Хоть они и жили вместе уже год, Эйрик никак не мог привыкнуть, что Диса узнает его все лучше и лучше. Она, как та самая Мойрхильд, стремилась распробовать каждый кусочек его души.

Вскоре после этого они впервые по-настоящему сильно поссорились. Безмятежная белая ночь баюкала их сон, когда в дверь внезапно постучали. Эйрик проснулся за секунду до того, как раздался стук. Он всегда нутром чувствовал, когда что-нибудь произойдет. Незнакомец стучал так сильно, что, казалось, весь дом сотрясался от ударов. Диса села на сене.

– Не открывай. – Голос у нее был сиплый и низкий со сна.

Но Эйрик уже спускался по тряской деревянной лестнице и отмыкал замок. У порога, опираясь обеими руками о дверной косяк и скрючившись в три погибели, стоял какой-то заросший бородой человек. Сперва Эйрик принял его за глубокого старика, но затем разглядел лицо и понял, что чужак немногим старше его самого, просто кожу его покрывали коросты из грязи, а отросшая борода скрывала половину лица. На запястьях гостя болтались ржавые кандалы, от него исходило чудовищное зловоние.

– Принеси воды, – попросил Эйрик у Дисы, возникшей у него за плечом.

– Я тебе не прислуга.

– Вот, держи. – Это подсуетился Арни.

Эйрик дал несчастному напиться, а затем пригласил внутрь.

– Он не войдет в наш дом. – Диса преградила ему путь. – Ты совсем ума лишился? Это же беглый преступник! А ну как он порешил целую семью!

– Не всю, – прохрипел мужчина и закашлялся. Вода в кружке, что передал Арни, выплеснулась ему на руку. Чтобы смягчить горло, незнакомец сделал несколько больших глотков, позволяя струйкам сбегать из уголков рта и течь по бороде за пазуху.

– Ты бежал с альтинга? – спросил Эйрик.

– Точно так, преподобный. С самого Тингведлира. Меня должны были казнить. Но один человек сказал, что если я доберусь до Эйрика из Вохсоуса, то буду спасен. Я не чувствую ног из-за кандалов.

Пастор помрачнел. Что еще за доброхот раздает такие обещания? Но, кем бы он ни был, дело было сделано. Обреченный на смерть уже стоял на пороге его дома. Если Эйрик захлопнет перед ним дверь, стражники найдут бедолагу, схватят и повесят, и вместе с ним умрет надежда на спасение для каждого. Эйрик выдохнул. Неодобрение жены пекло ему спину, и он чувствовал, что предстоит непростой разговор. Если Диса что-то решила, она не отступится, так что приглашать гостя в дом было бессмысленно.

– Арни, принеси-ка еще воды, – попросил он, а когда мальчишка заковылял прочь, обратился к Дисе, глядя прямо в ее непреклонные и холодные глаза. – Дай, пожалуйста, замок-траву.

Если до того взгляд Дисы напоминал глаза белого медведя, то сейчас этот медведь был готов растерзать Эйрика. Все же она развернулась на пятках и пошла в дом вслед за Арни. Больше она не выходила, а траву передала с братом. С ее помощью Эйрик отомкнул кандалы и забросил их подальше за дом, напомнив себе, что утром надо будет закопать. Смочив в воде тряпицу, он обтер глубокие гноящиеся язвы на ногах и запястьях преступника и его лицо. Оказалось, что это мужчина с благородным, даже утонченным профилем. Он мог бы быть грамотным, ходить в парике и натертых жиром сапогах, но жизнь сложилась иначе… Оставив несчастного на попечение Арни, Эйрик отправился в конюшню и вывел из стойла Керн – самую старую и тощую кобылу.

Достав из кармана веревку и нашептав заклинание, Эйрик взнуздал лошадь. Керн, сонная и растерянная, покорно вышла из стойла. Блейк, конь Эйрика, яростно ударил копытом по стенке, вопрошая хозяина, куда это он собрался без него. Пастор подвел Керн к преступнику. Тот был совсем слаб. Дорога его вымотала, так что от человека с его страстями и слабостями остались лишь оболочка да яростное желание жить.

– Садись верхом, дитя мое, и отправляйся на север, в сторону Лаунганеса. Не понукай кобылу ни словом, ни пяткой, дай ей самой выбирать дорогу. Спать тебе нельзя. Как почувствуешь, что силы на исходе, слезай, но веревку положи рядом с лошадью. Ты все понял?

Бородач кивнул. Глаза его светились надеждой.

Когда он уехал, Эйрик с Арни вернулись в дом. Внутри было темно. Ночь текла, как вода, и казалось, что она никогда не кончится. Мальчик зевнул и забрался на кровать, всем своим видом показывая, что собирается вновь уснуть.

Диса сидела на чердаке в коконе из одеяла и смотрела на безмятежную гладь озера. По лицу ее невозможно было угадать, о чем она думает, но, когда Эйрик попытался ее обнять, она стряхнула его руку.

– А теперь, преподобный Эйрик, ты объяснишь мне, что сейчас произошло.

* * *

В глубине души Эйрик рассчитывал, что Диса начнет кричать. Так делают все склочные жены, не так ли? Это было бы понятно и привычно. Матушка частенько ругалась на отца и детей, если была чем-то недовольна. Когда они с Паудлем были маленькими, то прятались от нее в людской или в сарае, давясь от смеха, когда громовой голос звал их по именам. Паудль всегда не выдерживал первым. Он выходил к матушке и получал нагоняй – просто потому, что не мог вытерпеть неопределенности. Отец слушал женину отповедь смиренно, и один только Эйрик прятался и увиливал до последнего, а будучи пойманным, выкидывал какую-нибудь шутку, чтобы матушка, расхохотавшись, забыла его наказать. Он знал, что лучше всего от злости помогает смех.

Но Диса была совсем не похожа на его мать.

– На что ты злишься? – спросил он. – Мне нужно было выпроводить его? Позволить казнить?

– Да.

– Потому что ты считаешь, что этот человек заслуживает смерти?

Диса удивленно скривилась и плотнее завернулась в одеяло.

– Нет. Потому что я тебя об этом попросила.

Эйрик изумленно замолчал. Диса вздохнула.

– Ты больше не сам по себе, преподобный. Придется выбирать, что для тебя важнее: слава или жена.

– При чем тут слава? Тебе, в отличие от этого несчастного, ничто не угрожало. Я протянул руку помощи человеку, который в этом нуждался. Ради такого я и стал пастором.

– Ой, да брось ты! – Диса раздраженно схватила несколько сухих травинок и разломала их между пальцами. – «Я стал пастором», «протянул руку помощи»… Ты помог бродяге, потому что иначе по Исландии пронесся бы слух, что Эйрик из Вохсоуса не такой уж могущественный. Его талантов не хватило, чтобы обдурить судью и ландфугтов! Вот чего ты опасался.

Эйрик молчал и прислушивался к себе. Он-то не задумывался, почему взялся помочь беглецу. Ему казалось, что ситуация не оставляет выбора. Так человек, застигнутый грозой, ищет укрытие, потому что ничего другого не остается. Но в словах Дисы оказалось так много резкой правды, что он почувствовал, как закипает в ответ.

– Тебе совершенно нет дела до того, что он умрет?

– Нет. Люди умирают все время.

– В наших силах сделать так, чтобы это происходило реже. Ты помогаешь женщинам рожать детей и самим при этом уцелеть. В чем разница?

– Я не рискую при этом собой или тобой.

– Говорю же, твоя жизнь не подвергалась опасности.

Диса улыбнулась одними губами.

– Завтра к нам явится стража. Если они заподозрят, что ты помогаешь беглым преступникам, тебя казнят. А я останусь вдовой или погибну, пытаясь вытащить тебя из ловушки, куда ты сам себя загнал.

– Меня не нужно вытаскивать!

Она так резко развернулась, что на мгновение Эйрику показалось: жена сейчас его ударит. Вместо этого она произнесла:

– «И будут двое одна плоть»… Помнишь?

В этот раз, когда он придвинулся и обнял ее, Диса не отстранилась, хотя в руках его была напряженной и неподатливой, твердой как скала. Все же у него не возникло ни малейшего сомнения, что, окажись он в беде, Диса не станет сидеть сложа руки. Он потерся щекой о ее волосы, и она чуть обмякла.

– Я буду тебя слушать, душа моя. Муж да убоится жены своей.

Диса фыркнула и уткнулась ему в плечо. В этот миг все бродяги мира потеряли для Эйрика всякое значение.

Стоксейри

Он наверняка решил, что на этом они помирились. У мужчин всегда все просто. Обнялись – значит, в семье снова воцарился покой. Эйрик стряхивал злость, как собака капли воды после купания. Диса же подолгу носила ее с собой, подпитывая и лелея.

Ночью отдохнуть так и не удалось, а утром, как она и предсказывала, явились стражники. Эйрик был убедителен – уж это он умел. На вопрос, не видал ли он беглого убийцу, пастор чистосердечно признался, что встречал его ночью. Тот украл в конюшне лучшую кобылу и был таков. Останавливать его священник, конечно, не стал. Дома жена и немощный ребенок – а ну как преступник не побрезгует и разделается со всеми троими? Эйрик прямо на глазах сделался ниже ростом и тщедушнее, так что даже Диса охотно поверила бы, что он перепугался до смерти. Напоследок Эйрик спросил, как скоро ему вернут коня, и изобразил искреннюю досаду, когда в ответ слуги закона только развели руками.

К вечеру вернулась Керн. Ее шкура была сухой и блестящей, копытами она переступала бойко. Арни покормил кобылу сеном и напоил. На следующий день Диса отправилась в Стоксейри под предлогом того, что нужно отвезти сестре кое-какие мази и травы. На самом деле ей просто хотелось побыть одной, а длинная летняя дорога отлично сгодится для этих целей.

Ее брат Бьёрн женился на северянке Рагнхильд примерно в то же время, что Диса вышла замуж за Эйрика. Девушки виделись, но познакомиться как следует не успели: одна уехала в Вохсоус вслед за мужем, а другая осталась в рыбацкой деревне. Первое впечатление от Рагнхильд было смутное. Она была тощей и бледной – не от болезни, просто таково было ее естественное сложение. Диса по привычке отметила узкий таз, который может затруднять роды, но промолчала. Бьёрну нравилась скромная благочестивая жена, так пускай радуется.

В усадьбе Дису радостно встретила младшая сестра. Кристин недавно минуло четырнадцать зим. Именно она рассказала Дисе все-все о новой жене брата и служанке, которую та привезла с собой. Рагнхильд в семье пока не прижилась, оказалась слишком хмурой и скучной. Готовила она пресно, стирала долго, и после стирки руки ее сохли и краснели. Зато она была богобоязненна и никогда не пропускала мессы, отчего пастор Свейнн отзывался о ней с исключительной теплотой. Бьёрн поначалу обращался с молодой женой бережно, но скоро ему надоели ее вечно кислое выражение лица и нерасторопность, которую он принимал за лень. Он стал передразнивать и одергивать ее, так что молодая женщина убегала в слезах, а потом и вовсе перестал замечать, чаще обращаясь к ее служанке, чем к собственной супруге.

Бьёрн встретил сестру тепло. Выглядел он веселым и жизнерадостным. С возрастом его лицо все больше походило на лицо Гисли, но едва ли кто-то решился бы сказать ему об этом. Раньше матушка часто повторяла, что Бьёрн и Диса могли бы быть близнецами, если бы родились одновременно, таково было их сходство. Старший брат раздался вширь и отрастил аккуратную светлую бороду. Глаза его под широкими бровями казались почти прозрачными. Они поговорили о сенокосе и овцах. Бьёрн расспросил Дису об их с Эйриком корове и о том, приносит ли она довольно молока.

– Хорошая скотина, – наставительно заметил он, – кормит всю семью, а худая годится только в похлебку.

– Жена не корова.

Бьёрн смутился при виде такой прямоты. Он отвык от того, что его сестра не терпит иносказаний.

– Как бы муж, что дурно обращается с женой, сам не угодил в суп!

– Я не обращаюсь с ней дурно.

– Кристин говорит другое.

– А она бы поменьше языком чесала!

– Твое поведение это не исправит. «Мужья, обращайтесь благоразумно с женами, как с немощнейшим сосудом, оказывая им честь…»

Бьёрн хмыкнул:

– Я смотрю, замужество сделало тебя кроткой.

– Предусмотрительной, – поправила Диса. – Если жена твоя будет несчастной и не понесет ребенка, люди начнут говорить, что ты взял в дом никудышную хозяйку. Но кто-нибудь обязательно возразит, что дело вовсе не в жене, а в твоей мужской немощи. – Брат перестал ухмыляться и наморщил лоб. – Наша семья пережила много несчастий: отец умер, мать сделалась блаженной… Вот и думай: решат ли в деревне, что вина лежит на чужачке или что это наша кровь проклята?

Когда брат злился, он больше походил на Маркуса, чем на Гисли: те же вздувшиеся щеки и проступившая на шее венка, низко склоненная голова, как у барана, готового с разбегу врезаться во врага.

– Это все из-за тебя. – Он говорил свистящим шепотом, вцепившись рукой в забор, словно боялся, что если отпустит его, то упадет. Диса рассматривала лицо брата и вспоминала деньки, когда никого ближе у нее не было. Сейчас перед ней стоял совсем другой человек. – Если бы ты не совала свой длинный нос не в свое дело, отец был бы сейчас жив и матушка не потеряла бы рассудок!

Она ничего другого и не ждала. Они никогда не обсуждали ту ночь, но Диса знала, что Бьёрн винит ее в смерти Маркуса. Кто-то ведь должен быть виноват.

– Мне было десять лет, – ответила она, – и вся моя вина была в том, что я поделилась с тобой. А вот тебе было пятнадцать, и ты оказался трепливым, как бабы за стиркой.

Брат резко подался вперед и замахнулся, но замер в замешательстве. Диса не пошевелилась.

– Ударишь меня – и я сделаю так, что твой хрен засохнет, как те корешки, что я привезла, – только и сказала она.

Бьёрн отступил, но после этого разговора Диса посчитала своим долгом получше узнать невестку. Она отыскала ее в доме. Хотя сестра жаловалась, что работает чужачка мало, все же в бадстове было чисто прибрано, земляной пол подметен, а сама Рагнхильд сидела за ткацким станком. Увидев Дису, новая хозяйка усадьбы одновременно растерялась и обрадовалась. Она и вправду выглядела хрупкой, как весенняя овечка, а в жестах читалось нечто лихорадочное, дерганое. Предлагая Дисе горячую воду, Рагнхильд неосторожно плеснула себе на руку, вскрикнула и уронила кружку. Кисти у нее были красные, а костяшки покрыты мелкими красными прыщиками от холодной воды.

– Хорошо, что я захватила мазь из тысячелистника, – спокойно заметила Диса.

Она покрыла место ожога жирным слоем лекарства и распорядилась использовать его понемногу после каждой стирки. Тогда руки не будут обветриваться. Рагнхильд робко улыбалась и благодарила. Она была старше лет на пять, но Диса не могла избавиться от ощущения, что перед ней совсем девчонка.

Потом она зашла к матери. Хельга дремала, завернувшись в одеяло. Диса давно не видела мать и теперь взглянула на нее с осторожностью. Кожа на лице женщины истончилась, волосы напоминали паклю. От нее исходило дыхание хвори, хотя черты во сне выглядели безмятежными и почти счастливыми.

– Я ухаживаю за ней. – Рагнхильд подошла и встала за плечом Дисы, тоже глядя на спящую. – Мы иногда даже разговариваем.

Диса удивилась. С ней матушка всегда молчала. Могла нашептать какую-то нелепицу на ветер, но это нельзя было назвать разговором.

– О чем?

Рагнхильд смутилась:

– Она иногда принимает меня за свою дочь. Я ее не разубеждаю.

– И правильно.

Пускай у Хельги будет хотя бы одна дочь, которую она любит…

Диса и Рагнхильд не стали подругами. Они не смогли подружиться, даже пожелай обе этого всем сердцем. Если в душе Дисы жил белый медведь, то в сердце Рагнхильд угнездился птенец тупика. Медведи не дружат с тупиками. Но пасторша стала время от времени навещать родную усадьбу, чтобы увидеться с невесткой. Ей хотелось сделать жизнь молодой женщины если не приятной, то хотя бы сносной. Примерно тогда же она познакомилась со Стейннун – батрачкой, приехавшей вместе с Рагнхильд. Это имя – «каменная» – очень ей подходило: Стейннун была хоть и одного возраста с молодой хозяйкой, но выглядела совсем иначе, была высокой и крепкой. От нее исходило простецкое жизнелюбие женщины, которая привыкла сносить удары судьбы с надеждой на лучшее. Она верила, что если сегодня брюхо осталось пустым, завтра Бог пошлет чего-нибудь рабе своей, а если даже не пошлет – что ж, такова жизнь. Ее сильные руки и легкий нрав выгодно выделяли девушку рядом с молчаливой замкнутой Рагнхильд. Когда Стейннун была рядом, ее хозяйка оживала, будто сила служанки передавалась ей через смех.

Как-то раз, когда Диса поддалась на уговоры и села с ними вязать, девушки рассказали, что выросли вместе. Мать Стейннун со своим мужем арендовала землю у родителей Рагнхильд и отдала дочь в услужение, едва та стала способна на простую работу. Когда же Стейннун узнала, что госпожа выходит замуж за бонда из Стоксейри, то собрала вещи и тоже отправилась с ней.

– Без нее я бы пропала. – Рагнхильд произносила это с такой нежностью, что не оставалось никаких сомнений – так бы оно и случилось.

В усадьбе к Стейннун тоже все относились с теплотой, даже Бьёрн улыбался ей чаще, чем своей жене. В один из визитов Диса заметила у батрачки уголок пестрого платка, спрятанный за поясом. Поймав ее взгляд, служанка отвела глаза. Диса не стала ничего спрашивать. В конце концов, это было не ее дело.

Время от времени девушки сами ее навещали в Вохсоусе. Бьёрн не возражал против поездок, если они не задерживались надолго. Эйрик вел себя с гостьями неизменно приветливо: щедро угощал их и травил байки, то смешные, то страшные. Один раз, когда Диса провожала подруг обратно, Рагнхильд разрыдалась, и Стейннун пришлось ее утешать.

– Несчастное дитя, – нахмурился Эйрик, когда лошади, увозившие гостей, скрылись за поворотом дороги.

– Хочешь сказать «Не всем так повезло с мужем, как тебе»? Не сдерживайся.

– Хочу сказать, что однажды Рагнхильд попросит тебя о помощи.

– Я сама это знаю, но ума не приложу, что тут можно сделать. А ты? Ты же колдун, да поученее меня!

– Могу поговорить с твоим братом.

– Он не станет тебя слушать.

– Меня – станет, – весомо возразил Эйрик.

Диса задумалась над его предложением, но в конце концов покачала головой.

– Сделаешь только хуже. Не бери в голову. Это же не беглый преступник в кандалах, а какая-то баба. Да, преподобный?

Она знала, что несправедлива к мужу, а сварливостью оправдывает собственное бездействие, которое мучило и изводило ее с каждым днем все сильнее. Диса упрямо повторяла себе, что ничем не может помочь, и лишь делала все возможное, чтобы невестка скорее понесла: поила ее отварами и читала заклинания, которым когда-то обучила Тоура. Но все было впустую. Под руководством Эйрика пасторша изготовила став с особой вязью, который должен был помочь Рагнхильд забеременеть, но и тот оказался бесполезен.

Странно было, что, впустив в этот мир столько детей, она не могла ни сама затяжелеть, ни помочь зачать другой женщине… Месяц шел за месяцем, но ничего не менялось. Снова и снова приходила кровь к Дисе и Рагнхильд. Темнели ночи, отступало лето, подошел к концу сенокос. В хозяйстве Эйрика и Дисы все оставалось без перемен.

Как-то раз, возвращаясь с хутора Браттсхольт, где она принимала третьи роды у жены бонда, Диса заглянула в Стоксейри. Рагнхильд, как всегда, встретила ее приветливо, но на свет выходить не стала. Так и сидела в сумерках бадстовы, пряча лицо.

– Я все равно увижу, – предупредила Диса – и увидела. Уже побледневший до желтизны синяк тянулся от виска до самой челюсти. Рагнхильд прикрывала его волосами и отворачивалась, но Диса знала, куда смотреть. Она не раз видела мужские метки на женских телах: доставалось женам, дочерям и батрачкам… Диса знала, что женщина может пойти в суд и подать на развод, но повод должен быть весомым. Вот если бы Бьёрн не кормил Рагнхильд или отказывался ложиться с ней как с женой, можно было бы воззвать к милосердию судей. Но даже получи она развод, куда идти бедняжке? Возвращаться в отчий дом к четырем или пяти сестрам? Повитуха молча достала из сумки мазь и осторожно нанесла на синяк. Больше она ничего сделать не могла.

В бадстове было жарко натоплено, но сквозняки гуляли по полу и пробирались под одежду, вызывая дрожь. От Дисы не укрылось, что Рагнхильд морщится, когда встает или садится. В конце концов невестка уселась подле гостьи и позволила той сделать свою работу. Она смотрела на огонь в очаге, сцепив руки перед собой так сильно, что костяшки побелели.

– «Жены, повинуйтесь мужьям своим, как прилично в Господе»… Так ведь сказано, Диса?

– «Мужья, любите своих жен и не будьте к ним суровы», – напомнила та.

– Мне не нужно, чтобы Бьёрн меня любил. Будет довольно, если он перестанет меня ненавидеть!

Сказав это, Рагнхильд расплакалась, уткнувшись лицом в свои колени и смазав все лекарство с синяка. Диса сидела рядом, злая и растерянная. Она попыталась представить себе, как поступила бы, ударь ее Эйрик. Наверное, съездила бы ему в ответ. Схватила бы первую подвернувшуюся под руку оглоблю и огрела обидчика по хребту так, что оглобля бы переломилась надвое. Диса никогда не боялась боли, ни разу не сбегала от драки и не задумывалась о последствиях. Даже если бы муж после этого отколотил ее до полусмерти, она бы не отступила. Привыкшая жить в сильном крепком теле, Диса знала, что может постоять за себя.

Рагнхильд – другое дело. У Дисы получилось бы лишить Бьёрна мужской силы, чтобы пользы от его отростка было не больше, чем от сухого лукового стручка. Вот только станет ли он от этого добрее к жене? Она могла бы даже сделать так, чтобы обе руки брата отсохли и повисли плетьми и он больше никогда ни на кого не сумел бы поднять кулак. Но тогда он не сможет работать и, чего доброго, обвинит жену, что та наслала на него порчу. Что бы она ни придумывала, все было без толку. Любое средство могло помочь только на время, как мазь от синяков, которая вернет коже цвет, но не спасет от новых побоев. Трава Браны тоже скорее ухудшит дело, чем поправит. Бьёрн возьмет Рагнхильд, но чем это для нее закончится… Уж если Эйрик, который в жизни не причинил вреда ни одной женщине, повел себя как животное, чего ждать от братца?

– Ну, будет, хватит влагу разводить. – Вот и все, чем могла Диса утешить невестку.

* * *

Чем хуже обстояли дела в родной деревне, тем радостнее было возвращаться в Вохсоус. Но, подъезжая к дому, она застала удивительную картину. Муж ее Эйрик стоял на пороге дома, подпирая стену и скрестив руки на груди. Вид у него был высокомерный, а улыбка кривилась на одну сторону. В нескольких шагах от него переминалась с ноги на ногу старуха. Годы и голод тянули нищенку к земле. Торчащая из-под лохмотьев маленькая ручка напоминала птичью лапку. Шалью, вырезанной из старых проеденных молью одеял, бродяжка закрывала голову и прятала раздутое от проказы лицо – обычное дело для их краев.

Но, кроме Эйрика и старухи, на туне перед хутором были еще двое. Юноши примерного одного с Дисой возраста, светловолосые, с едва наметившейся бородой, были похожи друг на друга, как лис на собаку. Сходство было достаточно сильное, чтобы признать их кровное родство, но при этом не перепутать даже в сумерках.

Братья были хорошо одеты и при ладных конях. Расположились они в точности как давешние пастушки. Один из молодых людей – тот, что постройнее и повихрастее, – сидел верхом, придерживая коня за уздечку, а второй, пухлый и коренастый, уже спешился. Его конь чавкал и капал слюной, хотел пить, и парень искал взглядом, у кого бы попросить воды. Странно, подумала Диса, обычно Арни всегда заботился в первую очередь о животных, а уж потом о людях, но в этот раз даже за дверь не вышел. Опять, что ли, суставы…

– Что тут за столпотворение? – На гостей ее голос производил всегда одинаковое впечатление: даже самые отчаянные смельчаки втягивали головы в плечи.

Тот, что был пешим, рассыпался перед ней в извинениях.

– Мое имя Сигюрд, госпожа, а это мой брат Йоун. Мы приехали из Кьоусарсислы.

– А у твоего брата что, языка нет?

Ей не понравилось, что один из приезжих разоряется, а второй высокомерно помалкивает. Тут еще старуха принялась бормотать что-то себе под нос. Не обращая никакого внимания на нищенку, Йоун ловко спрыгнул на землю. Из-под его башмаков взметнулась пыль, а овцы настороженно подняли головы. Вблизи он оказался на редкость статен и хорош собой, чем разозлил Дису еще больше.

– Я приехал к преподобному Эйрику, – заявил он, и брат его смущенно отступил. Сразу было видно, кто ходит у отца в любимчиках.

– Вот он я, – подал голос пастор, не меняя положения. – Какая помощь тебе нужна, дитя мое? По мне, так Бог и без того щедро тебя наградил. Ума не приложу, чем я могу быть полезен.

– Все не так, преподобный. Все, что у меня есть, – это не Божья награда, а мой тяжкий труд. С детства я обучался грамоте, любил читать, упражнялся в глиме, охотился и плавал, чтобы тело мое закалилось и окрепло, как разум…

Рука побирушки со скрюченными пальцами вцепилась Дисе в предплечье. Хватка у нее оказалась неожиданно цепкой для такого тщедушного тела. Ногти – вот что привлекло внимание девушки. Ногти нищенки выглядели опрятно. Неужто свое свободное время она тратит на то, чтобы вычистить из-под них грязь?

– Мне бы водички, дочка. – Голос трещал и скрипел, раздражая слух.

– Погоди, старая, – беззлобно попросила Диса. – Не видишь, добрый гость желает поговорить о своих подвигах, а ты тут со своей водичкой! Надо восхищаться. Ты почему не восхищаешься?

Старуха не поняла, о чем ее спрашивают, растерялась и посмотрела на хозяина дома в надежде, что он даст ей подсказку. Эйрик стоял, не шелохнувшись, все так же ухмыляясь. На нищенку он бросил недовольный взгляд, но промолчал. В другое время он бы сам пошел в дом и положил в миску скира, но теперь его гораздо больше увлекали гости. Чем-то он сейчас отдаленно напоминал Кристофа Вагнера – не то кривой ухмылкой, не то надменностью, которая сквозила в его позе.

– Чем же я могу послужить такому блистательному молодому человеку?

– Я бы хотел обучаться у вас, преподобный! – с неожиданным жаром выпалил Йоун и сразу стал похож на мальчишку. – Я так много слышал о ваших способностях к гальду! Я бы тоже хотел стать колдуном! Хочу наводить ужас на моих врагов.

Эйрик помолчал, раздумывая. За это время старуха, потерянная, но не утратившая намерения раздобыть себе еды, подковыляла к пастору. Она потеребила его за рукав и, не получив ответа, бухнулась перед ним на колени. Только тогда Эйрик ее заметил. Диса думала, он бросится ее поднимать, но преподобный медлил.

– Боже правый! – раздраженно выпалил он, отступая, чтобы не позволить нищенке вцепиться себе в штанину. – Сколько же вас развелось! Чего тебе надо?

Старуха, привыкшая ко всякому обращению, в том числе дурному, осталась сидеть в пыли, умоляя дать ей немного еды. Мольбы ее звучали так высоко и нестройно, что Дисе захотелось, чтобы побирушка побыстрее угомонилась. Она шагнула было за порог, но замерла, услышав, как муж досадливо выпалил:

– Уж сколько такой скотины ходит по Исландии и побирается по хуторам! По мне, так милосерднее избавлять их от страданий. Ты что думаешь, Йоун из Кьоусарсислы?

Диса обернулась через плечо. Парень растерялся. По его лицу было видно, что, не обрати пастор внимания на старуху, он бы сам ее даже не приметил. Должно быть, Йоун собирался отшутиться, но взгляд колдуна – холодный и прямой – разом вышиб из него всю уверенность.

– Думаю, ты прав, преподобный, – буркнул он, разглядывая старуху и самому себе пытаясь внушить, что слова пастора справедливы.

– А раз я прав, – предложил Эйрик, – так возьми и убей ее. Я же должен испытать, на что ты способен. Хочешь быть моим учеником – избавь несчастную от страданий.

Старуха, пускай и давно выжила из ума от болезни и голода, заголосила на этот раз так громко, что, будь у них соседи, непременно сбежались бы посмотреть или хоть заперли бы двери домов покрепче. Нищенка металась по небольшому клочку земли между Эйриком и Йоуном. Платок сполз ей на плечи, и взгляду предстало уродливое лицо прокаженной: вздутое, беззубое, с безумными животными глазами.

– Вы ведь шутите? – с надеждой уточнил Сигюрд.

– Отнюдь нет, – возразил Эйрик. – Колдовство – грязное дело. Раз твой брат хочет учиться у меня, должен не бояться грязной работы. Что стоишь, Йоун?

Парень не сводил глаз со старухи и часто сглатывал словно собака, которую тошнит. Наконец хрипло выдавил:

– У меня нет ножа, преподобный.

Эйрик рассмеялся чистым веселым смехом, как будто услышал хорошую шутку.

– Мог бы я велеть тебе использовать собственные руки, но, так и быть, не стану… Жена моя, не найдется ли у тебя ножа?

Диса вытянула из-за голенища рыбацкий нож и протянула Йоуну рукоятью вперед. Он смотрел ей в лицо, пытаясь отгадать в нем намек на помощь. Его зрачки метались из стороны в сторону, как если бы ответ на его вопрос валялся где-то в пыли рядом с убогой попрошайкой. Заметив его нерешительность, Эйрик цыкнул языком:

– Слаб ты для таких дел. Давай нож обратно и иди своей дорогой.

Пальцы Йоуна мертвой хваткой сжали рукоять, губы вытянулись в струнку.

– Ну уж нет, – сквозь зубы процедил он и сделал маленький шажок в сторону старухи. Шажок – и сразу замах, чтобы не успеть испугаться. Так не бьют барана, чье мясо прослужит тебе все зиму. Не бьют так и врага, успевшего подпортить тебе жизнь. Так бьют от страха и отчаяния, от желания поскорее расквитаться и забыть, выбросить из головы собственное малодушие.

Нищенка не стала закрывать голову рукой, не стала вскакивать и пытаться убежать на своих негнущихся ногах. Она обмерла, оцепенела, как обреченный истощенный зверь, и не вздрогнула, даже когда нож едва не вошел ей в глазницу.

– Ты совсем ума лишился! – Сигюрд не стал выбивать у брата нож. Он просто влепил ему такую оплеуху, что от неожиданности Йоун сам выронил оружие. Лезвие воткнулось в землю в нескольких дюймах от старушечьей ноги. Но Сигюрд на этом не успокоился. Он схватил брата за грудки, развернул к себе и встряхнул. Голова Йоуна мотнулась вперед-назад так резко, что Диса почти услышала хруст позвонков.

Сигюрд, судя по всему, решил поквитаться за все те годы, когда любимчик отца ходил, задрав нос. Он отвесил Йоуну пару смачных оплеух, подтолкнул его к коню, еще и наподдал под зад. Нищенка мерзко захихикала. Едва оправившись, Йоун с налитыми кровью глазами опять рванул к ножу, но старуха с внезапной прытью выдернула его из земли и направила лезвие на своего обидчика.

Парень замешкался. Старуха не сводила взгляда с красавчика, наслаждаясь его растерянностью. Потом встряхнулась, как мокрая собака, – и вот уже в пыли сидел сам Эйрик в черных штанах и рубашке, а рядом валялось проеденное молью одеяло, служившее ему платком.

– Тебя бы я взял в ученики, – обратился он к Сигюрду. Юноша, опешивший от такого перевоплощения, на всякий случай перекрестился.

– Спасибо, преподобный, но я не хочу обучаться колдовству.

– Не могу этому не порадоваться, дитя мое… Арни, дружочек, принеси лошадям напиться.

Мальчик, до того вполне убедительно игравший роль Эйрика, кивнул и поковылял к колодцу. Пристыженный и по-прежнему оглушенный, Йоун не проронил ни слова, пока Сигюрд поил лошадей и готовил их в обратный путь. Когда братья покинули двор, Эйрик повернулся к Дисе и удивился, не встретив в ее лице веселья.

– Развлекаетесь? – холодно поинтересовалась она. – Из тебя, муж мой, вышла прескверная старуха.

– Я опасался, что ты откажешься давать ему нож, – признался Эйрик чуть смущенно, как нашкодивший мальчишка. – Откуда ты знала, что паренек ее не убьет?

Диса пожала плечами:

– Я не знала.

* * *

Спеша насладиться последними теплыми деньками, в тот вечер все трое выбрались поужинать на улицу, не желая оставаться в душной бадстове. На Вохсоус опустилась бархатная ночь, наполненная стрекотом насекомых. С озера тянуло холодком, плескалась в воде рыба. Троица расположилась у нарезанного дерна, выставив на него миски со скиром, рыбой и остатками копченого мяса. За вечерней трапезой Диса рассказала мужу и брату, как обстоят дела в родной усадьбе. Весь задор тут же улетучился с их лиц, и ей было даже жаль, что пришлось испортить всем настроение. Она попыталась расспросить их о мороке, что так ловко навел Эйрик, но отвечали оба неохотно, без огонька в голосе.

– Этого следовало ожидать, – печально вздохнул Арни. За лето волосы его так выгорели, что стали совсем белыми, усиливая сходство со стариком. – Бьёрн всегда был скор на руку.

– Он тебя колотил? – возмутилась Диса.

– Так ведь и ты меня колотила! – беззлобно рассмеялся Арни.

– Сами-то синяки – пустяк, – призналась пасторша, отщипывая тонкое волокно мяса и игнорируя замечание брата. – Ну, подумаешь, мужу под горячую руку попалась. Меня смущает другое. У нее там под платьем наверняка не один такой кровоподтек.

– Почему ты так думаешь? – Эйрик нахмурился. Видно было, что история его растревожила.

Диса вздохнула и покачала головой:

– Да видно же: как ходит, как двигается… Думаешь, это первая жена, которую муж потчует кулаками? Уж я таких навидалась!

– Тебе кажется, он хочет ее убить?

Ну что за чепуха! Пасторша уже собиралась возмутиться – ее брат, конечно, подонок, но не душегуб! – однако осеклась. «Мне будет довольно, если он перестанет меня ненавидеть», – говорила Рагнхильд и выглядела при этом так отчаянно, будто вот-вот собиралась отправиться в коровник, перекинуть веревку через балку под крышей и повеситься. Казалось, не побои волновали ее. Больнее всего было жить под одной крышей с человеком, который выказывал к ней полное пренебрежение, а прикасался лишь затем, чтобы ущипнуть, толкнуть или ударить.

Рагнхильд не нужно было избивать до полусмерти. Достаточно было лишь изводить ее презрительными взглядами и мелкими придирками, пока она сама не избавит мужа от обузы.

– Не забьет он ее до смерти, если ты об этом, – сказала она наконец.

– Это не единственный способ свести человека в могилу, – отозвался Эйрик, словно прочтя ее мысли.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала?

Пастор протянул руку и погладил жену по запястью.

– Ничего. Ты уже сделала больше, чем я.

После ужина он ушел в дом, а Диса с Арни остались снаружи, наслаждаясь теплом. Такой застывший воздух бывает лишь накануне осени, когда природа готовится ощериться холодами, а от светового дня скоро останется жалкий огрызок в несколько часов. Замерзнет озеро Хлидарватн, превратится в ледяную пустыню, по которой, как дикие кони, будут летать снежные вихри…

В такие дни Диса любила уходить на черный пляж к югу от озера, где среди камней прятался аульвий хутор. Всякий раз, когда она смотрела на длинную черную полосу вулканического песка вдоль побережья, эта картина напоминала ей ад и странным образом успокаивала, как и скалы со ступенчатыми уступами, по которым можно было подняться без всякого труда. Она пошла бы туда и сейчас, но ей не хотелось оставлять Эйрика надолго одного.

Она поговорила с братом о мороках и о том, каково Арни было чувствовать себя скрытым под чарами. Мальчик говорил с большим воодушевлением, размахивал руками и хохотал, вспоминая озадаченное лицо негодяя, готового ударить старуху ножом только ради того, чтобы попасть к Эйрику в ученики.

– Преподобный – мастер мороков! – сообщил брат с таким видом, будто Диса сама этого не знала. – Его искусство не ведает себе равных.

– Так уж и не знает? – усмехнулась Диса, удивляясь и радуясь тому, что Арни наконец говорит и ведет себя как обычный девятилетний мальчишка. – Если он так хорош, чего ж ты не попросишься в ученики?

Она думала подшутить, но Арни неожиданно замолк, глядя на нее большими блестящими глазами. Похоже, она попала в точку, сама того не подозревая.

– Думаешь, он возьмет меня? – Брат спросил об этом так тихо, что Диса скорее угадала вопрос, чем услышала его. Она растерялась. Когда-то, когда они путешествовали на корабле в далекий Гамбург, ей казалось, что, если они поженятся, она сможет научиться у Эйрика всему, что тот умеет: насылать чары, рисовать ставы и создавать мороки… Но после свадьбы все изменилось. Дело было не только в новых обязанностях хозяйки хутора, которые на нее свалились, но и в том, что сама потребность ковыряться в его знаниях пропала. Она могла перенять у мужа парочку-другую мелких трюков, которые помогали в быту, но все время ощущала невидимый порог, разделяющий ее и его силу. У Дисы было странное неприятное чувство, что, возьми она что-то от него, отщипни кусочек его могущества, взамен придется отдавать что-то от себя.

– Ты всегда можешь у него спросить, – честно ответила она, и Арни кивнул.

На этом их разговор сошел на нет. Когда брат с сестрой собрали посуду и вернулись в бадстову, Эйрик крепко спал, лежа, как он любил, на самом краю кровати. В порыве внезапной сестринской нежности Диса дождалась, пока Арни заберется под одеяло, и укрыла его до самых ушей. Сама она осторожно пробралась к стене, стараясь не потревожить сон мужа, хотя если уж Эйрик уснул, ничто не могло его разбудить. Он всегда проваливался в сон, как в смерть, и так же стремительно просыпался. Ни разу за все время, что они жили вместе, Диса не видела, чтобы пастор дремал. Для него будто не существовало пограничных состояний: Эйрик либо погружался в сон с головой, либо бодрствовал каждым дюймом своего тела.

Диса устроилась у мужа под боком, чувствуя, как по рукам и ногам текут волны уютного тепла. От его кожи шел запах табака, мяты и сена, и для нее эти ароматы теперь навсегда связывались с домом. Она обняла его одной рукой и почувствовала, как горячие пальцы прижимают ее крохотную кисть к своей груди. Так хорошо. Так правильно.

* * *

Она проснулась посреди ночи, задыхаясь. Во сне Диса раскрылась и столкнула одеяло в ноги. Рубаха промокла насквозь и неприятно липла к груди. В бадстове было душно, точно кто-то выжег весь воздух. Пасторша протянула руку и не обнаружила Эйрика рядом. Место, где он спал, остыло. Тихо, стараясь не потревожить чуткий сон Арни, она натянула платье, сунула ноги в ботинки, накинула шаль и выскользнула в мглистую осеннюю прохладу.

Над их домиком низко висели звезды. Мягко перешептывались волны озера, круглая добрая луна висела над зыбкой рябью. Диса уже знала, куда ушел ее муж: он всегда спускался к черному песку, чтобы поразмыслить. Хотя дорога была ей так хорошо знакома, что ее можно было пройти даже в кромешной темноте, Диса все же коротким простым заклинанием – одним из тех, что научил Эйрик, – отправила вперед себя маленький огонек, не столько, чтобы осветить себе путь, сколько для того, чтобы предупредить мужа о своем приближении.

В водах озера луна казалась большой и тяжелой, но в море она терялась, таяла, пуская вместо себя длинную узкую дорожку от горизонта до самого берега. Черный песок с высоты казался громадной ямой, а две скалы, вырастающие из воды, напоминали раззявленную пасть морского змея. Блуждающий огонек пронесся вниз, подхваченный дуновением, и закружил на месте. Диса осторожно спустилась к пляжу. Песок захрустел под подошвами ее башмаков. Ветер тут был сильнее, и в нем отчетливо слышались шепот и гул. Море издает разные звуки, знала Диса. Оно без труда выдает неживое за живое, обманывает и лукавит.

Мужа она отыскала в пещере. Беглый огонек нашел приют на его раскрытой ладони, мелко подрагивая, как лепесток свечи. Его света хватало только на то, чтобы выхватить из темноты лицо пастора. Эйрик сидел на песке по-турецки и совсем не удивился Дисе. Перед ним на страницах «Серой кожи» полыхали алые буквы. Пещера полнилась шорохами. Гальд искрил и возмущался вторжению, ощупывал ее, любопытствовал… У ноги Эйрика стояла стеклянная банка, на первый взгляд совершенно пустая. Пасторша села рядом с мужем, заглядывая через его плечо в гримуар.

– Никогда не видела, чтобы ты открывал ее.

– Я редко это делаю.

Диса погладила его по плечу и ободряюще улыбнулась, хотя знала, что Эйрик не видит выражения ее лица.

– А почему в этот раз решил? Расскажи мне, что тебя так разозлило. Ты же догадываешься, что немало мужей бьет своих жен, а то и чего похуже… Обычное дело.

Он задумался, подбирая слова. «Серая кожа» нетерпеливо плевалась шепотками, ворочалась в ухе Дисы, как насекомое.

– Беспомощность, – наконец нашел пастор нужное слово. – Меня злит, что я никак не могу исправить ситуацию. Что бы я ни придумал, это сделает все только хуже. А ведь задачка – проще простого.

– Когда дело касается людей, ничего не бывает проще простого.

– Что бы сделала ты, если бы я обходился с тобой, как Бьёрн с Рагнхильд?

– Убила бы, – без запинки ответила Диса.

– И отправилась бы на виселицу?

– Наверное. Я бы попыталась замести следы, а там уж как получится. Плохо, что у нас нет свиней, как в Саксонии, чтобы я могла разделать твою тушу и скормить им. Помнишь, как нам говорили, что свиньи едят все и могут сожрать даже живого человека?

Эйрик засмеялся, но невесело.

– Тебе не дает покоя мысль о том, чтобы однажды съесть меня на ужин.

– Что поделать, мы живем в стране, где даже подметки сойдут за перекус, – улыбнулась Диса. Она любила его смех. – Так что ты задумал? И почему не разбудил меня?

Колдун провел пальцами по странице гримуара – не так, как ласкают любимую женщину, а как успокаивают разъяренную лошадь. От его касаний символы вспыхивали и гасли. Сила «Серой кожи» отличалась от той, что обладала Диса: не была ни ухватистой, ни бойкой, не наливала тело крепостью, не давала рукам ловкости. Нет, этот гальд был душащим и требовательным. Он отщипывал от тебя по кусочку и брал плату за каждое одолжение. Быть может, поэтому Эйрик так редко пользовался им.

Пастор молча кивнул на банку рядом со своим коленом, которую Диса сперва посчитала пустой. Девушка взяла ее и поднесла к лицу, чтобы получше разглядеть, что внутри. За стеклом копошилось черное облачко мошки.

– Бесы? Если хочешь, чтобы моего брата утащили в ад, мог бы попросить меня. Я бы захватила его по дороге.

– Не случится ничего плохого, – пообещал Эйрик, – пока он не натворит бед.

– Значит, случится.

Он не позволил ей откупорить сосуд: пошутил, что однажды ему чуть не оторвало пальцы, когда бесы вырвались наружу. Вместо этого Эйрик сам осторожно вытащил пробку. Облако более черное, чем ночное небо и песок лавового пляжа, тонкой струйкой вылетело из стеклянной темницы и повисло над посверкивающими буквами «Серой кожи». Бесы жужжали точь-в-точь как мошкара погожим летним днем, но в этом звуке слышалось нечто угрожающее. Они двигались сплошным облаком, меняя форму, но не рассыпаясь, как огромная стая птиц. Эйрик быстро зашевелил губами, прикрыв глаза, и искры от его слов взлетали и таяли в воздухе.

Диса ждала. Ей было интересно, как звучат голоса чертей. Оказалось, что в точности как твои собственные мысли.

«Чего ты хочешь?» – подумала она.

– Отправляйтесь в деревню Стоксейри, – велел Эйрик, – и отыщите там человека по имени Бьёрн Маркуссон. Если он ударит свою жену Рагнхильд, кусайте и терзайте его втрое сильнее, чем он ее, пока он Богом не поклянется никогда больше ее не трогать.

– Если станет злословить или оскорблять ее, – неожиданно добавила Диса, – забирайтесь к нему в нутро и мучайте до тех пор, пока он не поклянется, что и слова дурного больше не скажет.

Эти задачи пришлись бесам по душе. Диса ощутила их болезненную радость, предвкушение и нетерпение. Когда облако черной мошки покинуло пещеру, захлопнулась книга, и сразу стало больше воздуха. Муж и жена просидели неподвижно до тех пор, пока ноги у обоих не затекли и утренняя сырость не заползла под каменные своды.

– Я хочу тебе кое-что рассказать, – сказала Диса.

Она сама не знала, почему ощутила необходимость поделиться самым болезненным воспоминанием в своей жизни. Сколько бы смертей она ни видела после этого, сколько бы несправедливости ни замечала, ничто не было таким же страшным зрелищем, как Гисли, ползущий по воде и умоляющий о помощи. Иногда она думала, что когда Сатана явится забрать ее в преисподнюю, он примет обличье Гисли, схватит ее за ногу и втянет под воду, заставляя снова и снова переживать ту ночь.

Речь Дисы текла ровно, и смотрела она прямо перед собой, не собираясь ни плакать, ни заламывать руки. Ей просто хотелось, чтобы Эйрик узнал ее чуть лучше.

– Я до сих пор не могу ответить себе на вопрос, кто виноват, – призналась она. – Мать ли, которая обманывала пабби, или я, рассказавшая об этом брату, или Бьёрн, который выложил все отцу… Я столько раз крутила эту историю то так, то эдак, но так и не нашла ответа.

– Виноват всегда тот, кто первый достал нож.

Диса усмехнулась. Она знала, что Эйрик так скажет. Было бы так просто и славно, если бы она с ним согласилась.

Некоторое время они оба молчали.

– Как думаешь, – наконец спросил пастор, – как скоро твой брат явится сюда, чтобы осыпать нас проклятиями?

* * *

Бьёрн заявился уже на следующий день: не настолько он был глуп, чтобы не понять, кто наслал на него бесов. Могла, впрочем, и нечисть растрепать – в конце концов, никто не запрещал ей откровенничать с жертвой. Брат прискакал ко времени обеда, и выглядел он прескверно: загорелое лицо покрыли мелкие красные оспины, губы вспухли. Диса как раз выходила из коровника с полным подойником молока. В последнее время их корова доилась обильно, и пасторша не могла на нее нарадоваться. От бессонной ночи болели глаза, но юность прощает многое – и легче всего она прощает бдения до утра.

– Где твой муж? – Не дожидаясь приветствия, Бьёрн спрыгнул на землю и направился к Дисе с такой решимостью, от которой, должно быть, у батраков сердце уходило в пятки. Но она знала его всю жизнь, и попытайся он протаранить ее, и тогда это не заставило бы Дису испугаться собственного брата. Медленно поставив подойник на землю, девушка вытерла руки о передник и как ни в чем не бывало ответила:

– Отправился по делам. Юный Йоун Паудльссон сегодня конфирмуется. Его родители наверняка выставят знатное угощение. Ты еще можешь успеть к ним на праздник, если поспешишь. Хотя, будь я на твоем месте, в таком виде являться бы постеснялась. Чего доброго решат, что у тебя начинается проказа.

Бьёрн остановился так близко от нее, что еще шаг – и ей пришлось бы либо отступить, либо упасть, либо уцепиться за него. Диса осталась стоять, как стояла: прямо, склонив голову набок.

– Да ты хоть знаешь, что вы натворили?! – Когда Бьёрн злился, он кричал. Не шипел, не опускал голос до угрожающего рыка, а вопил так, что закладывало уши и овцы отскакивали в стороны. Так же когда-то разорялся Маркус.

– Что мы успели натворить, братец? Да вот только сено убрали. Не до того было, чтобы что-то творить.

Его лицо оказалось так близко к ней, что Диса могла рассмотреть каждую бледную веснушку на носу. Такие же были у нее.

– Я знаю обо всех грязных делишках твоего мужа! – В горле Бьёрна заклокотала мокрота. Крик вышиб из его глотки все силы. – Да что там – весь юг о них знает! Стоит мне пожаловаться на тинге, что он наслал на меня колдовство, его сожгут, а ты останешься вдовой, если только и тебя не утопят за компанию!

Ее насмешила даже не сама угроза, а то, что Бьёрн всерьез рассчитывал напугать этим сестру. Диса и так каждый день думала, что будет, если Эйрика схватят. Снова и снова она представляла себе, что сделает, когда ей сообщат. Иногда она видела об этом сны и в одних ловко спасала мужа из заточения, а в других терпела поражение, и его сжигали заживо или вешали прямо у нее на глазах. Всю ночь она слушала его крики и смотрела на обугленное лицо, частично скрытое пламенем.

Она видела эту картинку так часто, что слова Бьёрна просто не могли на нее подействовать.

– Жалуйся, – милостиво разрешила она. В молоко нырнули несколько мошек, но Диса одним ловким движением достала их и выплеснула белые капли на траву. – Можешь даже рассказать судьям, будто на тебя наслали пердящие чары, как на того безумца из Киркьюбола. Тогда хоть люди не будут задаваться вопросом, чем это так воняет в усадьбе.

Бьёрн сжал челюсти и побагровел. Пальцы его нервно дернулись, как будто он собирался ударить сестру, но что-то помешало.

– А если по делу, Бьёрн, так я тебе две вещи скажу. Первое: чтобы выдвигать против Эйрика такие обвинения, понадобятся свидетели. Кто подтвердит твои слова? Рагнхильд? – Она не дала ему ответить. – И второе: если ты хоть пикнешь кому о моем муже, я расскажу каждой живой душе о том, что Маркус убил Гисли на моих глазах, а потом сблевал в море и позволил волнам унести свое бесчувственное от браги тело. Как тебе такое? Хочешь быть сыном убийцы, Бьёрн?

Если до этого лицо бонда отливало всеми оттенками красного, от багряного до нежно-розового, то сейчас с него будто разом смыли все краски. Диса поняла, что попала в цель. Бьёрн не разводился с Рагнхильд не потому, что еще надеялся зачать ребенка или жалел молодую жену, а лишь потому, что боялся сплетен.

– Так ведь тогда и ты станешь дочерью душегуба, – справившись с собой, заметил он. Диса пожала плечами:

– А зачем я, по-твоему, за пастора вышла? Он отпустит мне грехи. Догадываешься ли ты, сколько людей идут к Эйрику за этим?

– Снимай проклятие!

– Нет никакого проклятия, Бьёрн! Перестань мучить жену. Лучше позаботься о том, чтобы зачать сына, а не кормить Рагнхильд тычками да щипками.

– А знаешь… – Бьёрн как будто совершенно успокоился, и от этого прохладного спокойствия Диса напряглась. – Пожалуй, так и поступлю. Кстати, твой преподобный ведь тоже тебя пока не обрюхатил.

Сказав это, он пнул подойник, так что молоко разлилось прямо по ее башмакам и побежало вниз по склону белым ручейком. Затем Бьёрн вскочил на лошадь и покинул тун, не оборачиваясь.

– Надо наслать на их корову снаккура, – вслух подумала Диса.

– Что за «снаккур»? – Из тени конюшни вышел Арни, водянистым взглядом провожая старшего брата.

– У Тоуры был такой. Он ворует молоко у коров.

Пока Диса с Арни занимались штопкой и стиркой, она успела рассказать ему о снаккурах, которых на севере еще зовут тильбери. Это противного вида создания, сделанные из ребра покойника, завернутого в овечью шерсть. Кость полагается брать из могилы только в Троицын день и ни днем позже. Потом надо обернуть ее в украденную шерсть и носить между сисек, подкармливая вином, которым дают причаститься. Через три воскресенья снаккур оживет и будет сосать ляжку у «мамки». Арни скорчил рожу, вероятно, представив себе дряблую ляжку Тоуры. Диса расхохоталась:

– А вот представь, мне она показывала свой сосок, откуда пил ее снаккур!

У Дисы это вертлявое создание всегда вызывало отвращение, особенно когда орало тоненьким голосочком под окном: «Маменька, я брюхо набил!». Тоура впускала его через окно и давала сплюнуть все молоко в маслобойку. Порой Дисе казалось, что старуха испытывает к снаккуру какую-то нездоровую привязанность. Когда она заговорила об этом с Сольвейг, та тоже скривилась и призналась, что предпочитает держаться от этой пакости подальше.

– Вот почему я всегда проверяю, не сплевывает ли какая-нибудь женщина вино на причастии, – жизнерадостно заметил Эйрик, подходя к ним и снимая шляпу. – Почему это ты вдруг заговорила о снаккурах?

Диса пожала плечами:

– Подойник опрокинула. Вот и подумала, что, если бы у меня был снаккур, мне бы не пришлось об этом печалиться.

Муж поцеловал ее в висок. От него слегка тянуло брагой.

– Ни о чем не нужно печалиться, душа моя, а о пролитом молоке и подавно. Бьёрн не заявлялся?

Арни открыл было рот, но Диса его перебила:

– Нет. Может, твоя наука пошла ему впрок.

– Будем на это надеяться, – вздохнул Эйрик.

Бьёрн действительно больше не навещал их хутор, а Рагнхильд не показывалась с синяками. Когда Диса ее расспрашивала, невестка божилась, что муж теперь и пальцем ее не трогает, но выглядела при этом задумчиво и печально.

Зато в самую теплую пору осени к ним явился еще один парень проситься к Эйрику в ученики. Одет был просто, пришел пешком, но выглядел упрямым. На закате пастор привел ему лошадь и велел ехать за собой в ночь. Вернулись они с рассветом: Эйрик уставшим, а юноша – белым как полотно и в мокрых штанах. Мужниных штанов на смену Диса ему не дала, но показала, куда повесить портки на просушку, и накормила скиром. Парень ел молча, пряча глаза от стыда, и ушел, едва высохло пятно.

– Не годится, – пояснил Эйрик, как будто это не было и так ясно.

– Зачем тебе вообще ученик? – сварливо спросила Диса. Ей в последнее время было дурно: тянул живот и голова болела по утрам.

– Чем больше хороших людей будет знать то, что знаю я, тем больше они смогут помогать обездоленным.

– А ты от скромности не умрешь…

– О нет! – солнечно улыбнулся Эйрик. – Уж точно не от скромности.

– Чем этот парень не подошел? – подал вдруг голос Арни.

Когда наступила осень, он стал мерзнуть, поэтому сидел у очага, закутавшись в два одеяла. На улицу старался выходить редко – боялся заболеть и пролежать с хворью всю зиму, как было на прошлый год.

– Смелости не хватило. – Эйрик тоже уселся у очага, вытянув ноги в башмаках, измазанных мокрой грязью. – Он не был трусом. Просто испытание для него я выбрал не из легких.

Арни насупился и долго чесал шерсть в полном молчании. Эйрик смотрел на огонь, пока Диса выкладывала на нагретый камень небольшие ячменные лепешки. Бадстова наполнилась ароматом теплого хлеба, напоминавшим о Гамбурге и Саксонии. Наконец мальчик не выдержал и выпалил:

– Преподобный, возьми меня в ученики!

Мгновение назад Диса протянула Эйрику горячую лепешку, которую тот перебрасывал из руки в руку, чтобы не обжечься. Когда прозвучала просьба, пастор чуть ее не уронил и подхватил у самого пола. Жена осуждающе цыкнула.

– Сколько тебе лет, Арни? – нахмурившись, уточнил Эйрик и отщипнул от лепешки маленький кусочек.

– Девять.

Эйрик вздохнул и покачал головой:

– Слишком мал еще, прости. Даже мне было пятнадцать…

– …а ведь наш пастор был так талантлив с самого рождения! – поддразнила его Диса.

– Преподобный. – Глаза у Арни вдруг потемнели, а голос, хоть и остался высоким и чистым, обрел какую-то незнакомую глубокую мелодику. – Сколько мне, по-твоему, осталось жить?

– Сколько отведено Богом, – без запинки ответил Эйрик, изучая свою лепешку.

– Верно. Богом мне отведено еще десять лет.

Диса наградила брата беззлобным подзатыльником.

– Хватит чушь молоть! Давно ты в духовидцы записался?

– Давно, просто тебе не говорил, – не обратив на подзатыльник никакого внимания, ответил Арни. – Я точно знаю, сколько проживу. Преподобный, ты ведь сам говорил, что я умен не по годам и буду умнеть и дальше. А когда исполнится мне девятнадцать, я буду мудр, как глубокий старик. Хочешь, чтобы больше людей помогали ученостью другим? Так дай мне своего ума!

– Ешь лепешку. – Вот и все, что ответил Эйрик, и Арни не стал его уговаривать. После ужина он вернулся к чесанию шерсти и больше не проронил ни слова.

Когда глубокой ночью, освещенной только высверками угольков в очаге, Эйрик лег на Дису, она удивилась, но приняла его тяжесть с сонной нежностью. Он был непривычно молчалив и сосредоточен, а когда закончил, не стал дурачиться, как делал это обычно, а притянул жену к себе на грудь и зарылся в ее курчавые волосы. Она знала, о чем он думает.

– Испытай его, – тихо предложила девушка. – Ты ведь ничего не теряешь. Напугаешь его до обоссанных штанов, и дело с концом. Ты же всегда так поступал.

Арни

Иногда Арни забывал, что ему девять лет. Думал, что девяносто девять, как слепому старику Бьяртни Гислусону, с которым они выходили в море, когда были молодыми. Потом Арни утонул, а Бьяртни вернулся к жене на сносях и маленькому сыну. Когда перед сном Арни закрывал глаза, то вспоминал ядовитый вкус моря, заползающий внутрь.

Иногда Арни забывал, что ему девять. Тогда ему было тридцать две или тридцать три зимы, и он рожал на свет своего четвертого ребенка. Думал, что все пройдет хорошо, но несносное дитя никак не желало покидать пузо. Разорвав чрево, оно успокоилось, а он – точнее, она – умер.

Арни точно не помнил, сколько раз он был разным собой, прежде чем стать Арни. Шесть, может, семь. Раз или два он умирал, едва успев вдохнуть. Раз или два доживал до такой глубокой старости, что сам молил Бога о смерти.

Сейчас он был целиком Арни, от кончика носа до пяток. Но странные воспоминания приходили и уходили, как волны. Несколько раз он пытался рассказать об этом Дисе – единственному на свете человеку, кто мог бы его понять. Она поняла, но ответила: «Что с того, кем ты был и кем станешь? Тебе это что, поможет наловить больше рыбы? Постирать больше одежды? Вот и не ной. Думай о том, кто ты сейчас». Он тогда надулся, но скоро забыл об этом – Арни вообще легко спускал любые обиды. Он представлял свою голову как ларь, разукрашенный завитушками. Класть туда полагалось самое ценное, а от ненужного избавляться. Если набить его шелухой вроде обид, не останется места для всего остального.

Когда Арни становилось совсем худо и тело отказывалось повиноваться, он мечтал перепрыгнуть в другую жизнь и сделаться кем-то, у кого крепкие руки и ноги и светлая голова. Кем-то, кому солнечный свет не жжет кожу, чьи пальцы, локти и колени не причиняют невыносимые страдания, а ступни не похожи на чаячьи лапки. Он представлял себя сильным и высоким, как преподобный Эйрик.

Арни видел, что Эйрик тоже прожил много жизней, но когда он с ним об этом заговорил, оказалось, что пастор не помнит ни одной. Мальчику от этого сделалось немного грустно, но затем он вспомнил про свою голову-ларь и отказался грустить. Пастор сказал ему то же, что и Диса, только без «не ной». Втолковал, что эту жизнь должно ценить, и Арни начал ее ценить, когда понял, что хочет быть похожим на Эйрика.

Это было непривычное чувство. В своей жизни он еще ни на кого не хотел походить, кроме одного маленького барашка, но и то недолго. Эйрик ничем не напоминал барашка. Его руки и голос умели создавать такие чудеса, от которых у Арни уши закладывало. Парни один за другим приходили к нему и просились в ученики, и еще до того, как они называли свою просьбу, Арни знал, что Эйрик им откажет. Они были плоскими и простыми, как камни. Диса тоже была как камень, но она была тяжелой. Когда находишь такой булыжник на берегу, кажется, что он прижимает собой весь пляж, чтобы тот не улетел. А эти были легковесные. Когда пастор их прогонял, Арни изо всех сил надеялся, что он предложит и ему попытать удачу, но преподобный молчал.

Арни ни за что не решился бы первым заговорить об этом, если бы «Серая кожа» не шепнула, что жить ему осталось всего десять зим. «Кожу» он недолюбливал. Когда никто не видел, она хозяйничала в доме, как бонд: подсовывала свои мысли Эйрику и Дисе под подушки, булькала в мясной похлебке. Один лишь Арни всегда замечал ее проделки и за хвост вышвыривал за порог. В отместку книга сказала мальчику, что недолго ему осталось всем мешать. Арни решил не ждать больше и попросился к Эйрику в ученики, хоть и знал, что тот сперва откажет.

Теперь, ночью, сон не шел к Эйрику. Он вертелся и вздыхал, не привыкший к бессоннице, а когда встал, Арни был уже готов.

– Иди за мной, – тихо велел пастор, кидая на его кровать теплый плащ.

Они вышли на улицу. Ночь была ветреной и беззвездной. Шерстяной плащ, сшитый на вырост, волочился по земле. Эйрик шел в сторону озера широким шагом: один его шаг – три шажочка Арни. Пастор знал здесь каждый камешек, а мальчик, бежавший за ним след в след, то и дело спотыкался. В любой другой раз сильные руки Эйрика подхватили бы его, не дали упасть, но сейчас преподобный даже не обернулся. Он перестал быть для Арни опорой, и от этого мальчик ощущал пугающую пустоту.

В гнетущей тишине они шли вдоль берега на север. Тьма была такой плотной, что в какой-то миг Арни забыл, где вода, и испугался, что ухнет вниз и пойдет к тихому озерному дну, не издав ни писка. Эйрик остановил его жестким касанием и, взяв за плечо, подвел к самому берегу. По звуку Арни угадал, что там привязана лодка. Он знал ее поскрипывание с детства, и теперь оно странным образом его успокоило. Эйрик усадил мальчика на шаткую скамью, а сам взялся за весла. Они плыли в густом безвременье. Арни это напомнило ту его жизнь, где он утонул вместо своего друга Бьяртни, только там вода была соленой, а тут – пресной. Он даже тронул ее, перегнувшись через борт лодки, и попробовал на язык.

Когда впереди мелькнул огонек, Арни загрустил, что путешествие скоро закончится. Они причалили к небольшому островку, где уместилась ровно одна землянка. Из ее приоткрытой двери тек теплый свет и раздавалось нестройное пение. Пели псалмы, но слова были так перековерканы, что не разобрать. Эйрик привязал лодку и впервые протянул Арни руку, помогая выбраться.

– Задача твоя простая, – сказал он. – Сядь и сиди. Можешь есть и пить, но главное – не сходи с места, что бы ни случилось.

Арни вспомнил, как взрослый парень, уйдя с Эйриком, вернулся, обмочив штаны со страху. Сердце его забилось чаще. Мир его отличался от мира большинства людей, но это не значило, что он ничего не боится. Колени сделались мягкими, как комки шерсти. Он уцепился за рукав пастора, но тот высвободился, как если бы прикосновение мальчика вызывало в нем брезгливость.

За приоткрытой дверью пировали. Бадстова была такая крохотная, что, казалось, не вместила бы и пятерых, но туда набилась дюжина человек. Посреди комнаты стоял деревянный стол, а вдоль стен тянулись узкие скамьи, на которых сидели и балагурили мужчины и женщины. Пахло вяленой акулой, крепким потом и аквавитом. Эйрика все приветствовали радостно, как друга, и только один старик с гнилыми зубами и такими редкими волосами, что сквозь них просвечивала розовая кожа, проскрипел:

– Шел бы ты отсюда со своим мальцом, Эйрик из Вохсоуса.

– Мы успеем, – загадочно отозвался пастор и присел на скамью, указав Арни на место по соседству.

Место это было прямо рядом с дверью. С озера тянуло прохладой, свежий воздух разгонял удушливый смрад. Пока Арни разглядывал пирующих, Эйрик придвинул к нему миску с хаукартлем и налил пива, не отвлекаясь от беседы.

Окружающие люди выглядели странно. Если взглянуть на них вместе, ничего удивительного не углядишь, но, рассмотрев каждого по отдельности, Арни заметил, что в комнате нет ни одного гостя без увечья. У рыжебородого мужчины было грубой нитью сшито одно веко, у женщины с проседью недоставало двух пальцев на руке, а совсем юная девушка прикрывала волосами отсутствующую нижнюю челюсть. Ее язык ворочался снаружи, как червяк, а чтобы положить в себя еду, она откидывала голову. На Арни никто не обращал внимания. Он съел свой кусок акулы, выпил разбавленное пиво и заскучал.

Хотя никто не запрещал ему разглядывать калек, радости от этого не было. Те перехватывали его взгляд и ждали, что он что-то спросит, или хохотали как безумные, расплескивая брагу по столу. Эйрик тоже захмелел: раскраснелся и смеялся теперь недобро, зубасто. Арни никогда его таким не видел. Есть он перестал, потому что еда на столе стала портиться – чернеть и привлекать мух. Увидев это, Эйрик взял Арни за руку и кивнул на дверь:

– Ты молодец, а теперь нам пора.

Арни обрадовался. В бадстове было так душно, что не спасал даже свежий воздух из приоткрытой двери. А тут еще это зловоние… Мальчик дернулся, хотел было встать, но Эйрик неожиданно придержал его за руку. Взгляд его мигом протрезвел и заметался из угла в угол. Дверь приоткрылась и внутрь заглянула громадная троллья голова.

Тролль был необычайно высок ростом и уродлив. Глаза его расположились на лице вкривь и вкось, рот напоминал длинное ущелье, куда проваливаются овцы, а нос был вдавлен в лицо. Из одежды только повязка поперек живота прикрывала хозяйство, а в руках он держал секиру под стать его размерам. Едва тролль вошел, гости притихли и опустили головы, словно перед ними стоял король. Арни ощутил, как рука Эйрика грубо схватила его за затылок и пригнула. Так было хуже видно, но мальчик все равно сумел рассмотреть, как вошедший с шумом втягивает воздух, а затем подходит к противоположному краю скамьи, на которой сидели они с Эйриком, и одним взмахом отрубает голову рыжебородому.

У Арни зазвенело в ушах. Гейзер из крови взлетел под самую крышу, а голова с глухим стуком закатилась под стол. Раздался общий вздох, а потом все разом затаили дыхание. Мальчик отчетливо слышал все звуки: оглушительно капала кровь с секиры, отрубленная голова издавала последние хрипы, пот катился по лицу Эйрика… Он хотел рвануть оттуда, но близость пастора убеждала, что нужно остаться. Да и далеко ли он убежит на своих слабеньких ножках? Сумеет ли догрести до берега своими слабенькими ручками? А ведь тролль наверняка заметил лодку и уже разломал ее.

Страшный гость тем временем продолжил свое развлечение. Еще две или три головы слетели с плеч. Кровь забрызгала Арни штаны, и от этого стало дурно. Хаукартль запросился наружу, и пришлось изо всех сил сцепить зубы, чтобы удержать рвоту. Арни ухватился за скамью с такой силой, что удивительно было, как она не треснула под пальцами.

Тролль тем временем остановился над Эйриком. Его сиплое дыхание доносилось откуда-то сверху. Он явно устал, потому что резко пах потом. Опущенная секира была окрашена бурым.

– Ты пастор Эйрик? – хрипло спросил тролль, и Арни возликовал.

– Я.

Вот и все, обрадовался Арни. Облегчение затопило его от кончика носа до пяток. Конечно, все знают преподобного Эйрика из Вохсоуса: и люди, и демоны, и тролли, и аульвы. Все трепещут перед его силой и мудростью. Вот сейчас тролль отступит и сам отвесит Эйрику поклон…

Тролль поднял секиру – и одним коротким движением, каким разрезают репу напополам, отсек пастору голову. Она не отлетела, а задержалась на плечах чуть дольше остальных, после чего словно сползла с шеи и упала прямо Арни на колени. Кровь стала извергаться из обезглавленного тела, добавляя новые алые волны к уже скопившемуся на полу озерцу. На мальчика смотрели удивленные глаза мертвеца. Потом тело накренилось вперед и кулем, уже ничем не напоминающим человека, рухнуло на пол.

Арни почувствовал, как во рту пересохло. Лицо горело, а страх раздувал тело изнутри, как воздушный пузырь. Хотелось убежать из собственной оболочки, прошмыгнуть у великана между ног и ухнуть в ледяную воду, а там каким-нибудь чудом добраться до берега. Но Эйрик велел сидеть на месте! Эйрик, даже ныне мертвый, знал, что делать!

Арни схватил ртом воздух, когда лезвие, омытое кровью дюжины незнакомцев и одного пастора, мелькнуло у его носа, а потом крепко зажмурился, когда секира взметнулась вверх и одним движением рассекла весь мир, высвобождая свежий ночной воздух и ясное звездное небо.

…Они сидели на туне перед домом. Арни смотрел на небо, а Эйрик не спеша курил, не отнимая трубки ото рта. Сложный морок не прошел для него бесследно. Арни видел, как пот смочил ему виски. Мальчик тайком ощупал себе портки, не намочил ли он их, и с удовольствием отметил, что все сухо. Иначе вкус победы был бы горше.

– Я хочу научиться морокам. – Его голос на этот раз звучал уверенно.

– Я буду тебя учить.

Глава 8. 1668 год

Вохсоус

Когда подошел к концу шестой месяц зимы, эйнмануд, и кукушки вернулись в Исландию, а рыбаки отложили свои удочки до следующего сезона[12], Диса окончательно поверила, что понесла. Еще на Рождество, когда кровь не пришла в положенный срок, она решила не радоваться раньше времени. Свою тайну она хранила все злые зимные месяцы, даже когда тошнота гнала ее наружу из душной бадстовы. Но и тогда Диса просто пережидала приступ, обтирала лицо снегом и возвращалась домой, опасаясь, что ей померещилось.

Как ни странно, Эйрик ничего не замечал. Он был так увлечен своим новым преемником, что с головой ушел в его обучение. Арни таскался за ним везде, как счастливый щенок. По словам Эйрика, у мальчика действительно был талант к колдовству. «Это у вас в крови», – любил говорить муж.

Диса знала, что это не так. В ее крови не было ничего, кроме упрямства. Именно оно, да еще старая Тоура, от которой теперь остались лишь гниющие в могиле кости, подарили ей силу. Утрата старухи неожиданно больно ударила по Дисе, хотя та гнала от себя эту привязанность. Когда Тоура скончалась, они с Сольвейг, у которой уже было двое здоровых крепких детишек и третий на подходе, не сговариваясь, велели работникам вырезать кусок из стены, возле которой лежало тело мертвой вёльвы. Через это отверстие в дерне пронесли труп. Благодаря этому, даже если Тоура решит вернуться драугом (чего никак нельзя было исключать), она не сумеет найти дорогу домой. В могиле на грудь ей положили самый тяжелый камень, какой сумели найти, и даже пастор Свейнн ни слова не сказал против. В конце концов его дочь и гостья уедут по своим семьям, а ему тут доживать свой век.

Мысли о Тоуре никак не давали Дисе покоя. Старуха мерещилась ей то тут, то там: не такая, какую девушка помнила во времена своего ученичества – злая на язык, с маслянистыми едкими глазами, – а уже мертвая, со складчатым лицом, как бы стекшим вниз, вздутыми веками и ртом, таящим проклятия. С тех пор, как Диса поняла, что беременна, Тоура стала являться к ней чаще. Однажды нагрянула даже в сон, где прочитала вису, которую пасторша не запомнила и страшно волновалась от этого наутро. Но каждый раз, когда она хотела поговорить об этом с Эйриком, что-то мешало. То, что творилось между ней и Тоурой, должно было остаться между ними. К третьему месяцу недомоганий старуха стала появляться все реже, и лишь в самые темные ночи Диса различала ее фигуру в ногах своей постели.

Когда накануне поры посевов она наконец призналась Эйрику, что в положении, то ожидала увидеть в его лице счастье и облегчение, которых сама не чувствовала. Но вместо этого она встретила там отражение собственных страхов. Ужас промелькнул в глазах пастора лишь на мгновение – так рыба показывается над поверхностью озера, оставляя за собой только рябь, – но Диса успела его заметить. Она не знала, чего именно боится ее муж: что в родах что-то пойдет не так и он останется вдовцом или что дитя будет похоже на Арни? Пускай он души не чаял в своем ученике, но вряд ли хотел бы, чтобы его собственный сын зимними ночами скулил от боли и кусал солому. Но Диса не стала ни о чем спрашивать, дала Эйрику успокоиться, а потом позволила успокоить и себя. В его сильных горячих руках она пряталась, когда на душе было пасмурно.

– Боишься? – спросил он, обхватив ее голову ладонями и прижавшись лбом к ее лбу.

– Не больше твоего. Ты мне должен поклясться только в одном…

Он промолчал. Эйрик терпеть не мог клятвы и никогда ничего не обещал, чтобы не лишать себя к отступлению.

– Никакой дури! – настаивала Диса. – Если кто-нибудь вцепится в твои штаны, умоляя спасти его жизнь, ты ответишь: «Сначала я у жены спрошу». Понял? Если ты ввяжешься во что-нибудь, клянусь Богом, я разведусь с тобой!

Эйрик игриво потерся носом о ее нос, но она не дала ему увильнуть от ответа.

– Ты понял меня?

– Ты так рычишь, точно вот-вот превратишься в белую медведицу и переломишь мне хребет одним ударом лапы.

Диса молча отодвинулась, давая понять, что это не шутки. Эйрик вздохнул.

– Даже если кто-нибудь вцепится в мои штаны?

– Даже если кто-нибудь будет подыхать у твоих ног!

– Хорошо.

Это «хорошо» далось ему легко. Он ведь ничего к нему не добавил: ни обещания, ни клятвы… А что такое «хорошо», когда ты легче ветра и горячее огня? Будь у Дисы больше сил, она бы выдавила из него клятву, но ее замутило, и пришлось выбежать наружу, чтобы облегчить желудок.

Когда Арни узнал, что у него будет племянник, он так обрадовался, что сотворил морок: подвешенную к балке колыбель, из которой торчала пухлая детская ножка. Зрелище Дисе не понравилось, но едва она замахнулась на братца, чтобы наградить того оплеухой, как рядом с колыбелью возникла Тоура. Рука Дисы опустилась. Сердце гулко застучало о ребра. Старуха заглянула в люльку, качнула ее раз-другой и исчезла. Никто, кроме Дисы, не увидел призрак. Даже чуткий ко всему мертвому Эйрик лишь строго цыкнул на Арни: мол, убери-ка морок от греха подальше.

И в этот раз Диса ничего не рассказала ни мужу, ни брату. Только глубокой ночью, когда ее мучили духота и тошнота, она попросила Эйрика сделать для нее оберег. В ответ на его расспросы отмахнулась: «Так, пустяки… Брюхатые все суеверны, тебе ли не знать?»

Потом она лежала на спине, положив руку на живот и пытаясь осознать, что внутри ждет своего часа другая жизнь. Кто-то вылезет из ее утробы и превратится в человека. Когда Хельга была в своем уме, она часто рассказывала дочерям, что ощущала биение новой жизни сразу, еще до того, как прекращалась кровь. Ее тело словно становилось больше, круглее, утрачивало все острые углы. Но с Дисой не происходило ничего подобного. Она оставалась все той же Тоурдис, только теперь с тошнотой по утрам и непреходящим желанием спать.

Вскоре выяснилось, что не одна она ждет прибавления.

С тех пор, как пасторша поссорилась с Бьёрном, ее визиты в Стоксейри прекратились. В последний раз она побывала в родной деревне на похоронах Тоуры, но с Рагнхильд увиделась лишь мельком. Зима выдалась тяжелой и голодной и, как вскоре выяснила Диса, унесла не одну жизнь. О том, что Хельга умерла, ей сообщил Арни. Он разбудил ее утром, бледный и заплаканный, а когда она спросила, в чем дело, сказал, что матушка только что скончалась – об этом ему рассказал ворон. Когда Диса, сонная и растерянная, раскрыла ему объятия, он рухнул в них и разрыдался так горько, что ее волосы намокли от его слез. Арни, знавший лишь бледную тень матери, горевал так, словно от него отрезали кусок сердца. Сестра укачивала его, пока он не отплакал свое и не уснул, обмякнув в ее руках. Тогда она поразилась, до чего он легкий. Когда она маленькой девочкой убаюкивала его, сидя за занавеской на кухне, даже тогда Арни казался тяжелее.

Эйрик как раз был на службе, и Диса засобиралась в Стрёнд, чтобы встретить мужа в церкви. Она пока не знала, нужно ли ей утешение, но пешая прогулка точно пойдет на пользу. Однако стоило ей выйти за пределы туна, как явился Бьёрн. Она остановилась, безотчетным движением прикрыв живот, словно опасалась, что брат вонзит в него копье. Но тот выглядел на удивление спокойным, даже радостным, и Диса даже подумала: уж не ошибся ли Арни? Вороны, они ведь и сами не пророки…

За тот год, что они не виделись, брат раздобрел и сделался еще больше похож на пабби. Это ее удивило. Еще недавно Диса готова была покляться, что отец у них общий, и это не Маркус. Улыбке брата не хватало нескольких зубов с одной стороны, но в остальном вид у него был миролюбивый и цветущий.

– Доброго дня, сестренка, – приветствовал он ее, тяжело спрыгивая с лошади. – Я принес дурную весть.

Словно спохватившись, что весть ведь и вправду дурная, он напустил на лицо тучи, сдвинул брови и понурил голову.

– Матушки сегодня не стало.

Диса стояла у порога и не хотела его пускать. Впервые в жизни она ощутила свою уязвимость, оставшись одна. Солнце стояло высоко. Что задержало Эйрика?

– Господь призвал ее в Царствие Свое, – ответила она тихо.

Бьёрн сделал шаг навстречу, и Дисе пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отступить.

– Тебе не здоровится, Тоурдис? Не нравится мне твоя бледность.

– Зато ты опух, как суягная овца.

Она не собиралась ему грубить, просто резкость всегда служила ей щитом. Бьёрн не разозлился. Он знал ее лучше, чем она привыкла думать.

– Я не хочу больше быть в ссоре с тобой, Диса. Мне это тягостно.

– И мне. – Диса и сама не сумела бы сказать, правда это или она говорит так лишь затем, чтобы избежать нового спора. Все же она позволила себя обнять, и объятия Бьёрна оказались горестными и теплыми. Потом вынесла брату кружку воды, а там подоспел и Эйрик. Если его и насторожил визит шурина, вида пастор не подал: был с ним любезен, напоил пивом и согласился завтра же прибыть на отпевание. Пастор Свейнн после смерти жены был совсем плох, не мог уже вести службу, и Сольвейг хотела забрать отца доживать век к себе, в Арнарбайли.

Когда, откланявшись, Бьёрн снова вскарабкался в седло и отправился домой, Эйрик одной рукой приобнял жену:

– Тебе стало спокойнее от того, что вы помирились?

– Мы не помирились. Просто делаем вид, будто все в порядке.

– Когда Петр спросил Иисуса, сколько раз прощать брату, согрешившему против него, Господь ответил…

– …до седмижды семидесяти раз, – закончила Диса раздраженно и вывернулась из рук Эйрика. – Только брат, помнится, должен был покаяться. А я тебе вот что скажу: волна редко бывает одна[13].

Эйрик и сам особо не верил в искренность Бьёрна, на которого год назад они с Дисой наслали мелких бесов. Вреда те ему не причинили, и не прошло и трех дней, как черти вернулись назад. С тех пор Диса видела Рагнхильд нечасто, та навестила ее лишь раз или два втайне от мужа. Девушка выглядела печальной, зато синяки сошли.

…На следующий день все трое – Эйрик, Диса и Арни – прибыли в Стоксейри. Усадьба выглядела обветшалой после зимы, но все батраки были заняты делом, и не похоже, чтобы они голодали. Дису приветствовали тепло и радостно, несмотря на трагичные обстоятельства. Не было только Кристин: та недавно вышла замуж за парня из Хоулара, жила теперь далеко на севере и на похороны не успевала.

У тела свекрови бдела Рагнхильд. При виде Дисы она бросилась ей на шею и потом еще долго не могла разомкнуть объятия. Казалось, девушка так истосковалась по человеческому теплу, что никак не могла заставить себя оторваться. Арни, вошедший в бадстову, чуть охладил ее пыл, но и для него у Рагнхильд нашлась пара ласковых слов: она отметила, как он вытянулся, и сказала, что румянец на щеках говорит об отменном здоровье. На самом деле если Арни и вырос, то лишь на ноготок-другой, а на белом, как морская пена, лице из красноты были лишь пара прыщей. Но отвечал братец учтиво. У тела Хельги он взял себя в руки и снова сделался похож на старика, запертого в теле мальчишки. Присел перед постелью, на которой лежала матушка, и долго вглядывался в ее лицо.

– Никогда не видел ее такой спокойной, – наконец сказал он, и Диса не могла с ним не согласиться.

Она разглядывала мертвую Хельгу без печали. Матушка – с ее историями и песнями, с древними обычаями, которые она скрывала от пастора Свейнна, – почила много лет назад. Прежняя Хельга угасла, не отыскав в себе сил бороться со своей утратой, и бросила на полувзрослого Бьёрна троих детей, из которых все выжили. Что бы Диса ни испытывала к старшему брату сейчас, она не могла сказать, что он не заботился о семье, даже о калечном Арни.

Рагнхильд уже прибрала тело к похоронам: постригла Хельге ногти и закрыла глаза. Еще по пути сюда Диса обсудила с мужем и братом меры предосторожности, но все сошлись на том, что они не обязательны. «Матушка жила тихо, – сказал Арни, – и умерла тихо. Даже если она и встанет из могилы, вряд ли это кто-то заметит». Диса хотела сказать брату, что это неправда, что Хельга очень даже бросалась в глаза и была красавицей с певучим голосом, но потом поняла, что Арни никогда ее такой не видел и вряд ли в это поверит.

– Как ты? – улучив момент, спросила она у Рагнхильд.

Та смутилась своего порыва и теперь стояла от пасторши в нескольких шагах, сцепив перед собой руки.

– Твоими молитвами, – улыбнулась девушка.

Платье на ней было чистое, а волосы аккуратно заплетены. Только ногти обгрызены под корень, так что на розовых кончиках кое-где запеклась тонкая кровавая корочка.

– Мой брат ласков с тобой?

– Он не груб, – ответила Рагнхильд, а потом шепотом добавила: – Я знаю, что это все сделали ты и преподобный Эйрик. Каждый день я благодарю Бога за то, что вы у меня есть.

– Но ты так и не затяжелела. – Фраза получилась резкой, хотя Диса этого не хотела.

Рагнхильд, опешившая от такой прямоты, колебалась, выбирая между правдой и отговорками: мол, на все воля Божья… В конце концов, она, вероятно, решила, что Диса – единственная, с кем можно поделиться:

– Бьёрн редко ложится со мной. Говорит, что я пустоцвет. Наверное, он прав. Твой брат хороший человек, раз не прогоняет меня и не разводится, Диса. Даже бывает нежен со мной, так что я не могу желать большего.

– Всегда нужно желать большего. – Дисе показалось подозрительным такое благорасположение Бьёрна. Хотя мелкие бесы помешали ему колотить Рагнхильд, ничто не могло лишить его презрения и холодности, которые ранили жену больнее, чем тумаки.

Но вскоре она выяснила, в чем причина.

Стейннун показалась лишь после того, как процессия вернулась с кладбища. Она помогала Рагнхильд разлить аквавит и принести с кухни еду, разложенную по мискам. Живот батрачки был так огромен, что ходила она медленно-медленно и каждые несколько шагов останавливалась отдышаться. Свою ношу она несла без гордыни, но с радостной покорностью. Поглаживая горообразное пузо, Стейннун словно уговаривала его сделаться легче. Башмаки ее были совершенно растоптаны.

Глядя на нее, Бьёрн светился от гордости. Его отцовство не вызывало ни малейших сомнений, а Стейннун была живым доказательством того, что вина за бездетность лежит на Рагнхильд. Когда служанка скрылась за занавеской, Диса сжала руку мужа. Не глядя на нее, он молча кивнул. Пасторша встала со своего места и пошла на кухню, но у занавески оглянулась, чтобы увидеть рядом с Эйриком саму себя. Этот морок дался ему без всякого труда. «Какая-то лохматая», – подумала она, отметив, что ее собственное платье чуть округлилось в области живота.

Бьёрн вряд ли обрадуется, если Диса заговорит с его батрачкой, и неизвестно, как отнесется к этому Рагнхильд, так что нужно было сделать все тайно. Повитухе не понравилась внешность беременной: чересчур большой живот, вздувшиеся, не помещающиеся в башмаки ноги, красное потное лицо…

На кухне, кроме Стейннун, толкалась еще одна батрачка – совсем молодая девчонка. На вошедшую сестру хозяина она зыркнула недовольно. Еду почти всю разнесли, так что служанки устроились пообедать с мисками скира. Судя по тому, что сидели они в разных углах кухни, дружбы между ними не было, и говорить друг с другом им не хотелось. Наверняка девушки с хутора теперь смотрели на Стейннун по-другому: те, что поумнее, – с сожалением, а недалекие – с завистью. Хотя чему уж тут завидовать…

– Эй, Стейннун, пойдем-ка на воздух.

Девушка вздрогнула от неожиданности. Появление Дисы смутило и напугало ее, но спорить она не решилась: то ли потому, что гостью с Бьёрном связывали кровные узы, то ли из-за слухов, которые кружили вокруг их с Эйриком пары.

Снаружи Стейннун вздохнула полной грудью. Мягкий весенний воздух облегчил ее страдания, да и самой Дисе не нравилась сумеречная духота бадстовы. Ее перестало тошнить лишь пару дней назад, и она все никак не могла поверить своему счастью. Стейннун стянула с головы платок и обтерла им потное лицо. Платок был пестрый – явно чей-то подарок. Свой громадный живот она придерживала обеими руками, загораживая его от всего мира.

– Бьёрн говорит, великан родится. – Она сама не знала, каким тоном нужно такое произносить: с гордостью или со стыдом. Вины Стейннун в том, что произошло, не было никакой, да только остальной прислуге это не втолкуешь.

– А Рагнхильд что говорит? – полюбопытствовала Диса, подталкивая батрачку к лавке у стены. – Ну-ка, присядь сюда.

Стейннун рукой нащупала сзади доску и тяжело опустилась на нее, вытянув ноги. Загорелые, изъеденные мошкой щиколотки вздулись. Диса присела перед служанкой на корточки и деловито ощупала живот.

– Чтобы от работы не отлынивала, – тихо ответила Стейннун, отворачиваясь. – А я и не отлыниваю! Делаю столько же, даже больше! Я же не больная какая-то. Моя матушка вон троих родила и не заметила, чем я хуже?

Можно было только представить, как тяжело Рагнхильд приняла беременность подруги. Диса не упрекала невестку: та старалась быть Бьёрну хорошей женой, но больше подошла бы человеку ученому и заботливому, – такому, как Эйрик, – который принял бы ее бесплодие со смирением. Но их семье давно не везло. Это началось задолго до того, как Гисли и Маркус сгинули в море, и даже еще до того, как Хельга связалась с рыбаком и родила от него детей. Должно быть, чтобы выяснить, когда именно все сломалось, нужно было заглянуть глубоко в прошлое и покопаться в жизни предков – первых выходцев из Норвегии, высадившихся на берегах Исландии.

Иногда Диса утешала себя тем, что, выйдя замуж за Эйрика, разорвала проклятие и получила в руки нити, из которых сумеет соткать себе новую жизнь. Она смотрела на здоровых и крепких детей Сольвейг, на ее простое счастье матери и хозяйки зажиточного хутора и думала, что у нее тоже могло бы получиться…

– Сейчас еще ничего, – доверительно шепнула Стейннун, позволяя Дисе изучать свой живот. – На Пасху было совсем тяжко, я думала, задохнусь. А теперича хоть дышать могу свободно.

– Это потому, что живот опустился. Значит, рожать скоро.

– Мне порой кажется, что вот-вот. Сплю совсем худо – еще бы, такого барашка таскать! А наутро вроде ничего. Расхожусь и думаю: нет, подождет еще мальчуган.

Диса нахмурилась:

– Это Бьёрн тебе внушил, что ты пацана ждешь?

– Все бабы в один голос твердят! – Было видно, что сомнения повитухи напугали Стейннун. – Даже старая Тоура, упокой Господь ее душу, обещала мне, что ношу крепыша.

Не стоило Тоуре обнадеживать девчонку, подумала Диса, прижимая ухо к животу. Под конец жизни ее наставница сделалась глухой и слепой, и верили ей скорее по привычке. Тоура привела на свет много детей, но нельзя, одной ногой стоя в могиле, по-прежнему нащупывать в другой женщине новую жизнь. Вот и сейчас Тоура ошиблась, и эта ошибка могла дорого стоить батрачке.

– Бьёрн, поди, ждет не дождется?

Брату внебрачный ребенок грозил штрафом. Впрочем, для зажиточных бондов это ничего не значило, если только не повторялось из года в год. Одного бастарда приживали многие, но вот за троих можно было и на виселицу попасть. Вряд ли Бьёрн откровенничал на эти темы со служанкой, но Дисе хотелось выяснить, что он ей наобещал.

– Говорит, если рожу сына, даст мне приданое и замуж выдаст! Буду жить как у Христа за пазухой. – Глаза Стейннун возбужденно горели. Еще бы! Кто из девушек не надеется отыскать себе мужа? Но в брак могли вступать лишь те, у кого что-то было за душой, а работницы трудились за еду да одежду. Да и как прокормить дитя? Это ж за год все равно что корову купить! Даже самые здоровые батраки такого себе не позволяли. Разве что Бьёрн собирался взять младенца полностью на содержание, если тот ему понравится.

– У тебя будет двое детей, Стейннун, а не один. Потому и живот такой громадный.

Девушка открыла рот от удивления:

– Не бывает такого!

– Редко, но бывает. У нашей с Бьёрном матушки была сестра, которая с ней одну утробу делила.

– А где она теперь?

Диса никогда не принимала близнецов, но от Тоуры слыхала, что обычно один из младенцев рождается совсем хилый, потому что другой из него соки пьет. Хельга подтверждала: ее новорожденная сестра не прожила и трех дней.

– Может, почудилось? – с надеждой спросила Стейннун.

Повитуха и рада была бы ее утешить. Но если это не двойня, значит, у ребеночка пара голов на двух шеях, да пара сердец, не иначе. Вряд ли это обрадовало бы батрачку.

– А вдруг ты принесешь Бьёрну не одного, а двух сыновей? Не думала об этом?

Диса стянула с ног работницы башмаки. Как она и ожидала, щиколотки и пальцы вспухли, словно их накачали воздухом. Из-за тесной обуви ступню покрывали влажные мозоли.

– Ноги все время вздуты? – уточнила повитуха, поднимаясь и ощупывая шею и руки батрачки. Эти вроде не так отекли, и то слава богу.

– Под вечер только.

– Хорошо. Тогда задирай их повыше, когда ложишься спать, и в холодной воде бултыхай – легче будет. Я навещу тебя через неделю, проверю, как ты.

Не похоже было, чтобы Стейннун это обрадовало. Видимо, она решила, что Диса своими чарами сотворила ей двоих детей, и черт знает, чего теперь ждать. Повитуха не расстроилась. Ее дело – предложить помощь, а уж если женщина от нее отказывается, пускай пожинает плоды.

По возвращении домой ее снова настигла тошнота: не такая, которая внутренности наизнанку выворачивает, а та, что зудит и зудит, как укусы мошки.

– Если у меня не получится родить, – обратилась она к Эйрику, – и я узнаю, что ты заделал ребенка батрачке, я тебе хрен отрежу.

– У нас нет батрачек, – беззаботно пожал плечами пастор.

Стоксейри

Неделю ждать не пришлось. Уже через три дня к дому Эйрика прибежала та самая батрачка, с которой Диса столкнулась на кухне, и сообщила, что Стейннун вот-вот родит. Добиралась девушка до Вохсоуса пешком, а ботинки связала между собой веревкой из конского волоса и перекинула через плечо, чтобы не стоптать. Ее разбитые ноги были черны от грязи.

Чертыхаясь, повитуха сгребла в сумку все самое необходимое, а Эйрик напоил гостью водой и велел Арни приготовить ей постель. Девушка пыталась сопротивляться, но пастор настоял. «Когда отдохнете, Арни оседлает вам коня, и тот довезет вас до дома», – успокаивал он. Мало кого этот голос не сумел бы убедить.

– А ты мне зачем сдался? – удивилась Диса, глядя, как Эйрик запрыгивает в седло Блейка. Все же, хотя она всегда ездила к роженицам одна, в этот раз втайне обрадовалась, что муж составит ей компанию.

– Не знаю. А я совсем бесполезен?

– Что твоя колода. Но можешь послушать, как мой брат бахвалится своими овцами. Похоже, одна сейчас объягнится.

Отчего-то Диса была уверена, что к ее приезду батрачка еще не родит, и оказалась права. Обливаясь потом, Стейннун лежала на сене и рыдала от усталости и боли. Перед глазами повитухи встал альков, где Лауга, утомленная сложными родами, лежала без чувств, а ее роскошные волосы золотистым облаком окружали тонкое лицо и стройную шею. У Стейннун не было ни алькова, ни шелкового платья. Она рожала в сырой темной землянке, где со стен крошился торф, а солнце проникало лишь сквозь дыру в окне, затянутом рыбьей кожей. Диса выслала Эйрика прочь – пусть отвлечет Бьёрна или утешит Рагнхильд.

Первые роды длятся долго, так что Диса обычно наказывала роженицам запастись терпением. Но у Стейннун терпения совсем не оставалось. Очень скоро, встав на колени, она выдавила из себя первую кроху. Жизни в тельце было на донышке. Девчонка – а Дисе даже не надо было смотреть, чтобы сказать, кто родился, – весила вдвое меньше мешка с сеном. Слабо трепыхаясь, она издала тихий мявк. Сестренка ее родилась спустя несколько минут. Диса рассчитывала, что эта будет побойчее, но ошиблась. Вторая малышка была нездорового синюшного цвета и не могла вдохнуть, пока Диса не вычистила слизь из ее носа.

Теперь они лежали рядышком, голова к голове, на ее переднике. На маленьких макушках темнели тонкие волоски, мордашки куксились, а крошечные рты уже искали, к чему бы присосаться. Повитуха приняла послед и помогла Стейннун перевернуться на спину. Тогда батрачка впервые их увидела.

– Какие страшненькие! – воскликнула она, и Диса признала, что девочки далеко не красавицы. Она видела разных младенцев: и пухлых, которые орали во всю глотку, едва появившись на свет, и хилых, словно последние щенки в помете. Эти обычно не доживали до следующего рассвета, а уж какая судьба их постигала – не Дисино дело. Не ей судить. Господь прибрал, вот и все.

Повитуха ждала. Стейннун колебалась.

– Они жить будут? – тихо спросила она.

– Почем мне знать…

«Как сама решишь», – хотела добавить Диса, но промолчала. Мгновение – и любопытство взяло свое. Мать потянулась к одной из малышек, тронула мизинцем ее губы, и та тут же присосалась к пальцу. Стейннун обреченно расплакалась.

* * *

Бьёрна, к счастью, на хуторе не оказалось – он отправился вести переговоры в Эйрарбакки. Стейннун напоила обоих младенцев коровьим молоком и уснула сном, полным тревог и сомнений. Диса убедилась, что кровотечения нет, и покинула землянку без привычного чувства хорошо проделанной работы. На крыльце ее ждали Эйрик и Рагнхильд. Глаза у последней были красные, лицо бледное.

– Родила? – спросила девушка тихо.

Интересно, подумала Диса, какой ответ она бы хотела услышать.

– Слава богу, все трое живы.

– Трое?

Значит, Стейннун не поделилась с подругой тем, что в прошлый раз рассказала ей Диса. Стало быть, не знает и Бьёрн.

– Твоя служанка родила двух девок.

Пускай сама разбирается, радоваться ли ей за Стейннун или ненавидеть ее… Диса предпочла бы, чтобы к возвращению брата хоть кто-то был на стороне батрачки. Домой они с Эйриком возвращались медленно и часть пути прошли пешком. После того как у Дисы прошла тошнота, ее переполнила привычная энергия. Она даже испугалась, что ребенок снова покинул ее чрево раньше времени, но кровь не приходила, и она успокоилась.

Солнце стояло высоко над горизонтом, когда они подходили к переправе. Речная вода искрилась на солнце, и Дисе ужасно захотелось искупаться, несмотря на холод. Даже кожа под платьем зачесалась.

– Надо было удавить их, – вдруг выпалила пасторша, когда они переправлялись на пароме на другой берег.

– Детей?

Она кивнула, раздосадованная, и уже напряглась, готовая выслушать грозную отповедь. Но Эйрик жевал травинку и размышлял, глядя на воду.

– Ты бы смогла?

– А чего нет? Делов-то… Мелкие и сами еле дышали. Зажала бы им рот с носом, и никто бы ничего не понял. Сказала бы, что родились мертвыми. Тоура так иногда делала.

На самом деле Диса не знала точного ответа. Она помнила, как смотрела на двух младенцев: те жались друг к другу, как в утробе, словно чувствуя, что никому они в этой жизни не нужны, не представляют никакой ценности и не вызывают теплоты даже у собственной матери.

– Где твоя проповедь о грехе? – она толкнула Эйрика локтем.

– Ты же никого не убила.

– А если бы убила?

Пастор поморщился:

– Я завел себе привычку никого не осуждать. Особенно тех, в чьей шкуре не побывал.

– Да уж! – невесело усмехнулась она. – Будем надеяться, ты не начнешь рожать раньше меня!

Смеха наскреблось совсем немного, и был он горьким на вкус.

* * *

Очень скоро Диса выяснила, что в Стоксейри ни ей, ни Эйрику больше не рады. Сплетню принесла та самая работница, которая сообщила о родах Стейннун. Этим летом она покидала усадьбу Бьёрна, потому что родственница устроила ее в Скаульхольт прислуживать жене епископа. Лучше места было не сыскать, и батрачка светилась от счастья, охотно выбалтывая секреты прежнего хозяина. Как Диса и опасалась, все шишки посыпались на Стейннун да еще на нее саму.

Узнав, что вместо долгожданного сына батрачка родила двух девчонок, Бьёрн сначала ругался и лютовал, а потом заявил, что пожалуется в тинг на козни пастора-чернокнижника – мол, это он сделал так, чтобы родились уродцы. О последнем служанка рассказывала с осторожностью: вдруг и правда колдун Эйрик проклял детей своего шурина, а теперь рассвирепеет, узнав, что его раскрыли? Но пастор был любезен и учтив. Расспросил у девушки, скоро ли она отправляется в Скаульхольт, и просил от своего имени кланяться епископу и его жене.

Диса хотела как-нибудь заглянуть к Стейннун, узнать, как она сама и дети, но с новой силой вернулась тошнота, и пасторша все время теперь прислушивалась к себе: не потеряет ли она ребенка? Эйрик с Арни взяли на себя всю работу, оставив Дисе лишь то, что почти не требовало усилий. Целыми днями она ткала, снедаемая скукой, и даже обрадовалась, когда несколько женщин из их прихода собрались рожать.

Ко второму летнему месяцу Эйрику написал его друг Боуги – позвал в королевскую усадьбу Бессастадир, где проживал судья по особым делам из Дании и куда свозили осужденных на местном тинге. Через месяц их приговор подтвердит высокое собрание на Полях Тинга, в Тингведлире: кому-то отрубят руку за воровство, другим отрежут язык за богохульство, а третьи отправятся на виселицу или под воду за преступления более тяжкие. Эйрику хотелось, чтобы жена поехала с ним, но Диса только махнула рукой:

– Жена Ингимунда должна вот-вот родить, а это ее первенец, не считая того, что родился мертвым, так что уж лучше мне там быть. А ты запомни: если из-за своих выходок навлечешь на нас беду, клянусь Господом, я помогать не стану!

– Никогда-никогда? – спросил Эйрик, целуя ее в висок.

– Раньше мертвецы запоют, чем я кинусь тебя спасать, – отрезала она.

Бессастадир

Меньше всего Эйрик жаждал любоваться на королевскую усадьбу. Когда смотришь на такие строения, богаче и величественнее, чем любые другие дома в Исландии, несправедливость ощущается в теле, как болезнь. А самое смешное, что именно из-за живущих здесь людей Исландия и дошла до нынешнего бедственного положения. Эйрик хотел бы прийти к дому королевского эмиссара босиком, подпоясавшись куском веревки, но Диса не выпускала его из дома, пока он не надел хороший датский плащ и крепкие сапоги. «Если нас считают псами, почему бы не залаять?» – возражал он, но жена оставалась непреклонной и напомнила, что он обещал в интересах семьи вести себя как следует. А лаять можно и дома, если он так пожелает. Она даже швырнет ему пару костей.

До Бессастадира было два полных дня пути. На утро третьего перед Эйриком вырос красивый дом с белыми стенами – единственный такой во всей Исландии. К северу от здания вонзался в воду мыс, а вдалеке голубел длинный горный хребет с зеленеющими склонами, чьи заснеженные вершины напоминали комья облаков. Со стороны могло показаться, что горы загораживают королевскую усадьбу, оберегая ее от тех невзгод, которые испытывала вся Исландия.

Жилище эмиссаров его величества с трех сторон было окружено водой. Недалеко расположился торговый город, где на приколе стояли несколько датских кораблей, мирно покачиваясь на волнах. За домом же находилась глубокая яма, где держали осужденных, ожидающих повторного слушания на альтинге. Тех, что поздоровее, забирали в работный дом, где они тяжко трудились целый день за плошку жидкой каши, но хотя бы видели солнце, в отличие от тех, кто томился в яме.

Эйрика встретили лакеи судьи, державшиеся с услужливым высокомерием, которое часто встречается у работников знатных господ. Его проводили в просторную светлую комнату, где хорошо пахло свежелакированными панелями, а в углу стояла кровать с пуховыми перинами и горой подушек. Туда же принесли чай и предупредили, что к ужину нужно спуститься в большую залу через час. Время можно было узнать по большим часам, что стояли в холле.

Боуги, который пригласил его сюда, жил в усадьбе уже несколько дней. За то время, что он провел с отцом, постигая тонкую науку судебного дела, друг заработал репутацию человека основательного и надежного, не склонного к излишней жестокости, но и не слюнтяя. К тридцати годам Боуги вошел в лёгретту и был официально приглашен на летний альтинг как представитель своей области. Его отец, одряхлевший, но не растерявший острого ума, гордился сыном и внуками, которых исправно рожала Маргрета. Пока она обеспечивала роду продолжение, сам Боуги трудился ради его процветания. С годами он приобрел стать и нес себя со спокойным достоинством чиновника, которому не нужно стыдиться принятых решений.

Друзья встретились душевно. Пастор осведомился, как дела у Маргреты и детей, а Боуги хотел знать, как нравится Эйрику женатая жизнь.

– Ты даже не раздобрел. – Он шутя ущипнул Эйрика за бок. – Видно, плохо твоя жена кашеварит, раз оставила тебя таким тощим. А когда пойдут дети, тебе уже лакомого кусочка не перепадет. Ты поразишься, до чего это прожорливые создания…

– Зато в старости скажешь «спасибо», что у тебя их так много. Твой отец наверняка не нарадуется.

Боуги скромно улыбнулся и не стал спорить.

– Так зачем ты меня пригласил к посланнику его величества? – Эйрик опустился в кресло, вытянув ноги. Сапоги ему жали. – Только не говори, что хотел прихвастнуть, какие у тебя благочестивые друзья, или соврал, что епископ со дня на день выберет меня пробстом.

– Даже наш епископ не настолько безумен, – ответил Боуги. – А тебе пора прекратить строить из себя нищего пастора, живущего в землянке и питающегося одной осокой.

– Я и есть нищий пастор.

– Благослови Господь твою жену, которая хотя бы заставила тебя надеть новый плащ. Эта женщина войдет в историю, подобно героиням саг.

– В этом я ничуть не сомневаюсь, мой друг.

Боуги открыл поставец и достал оттуда пару медных кубков и бутылку вина. Он явно был в этом доме не в первый раз и хозяйничал со степенной неторопливостью. Наполнив кубки, протянул один Эйрику.

– Слухи о твоих выходках разносятся по всей Исландии. Дошли даже до эмиссара его величества. Я рассказал ему, что мы учились вместе в семинарии.

– Мог бы скрыть.

– Я не стыжусь нашей дружбы, – засмеялся Боуги, делая большой глоток кларета.

– Тогда стоит просто опасаться ее. Этот совет дала бы тебе моя жена.

– Мудрейшая женщина, как я и говорил… Так вот уважаемый судья по особым делам Клаус Хедегор изъявил желание лично познакомиться с живой легендой. Я рекомендовал тебя как человека ученого и преданного своему приходу. Вероятно, речь пойдет, среди всего прочего, и о колдовстве… Так вот заклинаю тебя, друг мой, оставь свои шуточки на сей счет, если не хочешь навлечь беду на нашу и без того несчастную страну.

* * *

Эйрик не хотел знакомиться с эмиссаром его величества и судьей по особым делам Клаусом Хедегором. Не хотел сидеть с ним за одним столом, покрытым тонкой скатертью, есть экзотические фрукты, что доставляют сюда исключительно ради людей всемилостивого короля, и вести никчемные беседы. Публика собралась самая высокопоставленная: ландфугты и пробсты, все в париках и начищенных до блеска башмаках с крупными металлическими пряжками. Маленькая лысоватая голова судьи с умными, широко расставленными глазами покоилась в облаке белоснежного плоеного воротника (фасон был устаревший). Парик он не носил, и его седые волосы были тщательно зачесаны назад. Тело для такой головы было несоразмерно велико, и создавалось впечатление, что эту самую голову просто положили на чужие плечи, как барашка на блюдо.

Из дам в зале присутствовала только семнадцатилетняя дочь судьи Эльсе. Девушка выглядела значительно младше своих лет и робела среди такого количества мужчин. Ее убранные наверх волосы украшали ленты, в пухлых розовых мочках качались жемчужные сережки. На дочери судьи было светлое платье, открывающее плечи, с весьма деликатным вырезом, которого она сама – невинное дитя – очень стеснялась. Эйрик попытался представить жену в таком наряде. Дисе бы понравилось: она любила красиво одеваться. Вот только долго бы так проходила? Наверняка сорвала бы с себя этот корсаж при первой возможности, а шелковым туфелькам предпочла старые разношенные башмаки. Заявила бы, что все эти украшения в волосах чешутся, как вши. Но если бы ей пришлось строить из себя благородную исландскую фру, развлекая богатеев и чинуш, она сыграла бы свою роль без фальши. Так разве он не сможет?

Задумавшись, Эйрик слишком долго смотрел на дочь судьи. Когда он опомнился, щеки девушки цветом напоминали запеченного лосося. Гость был не единственным, чье внимание привлекла йомфру, с той разницей, что пастор вовсе не желал ее смущать.

Он поспешно вернулся к еде. В качестве главного блюда подавали копченого угря, к которому ни один исландец даже не прикоснулся, так что пастор остановился на знакомой треске и мясных шариках. Ужин сервировали на тонком фарфоре, а есть полагалось серебряными приборами. За одну такую вилку можно было купить целый хутор.

Из-за обилия вина разговор за столом велся неспешно. Судья Клаус обхаживал каждого гостя с обстоятельностью охотящейся косатки. Не укрылось от его внимания и то, что Эйрик не попробовал угря, но вслух он этого говорить не стал, а лишь промокнул салфеткой маленький хищный рот и любезно поинтересовался:

– Как вам нравятся фрикадельки, преподобный?

С таких безобидных уточнений, знал Эйрик, и начинаются самые суровые допросы.

– Мясо очень нежное, господин судья. Я теряюсь в догадках, чем заслужил такое гостеприимство.

– Ну, я люблю поговорить с образованными людьми, особенно с теми, кто выбрал служение народу, как вы или ваш друг. – Позвякивание приборов аккомпанировало неспешной речи эмиссара. Гости за столом поглядывали на Эйрика с вежливым любопытством. – Вам известно, что за помощь в торговых делах его величество приглашал господина Сигурдссона перебраться в Копенгаген?

– Нет, я не знал, – ответил Эйрик. Боуги, когда заговорили о нем, не поднял взгляда, будто не гордился своими заслугами.

– Но ваш друг отказался. – По тону Клауса Хедегора неясно было, восхищается ли он этим поступком или пеняет Боуги за недальновидность. – Можете мне как-то объяснить его поступок, преподобный?

Судья лишь на мгновение обратил свой взгляд к Эйрику и сразу вернулся к угрю. Кусочки отделялись друг от друга легко, точно были из масла. Он аккуратно накалывал их на серебряную вилку и отправлял в рот, так что ни капля соуса или жира не попала на воротник.

– Не вижу в этом необходимости, если он сидит прямо передо мной.

Боуги глянул на Эйрика недовольно. Голос Дисы зашипел в голове: «Тебе что, ответить трудно? Обязательно свой норов показывать?»

– Могу только предположить, что на его месте я тоже остался бы дома, посчитав, что здесь от меня больше пользы, чем в Копенгагене. Там и без того довольно умных людей.

Ответ понравился гостям, они приглушенно рассмеялись. Судья по особым делам тоже сдержанно улыбнулся одними губами и в первый раз посмотрел прямо на Эйрика. В его маленькой голове прятался беспощадный холодный ум.

– Какую же пользу вы приносите сейчас, преподобный?

– Довольно скромную, говоря начистоту, – Эйрик усилием воли проглотил «дитя мое». Так он обращался к каждому, независимо от возраста, но что-то ему подсказывало, что судье это придется не по вкусу.

Он мог бы рассказать о червивой муке, что продают исландцам датчане, или о том, как одного его прихожанина высекли за кражу веревки. Но голос Дисы отрезвлял получше ледяной воды. «Они высыплют всю муку в море, – говорил он, – и люди останутся голодными. А твоему прихожанину достанется второй раз, чтобы не жаловался. Чего ты добьешься?»

– Забочусь, по мере сил, о своем приходе, – только и сказал он.

– Не скромничайте, – попросил Клаус Хедегор. Он отложил вилку и жестом велел слуге подать ему чистое блюдце и маленькую серебряную ложечку. Судья аккуратно положил себе варенья, и ландфугты тоже заинтересовались лакомством. – Говорят, вы выручаете людей буквально из безвыходных ситуаций.

Эйрик изобразил на лице удивление.

– Мой вклад сильно переоценивают.

– О вас, мой друг, рассказывают как о человеке исключительных талантов. – Речь судьи была до того медлительна, что хотелось схватить его за плечи и хорошенько встряхнуть, чтобы поторопился. – Я даже сказал бы, что подобное умел разве что Сын Господа нашего. Судачат, будто бы вы воскрешаете мертвых, приумножаете урожай, а коровы от ваших заклинаний дают вдвое больший удой…

Эйрик изображал уверенность и спокойствие, но ощущение было такое, словно чьи-то холодные пальцы пересчитали ему позвонки. Он отложил приборы. К лицу Боуги улыбка словно приклеилась, а пальцы так сильно сдавили вилку, что ногти пожелтели от напряжения.

– Будь у меня такая сила, господин судья, разве не обзавелся бы я дюжиной коров и роскошной усадьбой? Разве не одевал бы свою жену в шелка, подобно вашей дочери, вместо того чтобы заставлять ее носить стоптанные башмаки? Я вижу, к чему вы клоните. – Брови судьи заинтересованно приподнялись. Его дочь оцепенела, и только дрожание серег выдавало, что девушка еще жива. – Народ Исландии – богобоязненные люди, и не в последнюю очередь стараниями его величества. За эти годы он искоренил колдовство на землях моей страны и, насколько мне известно, не только моей. Я прилагаю все усилия, чтобы в нашем приходе не бродили подобные нелепые слухи, но люди есть люди…

Повисла пауза. Судья задумчиво изучал языком свой рот, щелкая зубами и глядя в сторону Эйрика, но не на него самого.

– Приятно видеть пастора, так хорошо осведомленного, чем живет приход, – сказал он наконец. – Мне тоже, знаете ли, интересно, чем дышит простой народ.

– О, это совсем несложно выяснить, ваша честь. – Эйрик заговорил еще до того, как успел хорошенько подумать. – Вам достаточно обойти свой собственный дом и обратиться к осужденным, что сидят в яме в ожидании альтинга. Если их хорошенько накормить и позволить вытряхнуть вшей из одежды, они расскажут вам все, что захотите услышать.

Он был готов к тому, что судья ответит в духе любых чиновников – унизит крестьян, назовет их неотесанными, грязными и необразованными. Это было бы отнюдь не худшее, что слышал о них Эйрик: твари, готовые ради бочонка бражки продать собственную дочь в потаскухи, убийцы детей, воры, не знающие чести и достоинства… Большая часть из этого была правдой. В конце концов, человек, доведенный до отчаяния, способен на самые чудовищные поступки. Но это не закрывает ему путь в Царствие Небесное и не означает, что, будучи преступником, он не хочет есть или спать, как человек.

Однако судья по особым делам Клаус Хедегор ничего подобного не сказал. Он сидел, сложив руки на животе, и улыбался странной улыбкой человека, который говорит в дюжину раз меньше того, что думает. Наконец эмиссар принял какое-то решение.

– Я тщательно обдумаю ваши слова, преподобный.

* * *

Боуги считал, что разговор прошел неплохо. Зная Эйрика, это могло вылиться в настоящую катастрофу. Так он и заявил другу, указав, что хуже всего была глупость, сказанная в самом конце. Эйрик возразил, что судья, похоже, вовсе не дурак и угадал бы любую фальшь – а ее, надо признать, и без того было немало в беседе.

– Клаус Хедегор неплохой человек, – заметил Боуги, – зря ты так. По крайней мере, для датчанина. Он очень горюет о своей покойной жене и любит дочь.

– Похвально, но нас это не спасет.

Ночью Эйрик, привыкший засыпать, едва коснувшись подушки, впервые за долгое время лежал без сна, заложив руки за голову. Он размышлял, как спалил бы королевскую резиденцию дотла. Или еще лучше – разбудил бы всех бесчисленных забитых до смерти, замученных и заморенных голодом пленников, пригласил бы их в дом и сказал бы: «Вот люди, повинные в вашей смерти. Делайте с ними что хотите. Ломайте кости, сжимайте лебяжьи шеи и выдавливайте глаза. Ешьте их еду и пейте их вино. Теперь все это – ваше». Луна светила ему на лицо и будоражила кровь. Никогда он так не поступит, он сам это знал. «А ты бы сумел удавить детей?»… «Нет, драгоценная моя, потому что ты честнее и храбрее меня».

Не в силах заснуть на мягких перинах, Эйрик перебрался на пол в надежде, что в положении, более привычном телу, его быстрее начнет клонить ко сну. Не успел он как следует устроиться, как в дверь тихо постучали. Даже поскреблись – не будь у Эйрика острого слуха, этот звук легко можно было бы принять за поскрипывание дерева за окном.

На пороге стояла бледная и напуганная дочь судьи Эльсе в тяжелом бархатном халате с золотистыми кистями.

– Вы в своем уме, йомфру? Что вы тут делаете? – злым шепотом спросил Эйрик. Не хватало ему еще обвинений бог знает в чем!

– Я привела к вам эту женщину, – ответила она шепотом. – Она сказала, что вы ее добрый друг и можете помочь.

Девушка отступила в сторону, и Эйрик увидел стоящую за ее плечом Рагнхильд. Меньше всего он рассчитывал встретить тут свою ятровку. Волосы молодой женщины были растрепаны, и дышала она так тяжело, словно всю дорогу от Стоксейри бежала, а не скакала верхом. Эйрик отступил в сторону, рассудив, что если они будут топтаться в холле у его дверей, то скорее привлекут к себе внимание.

– Преподобный, прошу вас, я услышала, что вы направляетесь в Бессастадир, и кинулась сюда…

Не договорив, Рагнхильд расплакалась. Она не могла успокоиться, пока Эльсе не протянула ей наполненный до краев кубок вина.

– В чем дело, дитя мое? Где ваш муж?

– Он отправился в Эйрарбакки по торговым делам, – осушив кубок и взяв себя в руки, пояснила Рагнхильд. Она выглядела очень уставшей: глаза покраснели, веки припухли, как у человека, который долго плакал. – Он не скоро вернется, никто и не заметит моего исчезновения. Преподобный, молю вас, спасите Стейннун!

– Стейннун? – удивился Эйрик. – Что с ней? Она в Стоксейри?

– Нет же! Она тут, в Бессастадире. Ожидает, когда ее отправят на альтинг.

Пастор нахмурился:

– За какое преступление? В чем она провинилась?

– За убийство детей.

* * *

Рагнхильд говорила сбивчиво, но из ее рассказа многое стало ясно.

Как и ожидалось, Бьёрн быстро потерял интерес к своим отпрыскам – хилой двойне, да к тому же девочкам. Стейннун пыталась растормошить детей, но молоко они пили плохо, почти не плакали и больше напоминали кукол, чем живых малюток. Бьёрн заявил, что такие дети не могут быть от него и что батрачка нагуляла ублюдков от кого-нибудь из работников или от колдуна Эйрика. Стейннун проплакала три дня, и даже Рагнхильд не сумела ее утешить. А потом малыши пропали. Кто-то из работников видел, что Стейннун унесла их на пустошь, и когда явились стражники, девушка ничего не отрицала. Тела девочек нашли недалеко от хутора – разум батрачки был слишком затуманен, чтобы как следует их спрятать. На окружном тинге вынесли обвинительный приговор за прелюбодеяние и убийство, и Стейннун отправили сюда, в Бессастадир. На летнем альтинге судьи вынесут окончательный вердикт, и почти наверняка это будет означать смерть. Стейннун утопят в омуте Дреккингархуль, как и прочих нечестивых женщин.

Эльсе слушала, прижав руку к губам. Глаза ее округлились от ужаса.

– Какая женщина способна убить своих детей? – тихо спросила она по-датски.

– Та, что доведена до отчаяния и которой некуда идти, – ответил Эйрик спокойно. – Если отец детей отказался от них, то у женщины только один выбор: убить младенцев или дождаться, пока голод убьет и ее тоже.

Он слышал такие истории десятки раз. Даже если он объяснит Эльсе всю горечь положения таких матерей, она не поймет. Смерть для нее – нечто умозрительное, далекое от ее собственной цветущей и безоблачной жизни. Смерть случается со стариками и маленькими собачками.

– Преподобный, я вас умоляю, – Рагнхильд, только-только переставшая плакать, вцепилась в его рукав и снова разразилась слезами. – Я даже не знаю, жива ли она в этой яме!

Эйрик молчал. В любой другой день он не мешкал бы. Он, как иногда признавался сам себе в приступе откровения, не очень-то ценил свою жизнь, хотя осознавал, насколько это большой грех. Себя он видел как костер на берегу моря, растопленный сухими водорослями. К нему приходят погреться все обездоленные, но надолго его тепла все равно не хватит. Он потухнет, оставив после себя лишь воспоминание.

Но теперь все изменилось. Сейчас он уже не был костром, он был огнем в очаге, и у него была семья, чье благополучие зависело от его решений. Эйрик не мог себе представить, на что способна его жена, если останется вдовой. Нет, она не пропадет – в это он верил. Диса проклянет его кости и позаботится о себе, о хозяйстве, об Арни и их новом ребенке, но это надломит ее, и все, что Эйрик так любил в ней, исчезнет. «Если ты навлечешь на наш дом беду, клянусь Господом, раньше мертвецы запоют, чем я стану тебе помогать», – бросила Диса ему вдогонку, и это прозвучало очень серьезно, не как обычные угрозы, которыми она разбрасывалась походя. В этот раз она сдержит слово.

Чувствуя, как язык едва ворочается во рту, Эйрик повернулся к Эльсе:

– Дитя мое, вы сможете вывести Рагнхильд так, чтобы никто этого не заметил?

К его удивлению, храбрая девушка кивнула:

– Конечно, преподобный.

– Я буду вам весьма признателен за эту услугу. А теперь подойдите-ка ко мне…

Она сделала несколько шагов и замерла в нерешительности. Когда он поднес руку к ее лицу, Эльсе отшатнулась, тем самым заставив Эйрика улыбнуться.

– Ничего страшного, дитя мое, – сказал он по-датски. – Я лишь сделаю так, чтобы к утру вы не вспомнили о сегодняшнем происшествии. Это может быть опасно не только для Рагнхильд, но и для вас.

Эльсе опустила взгляд, затем кротко кивнула. Эйрик начертал на лбу девушки связку рун. Для простых людей они были незаметны, а для самого пастора светились слабым, но отчетливым светом. От его прикосновений Эльсе ежилась и вздрагивала, а когда пастор закончил, растерянно заморгала.

– Это и все? Но я ничего не забыла!

– Я же сказал «к утру», – улыбнулся Эйрик. – А теперь, прошу вас, йомфру, проводите мою подругу к конюшне с ее лошадью.

– Так про вас говорят правду, что вы колдун?

Эйрик не ответил. Для Рагнхильд он достал из сумки клочок кожи и быстро нарисовал на нем гальдрастав, который обеспечит безопасную дорогу. Чернильницу, полную чернил, он отыскал на столе и впервые возблагодарил Бога за то, что находится в богатом доме.

– Так вы не поможете? – Рагнхильд смотрела на него с недоверием, сжав кусочек кожи в кулаке. Чернила еще не просохли и смазались, и Эйрику пришлось забрать его, чтобы обновить.

– Я не могу, дитя мое. – Казалось, собственные губы его плохо слушаются. – Если я освобожу Стейннун, меня осудят за помощь беглянке. Диса беременна, я не могу подвергать ее такой опасности.

– Но как же…

Все эти слова – они словно не принадлежали ему. Точно кто-то другой придумал их и вещал прямо из его горла. Он уже был пастором, был чьим-то другом и чьим-то спасителем. Настало время побыть хорошим мужем и отцом.

– Я ничем не могу помочь Стейннун, моя дорогая. Давайте уповать на Божье милосердие.

* * *

Беда в том, что сам Эйрик совершенно не умел на это уповать. Если бы он сел трапезничать с Иисусом, и Христос спросил бы: «Отчего же ты так не доверял Мне? Всякий раз, когда Я избирал для людей один путь, ты вмешивался и делал по-другому?» – пастор ответил бы: «Я думал, что помогаю Тебе. Ведь если Ты позволил мне сунуть свой нос, значит, именно так Ты и задумал».

Эйрик лежал на кровати, рассматривая потолок, и раму окна, и луну на бледном небе в окне, такую круглую, что, казалось, она вот-вот вкатится внутрь и запрыгает по полу. Он смирился с тем, что этой короткой ночью сна ему не видать и остается только мучительно ждать рассвета. Что сделала бы на его месте Диса? Сказала бы, что они помогли, чем могли. Она всегда выбирала себя, а еще Эйрика с Арни. Она и женщинам-то помогала, потому что любила хорошо сделанную работу, но не потому, что жалела просительниц. Это, впрочем, никак не уменьшало количество спасенных ею жизней.

Диса не стала бы помогать Стейннун. Она легла бы спать и спокойно проспала до утра, ни о чем не тревожась и не изводя себя чувством вины. Так что с тобой не так, Эйрик? Почему у тебя чувство, словно ты проглотил горсть углей?

Он встал и принялся расхаживать по комнате. В другой раз его непременно заинтересовали бы книги на датском, что стояли на полках, но сейчас пастор не мог заставить себя прочесть ни строчки. Стейннун была подопечной Дисы в значительно большей степени, чем его. Разве не захотела бы жена, чтобы он ей помог? «Нет, – сам себе ответил Эйрик. – Она желала бы, чтобы я целым и невредимым вернулся домой».

Есть ли шанс, что Стейннун оправдают на альтинге? В конце концов, если дело отправили на пересмотр, значит, все не так просто?.. Но это было чистой воды самоуспокоение. Высокое собрание примет единственно возможное в данных обстоятельствах решение, и Стейннун утопят в Дреккингархуле, если только она раньше не умрет в яме.

Умрет…

Эйрик резко выдохнул и закрыл глаза. А затем быстро, стараясь не думать, чтобы не позволить сомнению вцепиться холодными когтями в сердце, накинул плащ и покинул комнату.

Ни в холле, ни на первом этаже никто ему не встретился, лишь в ткацкой беззаботно переговаривались служанки. Почему Стейннун не взяли прислуживать в такой дом? Она веселая и жизнерадостная, никогда не отлынивала от работы и не ленилась…

Первым делом Эйрик вывел из стойла Блейка. Конь, недовольный, что его разбудили посреди ночи, напряженно прял ушами и косился на хозяина со сварливым недоверием. Пастор похлопал его по шее и оставил жеребца ждать в тени, недалеко от небольшой насыпи, под которой скрывалась яма для осужденных. Рядом дремали стражники.

Эйрик ощутил, как за много миль отсюда пробуждается «Серая кожа», как шуршат ее страницы, наполняя бадстову слабым свечением. Разбудит ли это Дису? Поймет ли она, что муж снова ее обманул? Гримуар отсыпал ему ведовства – щедро, не скупясь на руны, – но Эйрик знал, что за это придется заплатить, а какова цена, ты всегда узнаешь слишком поздно. Однако выхода не было. У Эйрика не имелось при себе нужных ставов, поэтому необходимые связки приходилось доставать прямо из книги. Он начертал в воздухе вязь, которая усыпила стражников, а на висячий замок на тяжелой двери, закрывшей вход в яму, накрошил замок-травы, которую с некоторых пор всегда носил в кармане штанов. Вниз вела веревочная лестница. В лицо ему дохнуло зловонием. Можно было спустить в камеру Стейннун бродячий огонек, но что если она там не одна? Пастор не думал, что будет делать, если в яме обнаружатся другие преступники.

Осторожно, стараясь не создавать лишнего шума, он спустился в темноту. Когда ступни коснулись земляного пола, в углу раздался шорох и слабый женский голос спросил:

– Подошло мое время?

Сумеречный ночной свет не доставал до дна ямы, так что Эйрик не мог разглядеть лица женщины. Голос ее звучал хрипло, как у человека, который давно ни с кем не говорил и отвык от речи. Эйрик даже не мог с уверенностью сказать, кто перед ним.

– Пока нет, дитя мое.

– Преподобный Эйрик?

Зато она узнала его – вот удача!

– Не шумите. На вас нет кандалов?

– Нет. Их сняли с меня два дня назад, чтобы надеть на другого заключенного. Его отправили на каторгу, а кандалы так не вернули.

– В таком случае вы сможете подняться по веревочной лестнице?

У Стейннун это получилось не сразу. За время, проведенное в яме, ее руки и ноги так ослабели, что Эйрику пришлось поддержать ее, чтобы не дать рухнуть на земляной пол. Под руками его оказалось костлявое тонкокожее тело, которое пахло кровью и болезнью. Яма была неглубока, но на то, чтобы выбраться из нее, Стейннун потребовалось четыре попытки. В конце концов она сделала последний рывок и вытолкнула себя наружу.

В сером ночном свете стало видно, как она похудела: платье висело грязными лохмотьями на острых плечах, лицо осунулось, кожа посерела. Один глаз заплыл и вспух, как спелая слива, так что Стейннун не могла его даже открыть. Но было видно, что, несмотря на заключение, пленница старалась приводить себя в порядок: платье было завязано, а сальные волосы кое-как заплетены.

– Какое счастье, что вы одна!

– Одного моего соседа позавчера отправили на каторгу, а второму отсекли руку и отправили домой как единственного кормильца. Вы пришли исповедовать меня, преподобный? Я не помню, когда причащалась в последний раз.

– Не беда. Еще успеете.

Блейк смиренно дремал в ожидании хозяина, хвостом отпугивая мошку. Когда Эйрик помог Стейннун забраться в седло, конь встряхнул гривой и зубасто зевнул.

– Я не знаю дороги, – шепотом сообщила Стейннун. Она вцепилась пальцами в седло, и конь под ней сделал несколько пробных шагов, проверяя, не свалится ли его ноша.

– Не волнуйтесь, дитя. Блейк вас довезет.

Эйрик мог положиться на этого коня как на самого себя, а потому не стал следить, как всадница исчезает за поворотом. Блейк сам хранил магию под шкурой и мог не опасаться ни погони, ни ограбления, ни острого черепка или камня под копытом.

– Прости меня, пожалуйста, душа моя…

Эйрик мог только порадоваться, что не увидит лица Дисы в тот момент, когда она обнаружит у себя на пороге Блейка со Стейннун на спине.

Вохсоус

Конь появился у дома ранним утром. Блейк брел обманчиво медленным шагом, устало переставляя ноги, хотя Диса хорошо знала, какие расстояния этот конь мог покрыть за день.

Над озером стелился туман, такой плотный, что сквозь него даже не проглядывалась водная гладь. Он был похож на овечью шерсть, застрявшую на ветках или в репье. Дисе не спалось, и она встала задолго до того, как показалось солнце. Неприятно тянул и ныл живот, в последнее время никак не напоминавший о себе. Она растопила очаг, но все никак не могла избавиться от сырости, что заползала под платье. Водоросли были влажными, оттого плохо горели и сильно чадили. Надышавшись дыма, она вышла проветриться на порог, тогда-то и увидела всадницу. Девушка сидела в седле, как куль с зерном, и в неверном туманном свете ее легко было принять за мертвеца.

Блейк подошел прямо к Дисе и ткнулся шелковистыми ноздрями ей в руку, выпрашивая угощение. «Я тут ни при чем», – всем своим видом словно говорил конь. Пасторше хотелось сорваться: отхлестать Блейка прутом, вымещая злость на бессловесном животном, или стащить Стейннун за волосы с седла и всыпать ей за то, что посмела вмешаться в их размеренную жизнь. Но правда заключалась в том, что ее жизнь с Эйриком никогда не была размеренной. На месте Стейннун мог оказаться кто угодно.

Диса глубоко вздохнула и помогла батрачке спешиться. Ту едва держали ноги, а пахло от нее как от навозной кучи.

– Ну и душок, – поморщилась хозяйка дома.

Это было слабо сказано. Когда она проводила Стейннун в бадстову, смрад от давным-давно немытого тела и волос, кишащих вшами, разбудил даже Арни. Диса не стала укладывать ее на постель, а велела сесть на пол и ждать, пока она натаскает и согреет воды, чтобы наполнить бочку. Пасторша поздно вспомнила, что ей не стоило бы поднимать тяжести, но кто еще это сделает? Калечный Арни или всегда готовый прийти на помощь Эйрик, который сейчас от нее в двух днях пути? И хорошо, иначе бы она снесла ему голову и сама отправилась в Бессастадир!

Повитуха работала молча и сосредоточенно, ни о чем не расспрашивая свалившуюся ей на голову гостью. Ее рассказ ничего не изменит. Один только раз она прервалась, когда девушка хрипло попросила воды. Стейннун выпила две полных кружки и вытерла рот рукой, размазав грязь по лицу. Затем Диса раздела девушку, усадила ее в бочку и долго терла тряпкой, соскребая зловоние с кожи, обнажая синяки и ссадины, оставленные стражниками. Вместо лохмотьев, в которых прискакала Стейннун, она дала ей свое платье, а одежду батрачки кинула Арни и велела сжечь подальше от дома. Только отмыв и накормив бедняжку, Диса спросила:

– Как ты попала в Бессастадир? Ведь оттуда мой муж тебя вытащил, не так ли?

Тогда Стейннун поведала ей все. Во время своего рассказа она не проронила ни слезинки – даже когда описывала, как отнесла своих малюток на пустошь и оставила их, хнычущих и голодных, среди вереска и ветра. Девушка верила, будто их заберут аульвы или даже бездетная скесса, словом, кто-нибудь да не пройдет мимо двух младенцев, чья мать бросила их совсем одних…

Но потом к ней пришли стражники, которые нашли детей уже мертвыми. Бьёрн заявил, что работница нагуляла пузо от заезжего путешественника, которому дали приют в усадьбе, или даже от рыбака, да только поди найди теперь отца! По его словам, он знать не знал, что батрачка убила своих ублюдков. Ему она якобы сказала, что те родились уже мертвыми.

В яме было трудно, призналась Стейннун. Мучили ее не прогорклая каша и не постоянная темнота, а стражники и слуги, которые приносили еду и описывали, как нашли ее девочек на пустоши. Их растерзали вороны, говорили они. Выклевали их маленькие глазки, а солому и куски овечьей шерсти, что батрачка положила в корзину, растащили для гнезд. Закончив, она расплакалась, а Диса нащупала костяную рукоятку ножа в кармане и погладила ее для успокоения.

– Я слышу их тоненькие голоски, – шепотом сообщила Стейннун, и глаза ее заблестели от страха.

– Это котята, – ответила Диса. – Кошка под порогом родила полдюжины, и теперь они пищат.

Она уложила девушку спать, опоив ее отваром, чтобы сон страдалицы был ровным и непрерывным, а сама вышла на тун. На свежем воздухе думалось легче. Арни вернулся с озера, где сжег, как ему было велено, грязную одежду.

– Надо подумать, куда спрятать Стейннун, когда явятся стражники, – обратилась к нему Диса. Мальчик погладил сестру по локтю – очень взрослый мужской жест, который он подсмотрел у Эйрика. Будь он поздоровее, подумала пасторша, из него вышел бы прекрасный муж. Или совершенно отвратительный, как ее собственный.

– Положись на меня, сестрица.

– Она говорит, что слышит своих детей. Думаешь, ей мерещится?

– Ночью и узнаем, – беззаботно, по-эйриковски отозвался Арни.

Утбурды – призраки оставленных на смерть младенцев – нередко являлись своим матерям, чтобы упрекнуть тех в совершенном грехе. Случайные путники то и дело слышали по ночам их плач или пение. Не нашлось бы в Исландии пустоши, где не умерло бы ни одного ребенка, брошенного доведенной до отчаяния женщиной.

Едва проснувшись, Стейннун взялась за дело, хотя ноги ее едва держали. Она помогла Дисе перестирать одежду и выпотрошить рыбу, а затем подмела пол в бадстове и перебрала сушеные травы. Спокойствие приходило к ней, только когда руки были заняты работой.

Ночные сумерки опустились на хутор поздно, словно до последнего оттягивали этот момент. Диса уложила Стейннун на кровать в бадстове, а сама поднялась на чердак. Туман собрался в эту ночь гуще и плотнее, чем накануне. В полумраке вздыхали лошади. Блейк беспокоился без хозяина, стучал по деннику копытом и грыз калитку. Дису одолевало дурное предчувствие. Она поклялась Эйрику, что разведется с ним, если он выкинет что-нибудь опасное, и теперь прикидывала, что выскажет ему в лицо, когда он явится. Но чем дальше, тем неспокойнее становилось у нее на душе. Похищать осужденную из-под носа датского чинуши – плохая идея, и в этот раз Эйрик может легко не отделаться…

Когда Диса увидела на воде два огонька, сперва решила, что это Эйрик прислал сигнал, что с ним все хорошо. Они очень быстро двигались в тумане, держась близко друг к другу, и явно направлялись в ее сторону. Диса придвинулась ближе к окну, чтобы лучше видеть. Вскоре огоньки превратились в два огненных шара, что катились по земле, как колеса, пока не остановились прямо под окнами ее дома и не погасли.

Свет, что пробивался сквозь белесую взвесь, исчез, и стало тихо – не так, как бывает по ночам на хуторе, а словно кто-то проглотил все звуки. Перестала зудеть мошка, не шелестела трава у кромки воды, кони и корова затаили дыхание, а волны больше не шептались с берегом. Внизу тихо постучал о стену Арни, привлекая внимание сестры. Осторожно, босой ногой нащупывая ступеньки, Диса спустилась с чердака в бадстову.

Арни был полностью одет, словно и не готовился ко сну. Он сидел у приоткрытой двери, а рядом с ним, поджав уши и затаившись, сидела собака. Стейннун тоже не спала. Она лежала, трясясь, под одеялом, хотя в бадстове было тепло. Девушка дрожала так, что Диса слышала стук ее зубов. Приложив палец к губам, братец коротко кивнул Дисе на двор.

– Я думала, утбурды не отходят далеко от пустоши, где их оставили.

Арни только пожал плечами:

– Значит, эти особенно упорные.

Двое младенцев стояли, неестественно выпрямившись, в пяти-шести шагах от калитки. Ночью, когда предметы не отбрасывают тени, они казались древесными корнями, выскочившими из-под земли, или резными игрушками. Настоящие новорожденные не сумели бы так подняться. Но эти дети научились говорить и стоять намного раньше своих сверстников. Причудливые преимущества смерти…

Поза была не единственным, что выдавало в них покойников. Синюшная кожа на круглых выпуклых животах натянулась, точно готовая вот-вот лопнуть. Глазницы – тут стражники не обманули – пустовали. Стояли утбурды на полусогнутых ногах, даже смерть не распрямила их коленки. В маленьких ручках они держали, крепко сжимая, старое одеяльце.

– Они за мной пришли? – дрожа, спросила Стейннун.

«За кем же еще?» – хотела рявкнуть Диса, но сдержалась. Наклонилась было за ночным горшком – любую нечисть можно отпугнуть, выплеснув на нее мочи, – но Арни неожиданно перехватил ее руку.

– Погоди, сестрица.

– Чего ждать? – удивилась Диса.

Пока они медлили, мертвые младенцы подошли чуть ближе. Туман плыл за ними, словно зацепившись за пятки. Вот они уже миновали ограду и очутились на туне перед домом. Только когда до входной двери оставалось не больше десяти локтей, Диса разобрала слова их песенки:

Не тужи так, матушка,

Не кручинься,

Одеяло принесли —

Вот согрейся…

– Слыхала я от призраков и получше висы, – проворчала она, но что-то неприятно кольнуло в груди.

«Раньше мертвецы запоют, чем я кинусь тебя спасать…»

– Ну чего ты возишься?

Арни, нахмурившись, цыкнул языком, будто Диса мешала ему думать.

– Отвадишь ты их, – сварливо заметил он, – а дальше что?

– Дальше отправим Стейннун в Данию, как Эйрик наверняка собирался. Не переплывут эти красавицы океан.

Арни сверкнул глазами и улыбнулся, а затем подмигнул сестре и покинул бадстову так стремительно, что Диса не успела бы схватить его за рубашку. Но она и не собиралась останавливать брата. Утбурды в целом безвредные, не кровожадные создания – они предпочитают жаловаться и пенять на судьбу. Некрещенные, они обречены на половинчатое существование: ада не заслужили, но и в рай отправиться не могут. Считается, что их песни могут свести человека с ума, но Дисе в это не верилось. Да и брат, обученный Эйриком, наверняка знал, что делает. Мальчик приблизился к утбурдам вплотную и взял одного за руку. Крошечная детская ручка полностью утонула в его худых пальцах.

Когда Диса поняла, что он собирается сделать, было уже поздно. Стейннун резко села на постели, завернувшись в одеяло так плотно, что только глаза виднелись. Когда Арни подошел к порогу, Диса преградила ему путь.

– Чего удумал, черт?

Братец вздохнул, как будто это он, а не сестра, был старшим и сетовал на ее недогадливость.

– Дай им попрощаться.

– Чтобы Стейннун совсем умом двинулась, как матушка? Ради того ее Эйрик вытаскивал?

– Она двинется, если не попрощается.

Диса и сама не могла бы ответить, что заставило ее прислушаться к словам брата. Рядом, крепко держась за руки, безглазо смотрели близнецы. От ночного горшка воняло. Можно было выплеснуть на них все до капли и смотреть, как они с визгом улепетывают обратно в туман. Но сделалось бы Стейннун от этого легче? Диса сделала шаг в сторону.

Арни вошел в дом следом за близнецами. Если ведешь в свое жилище покойника, никогда не позволяй ему оказаться у тебя за спиной. Увидев гостей, Стейннун затряслась и подобрала ноги. Диса думала, что она завизжит, но батрачка только мотала головой из стороны в сторону, точно пыталась что-то вытрясти из своего уха. Она вжалась спиной в стену и так выпучила глаза, что белки забелели в полумраке. Арни тем временем выпустил руку утбурда, и младенцы тут же вновь запели своими писклявыми голосами:

Не тужи так, матушка,

Не кручинься,

Одеяло принесли —

Вот согрейся.

Они не приближались и не отдалялись, а просто застыли, обратив к Стейннун безглазые лица. Диса снова наклонилась за ночным горшком, но Арни жестом остановил сестру. Он присел рядом со Стейннун, оцепеневшей от ужаса, и заглянул ей в глаза.

– Чего ты боишься? – спросил он, хотя очевидно было, что девушка не может говорить. Ее тело содрогалось уже не столько от мнимого холода, сколько от ужаса. Не получив ответа, Арни снова заговорил: – Они не хотят причинить тебе вреда. Взгляни на них.

Глаза Стейннун метались по бадстове, не останавливаясь ни на мгновение. Дети терпеливо ждали. Тихие и послушные, они сжимали в ручках грязное надорванное в нескольких местах одеяльце.

Не тужи так, матушка,

Не кручинься,

Одеяло принесли —

Вот согрейся.

– Услышу эту песню еще раз, вышвырну, – процедила Диса сквозь зубы, обращаясь скорее к Арни, чем к близнецам, которые даже головы в ее сторону не повернули. Их интересовала только Стейннун.

Батрачка охватила голову руками, вцепилась в волосы и стала раскачиваться взад-вперед, подвывая. Она то жмурилась, то глядела на младенцев в упор, словно надеялась, что они исчезнут. Арни заботливо погладил ее по спине и повторил:

– Они тебе не навредят, милая. – Странно было слышать от десятилетнего мальчика такой покровительственный тон, но Диса привыкла, а Стейннун не обратила внимания. Наконец девушка простонала что-то в ответ, и Арни придвинулся к ней ближе, чтобы расслышать. Диса невольно сделала шаг в их сторону.

– Повтори громче, милая, я не слышу.

Это получилось не с первого раза, но в конце концов ей удалось выдавить из себя:

– Чего они хотят?

Арни посмотрел на младенцев, точно советуясь с ними.

– Отдать тебе одеяло, – пояснил он, – чтобы ты согрелась.

Услышав его ответ, утбурды одновременно шагнули в сторону Стейннун. Она уже не раскачивалась и не выла, а лишь замерла и остекленевшим взглядом смотрела на своих мертвых детей. Медленно-медленно, как если бы им было сложно разгибать руки, младенцы протянули Стейннун одеяло.

– Они на тебя не злятся, – уверенно повторил Арни.

Стейннун выпростала руку из-под одеяла, согнув пальцы, как птичьи коготки. Тряпка в руках у младенцев источала запах сырости и мокрой грязи. Все трое замерли: и утбурды, протягивающие матери потрепанное одеяло, и Стейннун, которая никак не решалась принять странный дар. Но в конце концов она резко выдохнула, подалась вперед и схватилась за одеяло. В ту же секунду утбурды отпустили другой конец и убрали руки за спины, точно хотели показать матери, что не намерены до нее дотрагиваться. Их дело было сделано.

Когда мертвые младенцы покинули дом пастора Эйрика, стояла уже глубокая ночь. Они ушли так же тихо, как пришли. На сей раз ни звука не сорвалось с их губ. Диса не видела, куда они направились, хотя предполагала, что закопались неподалеку.

Арни погладил батрачку по голове. Стейннун прорыдала весь остаток ночи до самого утра, обнимая одеяльце и умоляя убитых детей простить ее. Когда слезы иссякли, она долго высматривала дочерей сквозь приоткрытую дверь, а затем уснула, укрывшись сразу двумя одеялами. Она наконец перестала дрожать.

Диса с Арни тоже прилегли – надо было отдохнуть хотя бы пару часов.

* * *

Проснулась Диса от того, что кошка притащила ей на грудь котенка. Тот был с виду полудохлым и все пищал и пищал… Пасторша открыла глаза и встретилась с желтым пронзительным кошачьим взглядом. «Что мне с ним делать?» – словно спрашивал он. «Понятия не имею», – ответила Диса и, взяв котенка поперек живота, спустила его на пол. У кошки на морде отразилось разочарование. Она одним плавным движением соскользнула с Дисы, оттолкнувшись лапами.

Прошло мгновение, и пасторшу подбросило на кровати.

Она редко ловила дурные предчувствия – то была стезя Арни и Эйрика. Но в этот раз предстоящее, вероятно, было таким важным и страшным, что фюльгья так и зарядила подопечной по ребрам. Диса метнулась к двери, шикнув на собаку, чтобы не брехала. Распахнув ее, она увидела, что к дому приближаются двое всадников. Из-под копыт их коней во все стороны летели комья грязи.

– Арни! – крикнула Диса. Брат улегся на чердаке, уступив Стейннун свою постель.

– Что случилось? – Это Стейннун уже сидела на кровати, прижимая к себе подаренное утбурдами одеяло.

Отвечать ей не было времени. Ни на что, говоря начистоту, не было времени. Диса вышла из дома и закрыла за собой дверь. Широко зевая, она направилась к коровнику и остановилась на полпути, с удивленным видом уставившись на двух всадников. Это были рослые мужчины с туповатыми, розовыми от загара лицами и жидкими волосами. Один был возраста Эйрика, второй скорее ее лет, и его черты показались ей смутно знакомыми.

– Хорошего дня, – с неожиданно вежливостью приветствовал ее тот, что постарше. – Вы рано встали.

– Доброго утречка, господа. У коровы давеча вымя вспухло, – протяжно, по-бабьи пожаловалась Диса. – Всю ночь, болезная, мычала, да и я вместе с ней глаз не сомкнула. Вот встала проверить, как она там.

– А вы бы ей вымя жиром смазали, – добродушно посоветовал младший, первым спрыгивая с коня. Для стражников говорили они складно. – Мы не хотели вас так рано тревожить, фру, но у нас срочное дело от королевского эмиссара.

– Вот как? – Диса изобразила на лице удивление, а потом беспокойство. – Мой муж, пастор Эйрик, несколько дней назад уехал в Бессастадир.

– Мы знаем. – Стражники кивнули, и младший не без скрытого злорадства добавил: – Тоурдис Маркусдоттир, ваш муж Эйрик Магнуссон обвиняется в колдовстве, одурманивании дочери королевского эмиссара и похищении осужденной Стейннун Йоунсдоттир.

Диса почувствовала, как с ее плеч точно гора свалилась. Точно вулкан, столетиями копивший жар, извергся, и лава потекла по каменистым склонам вниз, уничтожая все на своем пути. Наконец это произошло! Теперь можно не тревожиться и бояться…

Однажды это должно было случиться. У Эйрика не вышло бы прожить жизнь скромного пастора, так стоило ли надеяться? Интересно, отстраненно подумала Диса, если в бадстове найдут Стейннун, возьмут ли под стражу ее саму?

Освободив голову и стараясь ни о чем не думать, она сделала единственное, что могла сделать женщина в ее положении: заголосила так, что разбудила корову и лошадей. Сминая передник, она осела на землю, заходясь рыданиями. Диса ругалась и причитала, она честила Эйрика на чем свет стоит и жалела себя так неистово, что стражники – как любые другие мужчины – могли только неуклюже топтаться рядом, не находя слов. Утешать женщин их не научили, а смеяться над женой колдуна не позволяла совесть.

Сквозь поволоку слез Диса рассматривала рыхлую землю у себя под окном. Закопались все-таки, черти!

– Ну, будет. – Младший наконец прочистил горло. – Тоурдис Маркусдоттир, ответь, скрывается ли в твоем доме батрачка Стейннун?

И тут вдруг Диса его узнала. Она обтерла юбкой лицо и, ткнув в парня пальцем, выпалила:

– А я знаю тебя, Оулав Торвальдсон! Я принимала роды у твоей жены, пока ты пьянствовал.

Он стушевался. Это узнавание никак не могло бы спасти ее или Стейннун, но выиграло еще несколько неловких секунд, прежде чем стражники ворвутся в ее дом и сломают все, что они с Эйриком так долго строили. Когда мужчины заходили в бадстову, Диса затаила дыхание. Как оказалось, не зря.

В лицо ударил едкий запах мочи и нечистот, как будто ночной горшок не выносили целый месяц. Даже стражники, привычные к зловонию ям, где содержат преступников, отступили в первое мгновение. Стейннун нигде не было видно, зато Арни лежал, расхристанный, на своей кровати. На лице его чернели влажные язвы, изо рта стекала слюна, рубашка бесстыдно задралась, а глаза без единой человеческой мысли напоминали звериные. Пес, поскуливая, лизал ему руку и вертелся неподалеку. Солома под Арни была мокрой и источала смрад.

– Ищите, – щедро предложила Диса и уселась у очага. – Только братишку моего не тревожьте.

– Я слыхал от Бьёрна, что он у вас… того, – кивнул Оулав Киттельсен. – Да спасет Господь его душу.

Двое мужчин, превозмогая тошноту, взялись за обыск. С посудой, травами и склянками они обращались аккуратно, а вот книги и записи просто сваливали на пол и ходили по ним сапогами. Диса, которой стало дурно от запаха, вышла наружу. Она, в конце концов, не обязана быть свидетельницей того, как разрушают ее дом. Некстати пришла в голову мысль, что платье снова стало тесновато в талии, пора его перешивать.

Как она и надеялась, стражи тщательно обыскали весь дом – благо тот был совсем невелик, – но не тронули зловонную кровать Арни. Братец как раз «проснулся» и протяжно стонал на одной ноте, пуская пузыри. Книги и записи Эйрика мужчины сгрузили в мешок, точно сухие водоросли.

– Нашли что-нибудь ценное? – поинтересовалась она.

– Не нам судить, – важно ответствовал старший, который до того хранил молчание. – Фру, вы узнаете эту книгу?

В руках он держал «Серую кожу», и руны на ее страницах пристыженно помалкивали.

«Ты точно знал, что искать, змея!» Эта мысль больно ужалила Дису. В Исландии не водилось змей, и впервые это удивительное существо она увидела в Германии. Стремительные и смертоносные, змеи были уродливы, но завораживали своей неестественной грацией.

– Никогда не видела, – солгала она, глядя ему в глаза. – Я баба простая, какое мне дело до каких-то писулек?

Когда стражники уехали, Диса не спешила возвращаться в бадстову, хотя знала, что зловоние было всего лишь искусно наведенным мороком. Стоит ей зайти, как ее окружит знакомый запах дома: трав, выделанной кожи, сухой бумаги… Но именно это и не пускало. Дом, разворошенный, выпотрошенный, точно свежепойманная рыба, больше не принадлежал ей. С губ рвались проклятия, и Диса насилу удерживала их внутри. Кто знает, чем обернутся для Эйрика ее слова, сказанные в сердцах? Так она сидела, обессиленная, пока из бадстовы не вышел Арни. Он был уже полностью одет, с миской скира в руках.

– Не хочу, – отвернулась Диса, когда он протянул ей завтрак.

Для еды было слишком рано, она никогда не ела в такое время. Но малец внутри требовал пищи, как огонь требует растопки, и Диса сдалась. Она съела все до капли и облизала ложку, задумчиво созерцая беззаботную водную гладь. В животе после еды поселилась пугающая резь, которая усиливалась с каждой минутой.

– Что ты собираешься делать? – спросил Арни, когда она закончила.

– Ни-че-го, – ни на секунду не задумавшись, выпалила Диса. – Пусть Эйрик горит в любом котле, который ему понравится. Я только подойду и подброшу поленце в огонь! В аду ведь есть дрова, Арни?

– Сказано, что в могиле нет «ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости», – ответил брат. – Я никогда не слышал, чтобы к этому добавляли: «Ни дров».

Глава 9. 1668 год

Вохсоус

Дождь лил, не прекращаясь, много часов, приминал траву и дырявил озеро. Когда потекло по ногам, Дисе взбрела в голову безумная мысль, что это дождь каким-то образом проник под юбку. А потом она все поняла: по жару и боли, по сгусткам и толчкам, с какими надежда покидала ее лоно…

Теперь Диса сидела на чердаке, рассматривая дождевую крошку, что билась и билась о водную гладь. Юбка насквозь пропиталась кровью, живот крутило судорогами, в воздухе висел тяжелый запах сырого мяса. Ведьма знала, как затворить кровь, но вот как вернуть себе волю к жизни – этого она не знала. Голова кружилась, и казалось, что дом движется. Однако под порогом больше не плыли величественные киты, не выпускали фонтаны из своих дыхал, не шагал по обледенелому берегу белый медведь с глазами, похожими на ее собственные. Ничего не было и уже не будет, поняла Диса.

Впервые в жизни она не собиралась идти дальше. Хотелось только, чтобы мир перестал вращаться, закончились спазмы и остановилась тошнота. В глазах потемнело, и она легла на солому. Вспомнила, как в волосах Эйрика всегда застревали сухие травинки. От них пахло летом. Сейчас от них наверняка пахнет лишь сыростью и плесенью. Смертью пахнет.

Между ног чвакало. Солома под ней промокла, а кровь все не утихала. На Вохсоус опустилась ночь. «Ибо душа наша унижена до праха, утроба наша прильнула к земле…» Ее утроба исторгала из себя плод, который так ждала. Тысячи детей уходят в землю до того, как успевают сделать первый вздох. Отчего же так больно и темно? Над ней проплыл огромный кит, и она увидела его белое брюхо, на котором были начертаны руны. Плохо, что нет Эйрика рядом, подумала Диса, он бы объяснил, что они значат.

* * *

Приходить в себя оказалось муторнее, чем засыпать. Виски болезненно пульсировали, а тело чесалось, точно его покусала мошкара. Под одеялом было жарко и сухо. Диса разлепила глаза. Бадстову заливала серая мутная хмарь – не то утренняя, не то ночная. Во рту пересохло, и она поискала глазами котел или ведро с водой, но рядом с постелью ничего не обнаружила. Голова была тяжелой, как мешок с солью: ни приподняться, ни оглядеться.

Хлопнула дверь, и повеяло свежестью земли после дождя и росистой зелени. Рука с тонкими длинными пальцами нырнула Дисе под затылок и приподняла, вторая поднесла к ее губам миску с водой. От холода загудела макушка и свело зубы, а горло онемело. Стылые струйки потекли по подбородку и смочили одеяло. Диса закашлялась и снова откинулась на соломенный матрас.

– Вот забавно, – сказала она, – сначала я тебя выхаживала, а теперь ты меня.

Лауга отставила плошку и улыбнулась одними губами. Ее длинные волосы золотистым плащом лежали на плечах. Ворот синего платья был застегнут серебряной фибулой с большим желтым камнем.

– Возвращаю долг, – прошелестела аульва. Под ароматами леса и свежести прятался другой – знакомая крепость табака.

– Сейчас бы понюшку…

Лауга извлекла из мешочка на поясе табакерку, инкрустированную мелкими блестящими камушками, взяла оттуда своими тонкими пальцами чуть табака и дала Дисе втянуть. От этого вдоха в голове пасторши наступила полная ясность. Она чихнула дважды, и по телу разлилось облегчение.

Диса не стала спрашивать Лаугу о ребенке. Она и так знала, что потеряла его. Хорошо, что от аульвы, ставшей матерью два года назад, уже не пахло молоком и сладостью, не дразнило ароматом нежной детской головки.

Диса ощупала себя под одеялом: сухо. Боли не осталось, даже крошечки. Внезапно она расстроилась, затосковала по этой муке, которая осталась ей взамен утерянной тяжести. Лауга отошла к очагу, достала из мешочка на поясе вырезанную из кости трубку и, набив ее табаком, взяла щипцами крошечный уголек. Яркий отсвет лег на ее лицо. В глазах рассыпались искры, от костяной чашечки потек в бадстову дым. Эйрик тоже курил трубку, и от этого воспоминания у Дисы заныли зубы, как от холодной воды.

– Надо же, – задумчиво протянула Лауга, – ты пришла в себя, и дождь кончился. Не чудо ли Божье…

– Сколько я проспала?

– Ты не спала. Ты три дня болталась между жизнью и смертью, все никак определиться не могла.

– Плохо я как-то определилась.

На это Лауга ничего не ответила. Она дала Дисе выпить отвар, от которого ту дернуло куда-то вперед и вверх, а день вновь померк.

Пасторше показалось, что она заснула всего на минутку. Закрыла глаза и открыла, но Лауга за это время успела сменить платье и убрать волосы в сложную аульвью прическу. Вот же делать нечего, подумала Диса. Аульвы живут себе беззаботно в скалах и горя не знают. Всего у них в достатке! Легкость эта вызывала в ней сейчас только злость и досаду. Хотелось крикнуть в чистое лицо: «Чего ты пришла?! Не видишь, сколько горя в этом доме!» Но аульвов, раз уж они явились, прогонять не следует.

– Ты почти здорова, – обратилась к ней Лауга. – Силы вернутся, дай срок. Это случится тем быстрее, чем скорее ты встанешь.

– Значит, они совсем не вернутся.

– Будешь лежать?

– Да, пока Спаситель заново не вернется искупать грехи человеческие. Тогда я его встречу и скажу, чтобы искупил грехи всех, кроме подлеца по имени Эйрик. Его пусть отправит гореть в аду, ибо под ним подстилается червь, и черви – покров его[14].

Лауга расхохоталась чистым и звонким смехом, откинув назад голову с тяжелыми золотыми кудрями, в которых поблескивал серебряный гребень.

– Осторожнее, – предупредил Магнус, входя в дом. Следом за ним шагали вымокший, как воробей, Арни и робкая Стейннун. – Пророка Исаию перепилили деревянной пилой за его пророчества.

Дисе все-таки пришлось сесть. Не встать – тут она была непреклонна, – но хотя бы принять удобное положение для принятия пищи. А есть она хотела страшно. Так собака, месяцами скитавшаяся по пустошам и прибившаяся к случайному хутору, глотает, не жуя, все, чем ее угощают сердобольные крестьяне. Мясо, что приготовила Лауга, было нежным и горячим, а кислая сыворотка – холодной. Пока она ела, Арни коротко пересказал, что произошло.

После того, как стражники ушли, не раскрыв морока, Стейннун вылезла из-под кровати, где пряталась. На Дисе лица не было.

– Ты не смотрела злыдней, – пояснил Арни без обиняков, – просто тебя там, внутри головы, словно совсем не было. Ты была точно драуг.

Велев никому ее не беспокоить, пасторша полезла на чердак и просидела там до вечера, когда Арни со Стейннун нашли ее без сознания в луже крови. Тогда-то мальчик и вспомнил, что на черном пляже стоит хутор Магнуса и Лауги, и послал Стейннун к ним за помощью. Аульва остановила кровь и три дня ходила за Дисой, пока та не пришла в себя.

– Тебе сейчас и вправду лучше не вставать, – заметила Лауга. – Мы с Магнусом придумаем, как вытащить Эйрика, а после заберем вас с Арни и Стейннун к себе.

– Даже если бы я встала, то и пальцем не пошевелила бы для этого негодяя! – от собственного крика снова разболелась голова, и Диса опустилась на матрас.

Никто ей ничего не сказал. Может, решили, что она все еще не пришла в себя после болезни. Но Диса просто злилась. Будь здесь Эйрик, она бы накинулась на него с кулаками и била до тех пор, пока его хохот не сменился бы бегством. Он ведь клялся ей, что ни во что не ввяжется, чтобы не навредить семье! Но муж не сдержал слова, потому что никогда его не держал. Обещания были для него что воздух, а семья – что ветер.

– Я бы и рада совсем не подниматься с кровати, – сказала Диса самой себе, – но мужа у меня теперь нет. Если не хочу помереть с голоду зимой, нужно шевелиться.

Она полежала немного, дожидаясь, пока ее оставят одну, а потом встала и отыскала в сундуке новое платье взамен того, что пропиталось кровью. Двигалась она медленно, руки и ноги налились тяжестью и плохо слушались, но от помощи Стейннун она отмахнулась – не бессильная.

Первым делом пасторша пошла проверить, как дела на ее делянке и в порядке ли корова. Лошадей, думала она, можно будет продать до сенокоса, ей столько не нужно. Эйрик любил их: мог часами ворковать, прохаживаясь скребницей по лоснящимся спинам. Ему было все равно, старый конь или молодой, хромой или готовый пробежать всю Исландию вдоль и поперек, он всех ценил одинаково.

Блейк, потерявший хозяина, от еды отказался и нервно забил копытом по стенке денника. «Не хочешь – не жри, – зло выпалила Диса. – Пущу тебя на мясо». Хотя на мясо, скорее всего, придется забить Вереска… Она погладила морду, что нежно трогала губами ее плечо. Из двух крепких кобыл, которые достались ей в качестве арендной платы за дом в Стоксейри, можно будет оставить одну. Керн больше не прихрамывала, так что для простой легкой работы сгодится.

Вереска, статного мерина средних лет, ей подарил отец. Конь был старше ее самой и старше Блейка, хотя и тот был уже немолод. В последний год они с Эйриком заметили, что Вереск прихрамывает, и перестали ездить на нем. Зачем нужна лошадь, на которой никто не ездит? Будь здесь Эйрик, они бы сберегли Вереска, дали ему дожить свой век на лугу с сочной травой. Но вдовья участь иная.

Она сама еще молодая, можно будет выйти замуж снова… При одной этой мысли начинало тошнить сильнее, чем от планов пустить Вереска на мясо. Украдкой, пока никто не смотрит, Диса поцеловала умную морду с большими печальными глазами и задала коню сена.

Корова была в порядке, даже вымя не лопалось от молока – спасибо Стейннун. На делянке зеленели нежные перышки лука и цвели лиловые кустики тимьяна. Диса наклонилась над грядкой и выдернула из земли пару сорняков. Почва от дождей чвакала под башмаками.

– Позвала бы – я бы помогла.

Диса дернулась – она не слышала, как подошла Лауга. В своем изумрудном платье, с серебряном гребнем в волосах, аульва была точно ангел, спустившийся с неба. Вот только от ангелов не пахнет табаком.

Пасторша вытерла руки о передник. Она и не заметила, как увлеклась и прополола почти всю грядку.

– Ты и так довольно сделала, Лауга, – сказала она. – Хочешь помочь – забери с собой Стейннун. Я не знаю, куда ее девать, если стражники опять придут. Не может же она вечно прятаться под кроватью.

– Хорошо, – легко согласилась аульва. – Не тревожься. Я уверена, мы с Магнусом сумеем освободить твоего мужа из темницы. Твоя задача сейчас – восстановить силы и прийти в себя. У нас и для вас с Эйриком всегда нашлось бы место, если бы вы пожелали.

«Вот как, значит», – мрачно подумала Диса. Интересно, Магнус когда-нибудь обсуждал это с ее мужем? Наверняка! Но пастор отказался, даже не посоветовавшись. Ему и в голову не пришло узнать мнение жены!

– Ты его видела? – внезапно спросила Диса.

Лауга не стала переспрашивать и уточнять, кого именно.

– Видела.

– А куда ты его…?

Пришлось прочистить горло. Она и сама не понимала, чего так распереживалась – подумаешь, большое дело! Да и осталась бы она сейчас в тягости – только хуже было бы. Если Эйрика через месяц сожгут, на ней одной будет висеть хозяйство и больной брат, куда еще младенца на себя взваливать? Но перед глазами стояли два синюшных утбурда, что держали одеяльце, и зареванное перепуганное лицо Стейннун. Придет ли к ней ее ребенок? Вряд ли, не она же его удавила. Да и мал он слишком.

Лауга указала глазами куда-то в сторону, и Диса проследила за ее взглядом до дорожки, что вела к церкви.

– Магнус покрестил его, – пояснила Лауга и добавила: – Наша церковь позволяет.

Дальше говорить им было не о чем. Диса должна была испытать облегчение от этой новости, но почему-то не испытала. Аульва попрощалась и ушла вместе с Магнусом, забрав с собой Стейннун. Пасторша хотела, чтобы они захватили и Арни, но брат уперся как баран, ни в какую не желая покидать дом.

Диса собиралась дойти до церковного кладбища и найти там могилу размером не больше гнезда тупика, но так и не дошла.

* * *

Она знала, что будут гости, еще за несколько часов до того, как на горизонте появился всадник. Мужчина скакал верхом так быстро, что лошадь вся покрылась липкой пеной и изо рта у нее капало. Почему-то хозяйка хутора подумала, что снова явятся стражники: сообщить, например, что ее мужа решено казнить до альтинга, ведь вина его бесспорна. Но то были не они.

На Боуги был отличный дорогой плащ, но такой пыльный, словно его владелец ночевал на голой земле.

– Как это жена отпустила тебя в таком виде? – вместо приветствия сказала Диса. – Уж до чего Эйрик любил изображать нищего, и то я бы его в таком позорище не отправила!

Не такой ее рассчитывал найти Боуги – это ясно читалось в его взгляде. Может, он думал, что Диса будет безутешна, что она уже вырвала у себя все волосы или умерщвляет плоть, напялив власяницу. Пасторша же встретила его на туне с серпом в руке. К блестящему лезвию прилипли травинки, на лбу под платком блестели капли пота. Прошло уже два дня, и по утрам она заставляла себя подниматься с постели и браться за работу. Однако от слабости ее тошнило, и каждые полчаса приходилось присаживаться на землю, чтобы перевести дыхание.

– Проходи. – Ей потребовалось время, чтобы решить, приглашать ли Боуги в дом или оставить его топтаться на пороге. Это ведь по его просьбе Эйрик так доверчиво отправился в Бессастадир! Диса уронила взгляд на серп, что сверкнул холодным нехорошим светом, вытерла его подолом и повесила на гвоздь у входа.

– Я собирался приехать раньше. – Голос Боуги звучал виновато.

– Мог не торопиться, – махнула рукой Диса, наливая ему кислую сыворотку. – Эйрика пока нет дома, как сам понимаешь.

Тот взял кружку, но пить не стал, хотя видно было, как его мучает жажда: губы потрескались, сам дышал тяжело и после каждого слова откашливался, чтобы избавиться от пыли в горле. Диса отошла к двери. Она стояла спиной к гостю, стараясь не пускать в себя мстительных мыслей. Это Боуги привел Эйрика в место, где его взяли. Боуги знал, что ему грозит опасность. Боуги называл себя его другом… Серп висел на расстоянии одного шага. Она обхватила плечи руками, чтобы не дать себе схватиться за оружие.

– Хочу знать, что там произошло.

Боуги не догадывался, что это, возможно, его последняя исповедь, и не чувствовал угрозы. Ему было стыдно, совестливо, но не страшно. Может, зря. Он одним глотком осушил кружку и рассказал, как было дело.

…Судья по особым делам Клаус Хедегор давно интересовался Эйриком. Дерзкий, наглый пастор, о котором ползут самые разные слухи по всей Исландии… Не захочешь – все равно краем уха зацепишь. Боуги же никогда не скрывал, что учился с Эйриком в семинарии, и всегда отзывался о друге как о человеке справедливом и честном, который искренне заботится о приходе. Над россказнями о колдовстве он только смеялся: мало ли что в народе болтают! Для иных даже умение читать – и то от лукавого. Но чем больше говорили об Эйрике, тем меньше это нравилось судье, и когда он вскользь обмолвился, что хотел бы лично познакомиться со знаменитым пастором, Боуги посчитал это удачей.

Эйрик мог вести себя как шут, но он был далеко не идиот и умел произвести хорошее впечатление, когда требовалось. Поэтому Боуги хоть и тревожился, но не слишком. Он решил, что это прекрасная возможность показать судье, что преподобный Эйрик – человек ученый и рассудительный, который может быть полезен его величеству, послужить ниточкой, что свяжет датчан и исландцев.

«Как же плохо ты его знаешь», – внезапно подумала Диса и перестала сердиться.

Поначалу, как заверил ее Боуги, все шло хорошо. Эйрик был обаятелен, почти не нес чепухи, при этом говорил прямо и открыто, чем вызвал у судьи симпатию.

Когда же все пошло не так?

– Я не знаю, что случилось. – Боуги развел руками. – Когда мы уходили спать, все было в порядке. А наутро из тюремной ямы пропала девушка, чье дело должны были пересмотреть на альтинге.

– С чего судья решил, что виноват Эйрик? – Диса и сама слышала, как нелепо звучит ее вопрос, но все равно задала его.

– Потому что иначе ему пришлось бы взять под стражу собственную дочь.

– Что еще за дочь?

– Эльсе, – пояснил Боуги, – любимый, единственный и тщательно оберегаемый ребенок судьи. Нежное дитя осталось полусиротой после того, как мать скончалась от чумы во время посещения Испании. Чудом страшная болезнь не явилась за самим судьей и малюткой у него на руках. Клаус Хедегор все силы посвятил воспитанию дочери. Он не хотел брать ее в Исландию, но не сумел расстаться с ней, вот и привез в чужую страну.

Никто не знает, что произошло той ночью, когда из ямы пропала убийца, но только служанки в ткацкой видели Эльсе рядом с конюшней в сопровождении какой-то девушки. Да еще ее туфельки наутро были испачканы в грязи и навозе, словно она полночи танцевала с чертями на шабаше. Девушка не смогла ответить ни на один вопрос, плакала и клялась, что не помнит, куда ходила этой ночью.

Тогда-то Эйрика и схватили. Судья решил, что тот околдовал его дочь и заставил плясать под свою дудку. Клаус Хедегор выпытывал у пленника, знает ли тот, чем занималась его дочь ночью. На этом месте Боуги запнулся, и Диса все поняла.

Эйрик бы никогда не промолчал. Захотел бы – но не смог, потому что таков уж он был.

– Что он сказал?

Боуги медленно вздохнул и прикрыл глаза.

– Что судья и сам узнает через девять месяцев.

Дисе хотелось закрыть лицо руками, или схватить серп и отсечь Боуги язык, или полоснуть себя по руке так, чтобы кровь брызнула во все стороны. Вместо этого она сдавила свои плечи так, что останутся синяки, и очень медленно выдохнула. Она готова была хоть сейчас поклясться на Библии, что Эйрик и пальцем не тронул эту девицу. Он даже не хотел выводить судью из себя. Просто решил, что, раз уж так сложились обстоятельства, почему бы не посмеяться всласть напоследок?

– Ясно. – Это все, что она сумела выдавить из себя. – Что теперь?

Теперь Эйрик сидел в тюремной яме в Бессастадире и ожидал, пока его через месяц перевезут в Тингведлир, где на альтинге решится его судьба.

– Ну и каковы шансы, что его сожгут или отрубят голову? – В голосе Дисы не было никакого любопытства. Она и сама знала.

– Это сложный вопрос. Строго говоря, Эйрик не нарушил закон и никому не причинил вред колдовством, а выдвинуть обвинение можно только в этом случае. Если бы не то, что Эльсе потеряла память…

Пока до альтинга оставалось время, Боуги намеревался отыскать тех, кто выступит на стороне защиты. Ему были нужны люди влиятельные и хорошо знакомые с Эйриком. Первым делом он решил отправиться в Скаульхольт к епископу, чтобы тот замолвил словечко за любимого ученика. Этот человек, хотя уже довольно пожилой, все еще сохранял прежнее влияние, на которое можно было опереться. Еще Боуги надеялся, что на стороне Эйрика выступит его брат Паудль, который, несмотря на свои годы, уже входил в малый тинг и пользовался уважением.

– А ты сам? – уточнила Диса.

Боуги смешался. Он боялся этого вопроса и в то же время ждал его.

– Шесть лет назад Маргрету судили за колдовство. – Боуги осекся, надеясь, что Диса как-нибудь сама все поймет, но та неумолимо молчала, заставляя его продолжать. – Датчанам ничего не стоит заново открыть дело. А у меня трое детей…

– Ты хотя бы не будешь свидетелем обвинения?

На это Боуги ничего не сказал. Он смотрел на свои руки, сжимающие пустую кружку, затем усилием воли заставил себя поднять глаза на Дису. «Этот-то выбирает семью, – подумала она с тоской. – Между другом и женой он выберет жену».

* * *

Она тоже выбирала мужа, но отнюдь не из страха остаться одной. Диса умела вести хозяйство, заботиться о тех, кто в ней нуждался, и занимать себя работой, которая не позволяла пустоте проникнуть в голову. Не тот гребец, кто винит весла в своих несчастьях[15]. Дело было в другом: Эйрик был ее. Она сама пришла к нему, добилась его, сама соткала свое счастье, как валькирия из тех, у которых вместо грузил отрубленные головы, а нить они подбивают мечом[16]. Упустить его теперь? Дать умереть, так и не высказав ему в глаза, сколько боли он ей причинил?

Но день шел за днем, а Магнус с Лаугой все не возвращались. Отсутствие новостей мучило Дису больше, чем самые плохие новости. Она пыталась отвлечься, но Эйрик, запертый в темнице, не давал ей покоя. Диса злилась на себя, что так толком и не освоила гальд, живя бок о бок с сильнейшим колдуном, а «Серой кожи» под рукой больше не было. Резать руны она тоже не научилась, – Тоура никогда к ним не прибегала, – а Эйрик предпочитал держать свои чары вдали от посторонних глаз, даже если это были глаза его жены. Она могла бы воспользоваться гальдраставами, но не нашла того, с помощью которого можно извлечь человека из тюрьмы. Если он и существовал, то остался в «Серой коже», говорить с которой умел только Эйрик.

Она сама прибегала только к тем ставам, которые помогали в ежедневной жизни: знала, какая вязь нужна, чтобы облегчить роды или чтобы девушка могла разжечь страсть в нерешительном парне. Когда-то она вручила Паудлю став, чтобы он мог победить в глиме, и воспользовалась другим, снимающим злое колдовство, дабы поднять зачарованную бочку. Для нынешней же беды не подходило ничего из того, что у нее было. Запасы трав, и те иссякали, даже замок-трава почти закончилась. Спрятанная в коробе, она превратилась в труху. Надо было что-то придумать!

– Теперь ты выглядишь решительно, – заметил Арни.

Тишина в бадстове висела такая, что от потрескивания сухих водорослей в очаге вздрагивал спящий пес. Дом дышал беспокойством и ждал. Диса села на их с Эйриком постель, где до того спала Стейннун, и долго смотрела прямо перед собой, пока в глазах не появилась резь, а в голове не посветлело.

– Хочу вытащить его, чтобы бросить, – сказала она, – или убить. Пока не могу выбрать, что именно.

Арни опустился перед сестрой прямо на пол, и она неожиданно для себя отметила, что братец повзрослел: вытянулся, оброс, глаза сделались большими и какими-то илисто-мутными, как озерное дно. Не знай она, что ему всего десять лет, решила бы, что его со дня на день конфирмуют.

До глубокой ночи брат с сестрой обсуждали, как спасти Эйрика из тюремной ямы, если аульвы не справятся. Сперва казалось, что решение лежит на поверхности – ведь сам пастор как-то освободил Стейннун. Идея добраться до королевской резиденции, отыскать там темницу, где сидит Эйрик, и отпереть ее с помощью замок-травы казалась простой и изящной. Так почему от Магнуса и Лауги до сих пор нет вестей?

– Что-то мне подсказывает, что Эйрика охраняют лучше, чем батрачку, – нахмурился Арни.

– Наверняка, – кивнула Диса. – Стейннун даже толком не сторожили. Никому в голову не приходило, что ее станут вытаскивать. Кому она сдалась?

Эйрик же был сильным колдуном. Это значило, что, если бы из тюремной ямы было так легко выбраться, он бы и сам это сделал.

– Так когда мы поедем за ним? – нетерпеливо спросил Арни. В чем-то он все еще оставался ребенком – например, в этой крепкой вере во всемогущество взрослых.

– Пока не знаю. Не хотелось бы путаться под ногами у Магнуса и Лауги и привлекать лишнее внимание. Лучше мы кое-кого отправим к ним на подмогу…

Пускай думает, что это ее блестящая идея. Диса знала, что не может себе позволить оказаться в яме рядом с мужем. Если ее утопят в Дреккингархуле, Арни останется совсем один, ни одна живая душа о нем не позаботится. Уж больно он странный, пугающий – никто не захочет, чтобы в его доме жил ребенок с глазами старика.

Она поднялась, ощущая, как от долгого сидения затекли ноги. Теперь их пронзали ледяные иглы от бедер до самых кончиков пальцев. Банка с чертями стояла там же, где ее оставил Эйрик. За стеклом вилось черное облачко мошки и складывался в причудливые узоры песок, то поднимаясь с донышка, то опадая, будто в странных песочных часах. Это все колдун перед тем, как запереть чертей, велел им плести косу из песка. Всем известно, что нечистую силу нельзя оставлять без дела, иначе она уничтожит тебя.

Арни глянул на банку с недоверием:

– Они же совсем мелкие!

У Дисы тоже были сомнения: одно дело – закусать и защипать человека, не дав тому чинить расправу над собственной женой, и совсем другое – неприметно вытащить колдуна из тюремной ямы.

– Если что-то пойдет не так, они просто вернутся и поведают нам, что видели, – сказала она.

Арни нерешительно кивнул, но его согласия и не требовалось. Диса осторожно откупорила банку и сразу отодвинулась, чтобы черти не прыснули ей в лицо. Покружившись в склянке мутным облаком, бесы осторожно, держа форму чернильной кляксы, выплыли наружу.

От их близости, как обычно, стало тоскливо, захотелось зевать и чесаться. В прошлый раз Эйрик извлек их из банки, держа под рукой «Серую кожу». Книги у Дисы при себе больше не было, да и не покорилась бы она ей, так что полагаться приходилось только на собственные силы. Арни глубоко вдохнул и задержал дыхание. Он так делал еще совсем ребенком, когда Диса умывала его одной рукой, другой придерживая за волосы.

Он так делал, когда боялся.

«Чего ты хочешь?» – подумала девушка.

Голоса бесов всегда звучат как твои собственные мысли.

– Отправляйтесь в Бессастадир, – велела она, – и отыщите там тюремную яму, где сидит преподобный Эйрик. Освободите его и принесите домой.

«Будет сделано».

– Живым! – быстро добавила Диса и захохотала внутри своей головы. Черти, даже самые жалкие, размером не больше мошки – не те, с кем стоит шутки шутить.

Бессастадир

Больше всего его мучили темнота и одиночество. Это было хуже боли в руках и постоянно сведенной от кляпа челюсти, хуже голода и сырости. Он думал, что его отправят в ту же яму, что и Стейннун, но оказалось, что неподалеку имеется еще одна, только глубже. В нее тоже вела веревочная лестница, но веревки были такими худыми и рыхлыми, будто ими не пользовались уже много лет.

Прежде чем стражники ушли, предоставив пленника самому себе, он успел рассмотреть свою темницу. В этой комнатушке из всей мебели была лишь деревянная скамья, застеленная овечьей шкурой, да бадья, куда можно было облегчиться. Стражники надели на него кандалы, но этого им показалось недостаточно. Они не только сковали ему руки, но и туго обвязали пальцы веревками, чтобы не дать колдуну начертать руны прямо на земле и выйти в образовавшийся проход. Долго не могли прийти к согласию, стоит ли отрезать ему язык, но испугались, что за это их самих высекут – такого приказа от судьи не поступало. Решили, что, пожалуй, обойдутся кляпом.

Когда они вскарабкались по лестнице и скрылись из виду, наверху с грохотом захлопнулась дверь. Эйрик усмехнулся про себя. Эти простаки обездвижили ему руки, чтобы не начертал рун, и заткнули рот, чтобы не произнес ни одного заклятия, но ноги сковать не додумались. Пол под ним был земляной – чтобы оставить на нем след, достаточно глубоко вдавить носок сапога. Он старался вести линию, не отрывая носка от земли, чтобы не напутать с рисунком. Закончил и отступил, ожидая, пока руны вспыхнут знакомым золотым светом или раздастся гудение, с каким магия возвещает о своем появлении. Но в яме царила тишина.

Что ж, рассудил Эйрик, в кромешной темноте ничего не стоит ошибиться. Он попытался еще раз, и еще, до тех пор, пока не стер ноги жесткой кожей. Пробовал пошевелить руками – бесполезно, только в мизинце правой руки что-то болезненно хрустнуло, и резкая боль охватила всю кисть.

Значит, руны не работают, если не резать как полагается. «Терпение, мой друг», – сказал он себе. Оставалось только ждать.

В яме часы и дни сливались в одно сплошное черное полотно без начала и без конца. Он не понимал, день на дворе или ночь, да и не имело это для него никакого значения. Даже его хваленое умение засыпать в любое время в любом месте подвело. Оказалось, не так просто заснуть, когда твое тело трясется от холода, а укрыться овчиной руками в колодках получается не с первого и не со второго раза.

Больше всего Эйрик опасался, что кровоток будет пережат слишком долго, и к пальцам не вернется подвижность. Он мог остаться безруким калекой на весь остаток своих дней. Поэтому при малейшей возможности он принимался растирать руки и дышать на них сквозь кляп. Сломанный мизинец то ныл, то дергал, но эта боль ни в какое сравнение не шла с той беспомощностью, которую Эйрик испытывал.

Каждый день ему спускали еду в корзине и кувшин с водой, но кляп менять не спешили. Приходилось смачивать повязку во рту и отжимать ее губами – медленно, чтобы не захлебнуться. Есть же не получалось совсем.

Вначале Эйрик ощущал только вину. Она грызла его и мучила похуже колодок на руках. «Если кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного». А он не пекся ни о ком, кроме себя. Будь рядом Диса, она сказала бы это ему в глаза так, как умела только она, – наотмашь. Он называл ее Далилой, но именно она оказалась добродетельной женой, чья цена выше жемчугов. «Задумает она о поле и приобретает его; от плодов рук своих насаждает виноградник. Препоясывает силою чресла свои и укрепляет мышцы свои. Она чувствует, что занятие ее хорошо, и светильник ее не гаснет и ночью…» Теперь Диса останется одна, а все из-за его гордыни и длинного отравленного языка. Если бы у него был нож, Эйрик бы сам его отрезал, чтобы этот язык больше никому не мог причинить зла.

Чуть позже вина сменилась страхом. Любой человек страшится смерти, в особенности когда совсем не собирался умирать так скоро. Потом на место страха явилось опустошение. Эйрику начало казаться, что от него ничего не осталось, что из него выели всю начинку, оставив лишь хрупкую и невесомую оболочку.

Первые несколько дней к нему никто не приходил. Однажды почудилось, что в дверь тюрьмы кто-то стукнул, но потом раздалось шипение, с каким вода бурлит на раскаленном камне или река соединяется с лавой, и все смолкло. А еще пару суток спустя к Эйрику спустился приятный молодой человек. Одет он был во все черное, при себе имел фонарь и теплое одеяло. На вид он был молод, но серьезность добавляла ему возраста. Юноша назвался Сёреном и заговорил с заключенным по-датски, первым делом извинившись и пояснив, что до судьи дошли слухи о том, как стражники дурно обошлись с пастором. Он вынул у него изо рта кляп и освободил руки, размотав веревки и отомкнув оковы маленьким аккуратным ключом.

Язык слушался плохо, а кисти и вовсе болтались безжизненными колодами. Датчанин пообещал, что Эйрику предоставят еду и немедленно вынесут зловонную бадью. Впредь ее будут опорожнять каждое утро, и так преподобный сможет узнавать время. Со стражниками лучше не заговаривать – они могут решить, что он хочет их проклясть, и от испуга наделают глупостей.

«Да благословит вас Бог», – ответил пастор, хотя на самом деле ему вовсе не хотелось, чтобы Бог благословлял гостя. Он не желал благословения ни одному из своих тюремщиков, а вместо этого предпочел бы, чтобы они горели в аду. Будь у него при себе «Серая кожа», в королевской резиденции не осталось бы ни одного живого человека.

После того как вежливый юноша покинул яму, пришли слуги, унесли бадью и потом вернули пустой, а на деревянную скамью положили матрас, набитый соломой. Еще принесли немного жидкой каши, в которой попадались кусочки рыбы. Стоило им уйти, как Эйрик призвал силу в кончики пальцев и начертал руны на стене. Наконец-то свобода! Теперь ему ничто не помешает выбраться отсюда. Никогда прежде колдуну не приходилось заставлять стену расступиться – он о таком только читал. Не помешала бы «Серая кожа» под рукой, но придется обходиться тем, что есть.

Руны вспыхнули слабым кровавым светом и погасли. Он попытался призвать бродячий огонек и не получил даже искры. Все дело в онемевших конечностях, подумал он. Конечно, когда они оживут, он без труда вернет свое ведовство… Но хотя Эйрик исчертил символами все стены и пол, а потом даже задрал рукав и выскоблил банд-руны у себя на коже острым концом костяной ложки, все было без толку.

Окончательно выбившись из сил, он сел на земляной пол и обхватил голову руками. Преподобный Эйрик из Вохсоуса никогда в жизни не ощущал столь жуткой свистящей беспомощности. Этого просто не могло быть! Колдовство никогда не подводило его!

Впрочем, никогда прежде не подводила и молитва. А вот в эти дни сплоховало и то, и другое. Ночью Эйрик спал почти как привык – не просыпаясь, – но во сне снова и снова резал руны прямо на собственных руках, пока кровь не начинала литься рекой и капать на землю с пальцев.

С этого дня он завел себе распорядок: просыпался за несколько часов до того, как принесут еду, а пока слуги спускались и поднимались по веревочной лестнице, вставал в небольшой круг света, что лился из открытой двери наверху, и подставлял лицо солнцу. Преподобный видел кусок неба, и на целый день это небо оставалось самым радостным и живым его воспоминанием. Он старался не бросаться на еду, как дикарь, а сначала приседал и разминался, чтобы вернуть затекшим членам подвижность, читал молитву и разделял принесенную ему порцию на две. Одну съедал сразу, а вторую откладывал до вечера.

Эйрик много молился в эти дни и вспоминал полюбившиеся ему строчки из Хадльгримура Пьетурссона, которого епископ Бриньоульв Свейннссон недаром считал великим поэтом. Снова и снова он возвращался к псалму о Пилатовом суде, и чем чаще повторял его, тем сильнее ему казалось, что Хадльгримур описывает его, Эйриковы, чувства.

Так был Иисус на казнь обречен,

пошел на крест из судилища он,

хотя судья и пытался тут

свершить справедливый, законный суд.

Слезами омыты наши сердца.

Дай, Боже, нам чистыми быть до конца,

дабы наша вера была чиста,

как кровь твоя, что текла со креста[17]…

Но когда тьма, отделяемая от другой тьмы лишь вторжением слуг и коротким всплеском солнца, слилась в одну сплошную непрекращающуюся ночь, Эйрик признался себе, что ничего не чувствует. Во время молитвы он не ощущал присутствия Святого Духа, а лишь беспросветное гнетущее одиночество. Однажды проснулся от того, что под кожей забродили руны: так случалось, когда «Серая кожа» была совсем близко и ее связь с колдуном усиливалась. Книга проверяла, жив ли владелец: так ворон дотрагивается клювом до упавшего навзничь нищего, чтобы убедиться, что тот не дышит. Если бродяга шелохнется, птица улетит и будет наблюдать за ним с высоты, а если останется неподвижным, выклюет ему глаза.

«Серая кожа» слушалась Эйрика до тех пор, пока в нем было достаточно сил, чтобы ей противостоять. Сейчас же воля утекала из него капля за каплей. Но если ты не можешь подчинить себе гримуар, он выжжет твои внутренности, оставив лишь шелуху.

Эйрик полежал, дожидаясь, пока это чувство пройдет, но оно только усиливалось. В конце концов он услышал, как открывается над головой дверь, и поднялся со своей постели, чтобы встретить молодого датчанина стоя. Фонарь в руках слуги осветил скудное убранство темницы и особенную бледность юного лица. Сёрен не мог не заметить руны, но ничего не сказал. Молодой человек, как и прежде одетый во все черное, пояснил, что судья по особым делам желает видеть Эйрика у себя. Пастор ничего не ответил. Горло пересохло от долгого молчания, да и говорить ему не хотелось.

Вцепившись в веревочную лестницу, он с трудом вытащил себя на улицу. Надеялся увидеть солнце, но снаружи царили мутные дождливые сумерки – скорее всего, ночные. Воздух пах одуряюще. Преподобный дышал жадно и глубоко, точно хотел впрок наполнить тело ароматами дождя и цветения. На заднем дворе королевской резиденции, чуть в стороне от тюремных ям, какой-то шутник разбил сад, и теперь до Эйрика долетали ароматы гвоздик и роз, но их перебивал запах конского навоза и еще чего-то сладковатого, гнилостного.

Учтивый юноша дал Эйрику продышаться и повел его в дом, где совсем недавно пастор был гостем. Проводник держал фонарь прямо перед собой, освещая дорогу, хотя на улице было достаточно светло. Слуги, встретившиеся им на пути, порскали в стороны, как напуганные мыши. Те же самые слуги, что несколько дней назад привечали Эйрика, теперь боялись его, как самого дьявола.

Клаус Хедегор ждал Эйрика в своем обитом деревянными панелями кабинете, где был накрыт небольшой столик на двоих. При аресте он не присутствовал, и это был первый раз после их совместного ужина, когда судья и пастор увиделись вновь. Королевский эмиссар был одет в тяжелый халат с меховой оторочкой и подпоясан широким поясом с золотыми кистями. Мягкие туфли ступали по ковру бесшумно.

– Добрый вечер, преподобный. – Хозяин указал пастору на кресло рядом со столиком. – Спасибо, что приняли мое приглашение на эту скромную трапезу. Надеюсь, заключение не причиняет вам неудобств.

– Какие могут быть неудобства, господин судья? Это я смею надеяться, что не доставляю вам много хлопот, – в тон ему отвечал Эйрик. Он опустился в кресло напротив Клауса Хедегора, положив руки себе на колени. До кистей они были грязны и покрыты синяками, а мизинец на правой так и остался синюшным после того, как с него сняли веревки. Судя по острой боли, Эйрик подозревал перелом. Глядя на его ссадины, судья с досадой цыкнул языком.

– Никаких хлопот, мой дорогой друг! – Если не знать, что беседуют тюремщик и заключенный, легко можно было решить, что встретились два давних знакомых, которые от всей души желали, чтобы другому было удобно. – Мне жаль, что моя стража переусердствовала.

После этого обмена любезностями он предложил Эйрику попробовать чудесного молодого барашка и терпкое вино. Пастор с благодарностью принял угощение: мясо он жевал медленно, стараясь не заглатывать куски целиком, но от вина отказался, попросив налить воды. Будь он по-настоящему сильным колдуном, сумел бы нырнуть в кружку – и поминай как звали. Однако сейчас надежды на это не было. Если даже с помощью банд-рун он не сумел заставить стену расступиться…

– Знаете ли вы, кто перенес королевскую резиденцию в Бессастадир? – неожиданно поинтересовался Клаус Хедегор. На Эйрика он не смотрел – изучал взглядом содержимое своей тарелки.

– Не думаю.

– Около сорока лет назад это сделал вице-губернатор Исландии, мой земляк по имени Оулав Пьетурссон[18]. Преинтереснейший был человек, должен сказать. В народе его называли «оборотнем» и считали могущественным колдуном. Подозреваю, что он и выкопал здесь темницу, укрепив ее на свой лад. – Клаус Хедегор медленно, точно нехотя поднял взгляд на Эйрика. – Кто, как не знающий человек, способен понять другого знающего человека, правда, преподобный?

Старый лис, не без восхищения подумал Эйрик. Так вот отчего не работала ни одна руническая связка!

– Что стало с этим вице-губернатором?

Клаус Хедегор скупо улыбнулся:

– Это уже не так интересно. Он попал в опалу за то, что любил погреть руки там, где не следовало. Вдобавок его обвиняли в том, что он пытался привораживать исландских красавиц… Такая банальность! К слову, Йоун Арансон, последний католический епископ, был не ваш ли родственник?

– Именно так. К чему вы клоните, ваша честь? Раз моему предку отрубили голову на Скале Закона, будет только справедливо, если я последую его примеру?

Клаус Хедегор тяжело вздохнул и поднялся. Эйрик отметил, что, хотя съел он немало, вовсе не отяжелел и не разомлел.

– Я не злодей, преподобный Эйрик, каким вы, должно быть, меня рисуете. И судить вас, раз уж на то пошло, будут честным судом. У нас, в отличие от остальной Европы, не принято выбивать показания под пытками. Но нашлись свидетели, которые добровольно – я подчеркиваю, добровольно! – согласились выступить на стороне обвинения. Полагаю, ваши друзья и покровители епископ Скаульхольта и пробст Йоун Дадасон будут защищать вас. Надеюсь, их доводы будут убедительны.

– Ровно настолько, насколько вы захотите им поверить.

Эйрик неожиданно ощутил ужасную усталость. Клаус Хедегор не был плохим человеком. По-настоящему плохие люди встречаются редко. Он был обычным чиновником, спокойным, рассудительным, но вместо крови у него по венам текли чернила, а сердце билось точно, как метроном.

– Пожелай вы честного суда, вы выдвинули бы обвинения не только против меня, но и против вашей дочери Эльсе.

Клаус Хедегор предостерегающе поднял брови, но пастор все равно продолжил:

– Ведь это ее видели слуги, и ее обувь была испачкана, разве нет? Меня вы схватили лишь потому, что ваша дочь не вспомнила ничего, что делала ночью, и не смогла объяснить, почему ее туфельки вымазаны лошадиным навозом.

Судья разглядывал свои переплетенные пальцы. Он не злился – по крайней мере, Эйрик не чувствовал исходящей от него злости. Может, потому, что точно знал, кто управляет ситуацией.

– У вас нет детей, преподобный.

– Бог рассудит, – равнодушно отозвался Эйрик. – Вы же знаете, что меня не в чем обвинить. Нет ни единого человека, кто пострадал бы от моего – якобы – колдовства.

– В таком случае вам нечего опасаться, – с легкой улыбкой ответил судья.

Альвхейм

Магнусу редко снились сны, а когда снились, он путал их с реальностью и очень страдал от этой размытой грани. Вот ты просыпаешься – но вынырнул ли ты в настоящую жизнь или все еще лежишь в кровати, обнимая жену? Временами Магнусу требовалось проснуться несколько раз, чтобы ощутить наконец свободу. Иногда из этого состояния его спасала Лауга. Она появлялась в его видении, как ангел, брала за руку и выводила наружу.

На сей раз он очнулся в супружеской спальне, где серебряными и золотыми нитями по изумрудному бархату балдахина были вышиты чудесные птицы. Лауга уже не спала. Она сидела перед зеркалом и расчесывала волосы. Лицо у нее было спокойное и задумчивое. Аульва поймала взгляд мужа в отражении и повернулась, ожидая, что он ей скажет.

– Эйрика казнят. – Магнусу не понравилось, как звучат эти слова: как колокол, возвещающий беду, как нечто неизбежное и непоправимое. Всего минуту назад Магнус стоял среди небольшой группы людей и наблюдал, как над его другом, привязанным к шесту, произносят молитву. Он хотел пошевелиться, закричать, но силы сновидения не позволили ему даже открыть рот, когда палач поднес факел к дереву под ногами пастора. Хорошо одетый мужчина, стоявший рядом с Магнусом, щелкнул языком и посетовал на то, сколько дерева ушло на костер, а ведь могли бы обойтись и виселицей. Лицо Эйрика было напуганным – таким Магнус никогда его не видел. Когда огонь подобрался к его ступням, он закричал, как дикое животное, которому перерубило лапу капканом.

Дальше Магнус смотреть не стал. Его вытряхнуло из сна резко и внезапно. Он по-прежнему ощущал едкий запах дыма, который пробирался в горло и вызывал кашель. Лауга опустилась на постель рядом с ним. Последнюю неделю они провели в бесплодных попытках достать Эйрика из темницы. Магнус не хотел возвращаться к Дисе с пустыми руками и спал мало, урывками, вновь и вновь возвращаясь в Бессастадир даже в сновидениях. Но ни во сне, ни наяву подобраться к Эйриковой темнице не удавалось. Казалось, ход загораживала каменная стена – с той, правда, разницей, что каменная стена пропустила бы их. Но сейчас никакими способами не получалось не то что вытащить, но даже обратиться к Эйрику.

– Что ты собираешься делать?

– Думаю, надо сказать Дисе.

Лауга сжала его руку, а затем прижалась лбом ко лбу. Еще ни разу видения не обманывали Магнуса.

Остаток дня, прежде чем отправиться в Вохсоус, он провел за книгами. Их в усадьбе аульвов было множество. Многие считают, что самое ценное, что есть у народа, живущего в скалах, – это золото, но Магнус знал, что на самом деле это книги. Эйрик был с ним согласен. В архивах их дома можно было отыскать манускрипты на любой вкус. Магнус любил проводить время в библиотеке и неспешно разбирать церковные тексты, но прямо сейчас ему требовалось нечто совсем другое.

Несколько раз слуги приносили хозяину маленькие фарфоровые чашечки, до краев наполненные кофе. Исландия, где он родился, еще не успела познакомиться с ним – до того дня, когда ученый муж Арни Магнуссон одолжит у своего товарища четверть фунта кофейных зерен, оставалось еще тридцать пять лет. Но мир аульвов жил по иным часам: как будто немного впереди и немного позади.

Допивая третью чашку, Магнус наконец нашел что искал. Он откинулся на стуле и потер глаза.

Вохсоус

Бесы не вернулись ни в тот же день, ни на следующий, ни через неделю. Не появились и Магнус с Лаугой. Диса ждала их возвращения у берега озера. Слабость потихоньку покидала ее тело, хотя ходить на большие расстояния ей все еще было сложно.

Как-то раз она отправилась на прогулку, надеясь, что ветреная пасмурная погода наведет ее на мысли. Море беспокоилось, и рыбаки даже не рискнули отправиться ловить рыбу: так и стояли рядом со своими лодками, держась за удочки, как за мачты, и сетовали на непогоду. Дису они не заметили.

Теперь она уже жалела, что выпустила чертей. Сейчас их можно было бы наслать на судью, взять его измором, заставить отпустить Эйрика. А она даже проклясть его как следует не может – да что за ведьма такая?! Диса стыдилась своей бесталанности. Тоура многому ее научила: принимать детей и привораживать, лечить чирьи и снимать жар… Но настоящему ведовству, ученому, Диса так и не обучилась, даже живя бок о бок с самым могущественным колдуном Исландии. Она могла погубить скот, могла разбудить злых духов, но все это было бесполезно, когда дело касалось Эйрика. Какой же дурой нужно быть!

Она остановилась, когда увидела человеческую фигуру на берегу. Сперва подумала, что это вернулся Боуги с дурными новостями (в последнее время новостей она ожидала только дурных), и испытала облегчение, когда разглядела Магнуса. А в следующее мгновение ее сердце подпрыгнуло к самому горлу. Магнус шел один, высокий и прямой, и лицо у него было мрачнее тучи. Белая рубашка вздувалась парусом вокруг стройной фигуры, глаза потемнели до цвета черного песка под ногами. Облегчение тут же сменилось тревогой.

– Я видел сон, – сказал Магнус вместо приветствия. – И в этом сне Эйрик горел.

Диса ничего не ответила. Ее собственные внутренности охватило пламя. Ей захотелось расплакаться, но вместо этого она развернулась и направилась в дом. Если она заплачет сейчас, то будет рыдать и рыдать, и не остановится до самой казни. Этого нельзя было позволять. Мысли ее словно покрылись коркой льда.

…Расположившись в бадстове, Магнус поведал Дисе и Арни, как они с Лаугой снова и снова пытались подобраться к Эйрику, но все впустую.

– Бесы тоже сгинули, – кивнула Диса. Она уже поняла, что ждать их возвращения бессмысленно. – Значит, темницу охраняют чары, мимо которых не пробиться. Можно больше не пытаться вызволить Эйрика. Нужно, чтобы судья сам его отпустил по доброй воле. Я долго думала над этим…

– Ты хочешь наслать проклятие на Клауса Хедегора? – догадался Магнус. В его голосе Диса не услышала ни нотки осуждения.

– Нет. Если судья окажется непреклонным и скончается, то на его место заступит новый, а может, за дело возьмется и сам вице-губернатор, и тогда моему мужу конец. Но Боуги сказал, что у Клауса Хедегора есть слабое место. Ради своей единственной дочери он проползет на коленях через всю Исландию.

– Девушка ни в чем не виновата, – заметил Магнус.

– Она чиста, как слеза, – подтвердила Диса. – Тем печальнее будет смотреть на ее страдания.

– А если проклятие ее убьет? – тихо спросил Арни.

Диса дернула плечами:

– Значит, с судьей мы будем в расчете. Осталось решить, что использовать.

Магнус вздохнул и потер глаза, вдавив большой и указательный пальцы в уголки.

– Я нашел то, что нужно. Что вы знаете о ганд-мухе?

* * *

Больше всех о ганд-мухе знал Арни. Ему о ней рассказывал Эйрик, хоть и предостерегал против ее использования. Муха эта представляла собой обыкновенное большое насекомое зеленого цвета и с прозрачными крылышками, на вид похожее на мотылька, только с крупным и мясистым тельцем. Такие колдовские мухи, созданные при помощи ведовства из тела мертвеца, вгрызаются в плоть тех, на кого их наслали. Насекомые предпочитают заднюю сторону шеи – так легче проникнуть в голову, чтобы перед смертью вызвать агонию и видения адских мук. Жертва погибает через неделю, умоляя умертвить ее, потому что страдания становятся невыносимыми. Ими-то муха и питается.

– Понятно, – сказала Диса, когда Магнус и Арни описали ей, как действует ганд-муха. – Что ж, у меня есть для вас мертвецы.

Она прекрасно помнила, где закопались утбурды, чья мать теперь отдыхала в роскошной усадьбе аульвов. Магнус заверил Дису, что там о Стейннун позаботятся и подберут подходящего жениха, которого не будет волновать ее прошлое. Батрачка вскоре придет в себя, окрепнет и вернет себе прежний веселый нрав, и тогда у нее отбоя не будет от молодых аульвов, прислуживающих в усадьбе. А Магнус и Лауга дадут девушке солидное приданое.

– Раз у нее так замечательно складывается жизнь, вряд ли ей потребуются трупы детей, – отметила пасторша, и никто не стал с ней спорить, хотя Магнус вздрогнул.

Сам он, как объяснил Дисе и Арни, не мог пробудить покойников – никогда этого не умел, сколько ни пытался. Дар духовидца отнял у него любые другие способности. Когда Арни понял, что вся работа ляжет на него, то задышал тяжело и нервно и стал тереть друг о друга вспотевшие ладошки, но отступать было некуда. Пока Магнус объяснял ему, что потребуется делать, Диса взяла заступ и парой сильных движений скинула землю с двух мертвых младенцев. В своей небольшой самодельной могилке они смотрелись почти трогательно, переплетясь ногами и руками, как во чреве матери. Почему-то Диса ожидала, что малышки проснутся, оказавшись без своего одеяла из сырой земли, но младенцы лежали не шелохнувшись.

Смотреть на колдовство она не стала. У нее нашлось дело поважнее – собрать вещи, чтобы с первыми солнечными лучами отправиться в Бессастадир. Лошадям потребуется целый день, чтобы добраться до резиденции, но их придется оставить на подъезде, чтобы не привлекать к себе внимания. Трав оставалось совсем немного, и ни одна из них не годилась для дела: ни чирьев, ни пяточной шпоры, ни родов ни у кого в ближайшее время не предвиделось. Нужно было взять только самое необходимое: одежду, башмаки себе и Арни, по паре мисок с ложками, да, пожалуй, немного отвара, каким обычно она облегчала суставную боль у брата.

Краем глаза сквозь приоткрытую дверь Диса видела, как Арни, стоя на коленях с зажмуренными глазами, раскачивается, вполголоса читая заклятия. Лицо его покрылось потом от напряжения, жидкие волосы прилипли к вискам. Интересно, подумала она, правда ли, что Магнус не умеет насылать проклятия или он просто не хочет марать сан такими непотребствами? Что вообще аульвы думают на этот счет?

Извлеченные на свет младенцы стали медленно скукоживаться, чернеть и сливаться друг с другом – так тени, находя друг на друга, становятся гуще и темнее. Наконец утбурды «слепились» в плотный шар – субстанцию на вид неприятную – и стали постепенно уменьшаться, пока не усохли почти до невидимости. Арни протянул руку ладонью вверх и поднес ее к глазам. Диса выглянула из-за двери и поймала взгляд брата, полный смятения.

– Давай-ка сюда.

Если Арни не хочет брать грех на душу, она сделает это сама. Пересадить муху было легко – та переступала лапками с руки на руку, как маленькая прирученная птичка.

– Нужно шепнуть имя.

Диса улыбнулась. Она наклонилась над мухой, и готова была покляться, что та выжидательно смотрит на нее своими сетчатыми глазами.

– Эльсе Хедегор.

Прошла всего пара мгновений, прежде чем ганд-муха расправила свои прозрачные крылья и исчезла с руки. Дело было сделано.

Бессастадир

В Исландии считается, что, если казнили невиновного человека, на его могиле непременно прорастет рябина. От рябиновых рощ исходит свечение. Ни за что нельзя губить деревья, не то навлечешь на себя беду…

Все это Эйрик рассказывал юному датчанину, Сёрену Хансену. Молчаливый слуга держался с неизменной вежливостью и каждые несколько дней спускался в темницу к заключенному, чтобы узнать, удобно ли ему. Если Эйрик просил что-нибудь, чего Сёрен принести не мог – книги, к примеру, – тот отказывал учтиво, но без возможности оспорить свое решение. Впрочем, пастору разрешили иметь при себе Библию и огарок свечи, который он мог жечь по своему усмотрению. А также ему оставили длинные обрезки материи для перевязки пальцев.

Эйрик стал подозревать, что Сёрен приходит к нему по собственной воле, потому что юноша появлялся в то время, когда большинству слуг полагалось спать. Он очень редко заговаривал с пастором о чем-то постороннем, но охотно слушал истории, которые рассказывал Эйрик. Однажды молодой человек не приходил несколько дней, и когда пастор спросил, что его задержало, Сёрен неохотно признался, что дело в болезни дочери Клауса Хедегора, Эльсе. Девушка хворала уже несколько дней: металась в лихорадке, никого не узнавала, на губах ее выступила пена. Симптомы были тревожными и опасными. Судья сильно переживал недуг дочери. Не так много времени прошло с тех пор, как он потерял жену, с которой жил душа в душу, и тут такая напасть!

Как показалось пастору, Сёрен тоже волновался. Эйрик предложил ему помолиться вместе, и юноша не отказал. Но Эльсе это не помогло. С каждым визитом лицо Сёрена становилось все мрачнее, а новости – все хуже. Девушка уже не вставала с постели и сильно похудела. Пищу она не принимала, потому что ее тут же начинало тошнить, а головные боли стали такими сильными, что не давали спать ночами. Клаус Хедегор подозревал, что Эльсе заболела не случайно, а стала жертвой колдовства.

– Я не мог ничего с ней сделать, – возразил Эйрик. – Вы же сами заключили меня в темницу, где даже если бы я умел, то не смог бы колдовать.

– Его честь знает, что это не вы. Все полагают, что это ваша жена.

Эйрик осекся на полуслове. У него закружилась голова. Все эти недели, что он провел в заключении, пастор изо всех сил гнал от себя мысли о Дисе. Почти убедил себя, что его жена, как любая другая на ее месте, будет в отчаянии от бессилия, но примет свое новое положение со смирением. В конце концов, что она могла сделать? Диса хорошо разбиралась в травах, знала кое-какие ставы, но он ни разу не замечал ее за проклятиями.

Но даже если его жена не приложила к этому руку, все равно ее будут преследовать. Сёрен поспешил уйти, хотя пастору показалось, что о Дисе он обмолвился не случайно. Появился юноша на следующий день. Судья вновь желал видеть Эйрика у себя.

…Его повели к Клаусу Хедегору под покровом ночи, и на сей раз так, чтобы ни одна живая душа не попалась по пути. Эйрик не стал гадать, зачем его позвали. Уже по тому, что привели его не в кабинет с деревянными панелями, было понятно, что не ради душеспасительных бесед.

Спальня Эльсе располагалась на втором этаже. Это была уютная комнатка с большим окном, выходившим на цветущий сад. У окна стояло кресло с высокой спинкой, обложенное подушками, а перед ним – квадратные пяльцы с незаконченной вышивкой. Должно быть, над ней Эльсе работала, когда ее подкосил недуг. Стежки ложились на тонкую ткань идеально – было видно, что девушка трудилась усердно и кропотливо. Клаус Хедегор не тронул пяльцы, словно хотел оставить все в точности так, как когда все еще было хорошо.

Больная лежала на простынях, частично спрятанная под полупрозрачным балдахином. Ее лицо на подушках казалось размытым, точно в тумане. На столике перед кроватью кто-то разложил инструменты для кровопускания и небольшую медную плошку, куда сливалась лишняя кровь. Остро и резко пахло лекарствами. Другой стул был плотно придвинут к постели – наверняка Клаус Хедегор провел у постели дочери немало бессонных ночей, а когда удалялся на отдых, его сменяли служанки. Дух уныния висел в воздухе.

Сам судья похудел, под глазами его залегли темные круги, а губы были так плотно сжаты, как будто зубы скрутили нитями. Эйрику по долгу службы часто приходилось видеть людей в отчаянии, и он был готов ко всему: к гневу, слезам и тому оцепенению, что нередко охватывает людей, когда они встречаются с горем. Не был он готов только к вопросу:

– Преподобный, вы действительно что-то сделали с моей дочерью?

Эйрик поднял брови.

– Когда вас отправили в темницу, вы сказали…

И тут пастор вспомнил. Да, на вопрос, как он своими чарами подействовал на Эльсе той ночью, он отпустил скабрезную шутку: «Узнаете через девять месяцев, дайте срок». Он злился и хотел побольнее уколоть судью.

– Я сказал похабщину, obscenitas. Это не имеет ничего общего с действительностью, смею вас заверить.

Клаус Хедегор выдохнул и как-то разом обвис, словно суставы его размягчились. Оказывается, он все это время думал, что Эйрик залезал под юбку его дочери? Если так, то у этого мужчины ангельское терпение. Хотя, вероятнее всего, он сразу понял, что это была всего лишь непристойность, но с болезнью Эльсе забеспокоился, что в словах пастора могла крыться причина недуга.

Эйрик сделал шаг к постели. Эльсе выглядела плохо – как человек, который должен умереть со дня на день. Пастор всегда чувствовал приближение смерти, и сейчас та склонилась над бедняжкой, отводя костлявой рукой трогательный золотистый локон. Еще совсем детское лицо с нежной округлостью щек теперь напоминало старушечье. Руки, на которых делали надрезы для кровопускания, не зажили до конца и пачкали одеяло. Волосы свалялись и спутались, как сухая трава.

Судья встал за плечом Эйрика.

– Она недавно уснула, а до того бредила целый день и всю предыдущую ночь. Кричала, что к ней явился сам дьявол, чтобы пытать ее, что Сатана вырывает ей язык. Она выхватила у доктора лезвие и пыталась…

Клаус Хедегор запнулся, не желая заканчивать фразу.

Эйрик молчал. Его ни о чем не спросили. Значит, девушка была во власти иллюзий – что ж, причин этому могло быть множество. Судья набрал в грудь побольше воздуха.

– Врачи не в состоянии ответить, что с ней. Ни одного предположения, можете себе представить? – Он натужно хмыкнул, как будто призывал Эйрика вместе посмеяться над такой нелепицей. Потом надолго замолчал. Ему потребовалась минута или две, чтобы продолжить: – Если вы и впрямь человек знающий, преподобный, не могли бы вы оказать мне большую любезность и попытаться понять, что с моей дочерью?

Пастор тоже вздохнул. Ему не нравился Клаус Хедегор. Но Диса велела бы ему не отказывать.

– Сделаю, что смогу, ваша честь. Но мне потребуется осмотреть ее.

* * *

Похоже, судья довел себя до такой степени отчаяния, что не стал возражать, когда Эйрик выставил между ним и Эльсе ширму и предупредил, что девушку придется раздеть донага. Клаус Хедегор сидел так близко к экрану, что Эйрик слышал его сопение через тонкую ткань. Было бы сложно объяснить судье, что это тело не вызывает у него похоть. Оно было лишь картой, которую требовалось изучить.

Любое проклятие, даже мелкое, оставляет след, а уж то, которое способно отправить человека в могилу, – наверняка. Эйрик проверил ноги и спину девушки на предмет меток, изучил каждую родинку и родимое пятно, уточняя у Клауса, были ли такие у Эльсе раньше. Особенно его заинтересовал темный рисунок на внутренней стороне руки, под мышкой, но судья заверил пастора, что такой же – точь-в-точь – был у ее матери.

Наконец под волосами Эйрик нашел то, что искал. В том месте, где начинается череп, он обнаружил крошечное отверстие размером с половину ногтя на мизинце. Оно влажно поблескивало ровными краями, а внутри угадывалось копошение. Пастор вздохнул и накрыл девушку одеялом, натянув его до самого подбородка. Посидел немного, размышляя, а затем убрал ширму.

– Вы выяснили, что хотели? – с надеждой спросил Клаус Хедегор.

– Боюсь, что так.

– Это действительно проклятие?

– Это оно. Вашу дочь поразила так называемая ганд-муха, колдовское насекомое, которое проникает в тело жертвы. Она вызывает мучительные видения.

– Кто мог так поступить с Эльсе?

Эйрик точно знал, кто был на это способен. Дисе не хватило бы знаний, чтобы наслать на девушку ганд-муху, но ей вполне могли помочь. Возможно, даже Арни, который знал гораздо больше, чем показывал. Или Магнус, который провел в архивах аульвов больше времени, чем в церкви.

– Сёрен сказал, вы отправили стражу схватить мою жену.

«Я дам тебе шанс, – подумал Эйрик. – Маленький шанс все исправить». Клаус Хедегор, которому была свойственна причудливая чиновничья порядочность, не стал отпираться:

– Да будет вам известно, что ее не нашли в вашем доме, преподобный. А какая нужда невиновному человеку скрываться от представителей закона? Я точно знаю, что не вы приложили руку к болезни моей дочери. Но у меня есть основания полагать, что ее прокляли если не ваша жена, то кто-то из ваших друзей.

– У меня много друзей.

Эйрик надеялся, что лицо его не отразило того облегчения и радости, какие он испытал, услышав, что Диса скрылась. Она могла бы проклясть и замучить хоть сотню человек, все равно у него не нашлось бы для нее ни единого слова осуждения. Жизнь, как он много раз убеждался на примере своих прихожан, способна заставить человека совершать самые жуткие поступки.

– О вашей жене говорят, что она ведьма.

– Так что же? О вас говорят, что вы честный человек.

Судья поджал губы и посмотрел на Эльсе. Сон девушки был, пожалуй, слишком глубок. Страдания окончательно лишили ее сил, и теперь она ушла в такие пучины, где даже мушиные чары не могли ее достать. Это было обманчивое спокойствие, но оно утешило напуганного отца.

– Что с ней будет?

Эйрик сложил руки перед собой.

– На все воля Божья. Учитывая ее состояние, ставлю на то, что она скончается через три дня. К моему большому сожалению, я не могу исповедовать ее, ваша честь.

Эльсе глубоко и нервно вздохнула, и оба мужчины замерли, выжидая. Но ничего не случилось – она просто повернула голову набок, так и не проснувшись.

– Вы знаете, как помочь ей, преподобный? – Клаус Хедегор, как и во время их второго ужина, не смотрел Эйрику в глаза – только на дочь.

– Могу помолиться за ее душу, ваша честь.

– Хватит ерничать! – Судья не закричал, но эти два слова прозвучали резко и отрывисто, как приказ. – Вы стоите у постели умирающей, рядом с убитым горем отцом, и издеваетесь над нами! Где же ваша хваленая христианская добродетель, где сострадание?

– Полагаю, остались в тюремной яме.

Эйрик еще раз посмотрел на Эльсе. Он обманул судью. При хорошем раскладе девушка переживет завтрашнее утро, при плохом – сгорит этой же ночью. Жизнь едва теплилась в ней. Клаус Хедегор ненадолго уснет, – в конце концов, и ему надо отдыхать, – а когда проснется, то обнаружит, что остался один на всем белом свете. Его жены не стало, теперь не будет и ребенка.

Эйрик прикрыл глаза. Он тоже почувствовал тот миг, когда его собственное дитя умерло. Казалось, внутри оборвалась какая-то важная нить, связывающая его с Дисой. Что испытала при этом жена, он боялся даже вообразить. Она справедливо наказала Клауса Хедегора, хотя настоящее наказание заслужил Эйрик.

Если Диса наслала ганд-муху, чтобы судья обменял жизнь собственной дочери на его жизнь, он предоставит Клаусу Хедегору сделать ему предложение или останется верным своим принципам до конца.

– Вы же знаете, что я могу вас пытать, преподобный? – поинтересовался судья почти вежливо. – Могу вынудить вас помочь моей дочери.

Эйрик развел руками:

– Так чего вы ждете?

– Вы хотите, чтобы я предложил вам свободу в обмен на жизнь Эльсе…

Столько страдания было в его голосе, что Эйрик даже воздержался от яда. На нижней челюсти судьи заходили желваки.

– Но я не могу, – признался он. – Да это и не помогло бы вам, преподобный. Делом заинтересовался сам вице-губернатор. Если я освобожу вас сейчас, вас все равно найдут, где бы вы ни спрятались. А если не найдут, меня обвинят в пособничестве, и тогда моя дочь останется совсем одна.

Они оба не могли заставить себя оторвать взгляды от бледного лица Эльсе. Губы девушки посинели, дыхание стало поверхностным и рваным. Она нахмурилась, как будто пыталась проснуться от кошмара. Эйрик почувствовал, как твердые пальцы судьи вцепились ему в руку повыше локтя.

– Я могу только обещать, преподобный, что буду судить вас честно. Ибо каким судом сужу, таким и сам буду судим; и какою мерою меряю, такою и мне будет отмерено…

Клаус Хедегор был чиновником, но чиновником удивительно для его положения искренним. Он не мог пообещать Эйрику освобождение, но предлагал честный суд. Разве стоит невиновному бояться честного суда? Да, стоит – и, пожалуй, больше, чем суда нечестного.

Эйрик мог отказаться. Он знал, что может вернуться в свою яму и дожидаться там альтинга, пока холодное тело Эльсе прибирают к похоронам. Услышит ли он колокол из своего подземелья?

«Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся». Диса хотела бы, чтобы он торговался за свою жизнь. Только смысла в этом торге не было. Эльсе не доживет до утра. «Дающий же семя сеющему и хлеб в пищу подаст обилие посеянному вами и умножит плоды правды вашей». Все неприятности его от плодов правды…

– Чтобы вас черти побрали, Клаус Хедегор, – сказал Эйрик по-исландски, и судья его понял. – Я сделаю то, что нужно. Но взамен я хочу, чтобы мою жену оставили в покое.

Глава 10. 1668 год

Бессастадир

Диса с Арни прибыли в Бессастадир через два дня после того, как отправили туда ганд-муху. Никто не обращал внимания на девушку в простом платье и тем более на ее брата-калеку, ничем не отличавшегося от толпы нищих, которые постоянно толпились у ворот усадьбы в надежде урвать немного еды или одежды от богачей. Заметив промеж себя новичка, они накинулись на него с руганью и тычками, как боевые петухи. Одна из служанок, выливавшая помои в канаву, пожалела мальчика, отбила его у попрошаек и накормила на кухне. Арни в благодарность охотно пересказал прислуге все слухи из округи, да еще сдобрил их парой небылиц, чтобы было не так скучно. Он признался, что пришел сюда с сестрой: мол, их родители умерли, а хутор уничтожил оползень, и теперь они вынуждены скитаться в поисках крова и работы, а все, что остается ему, калечному, – попрошайничать, чтобы сестра не прогнала его от себя.

Так Арни нежданно-негаданно стал своим в усадьбе королевского эмиссара, и благодаря ему Диса тоже получила туда доступ. Никто в доме не знал, как выглядит жена колдуна Эйрика, а потому приняли ее радушно. Она помогала служанкам чем могла, а заодно вправила молодому конюху руку, когда тот неосторожно упал с лошади, и помогла прачке облегчить боль в спине. О себе говорила мало, в основном слушала других. Удивительно, как много всего можно узнать, если не задавать вопросов! Например, краем уха она услышала, что на поиски «жены колдуна» уже снарядили стражу. «Вовремя мы ушли», – сказала она Арни. «Вовремя пришли», – поправил ее брат.

Суматохи в усадьбе было много, а суета как ничто другое помогает все разнюхать, оставшись при этом незамеченной. Только один раз, поддавшись соблазну, Диса поднялась на второй этаж, притворившись, что явилась вынести судно из комнаты дочери судьи. Ей не удалось ничего разглядеть из-за приоткрытой двери, зато она услышала доносившиеся оттуда крики и стенания. Страдания юной Эльсе были слышны всему дому и внушали ужас прислуге.

Но Диса не жалела девушку, как никогда не жалела рожениц в схватках или больных, которым либо помогала выздороветь, либо отпускала на тот свет, если ничего больше не могла поделать. Жалость, считала Диса, – это чувство, которое не способно помочь ни в каком деле. Оно только мешает: останавливает твою руку, заставляет сомневаться в моменты, когда нужна решимость. У девицы есть шанс выжить, ведь рядом с ней тот, кто знает, как помочь. Конечно, вся затея висела на волоске. Вдруг судья не догадается, что в деле замешано колдовство? Вдруг он решит не звать на помощь своего заключенного? А если все подумают, что девушку проклял Эйрик? Этого Диса боялась больше всего. Ее утешало лишь то, что хоть так, хоть эдак шансы мужа на спасение невелики. Иногда требуется рискнуть и пройти по шаткому мосту, чтобы добраться до противоположного берега. Если же ничего не выйдет, значит, не судьба.

Больше Диса не появлялась в усадьбе. Она обустроила себе спальное место под деревом недалеко от резиденции – ветра туда не проникали, зато рядом тек ручей с чистой водой. Как в детстве, ее убаюкивал шум моря, которое подпирало Бессастадир с севера и юга, а горы оберегали ее сон.

Одним погожим ясным днем Арни принес радостные вести: Эльсе пошла на поправку! Юница уже вставала со своей постели, и служанки говорили, что временами из ее комнаты даже доносился смех. Диса сжала платье у себя на груди. Все эти тягостные дни у Бессастадира точно выжгли метку на ее теле. Метка эта, вспухшая и саднящая, отдавалась болью всякий раз, когда она вспоминала об Эйрике.

Но теперь Эльсе излечилась! Значит, Эйрик спасен! Судья оказался разумным человеком и согласился обменять жизнь дочери на свободу пастора. Теперь оставалось лишь дождаться, когда его отпустят. Лошадей у Дисы не было, она продала их на ближайшем хуторе, но знала, что до дома они доберутся и пешком. Если понадобится, она Эйрика волоком дотащит.

Но уже на следующий день приковылял Арни и сообщил, что прислуга готовит повозки в Тингведлир. Альтинг был на носу. Почему же Эйрика все нет? Назад Диса брата не отпустила. Ее радость сменилась дурным предчувствием. Обычно, когда что-нибудь удается, ты быстро это понимаешь, а вот заминки свидетельствуют о том, что план постигла неудача.

На третий день полил дождь, и сквозь его пелену усадьба просматривалась хуже. Сидя неподвижно на горном склоне, Диса смотрела на людей, покидавших ворота усадьбы. Повозки были полностью загружены и готовы к отправлению. Вот вывели двух узников в кандалах: один был стар и хром и выглядел так, точно не переживет дорогу, второй же смотрелся мелким плутом, которому не впервой представать перед судьями… Не успела Диса перевести дыхание, как увидела Эйрика.

Больше всего ее почему-то удивило, что муж одет в те же рубашку и сапоги, что были на нем в день отъезда из дома. Эйрик сильно похудел, пальцы на правой руке были перебинтованы. На него надели кандалы, но не подгоняли тычками и пинками, как остальных. Он сам забрался в повозку к двум другим преступникам и устроился на сене. В отличие от рыдванов, где сидели судья с дочерью и ландфугты, телегу с осужденными ничем не прикрыли, и дождь лился им прямо на головы. Двое других узников задрали головы и раззявили рты, жадно глотая холодные струи. Эйрик тоже поднял голову, но рот открывать не стал – только подставил лицо дождю и блаженно прикрыл глаза.

Караван тронулся. Колеса застревали в грязи, лошади норовили остановиться, но повозки с медленной неотвратимостью удалялись от Бессастадира. Дисе хотелось кричать и плакать, размазывать по лицу размокшую землю, заглушая боль. Вместо этого она глубоко вздохнула и, подхватив суму, двинулась в противоположную сторону.

– Эй, ты куда? – удивился Арни.

– Надо выкупить лошадей обратно, – коротко отозвалась Диса. – Пешком до Тингведлира дня три пути. А с твоими ногами и неделю провозимся.

Тингведлир

Тингведлир, где с незапамятных времен исландцы собирались, чтобы держать совет, торговать или судить, был особым местом. Здесь земля давала трещину, разламываясь надвое и образуя глубокие ущелья и каньоны, ощерившиеся скальными выступами. Камень был остер и зол. Другом ему была лишь звонкая кипучая река, что проложила свой путь по лавовому ущелью, которое называли «ущельем всех людей». Ледяная вода, встречаясь с разогретыми камнями, шипела и исходила паром, поэтому над водами Эксарау всегда клубился туман.

Величественно и пугающе возвышались над долиной отвесные скалы, а на северном берегу озера, больше которого не было нигде в Исландии, располагалось самое сердце Тингведлира – Скала закона. Неподалеку от нее, в омуте Дреккингархуль, находили свою погибель такие женщины, как Стейннун, погубившие своих детей. Здесь неоднократно бывал предок Эйрика, печально известный Йоун Арасон, о ком его соперник Йоун Бьяднасон сказал: «Топор и земля устерегут его лучше».

Йоуна Арасона обезглавили вместе с сыном. Перед казнью преподобный Свейнн, дабы утешить обреченного, сказал ему: «Жизнь есть и после этой жизни, господин». Последний католический епископ Исландии в ответ лишь усмехнулся: «Я знаю, малыш Свейнн». С тех пор уже добрую сотню лет исландцы говорили: «Я знаю, малыш Свейнн», когда имели в виду нечто очевидное. «Интересно, – размышлял про себя Эйрик, когда их телега приближалась к долине, – сумею ли я в последний миг обронить нечто столь остроумное, чтобы за мной повторяла вся страна?»

В Тингведлир они прибыли к полудню. Целый день дождь лил, почти не переставая, так что все трое арестантов промокли насквозь. Где-то на середине дороги караван остановился, и слуги принесли им рогожу, чтобы прикрыться. Эйрику нравился дождь, да и изъеденное молью полотно не спасало от сырости, поэтому он милостиво позволил своим спутникам разместиться под рогожей вдвоем. Старик все время проклинал судьбу или принимался плакать, пеняя на короля, датчан, но больше всего – на собратьев-исландцев, которые позволили втоптать себя в грязь. Юноша же был легок и смешлив, а к путешествию относился как к увеселительной прогулке. Старик страшился смерти, молодой человек ее презирал. Будь тут Магнус, он сумел бы сказать точнее, но и без духовидения Эйрик ощущал, как от юноши веет смертью.

По всему полю Тингведлира раскинулись палатки, напоминающие причудливые мшистые наросты. Суетливо ходили туда-сюда люди. Гудел альтинг. Над зданием суда реял датский флаг. По прибытии заключенных разместили вблизи палатки окружного судьи, недалеко от скал. Отсюда был слышен шум водопада. Эйрик просил оставить вход в палатку открытым, чтобы они могли любоваться красотой долины, но стражники отказали. Кандалы на арестантах оставили. Те, что были на Эйрике, по всей видимости, тоже происходили из арсенала датского колдуна – их тяжесть не позволяла пастору вспомнить ни единой рунной вязи или гальда. Не спасала даже близость «Серой кожи».

Молодой спутник пастора с дерзкой усмешкой сообщил, что ключ от этих кандалов не носят даже стражники – он хранится у самого судьи. Юноша проявил себя как человек на удивление образованный. Ничуть не смущенный своим заключением, он острил и величал своих собратьев Дисмасом и Гестасом, как преступников, коих распяли вместе с Христом. «Кто же промеж нас Иисус?» – смеясь, спрашивал он, а потом, определив Эйрика на место Сына Божьего, развлекался, угадывая, кто из них двоих со стариком благоразумный разбойник, а кто – безумный. Эйрик смеялся над его шутками, но старик мрачно отвечал, что кто из них кто, выяснится только после суда. Пастору он ставил в вину, что священник потешается над Писанием, на что преподобный отвечал: смех – подарок Божий, и вряд ли кому-то станет хуже от того, что в час уныния они спасаются балагурством.

Первым увели юношу, и Эйрик остался один на один со стариком, который разом притих. Вскоре «Гестаса» уже казнили за незаконную торговлю, как рассказал Сёрен, принесший им ужин. Всю ночь «Дисмаса» трясло от страха, а Эйрик утешал его проповедями.

На следующее утро до прихода стражников старик был спокоен, но с их появлением снова занервничал и расплакался жалобно, как ребенок. Он тоже не вернулся, но от Сёрена Эйрик узнал, что «Дисмаса» отправили домой, рассудив, что негоже казнить единственного кормильца многочисленной семьи.

Эйрик остался один.

Он бы не мог точно сказать, утешил ли его последний разговор с судьей или всего лишь дал надежду. Самое главное, что Диса теперь в безопасности. На нем самом вины не было, так чего опасаться безвинному? Конечно, скажи он это жене в лицо, она расхохоталась бы и попыталась что-нибудь сделать. Эйрик тоже попытался – ночью пробовал начертать руны носком сапога, и снова безуспешно. Бесплодные попытки выбраться из заточения его окончательно вымотали. Оставалось дожидаться суда.

Перед самым рассветом полог палатки зашевелился, и внутрь вошла Эльсе. Девушка все еще была бледна и покачивалась от слабости, но на щеках у нее уже появился румянец.

– Мне неловко представать перед вами в таком виде, дитя мое, – сказал Эйрик, оглядывая свою грязную одежду, истрепавшуюся в тюрьме. – Хотя, боюсь, выбирать теперь не приходится. Как вы сюда попали?

Эльсе обернулась, чтобы убедиться, что за ней никто не идет, и присела на корточки перед пленником.

– Под утро стражники дремлют, – шепотом сообщила она. – Я подгадала время и пришла к вам, преподобный.

– Чем я заслужил ваше внимание, дитя мое?

«Ее ждет долгая и счастливая жизнь, – с почти отеческой нежностью подумал Эйрик, глядя в эти ясные глаза. – Умру я или нет, этот ребенок будет жить, и уже одно это должно служить мне утешением».

– Я знаю, что только благодаря вам я излечилась. Я скажу на суде, что в ту ночь выходила на улицу вовсе не по вашему наущению.

– Вам придется клясться на Библии, дитя.

– Я поклянусь! – горячо заверила она. – Это ведь правда.

– Разве вы что-нибудь помните?

– Я помню, как спустилась в сад… Я должна была встретиться там с одним человеком. Оттого мои башмаки были грязны. Но я знаю, что на встречу так и не явилась, и потому хочу спросить у вас, что произошло? Я хочу вас спасти, преподобный, но так, чтобы не нарушить клятву.

Эйрик вздохнул и решил, что хуже не будет, если девушка узнает о событиях той ночи. Эльсе слушала с молчаливым удивлением, а когда Эйрик закончил, спросила:

– Так значит, из-за меня сбежала та девушка, Стейннун?

– Истинно так.

– А она была виновна?

Снова этот вопрос, который отчего-то так волнует людей…

– Нет, – ответил после паузы Эйрик и улыбнулся Эльсе: – Она была невиновна.

Девушка покинула его палатку так же тихо, как вошла. Интересно, что ей грозит, узнай кто-нибудь, что она навестила заключенного перед судом?

Когда рассвело, пастору принесли плотный завтрак и немного разбавленного пива. Затем его вывели из палатки. Снаружи на Эйрика хлынуло солнце. Земля немного подсохла, но тучи над головой уже вновь набухали влагой. Стояла та редкая и приятная погода, когда вот-вот разразится дождь, но последние теплые лучи еще балуют всех, кто ходит под небом.

«Я вижу мир таким в последний раз», – подумал вдруг Эйрик и впился взглядом в людей, в палатки, в скалы и блики солнца на реке, проглядывающие сквозь плотную завесу тумана. Ему внезапно стало так тоскливо и одновременно хорошо от этого понимания, что он на секунду остановился, ошеломленный собственными эмоциями. Что бы ни случилось, значит, так надо. Если завтра его казнят, он запомнит свою жизнь такой, как сейчас.

Жаль только, что рядом нет жены.

* * *

Оставаться рядом с Эйриком на Полях Тинга было гораздо проще, чем в Бессастадире. Народу вокруг было много, поэтому Дисе и Арни легко удалось затеряться среди толпы. Люди приезжали и уезжали. Неизменными оставались лишь Скала Закона, церковь, здание суда да виселица с плахой.

Ей не составило никакого труда отыскать палатку, куда Эйрика посадили вместе с двумя другими преступниками. Парню потом отрубили голову, и она отлетела аж в ущелье, кувыркаясь в воздухе. Палачу влетел нагоняй, и с тех пор он рубил головы аккуратнее. А старика, что сидел с Эйриком, выдворили из зала суда и велели катиться на все четыре стороны. Так ее муж остался один. Охраняли его хорошо – стражники не смыкали глаз даже ночью. Только один раз надзиратель задремал, перебрав браги со своими товарищами, но только Диса сделала шаг в сторону палатки, как ее опередили. Белый призрак в синем плаще юркнул под полог, оставив после себя аромат роз. Диса выругалась про себя и достала из сапога нож. Арни, заметив ее движение, только головой мотнул: мол, не надо.

Девушка, недавно проклятая Дисой и исцеленная Эйриком, покинула палатку спустя несколько минут. Шума она не производила никакого, но стражник, вероятно, ощутил движение воздуха и проснулся. В соседних палатках тоже завозились люди, и момент был упущен.

Накануне суда Дисе удалось увидеться только с одним близким ей человеком. Младший брат Эйрика Паудль прибыл на альтинг в новеньком плаще и при трости. Сапоги его блестели, намазанные жиром. Он оказался старше, чем она его запомнила. Сольвейг снова была в тягости, а с ее подросшими детьми нянчилась престарелая служанка. В их палатку Дисе удалось проникнуть без всякого труда. Собаки подняли лай, и повезло, что Паудль отлучился по делам: выяснить, в каких условиях содержат его брата, и встретить епископа. Сольвейг, что прилегла вздремнуть, тут же проснулась и, взглянув на Дису, кинулась ей в объятия.

– Я чувствовала, что ты ошиваешься неподалеку. – Сольвейг погладила большой живот.

– Ох, Сольвейг, я так боюсь, – призналась Диса.

Наконец она сказала это. Здесь, в объятиях самой близкой своей подруги, Диса смогла расплакаться. Не было никаких всхлипываний и причитаний, просто в один миг из глаз ее хлынули слезы, а в следующий они уже высохли, оставив после себя дорожки из грязи на щеках. Диса ничего не знала о будущем, не имела понятия, что делать дальше и откуда ждать помощи. На всем белом свете остались лишь она да ее младший брат.

Сольвейг утешила ее. Она всегда это умела. С замужеством дочь Тоуры стала рачительной хозяйкой и набожной матроной.

– Вот уж не думала, что ты так изменишься, – изумилась Диса.

– Паудль скоро войдет в состав лёгретты. – Сольвейг нежно погладила свой живот. – «Добродетельная жена – венец для мужа своего…»

«А позорная, – вспомнила Диса, – как гниль в его костях».

* * *

В здание суда она проникла, почти не прячась. В Тингведлире вообще не нужно было скрываться. Рядом с теми, кто устилает полы коврами, читает при свечах и испражняется в фарфоровые горшки, всегда крутятся те, кто чистит ковры, заменяет огарки и выливает ночные вазы. Они вырастают рядом с господами, как их услужливые тени. Таков уклад жизни, и если первые видимы всегда, то вторые – как захотят. Даже для «своих» было легко оставаться неприметным: у всех свои заботы, не заговоришь – и с тобой не заговорят.

Поэтому Диса просто взяла у служанки пару кувшинов с прохладным пивом и вошла через дверь зала суда, будто так и полагалось. Внутри воздух был спертым и застоявшимся, пахло сыростью и плесенью. Здание давно нуждалось в починке: крыша прохудилась, дыры в окнах местами были заткнуты старой рогожей. Должно быть, перед каждым альтингом люди планировали его подлатать, но все было недосуг. Теперь фугты, пробсты, еще какие-то чинуши да духовники и сам судья сидели за длинным деревянным столом, обмахиваясь полами плащей. Духота и правда стояла страшная, несмотря на раскрытую настежь дверь. Стулья под сидевшими недовольно скрипели.

Диса подошла к столу и поставила на него кружки и два кувшина с охлажденным пивом. Несколько фугтов заулыбались ей, но лицо судьи осталось неподвижным, как каменная маска. Он мучился жарой. Виски смочило потом. Листы перед ним были идеально выпрямлены, уголок к уголку. У левой руки лежала «Серая кожа», присмиревшая и выжидающая. Диса эту тварь не любила.

За правым плечом судьи стоял, заложив руки за спину, молодой датчанин лет двадцати. Поза у него была напряженная, словно он был готов вот-вот сорваться выполнять приказ своего начальника еще до того, как тот будет озвучен. А в стороне на деревянной скамье сидели свидетели: Эльсе в своем синем платье, приземистый старик с рыжей раздвоенной бородой, другой старик – высокий и мрачный, с неестественно прямой спиной и маленькими женскими кистями. Судя по тому, с какой обходительностью окружающие обращались к рыжебородому, он и был тем самым знаменитым епископом Скаульхольта Бриньоульвом Свейнссоном. Ему Диса налила кружку до краев и вежливо присела. Епископ одарил ее доброй улыбкой и благодарно кивнул.

Наконец стража ввела Эйрика. Диса повернулась и посмотрела на него открыто и беззастенчиво, осенив себя крестом, как сделала бы на ее месте любая любопытная служанка, увидев колдуна. Ее муж был очень грязным и бледным – этим летом солнца ему не досталось. Руки у него были скованы впереди кандалами, на запястьях краснели мокнущие раны. Но собравшихся он одарил той же улыбкой, какой улыбался своим прихожанам, словно обещая, что в будущем все будет лучше, чем сейчас. Диса улыбнулась в ответ, и они обменялись взглядами. Лицо Эйрика никак не изменилось, улыбка не стала шире и не увяла, только в глазах загорелось что-то особенное, какая-то отчаянная надежда.

Сам процесс начался неспешно, даже вяло. Диса ожидала какой-то торжественности, а оказалось, что все проходит скучно и обыденно, под шелест страниц и бормотание ландфугтов о приятности прохладного пива в такой духоте. Судья зачитал суть дела негромким, но хорошо поставленным голосом. Эйрик обвинялся в колдовстве и в том, что посредством чар помог бежать одной из заключенных Бессастадира, чье дело должны были пересмотреть на летнем альтинге.

Потом с Эйрика взяли клятву, что он будет говорить лишь правду. Как будто, стой на его месте подлец, клятва бы его остановила! А такому, как Эйрик, она была вовсе не нужна, но он сделал так, как от него хотели: поклялся и с большой нежностью поцеловал Священное Писание.

Оказалось, на суд к Эйрику явились целых два епископа: из Скаульхолта и Хоулара. Первый, Бриньоульв Свейнссон, описал подсудимого в годы его ученичества как человека невероятно одаренного и жадного до учения. «Никогда, – подчеркнул рыжебородый, – я не заставал сего школяра за гнусными поступками, противными Богу!» Фугты и пробсты покивали из уважения к высокому чину, но речь его не нашла отклика в их сердцах. Все же они собрались тут обсудить не достоинства Эйрика Магнуссона, а его причастность к делу об исчезновении Стейннун Йоунсдоттир, которая сгубила двух своих детей, рожденных вне брака.

Кое-кто из пробстов, слушая слова епископа, даже усмехнулся. «Дочь епископа Рагнхейдур крутила роман со своим учителем, – шепнули Дисе на ухо. Обернувшись, она увидела Паудля. Тот стоял напряженный и прямой. Между бровей пролегла глубокая морщинка, как и у Эйрика, когда он задумывался. – А епископ заставил ее принести клятву, что она все еще целомудренна. Через девять месяцев Рагнхейдур родила сына. Не думаю, что теперь в словах старого Свейннсона много веса».

Диса нахмурилась. Вот еще, сдались ей эти сплетни! Но пока она слушала нашептывания, отвлеклась и пропустила момент, когда суд решил допросить самого Эйрика. Тот встал и широко улыбнулся. Позу старался держать расслабленную, но Диса видела, какого труда ему это стоило. Сердце ее забилось быстрее.

– Эйрик Магнуссон, вам известно, в чем вас обвиняют?

– Да, ваша честь.

– Использовали ли вы вредоносную магию по отношению к Эльсе Хедегор, дабы заставить ее отомкнуть замок темницы, где сидела Стейннун Йоунсдоттир, и помочь преступнице бежать?

– Нет. Такого не было.

– Заставили ли вы сами вышеназванную душегубку исчезнуть из тюремной ямы благодаря вашим чарам?

– Нет, ваша честь.

Диса всем нутром ощущала, как хочется ему улыбнуться шире. Таков был Эйрик. Если ему становилось не по себе, он начинал смеяться. У каждого свои способы справляться со страхом. Она сглотнула. Если судья спросит, помог ли он арестантке бежать, отвертеться не получится…

– Помогли ли вы Стейннун Йоунсдоттир бежать колдовством или любым иным способом?

Эйрик улыбнулся одними губами и склонил голову. Затем прикрыл глаза и негромко, но отчетливо ответил:

– Нет, ваша честь. Я не помогал вышеназванной особе бежать ни колдовством, ни любым другим способом.

Лёгретта зашепталась. Диса задумалась. Строго говоря, Эйрик не солгал: он посадил Стейннун на Блейка и отправил коня в Вохсоус. Батрачка не бежала – она ехала верхом, и даже в этом, если придираться к словам, Эйрик ей не помогал. Но судью удовлетворили ответы, и он отпустил подсудимого, чтобы перейти к допросу свидетелей. Диса судорожно вдохнула и только тогда поняла, что задерживала дыхание, пока Эйрик отвечал. Спина у нее взмокла, и больше всего на свете хотелось глотнуть свежего воздуха. Впрочем, покинуть зал суда не вышло бы – в дверях столпилось столько зевак, что пробиться назад можно было только с боем.

Первой в качестве свидетельницы вызвали юную Эльсе. Встав, девушка покачнулась, и юноша в черном, до того дежуривший за спинкой стула судьи, метнулся ее поддержать. Он проводил ее на пятачок перед столом, где до того стоял Эйрик и откуда любой мог хорошо ее разглядеть, и вернулся на свой пост. Эльсе выглядела растерянной и напуганной, теребила в руках платок и переводила взгляд с одного участника суда на другого.

– Не бойтесь, дитя, – мягко подбодрил ее епископ Скаульхольта. – Честность – ваш лучший щит.

Кто-то из присутствующих засмеялся, но епископ даже не повернул головы в его сторону. Эльсе медленно выдохнула и с благодарностью кивнула, а потом обратила свой взгляд на отца. Судья откашлялся.

– Эльсе Хедегор, помните ли вы, как покидали свои покои в ночь, когда исчезла крестьянка Стейннун Йоунсдоттир?

Девушка бросила короткий взгляд на Эйрика, сжала губы и кивнула:

– Да, ваша честь. Я покидала свою комнату.

Суд зашумел, переговариваясь, а у Клауса Хедегора кровь отхлынула с лица. По всей видимости, такого ответа он не ждал.

– Служанки из ткацкой видели вас на первом этаже. Спускались ли вы туда?

– Да, ваша честь.

– С какой же целью, разрешите узнать? Отчетливо ли вы помните, как покинули комнату, спустились на первый этаж и прошли к конюшням?

– У меня была встреча в саду, ваша честь, о которой я не хотела говорить открыто. Но теперь, поклявшись на Библии, не имею права ничего скрывать. – Хотя голос девушки дрожал, она ни разу не запнулась и не сбилась, как будто проговаривала про себя это признание много раз.

Епископ юга тяжело вздохнул и глянул на судью сочувственно. Если верить Паудлю, он был таким же встревоженным отцом, чья дочь вынужденно запятнала себя клятвопреступлением. Злорадствует ли он теперь, когда датский судья оказался в том же положении? Судя по его лицу, скорее сопереживает. Ох уж эти добряки… От них одни беды.

Но Клаус Хедегор быстро справился с волнением. Спину он держал прямо, а взгляд, каким он разглядывал собственную дочь, внезапно подернулся коркой льда.

– С кем же у вас была назначена встреча, дитя мое?

Эльсе молчала. Диса чуть выдвинулась вперед, как будто хотела подбодрить девушку: говори же, ну!

– С Сёреном Хансеном, ваша честь.

Лицо судьи осталось непроницаемым. Никто из лёгретты не шелохнулся: каждый старался не издать ни одного лишнего звука, не бросить ни одного неподобающего взгляда. Стоило допустить неосторожный вздох, и Клаус Хедегор запомнит тебя, запишет твое имя у себя в голове, запечатает его там и извлечет на свет, когда решит, что время для наказания пришло.

Юный датчанин в черном, который, как оказалось, и был тем самым Сёреном, подтвердил, что у него и Эльсе была назначена встреча в саду. Они слабо улыбнулись друг другу, и это разозлило судью еще больше, чем признание дочери. Наверняка он как заботливый отец уже присмотрел ей партию у себя на родине, в Копенгагене. Не какого-нибудь мальчика на побегушках, а достойного во всех отношениях молодого человека: амбициозного, перспективного, обеспеченного… А дочь возьми да влюбись в слугу!

– То есть вы не отмыкали темницу Стейннун Йоунсдоттир, дитя? – взяв наконец себя в руки, спросил судья.

– Нет, отец мой.

«Забавно, – подумалось Дисе, – а ведь девчонка ни слова не сказала о том, что все-таки встретилась со своим ненаглядным. Назначена-то встреча была, но вот явилась ли она туда… А далеко пойдет юница! Быть может, и этот датский парнишка чего-то да стоит».

Лёгретта принялась совещаться. Спор был подчеркнуто жарким – все обсуждали виновность Эйрика, стараясь обходить в своих разговорах дочь судьи. Диса вновь приблизилась к столу и наполнила кружки, надеясь подслушать разговор. Но едва она подошла, суд уже принял решение.

– Очевидно, что при имеющихся у нас сведениях невозможно доподлинно установить, каким же образом освободилась Стейннун Йоунсдоттир…

Диса выдохнула. Значит ли это, что Эйрик свободен? Вероятно, именно о таком исходе он договорился с Клаусом Хедегором.

– Но открытым остается вопрос о вовлеченности подсудимого во вредоносное колдовство. У нас есть свидетели, утверждающие, что стали его жертвами.

Диса напряглась. Какие еще свидетели?! Она знала добрую сотню людей, которым Эйрик помог, но никто из этой сотни не осмелился явиться в Тингведлир, чтобы высказаться в его пользу. Уж больно велик был страх простых людей перед датскими законниками… Она вновь отошла в тень, а на середину судебного зала вышел щеголеватый симпатичный молодой человек, которого портила неприятная манера держаться. «Ты его знаешь?» – спросил Паудль, и Диса поначалу удивленно помотала головой, а затем вспомнила. Это же один из братьев из Кьоусарсислы! Тот самый, что хотел учиться у Эйрика ведовству и ради этого готов был убить старуху!

Теперь, отвечая на вопросы суда, паршивец на голубом глазу поведал лёгретте, что приехал к Эйрику за помощью, а тот взамен велел ему хладнокровно разделаться с нищенкой. «Чтоб у тебя моча вскипела!» – прошипела Диса чуть слышно. Эйрик внимал истории с интересом, а в конце спросил:

– Так куда же подевалась старушка?

Кто-то из пробстов засмеялся. Клаус Хедегор, впрочем, даже не улыбнулся.

– Поклянитесь Господом Богом, Эйрик Магнуссон, что вы не подбивали молодого человека убить нищенку.

– Клянусь Всевышним, ваша честь, – с жаром ответил Эйрик, – что никогда и никого не просил убить ни одного живого человека. Через мой тун прошло много бродяг, и никого из них я не закопал у себя в огороде. У моей жены там растет дягиль, она бы меня самого убила!

На этот раз смех зазвучал громче, и даже судья дернул уголками губ. Он поинтересовался у свидетеля, найдутся ли у того доказательства, но Йоун ответил, что лишь его честное имя да Господь могут выступить свидетелями. «Вот любопытно, – подумала Диса, – а брат его не пришел выступить против Эйрика… Стало быть, им отмерили одну совесть на двоих».

* * *

Судья объявил короткий перерыв. Пробсты и фугты достали платки и обтерли пот на лбах, ослабили вороты. Эйрик ждал, что Диса вновь обнесет их пивом, и так он сможет посмотреть на нее вблизи еще разок. Но в ее кувшине, судя по всему, не осталось ни капли.

Эйрик сидел, вытянув ноги, изнемогая от жары, как и остальные, да еще в кандалах. «Серая кожа» на столе судьи сочилась недовольством. Эйрик чувствовал, как она ощупывает каждого присутствующего. К нему подошел Сёрен и предложил табаку. Славный малый…

– Я благодарен за то, что вы рассказали. – Неуклюже защипнув понюшку, он поднес ее к носу и резко втянул в одну, а потом во вторую ноздрю.

– Вы излечили Эльсе, – просто ответил Сёрен. – Я не мог оставить это так.

Неожиданно толпа загудела, и из тени выступил человек.

Родной брат Дисы Бьёрн встал перед судьями, отставив ногу и подперев рукой бедро. Рука то и дело сползала, и он снова водружал ее на место. Выглядело это комично, и Эйрик едва сдерживался. В отличие от предыдущего паренька, который робел перед публикой, Бьёрн явно готовился к выступлению. Пастор краем глаза проследил, чтобы Диса отступила в толпу, где брат не узнал бы ее.

– Уважаемая лёгретта и господин судья, я пришел рассказать вам всю правду о моем зяте по имени Эйрик Магнуссон. Это дьявол в облике человека! Пока его не было в нашей жизни, и я, и сестра жили в ладу с Божьим законом…

– Как же навредил вам обвиняемый? – уточнил судья, явно обескураженный такой бескомпромиссностью.

– Поймите меня правильно, ваша честь: я очень радовался за Тоурдис, когда к ней посватался преподобный. Никогда не чинил им препятствий, дал щедрое приданое, как желал бы наш покойный отец. Но что я получил взамен? Злобу, зависть и черную неблагодарность! Когда женился я сам, Эйрик Магнуссон, по всей вероятности, положил глаз на мою жену Рагнхильд. Стоило ему переступить порог моего дома, как все пошло наперекосяк. Из тихой застенчивой девушки Рагнхильд превратилась в ведьму: перечила мне, не справлялась с работой, а вдобавок не могла зачать… Я понял, в чем дело, лишь когда сестра, явившись в гости, стала угрожать мне черной магией. Она высмеивала меня и заявляла, что на меня наслано бесплодие, оттого я не могу подарить жене ребенка.

Эйрик уже не улыбался, и складка у него между бровями стала глубже.

А Бьёрн тем временем продолжал:

– Я усердно молился, но дома дела не налаживались. А однажды после визита преподобного, когда ночью я попытался лечь с Рагнхильд, на меня напали демоны. Они щипали и кусали меня, забирались в рот и жалили язык, прославляя Сатану и преподобного Эйрика из Вохсоуса, коего называли своим хозяином. Спросите его, ваша честь, насылал ли он демонов? У меня до сих пор остались следы!

Мужчина в запале сдвинул ворот рубашки, обнажив розовые пятна размером с монетку. Прошло много времени, но они оставались на коже ядовитым напоминанием о его распущенности и злобе. Пробсты и фугты подались вперед, чтобы рассмотреть укусы. Эйрик уже знал, каков будет следующий вопрос, который задаст ему судья по особым делам Клаус Хедегор.

– Эйрик Магнуссон, – медленно произнес судья, – насылали ли вы бесов на своего шурина Бьёрна Маркуссона?

– Да, ваша честь.

Он мог бы солгать. Диса потребовала бы от него именно этого. Эйрик знал, что жена не смотрит на него в этот момент, старается даже не слушать, а лишь копит в себе злость – жаркую, но бессильную. Он должен был соврать. Но он поклялся на Библии, прижался губами к Писанию, закрывая себе путь к отступлению.

Эйрик всегда знал, что балансирует на тонкой невидимой грани, а то, что он делает во благо, может в любой момент обернуться против него. Колдовство обещало власть, процветание и беззаботную жизнь. Соблазн воспользоваться этой силой ради благополучия – своего и семьи – всегда был велик. Вот почему Эйрик так старательно отвергал его. Друзья шутя называли его бессребреником, потешаясь над тем, что сын законника живет в скромной землянке и кормится тем же, чем его приход. Казалось, одна Диса понимала, почему Эйрик так поступал. Она ворчала, но никогда всерьез не заставляла его что-то менять. Поддашься соблазну раз, и второй дастся легче, а потом снова и снова, пока не попадешь в замкнутый круг…

Наказание за ошибку – вечные муки.

Судья нахмурил брови:

– Повторите, что вы сказали, преподобный!

– Я сказал, что насылал бесов на Бьёрна Маркуссона, ваша честь.

– Чтобы они кусали и терзали его?

– Именно так. Мой шурин дурно обращался со своей женой, и я наслал бесов, чтобы остановить его.

Клаус Хедегор вздохнул. Он расспросил у Бьёрна, как именно тот обращался с Рагнхильд, но формально за братом Дисы не водилось никаких грехов. Он никогда не ограничивал ее в еде, давал ей кров и одежду… Да, поколачивал, но разве возбраняется проучить нерадивую жену? Не оттого, что кулаки чесались, а ради пользы! Примерный супруг должен заботиться о благополучии семьи.

Судья усталым голосом спросил у Бьёрна, есть ли у того еще что рассказать, и, конечно, у негодяя нашлось. Больше всего Эйрика потрясло, что Бьёрн, ничтоже сумняшеся, обвинил его в совращении Стейннун! Шурин заявил, что именно после визита пастора девушка понесла и родила уродцев. Поэтому Эйрик и освободил свою полюбовницу, как только представилась возможность. Это абсурдное обвинение Эйрик отверг, но по лицам судьи, фугтов и пробстов уже пробежала тень сомнения. В этот раз, отпустив Бьёрна, они совещались гораздо дольше.

Пастор уже знал, что его ждет. Признание в том, что ты насылал на кого-то бесов, почти всегда ведет на костер, даже если все остальные обстоятельства складываются в твою пользу. Было очень странно об этом думать. Он должен был бы бояться, но страх все еще не допрыгнул до него, не схватил как следует своими цепкими лапками. Пока он лишь медленно, как змея, поднимался по штанине, добирался до пояса, перетекал с груди на шею, искал любую щель, чтобы проникнуть внутрь тела. Эйрик надеялся, что, если он не будет шевелиться, страх не сумеет сковать его сердце, – но просчитался.

Ужас от осознания грядущей мучительной смерти затопил его от макушки до пальцев на ногах. Ему внезапно стало не хватать воздуха, и он дернулся было, чтобы развязать ворот, но кандалы помешали. В ушах звенело, и ему вдруг показалось, что умрет он не наутро, крича от боли, когда обожженная кожа будет слезать с костей, а прямо сейчас, в этом сыром плесневелом зале. Кто-то прижал к губам Эйрика кружку, от которой кисло пахло пивом, но внутри была чистая вода. Поначалу горло не слушалось, кадык словно окаменел, и вся жидкость выливалась через углы рта, но затем получилось сделать глоток, другой… Тьма с глаз спала, шум в ушах постепенно утих. Его внезапный спаситель, Сёрен, смочил свой платок и обтер пастору лоб. «Благослови тебя Бог», – сказал Эйрик, и юноша кивнул. Не так, словно благодарил Эйрика, а как будто соглашался с ним: да, пускай уж благословит.

От «Серой кожи» повеяло прохладой и спокойствием. Даже через расстояние, их разделяющее, Эйрик ощущал, как происходящее доставляло гримуару какую-то злую радость. Обещание помощи, словно легкий ветерок, пробежало по его волосам. Хорошо, что «Серая кожа» здесь…

Лёгретта тем временем завершила переговоры, и судья в последний раз обратился к Эйрику:

– Ответьте еще на один вопрос, преподобный, и мы озвучим вынесенное решение. Известно ли вам, что это за книга?

Судья занес руку над гримуаром, но не дотронулся до него.

– Да, ваша честь.

Клаус Хедегор коснулся гримуара, аккуратно ощупал тонкий корешок. Эти руки были привычны к бумаге, их владелец уважительно относился к написанному слову.

– Эта книга принадлежит вам, преподобный?

Про себя Эйрик засмеялся и услышал, как хрустко вторит ему «Серая кожа». Какая наивность – думать, что гримуары, чья мрачная жизнь длится куда дольше человеческой, могут быть чьей-то собственностью!

– Нет, ваша честь.

– Но ее нашли у вас дома.

Он попытался представить себе лицо Дисы во время обыска, но не смог. Скорее всего, оно не выражало ничего, как бывало каждый раз, когда жена уходила вглубь себя, не желая присутствовать «на поверхности».

– Вероятно, так и есть, раз вы так говорите.

– Вы знаете, что в ней написано?

Эйрик улыбнулся одними губами.

– Нет, ваша честь.

О чем-то догадавшись, Клаус Хедегор осторожно поддел страницу пером и распахнул гримуар. В голове Эйрика зашумело и зашуршало, книга нагрелась – он мог ощутить это, даже не прикасаясь к ней. Перед глазами пастора заплясали неведомые руны. Они перемигивались зловеще и чарующе. Отсветы легли Эйрику на лицо. Искаженные письмена меняли форму, скакали, менялись местами. «Серая кожа» была раздражена его бездействием.

– Вы можете прочесть, что написано на этой странице?

Гримуары не читают. Ими не владеют. Их не используют. Они сами делают выбор. Это было первое, что понял Эйрик, когда ему удалось умаслить старика из Бискупстунги, или даже раньше, когда лежал в сырой могиле и смотрел на звезды, пока на ноги ему сыпалась земля. Тогда повеса и баламут, обыкновенный школяр Скаульхольта, сын законника вдруг осознал, что власть, что попадет ему в руки, однажды обернется против него. Но тогда это «однажды» было так же далеко, как звезды над головой. Теперь оно подкралось совсем близко, а он и не заметил.

Эйрик сделал несколько шагов к столу и глянул на руническую вязь. Знаки были ему незнакомы, но, если бы потребовалось, пастор впустил бы их в себя, позволил бы им просочиться сквозь кожу и остаться в костях.

– Не могу.

Тщеславные колдуны уверены, что ведовские книги подчиняются им и слушаются, как собаки. Сами гримуары поддерживают это заблуждение, но лишь до определенного момента – пока им это удобно, пока они не решили, что пора прощаться и искать новую жертву.

Сперва никто не понял, что произошло. Руны вспыхнули багрянцем, заливая помещение жутким алым светом. Жара не было, хотя выглядело все так, словно собравшихся заперли в печи. Судьи вскочили со своих мест: кто-то громко читал псалмы, другие схватились за сердце. Единственный человек, который знал, что делать – епископ Бриньоульв Свейнссон, – замер в нерешительности. Он не мог так рисковать своей репутацией.

Столпившиеся у дверей зеваки попытались выбежать наружу, но дверь точно прилипла к косяку. Началась давка. Эйрик нервно искал глазами Дису, но ничего не мог разглядеть за суетой. Он рванул к дверям – не для того, чтобы сбежать, а чтобы вытащить жену из этой толчеи. Несколько стражников попытались его задержать, но с криком отскочили, едва коснувшись его. Это «Серая кожа» решила подсобить своему колдуну в последний раз, прежде чем проводить его в могилу. Краем глаза Эйрик видел, как за его спиной со страниц гримуара вырывается огненный столп и в пламени возникают уродливые рожи демонов: рогатых, многоязыких, хищно ощеривших зубастые пасти…

Но ему было плевать, какие трюки выделывает «Серая кожа». Его-то участь была уже решена, а сейчас надо было защитить Дису. Жена могла бы расхохотаться ему в лицо, сказать, что защищать надо было раньше: когда согласился помочь батрачке, когда насылал на Бьёрна демонов, когда как идиот не смог соврать на суде… Тогда надо было заботиться!

Эйрик выловил ее из толпы, потянул за руку. На мгновение они сжали пальцы друг друга. Наконец кому-то удалось выломать дверь, и напуганные зрители хлынули на улицу, подальше от сатанинских проделок. Диса выхватила руку и выскользнула вслед за остальными.

Эйрику не обязательно было слушать приговор.

Он и так знал, каким он будет.

* * *

На казнь всегда собирается много людей. Некоторые думают, что зевакам просто хочется чего-то острого, жуткого, отчего у них волосы на шее зашевелятся и что они смогут вспоминать потом весь год, полный скучной тяжелой работы. Диса же была уверена: на казни приходят смотреть, чтобы порадоваться, что на месте жертвы – не ты. Она сама временами испытывала нечто подобное, когда сидела у одра умирающих и смотрела на жизнь, затухающую в чужих глазах. Но когда умирает твой отец, брат или ребенок, это совсем другое. Эта утрата меняет ткань твоей жизни, ломает тебя, тогда как гибель постороннего оставляет лишь слабое послевкусие. А еще, глядя на сожжение, люди думают: «Как бы мне самому ни предстояло умереть, вряд ли я буду мучиться больше, чем этот бедняга!»

От нескольких бессонных ночей у Дисы кружилась голова, и все виделось как в тумане. Костер собрали недалеко от края ущелья. Сбросить туда человека – и дров бы меньше ушло… Дерево было темным и сырым, на столбе белели пятна чаячьего помета. Палач, косой громила с черными от табака зубами, держал в вытянутой руке зажженный факел. Искра отлетела ему на плащ, и он заскакал, отряхиваясь, а вместе с ним заплясало и пламя. Зеваки сделали шаг назад, чтобы их не задело. На плаще все-таки осталась черная дырка с неровными краями. Палач расстроился.

Погода была ветреной и зябкой. Над Тингведлиром летели, слепляясь и разделяясь, тучи. Недалеко от места казни шумел водопад. На головы зрителям упало несколько капель, и все начали обсуждать, что будет делать палач, если хлынет ливень. Тогда ведь придется ждать, пока буря утихнет! Детина уже и сам об этом подумал, потому что засуетился и принялся поправлять веревки на столбе, неуклюже перекладывая факел из одной руки в другую. Видно было, что с огнем он управляется худо – должно быть, гораздо чаще использовал топор.

Дисе не нужно было даже оборачиваться, чтобы понять, кого ведут – такой шум поднялся. Колдуна сопровождали двое стражников. Со стороны казалось, что он не в себе: с левой стороны на лбу запеклась кровь, смочив медные волосы, ноги потеряли силу и волочились по земле, а взгляд бессмысленно блуждал по толпе, пока не остановился на Дисе. В ту же секунду осужденный все понял, осознал, что случится дальше, и принялся кричать. Он уперся пятками в землю, замотал головой, принялся тыкать пальцем в Дису, но оттого, что рука дрожала, никто из зрителей не понял, куда он показывает.

Многие думают: то, как ты встречаешь смерть, говорит что-то о том, как ты прожил эту жизнь. Но это нелепость. Нет человека, кого не испугал бы костер. Пламя – это конец. Осужденный так бился, что стражам и палачу пришлось поднапрячься, чтобы связать его. Когда веревка стянула запястья, а палач поднес факел к сырому дереву, он принялся выкрикивать ее имя: «Диса!» Ни у кого другого это имя не звучало так ласково, как у него. Только рядом с ним она чувствовала себя в безопасности. Никто другой не обнимал ее так, как он. Никто другой не понимал ее, как он. Он был рядом в самые темные времена ее жизни…

А потом сделал глупость и теперь расплачивался за нее.

В момент, когда огонь занялся, стена наблюдателей заслонила от нее костер. Казнимый уже не выкрикивал ее имя, а вопил на одной животной ноте, в которой человеческого оставалось все меньше. Она успела опоить его так, чтобы он не чувствовал боли, но смерть – это не только боль. Когда мертвецы поют, их песни повергают в ужас живых обещанием того, что однажды так петь будет каждый.

Едкий дым дохнул ей в лицо, продрался до горла.

Магнус, стоявший сзади, сжал ее руку.

– Идем, – сказал он. – Эйрик нас ждет.

* * *

Еще накануне ночью никто не знал, сработает ли их план. Диса, растерянная, безумная, покинула зал суда и шла вдоль ущелья, не разбирая дороги, пока не вышла к озеру Полей Тинга. Оно сверкало такой невыносимой синевой, что глазам было больно. В лазурной дымке изгибались на противоположном берегу напряженные спины гор в белых прожилках. Берег порос редкими тонкими березами, среди которых затесалась единственная рябина.

Рябиновое дерево прорастает на могиле безвинно убиенного…

Спотыкаясь о камни, наступая на собственную юбку, Диса спустилась к воде. Небольшие вулканические островки, выглядывавшие из воды, точно наблюдали за ней. Сил больше не было. Надежда покинула ее, осталась в сыром зале суда, где Эйрику выносили приговор. Что ж, пусть побудет с ним – ему нужнее. Хотя какая может быть надежда, когда наутро тебя сожгут?

Диса села на камни. Она не знала, сколько времени провела в оцепенении, глядя на игру света на воде. Не заметила даже, как кто-то пришел и опустился на землю рядом с ней. Вокруг собирались люди – приходили и устраивались вблизи, не тревожа ее горя. Боуги, Магнус, Лауга… Все те, кто знали Эйрика задолго до того, как его узнала она, которые видели его еще мальчишкой и едва возмужавшим юношей.

Ей вдруг стало как-то по-хорошему тепло от того, что одиночество, в которое она погружалась все глубже и глубже, оказалось обманчивым. Приятно было думать, что не одна она стояла в сумерках судебного зала, не у нее одной сжималось сердце и стискивались кулаки. Друзья Эйрика тоже были рядом с ним. А значит, они заслуживают прощения.

Когда Диса дала понять, что готова слушать, на нее обрушились новые дурные новости. Боуги сообщил, что судья неожиданно велел задержать младшего брата Эйрика. Паудля посадили в рыдван и увезли в неизвестном направлении. Никто ничего не объяснял, но его жене судья дал слово, что после казни осужденного муж вернется к ней целым и невредимым. Намек, рассчитанный на Эйрика, был понятен: не смей бежать, иначе твое место займет брат!

Судья все рассчитал верно. Эйрик бы скорее сам себя поджег, чем подверг опасности родную кровь. Еще Магнус рассказал, что в суете потеряли «Серую кожу», и теперь никто не знает, где она. Дису это не волновало.

– У нас не получится похитить Эйрика из палатки. – Боуги обеими руками чесал шею, потом макушку, будто так ему лучше думалось. – Там куча стражи. Можно, конечно, попытаться усыпить всех чарами…

Он бросил вопросительный взгляд на Лаугу. Та только пожала плечами:

– Даже если у меня получится, Эйрик ни шагу не сделает без Паудля. Он просто вернется на место или сам поднимет шум.

– Да, нельзя допустить, чтобы Паудля убили, – согласилась Диса. – Ни одна жена сегодня не лишится мужа. По крайней мере, мы должны постараться.

Сольвейг была ей не чужая. Собственная родная сестра не сделала для нее даже половины того, что Сольвейг. Она согласилась посидеть с Арни, и именно у нее останется на попечении братец, если с Дисой что-то случится. У нее, а не у единокровного брата… Мысль о том, что Бьёрн воткнул им обоим нож в спину, вызывала злость и одновременно такую горечь, что в груди все сжималось. Они давно не чувствовали тепла друг к другу, но не переходили ту невидимую черту, за которой начиналось полное отчуждение. Теперь, когда по братовой вине ее мужа отправят на костер, всякое родство между ними потеряло значение. Лучше бы Бьёрн сгорел вместо Эйрика!

Диса наморщила лоб. Что-то в этой мысли не давало ей покоя. Боуги с Магнусом тем временем спорили, как оглушить Эйрика и незаметно вытащить его из палатки, но так, чтобы кто-то другой при этом выручил Паудля…

– Нет. – Диса произнесла это так резко и внезапно, что говорившие умолкли. – Пока Эйрик не сгорит, нас не оставят в покое.

– Вдруг можно как-нибудь зачаровать пламя, чтобы оно не причинило ему вреда? – спросил Боуги.

Лауга покачала головой:

– Нет. Огонь жжется. Так устроен мир.

– Мы должны доказать датчанам, что Эйрик умер, – перебила ее Диса. – Просто на костре будет не он.

– А кто? – Магнус уточнил это таким вежливым тоном, как если бы речь шла о погоде.

Диса отвернулась от них и уставилась на воду. Ей казалось, что от одного того, что она сейчас произнесет, ее саму охватит адское пламя.

– Арни умеет накидывать на людей морок. Значит, он сможет превратить Бьёрна в Эйрика. Осталось придумать, как их подменить.

Она ожидала, что кто-нибудь воскликнет: «Это ведь твой брат!», а остальные отвернутся от нее с ужасом и отвращением. Но никто этого не сделал. Лауга накрыла руку девушки своей и сжала пальцы. Она поступила бы ради Магнуса точно так же. Для Магнуса и Боуги Бьёрн оставался чужаком, а Эйрик – все равно что братом. Если ради спасения брата нужно пожертвовать кем-то другим, что ж…

Никто не стал обсуждать решение Дисы, но выяснилось, что подменить одного человека другим тоже непросто, особенно когда этот «другой» должен отправиться на костер под видом Эйрика. Палатку тщательно охраняли, туда и мышь не проскользнет. Даже если бы Дисе удалось накинуть на себя морок и притвориться Эльсе, предстояло как-то провести с собой еще одного человека, а это не пройдет незамеченным. Если бы Эйрика повезли в телеге, можно было бы отвлечь стражников… Но до места казни лишь несколько минут неспешным шагом. Вряд ли для столь короткого пути станут снаряжать телегу.

Нужно было место, где Эйрик останется совсем один.

– Я знаю, как все устроить! – выпалила Диса.

Если Эйрик уверен, что жить ему осталось до утра, то есть лишь одно дело, какое он пожелает завершить перед смертью.

* * *

Бьёрн не успел отъехать далеко. Перехватить его оказалось проще простого. Он ничего не боялся, не оглядывался и не выискивал глазами врагов. Даже удивительно было, как плохо он знал свою сестру. Диса была готова голыми руками свалить его с коня и обездвижить, но Боуги с Магнусом взяли это на себя. В конце концов, двум крепким мужчинам, один из которых немного умел колдовать, было проще это сделать.

– Я начертаю на земле руны, чтобы его конь споткнулся. Не найдется ли ножа? – Магнус обратился с просьбой к Боуги, но оружие в его руку неожиданно вложила Диса.

Она всегда носила с собой этот нож. Когда-то это лезвие убило ее отца. С тех пор она хранила его с болезненной привязанностью – как напоминание о цене, которую приходится платить за свои ошибки. Все эти годы она убеждала себя, что преступление произошло из-за нее. Если бы не ее длинный язык, пабби был бы жив. Гисли был бы жив. Матушка не сошла бы с ума.

Но сегодня она смотрела на пыльную дорогу, по которой должен был проехать Бьёрн, и размышляла о том, что вина лежит не только на ней. Костяная рукоятка ножа была изрезана символами на удачу, чтобы лодка не перевернулась и рыба ловилась. Сегодня им предстояло поймать особенно большую рыбу.

Магнус прикрыл глаза и медленно взрезал землю, изображая нужную вязь. Лезвие глубоко входило в почву, и когда аульвий пастор вернул нож Дисе, ей не хотелось к нему прикасаться. «Оставь себе», – вдруг сказала девушка. Удивленный Магнус пожал плечами и сунул оружие в голенище сапога.

Компания зашла за холм и наблюдала оттуда, как приближается лошадь Бьёрна, отстукивая копытами ровный ритм. Вот она наступает на руны, ржет, напуганная чем-то невидимым, и подпрыгивает, словно земля кусает ей ноги. Животное кувыркнулось через голову и рухнуло наземь, подняв столб пыли. Диса различила хруст – тот звук, после которого живое становится мертвым. Ее сердце пропустило удар. Если Бьёрн умер, их план провалился. Но облако улеглось, и она увидела, как брат, пошатываясь, встает. Его рубаха порвалась, лицо измазалось в грязи, из правого виска сочилась кровь. Бьёрн растерянно вертелся на месте, придерживая левую руку, которую, вероятно, ушиб при падении, и пытался понять, что произошло. Завидев сестру, он внезапно обрадовался:

– Диса? А ты что тут делаешь? – Шагнул к ней, но остановился, как будто не зная, как поступить, когда они окажутся рядом. – Я искал тебя в Вохсоусе, хотел забрать домой. И Арни там было бы лучше. У тебя ведь дом свой есть. Слышал, дела у Эйрика плохи…

«Он не заметил меня на суде, – догадалась Диса. – Ему неизвестно, что я видела весь процесс».

– Хуже некуда, – подтвердила пасторша. Голос ее не слушался. Оказалось, что говорить с братом вот так, глаза в глаза, почти невыносимо. Боуги и Магнус выросли за ее спиной, как два демонических стражника, в любой момент готовые схватить его и швырнуть в ад.

– Вот несчастье, – посетовал Бьёрн. – Проклятие какое-то! Давай-ка уйдем с дороги, Диса. Голова у меня разбита, лошадь шею свернула. Мне такое привиделось на этой дороге, что я это даже произнести не могу. Не хотел тебе говорить, но, быть может, твой муж и правда колдун…

– Может, и так.

Им повезло, что Бьёрн худо соображал после падения. Магнусу и Боуги не потребовалось много сил, чтобы схватить его под локти и дать возможность Лауге выдуть ему в лицо зачарованную пыль, от которой тот уснул. Крупинки прилипли к ране на голове, но кровь продолжала вытекать из пореза. Диса подумала, что надо бы ее остановить, а потом – что это уже не нужно.

Бьёрну все равно, сколько крови он потеряет.

Арни

Арни привели на вечернюю службу. Сольвейг усадила мальчика рядом со своими детьми, как если бы он был одним из них. Их уже сейчас было трое, а родится еще столько же – Арни это видел. Еще он знал, что Сольвейг волнуется за мужа, которого увезли неведомо куда. Но беспокоилась она зря. С ее мужем хорошо обращаются, а очень скоро станут обращаться еще лучше: называть его «господин» и чуть заметно склонять голову при встрече, чтобы он подумал, что собеседник ниже его.

Народу в церкви собралось мало, и священник совсем не старался. Он был так же далек от прихожан, как от Бога, и с каждым днем этот разрыв становился все больше. У Эйрика было не так. Он всегда старался быть ближе к пастве: налетал на нее, как пламенеющий кусок железа, что мчится на сумасшедшей скорости к земной тверди, и освещал их жизнь одним своим присутствием.

После мессы церковь стремительно пустела. Арни не умел становиться невидимым, но ему это было и не нужно. Вполне достаточно было просто сидеть, не двигаясь и прикрыв глаза, дожидаясь, пока последние люди покинут зал.

Сольвейг напоследок поцеловала его в лоб, и ему понравилось, как от нее пахнет. Ему сказали, что нужно ждать утра. Тогда приведут Эйрика, но он знал, что взрослые недоговаривают, потому что сначала они приведут их старшего брата, Бьёрна. Бьёрн совершил страшную вещь – он разозлил Дису.

Арни не умел, как Эйрик, засыпать по одному своему желанию, но очень хотел этому научиться. Он лег на лавку, подтянув колени к груди и подложив под голову локоть. В церкви было тихо. Колокол нетерпеливо вибрировал над его головой, тяжелый и страшный. Арни удалось задремать лишь ненадолго, когда дверь в церковь открылась и внутрь сначала заступила Диса, а за ней – Магнус с Боуги. Между ними висел обмякший безвольный Бьёрн. Его осторожно опустили на скамью. Аульва не пришла – может, не хотела заходить в человеческую церковь.

– Зачем вам Бьёрн? – Арни уже знал, что не хочет слышать ответ. Он не должен был знать, что произойдет дальше и чего от него потребуют. Диса стянула с головы платок и вытерла мокрый лоб, словно это она протащила на своем горбу взрослого мужчину, а потом тяжело опустилась на лавку, обмахиваясь платком. Это не помогало, но так хоть руки были заняты монотонным движением.

Младший брат присел рядом с ней. Они оказались прямо перед алтарем. Алтарная картина была такой старой, что очертания рисунка в сумерках почти не угадывались. Арни думал, что изображено распятие: один крест посередине для Иисуса и два – по краям, для разбойников.

– Мы обменяем Эйрика на него.

– В каком смысле «обменяем»?

– Ты наведешь морок, чтобы Бьёрн выглядел как Эйрик. Когда придет настоящий, мы удержим его здесь, а Бьёрна вытолкаем наружу, чтобы его схватили стражники. Конечно, все получится, только если нам повезет и Эйрику позволят остаться в церкви одному.

– А как мы потом вызволим Бьёрна?

Диса промолчала, и Арни все понял.

– Ты дашь ему умереть.

Она отвернулась. Наверняка думала, что это решение дастся ей легче, чем на самом деле.

– А если я не хочу, Диса? Не хочу в этом участвовать?

– Тогда умрет Эйрик. Тебе придется выбирать.

Диса наверняка ненавидела себя за эти слова. Ребенок не должен выбирать, кому жить, а кому умереть. На детей, будь они хоть сто раз похожи на взрослых, нельзя взваливать ответственность за чужую судьбу. Сестра придвинулась ближе и, обхватив худые плечи Арни, прижала его к себе, уткнулась носом в макушку. От нее пахло потом и усталостью, а еще надеждой.

– Преврати Бьёрна в Эйрика и ступай к Сольвейг. Найдешь ее палатку? Дальше мы сами.

Арни волновался, руки его тряслись, а нужные слова не сразу приходили на ум. Дома он играючи создавал мороки, которые могли обмануть даже Эйрика, но теперь ничего не выходило. Он старался не смотреть на лицо Бьёрна, не думать о том, сколько крови засохло у него на лбу. Он никогда не любил старшего брата, а тот не любил его – странного, калечного, привязанного к одной лишь Дисе. Но Арни все равно не желал ему смерти.

Прошло немало времени, прежде чем лицо Бьёрна обрело черты Эйрика, и от этого стало еще горше. Диса попросила также позаботиться об одежде – описала брату, как ее муж был одет на суде. Арни постарался повторить все до ниточки.

Когда он покинул церковь, то еще долго стоял у ворот и старался дышать ровно. Воздуха не хватало. На горизонте слабо светлело небо.

* * *

Утро перед твоей собственной казнью наступает на удивление быстро. Эйрик долго размышлял, чем заняться накануне самого важного события в своей жизни, но не смог ничего придумать. Разве что молиться: за Дису, за маленького Арни, за младшего брата и старую матушку, которая оставалась в счастливом неведении. Он и молился, но не находил Бога в своих словах. «Ничего, – рассудил Эйрик. – Даже если я не найду Его сейчас, мы уже совсем скоро свидимся».

Он сумел уговорить одного из стражников немного отодвинуть полог палатки, чтобы видеть, как светлеет вдали небо. Утренняя свежесть, ополоснувшая лицо, пахла упоительно: влажным мхом и прелой землей, первой росой на траве и клейкими березовыми листочками, холодными неприступными скалами. А еще где-то в воздухе витал аромат его жены – того теплого места под шеей, куда он так любил прижиматься губами, когда просыпался. Что ж, настала пора ей просыпаться одной. Он всегда втайне надеялся, что умрет первым и ему не придется пережить Дису. Теперь это желание казалось эгоистичным и жестоким. Когда-то он поделился им с женой, и та ответила: «Я тоже хочу, чтобы ты умер первый. Я на десять лет моложе тебя и хочу жить долго».

«Когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: «Поглощена смерть победою…»

Когда утренняя полоса над горизонтом стала шириной в большой палец, в палатку вошел Клаус Хедегор. Он был бледен и выглядел больным. Эйрик улыбнулся судье. Что ж, как и обещал датчанин, он подарил заключенному честный суд. Едва ли можно было рассчитывать на помилование после того, что учудила «Серая кожа».

– Кажется, вы совсем не спали ночью, господин судья.

– А вы, преподобный?

– О нет! Но вы бы поняли меня, окажись вы на моем месте – чего бы, конечно, не хотелось. Мне предстоит долгий сон, и до скончания неба я не пробужусь и не воспряну, как говорит нам Библия.

Судья вздохнул и тяжело опустился на невысокий стул рядом с Эйриком. Пастор вгляделся в лицо датчанина, в его голубые, почти прозрачные глаза, и его внезапно осенило: то, что он принимал за усталость от бессонных ночей и тревогу за дочь, на самом деле было хворью, что давно терзала Клауса Хедегора изнутри. Капля за каплей болезнь выдавливала из него силы, пока их не осталось лишь на донышке.

– Стало быть, ваша честь, и вы вскоре отправитесь моею дорогой, – сказал он. – Могу пожелать лишь того, чтобы ваш путь был не таким тернистым. Я помолюсь за вас перед смертью.

Датчанин улыбнулся ему:

– Вы порядочный человек, преподобный. Я думал о вас хуже. Поведайте же мне, чего вы хотите перед казнью.

Эйрик догадывался, что судья предложит ему последнее желание. Ответ у него был уже готов.

– У меня две просьбы, ваша честь. Если вас не затруднит, снимите с меня кандалы. Вам все равно придется сделать это перед костром, чтобы не портить хорошую вещь. Готов покляться, что не попытаюсь сбежать.

Клаус Хедегор усмехнулся и, сняв с пояса маленький железный ключик, отомкнул замок.

– А вторая?

– Я бы хотел перед смертью помолиться в церкви. Думаю, это единственное место, которое способно сейчас принести успокоение моей мятущейся душе.

– Еще очень рано. Полагаю, священник еще спит.

– Мне не нужен священник. Я побуду один, совсем недолго. Я боюсь и хотел бы справиться с собственным страхом, чтобы позорно не намочить штаны прямо перед палачом и десятком зрителей. Мой прадед такого бы не одобрил.

Дорога оказалась предательски короткой. Они перешли небольшой мостик через Эксарау, над которой висел туман, миновали кладбище и оказались у церковного порога. Клаус Хедегор жестом остановил стражников и кивнул Эйрику.

– Недолго, преподобный. Вас ждет палач.

– Не стану его задерживать, – пообещал Эйрик.

* * *

В первую секунду на него обрушилась приятная прохладная тишина церкви. Не его церкви, но все же дома Божьего. Здание не очень берегли: в крыше он заметил дыры, а на некоторых скамьях ножом были вырезаны надписи. Алтарная картина и вовсе висела грязной тряпкой. Впрочем, не это привлекло внимание Эйрика.

Его собственный двойник сидел на скамье перед алтарем, вертя головой и глупо озираясь. Одежда на нем была грязная и в пятнах крови – точно такая же, как на самом Эйрике.

– А ты какого черта тут делаешь? – возмутился двойник. Придя в себя, он вскочил с лавки и начал пятиться к выходу. Все еще растерянный и оглушенный, он крутился и тряс головой.

Преподобный не успел ничего ответить. Из сумрака выступили три фигуры: те самые люди, кого он больше всего жаждал увидеть перед смертью. Магнус и Боуги выглядели так, точно искупались в пыли. А жена… Он был уверен, что она наградит его оплеухой, но все равно развел руки в стороны, и Диса влетела в его объятия с такой силой, что преподобный покачнулся и едва устоял. Она сжала его так крепко, что ребра готовы были захрустеть, а он склонился к ее макушке и вдыхал, вдыхал знакомый запах.

– Тебя не должно здесь быть! – закричал поддельный «Эйрик», отступая все дальше. – Тебя должны казнить!

– Меня…

– Держите его. – Диса сказала это так тихо, что ее могли услышать только Эйрик и Боуги с Магнусом, стоявшие прямо у него за спиной. Только когда руки друзей сомкнулись у него на запястьях, преподобный опомнился и понял, что они собираются сделать.

– Если ты закричишь, – шепнула Диса, сцепив свои руки, как железный обруч, вокруг его тела, – нас сожгут вместе с тобой. Ты убьешь троих. Ты убьешь меня.

Нет, нет, нет… Так нельзя! Нельзя менять одну смерть на другую! Этот грех уже не смыть, не искупить, он будет вечно преследовать всех троих! «Что ты выберешь, Эйрик? Предпочитаешь видеть свою жену убийцей или убитой?» – он знал этот голос в своей голове, который подзуживал, соблазнял, заискивал, который он принимал за «Серую кожу», с которым боролся. Но гримуара здесь не было. Значит, что же – это его собственный голос?

«Никакой человекоубийца не имеет жизни вечной, в нем пребывающей…»

Он смотрел Дисе в лицо, разом постаревшее и уставшее. «Я не могу», – понял он, убирая прядь волос ей за ухо, и эта мысль была такой отчетливой, что он сам удивился, как мог сомневаться. Если бы потребовалось, Эйрик сжег бы ведь Тингведлир, подпалил все до единой палатки и смотрел, как люди в ужасе мечутся по полю и кувыркаются по земле, пытаясь стряхнуть с себя пламя. Будь это условием, при котором Диса останется жива, пастор не пожалел бы ни честного судью, ни его дочь, ни тихого Сёрена, который находился все это время подле него. Пора было наконец выбрать семью.

Диса прочитала что-то в его глазах и осторожно разомкнула объятия, точно перестала бояться, что муж передумает и убежит. Потом отступила на несколько шагов и повернулась к Бьёрну.

– Теперь иди, – сказала она брату. – Да благословит тебя Бог.

Никто не стал удерживать Бьёрна, когда он выскочил из дверей церкви. Никто не шелохнулся, когда стражники крикнули ему: «Стой!» Эйрик закрыл глаза, и Диса поцеловала его в сомкнутые веки. Обмен свершился.

«Ибо таков конец всякого человека, и живой приложит это к своему сердцу».

Эпилог

1677 год

– Мне снился странный сон.

Они лежали, зарывшись в сено, на чердаке и разглядывали рябь на воде. Было уже прохладно, но им никак не хотелось расставаться с любимым местом, полностью затягивать окно рыбьей кожей и перебираться в темную душную бадстову. Эйрик лежал на спине, Диса уложила голову ему на плечо. Волосы ее выгорели на солнце, и веснушки выступили даже на спине. Он изучал эти многоточия, как созвездия, чертил пальцем невидимые линии, пока Диса не начинала брыкаться и жаловаться, что ей щекотно.

Ее проступающий сквозь тонкую рубашку живот смешно топорщился посередине ягодкой пупка. Каждый раз, когда Арни видел это, он нажимал на него пальцем и совершенно по-детски хохотал. Арни было девятнадцать. Теперь он повсюду ходил с тростью, а волосы его стали белыми, как горные пики. Говорил он медленнее и весомее. Теперь он редко навещал Вохсоус – ему оставался год до окончания Скаульхольтской семинарии. По его рассказам, с тех пор, как три года назад епископа Бриньоульва Свейнссона сменил на посту Тоурдур Торлакссон, такой вольницы, как раньше, уже не было. Впрочем, Арни не жаловался. Он с упоением описывал Эйрику и Дисе, как новый епископ увлечен картами и как ему удалось доставить печатный станок аж из самого Хоулара!

Прошло девять лет с тех пор, как вместо Эйрика на костре сгорел Бьёрн. Мужчины были примерно одинакового роста, и после казни никто не сумел бы угадать, что обугленные останки принадлежат другому человеку – не тому, кому был вынесен приговор. Первые несколько лет после этого Эйрик и Диса прожили в мире аульвов: лесном царстве процветания, где на зеленых лугах пасутся тучные коровы, по утрам можно пить горький бодрящий кофе, а по вечерам лакомиться медом. Тамошнюю библиотеку переполняли книги, а Лауга с готовностью обучала Дису тому колдовству, которого повитуха не ведала. Для нее и тут нашлась работа – аульвы, в конце концов, тоже женщины, и они тоже рожают.

Судья по особым поручениям Клаус Хедегор скончался спустя год после того, как приговорил преподобного Эйрика к сожжению. Умер он тихо и незаметно, как подобает его статусу. Дочь его Эльсе и бывший помощник, а ныне уважаемый человек с большими амбициями и способностями Сёрен Хансен обвенчались и вернулись в Копенгаген.

В тот день, когда Эйрику Магнуссону вынесли приговор, поднялась такая суета, что никто даже не заметил скромного молодого человека в черных одеждах, который спрятал под плащом «Серую кожу». Сёрен не сумел бы объяснить, что испытал тогда, стоя за креслом Клауса Хедегора. Если бы кто-то вынудил его пояснить, он сказал бы: «Книга позвала меня». Он всегда был рассудителен, говорил тихо и вежливо, следил, чтобы сапоги блестели, а на манжетах не было пятен. Сёрен был уверен, что окажется умнее своего предшественника. Возможно, так оно и будет. А возможно, и нет.

Рагнхильд, вдова бесследно исчезнувшего Бьёрна, быстро оправилась от потрясения. Она стала полноправной хозяйкой богатого хутора, и когда через два года к ней посватался сосед – человек гораздо старше ее, тоже вдовый, со спокойным добродушным нравом, – Рагнхильд не отказала. В положенный срок у нее родился крепкий сын, а затем – чудесная дочь. Оба раза роды принимала Диса. Временами подругу навещала и Стейннун. Она никогда не рассказывала, где и с кем теперь живет, лишь вскользь упоминала, что служит при богатом дворе. Бывшая батрачка носила красивые платья и стеклянные бусы, прозрачные, как слезы Пресвятой Девы.

Церковь в Стрёнде занял Грим Ингимундарсон, но в 1677 году он скончался, и место пастора вновь освободилось. Диса знала, что однажды Эйрику захочется вернуться, просто надеялась, что это произойдет не так скоро. Впрочем, взглянув на их старый домик, прогулявшись по черному песку и умывшись знакомой водой из озера, она и сама ощутила некоторое подобие тоски. Правда, как объяснить пастве, что сожженный девять лет назад священник воскрес?

Но оказалось, что никто уже не помнит, как горел на костре пастор и колдун Эйрик Магнуссон. А кто не забыл, тот не рисковал говорить об этом во всеуслышание. В конце концов, если человек возвращается с того света, лучше вести себя с ним повежливее.

Так и вышло, что девять лет спустя Эйрик из Вохсоуса и его жена окончательно вернулись в свой старый домик. Как-то само собой (не без помощи пробста Йоуна Дадасона, который, казалось, вообще никогда и ничему не удивлялся) преподобный Эйрик вновь обрел приход, а с ним и спокойствие.

– Что тебе снилось? – Дису не пугали сны мужа. Духовидцем он не был, и чаще всего предчувствия его обманывали. Оно и к лучшему, считала пасторша.

– Снилось, что я умер. – Жена фыркнула. – Эй! Не смейся, это очень серьезно. Я видел во сне, как я умер, и мой гроб занесли в церковь. В то же мгновение над колокольней взлетели две птицы: черная и белая. Тогда я понял, что, если победит белая птица, я попаду в рай, а если черная – гореть мне в геенне огненной. Как думаешь, какая птица окажется сильнее?

Диса прикрыла глаза. Ребенок в животе наконец перестал брыкаться и задремал, и ее тоже начало клонить в сон.

– Когда ты помрешь, Эйрик Магнуссон, – сонно ответила она, – так и знай – я перебью всех птиц в округе. Так что решать, куда отправиться, придется самому.

Тогда он засмеялся, и его смех уносил ее все дальше, и дальше – туда, где по льдинам бродили большелапые медведи и громадными своими хвостами вздымали волны киты.

Глоссарий

АКВАВИТ – алкогольный напиток крепостью до 50 % на основе спирта, настоянного на специях.

АЛЬТИНГ – исландский парламент, собиравшийся раз в год на Полях Тинга (Тингведлир или Тингвеллир). Участвовать в нем могли все свободные мужчины.

АУЛЬВЫ – «скрытые жители», персонажи исландских народных сказок.

БАДСТОВА – изначально отапливаемая баня, которая в суровом исландском климате приняла на себя функции общей спальни и главной жилой комнаты в доме.

БАТРАК – наемный работник, не имеющий своей земли и всей полноты гражданских прав, в отличие от бонда.

БОНД – свободный землевладелец и хозяин хутора, имеющий право голосовать на тинге, выступать в суде, участвовать в торговых операциях.

ВАДМЕЛЬ – разновидность шерстяной ткани, которую также использовали как валюту при сделках.

ВИСА – один из видов традиционной скандинавской поэзии, состоящий из восьми строк.

ВОРВАНЬ – жидкий китовый и тюлений жир, который применялся для освещения.

ГАЛЬД – вид скандинавской магии, основанный на заклятиях и заговорах, а также название для самих заговоров.

ГАЛЬДРАСТАВ – магический знак из связанных вместе стилизованных рун.

ГЛИМА – древнескандинавская борьба, национальный вид спорта Исландии.

ГРИМУАР – сборник магических ритуалов, рецептов и наставлений.

ДОРМИТОРИЙ – спальное помещение для монахов в монастыре или студентов семинарии.

ДРАУГ – восставший из могилы мертвец в скандинавском фольклоре. В отличие от вампиров или призраков, драуги могли есть человеческую еду, жить с живыми и даже зачинать детей.

ЗЕМЛЯНКА, ДОМ ИЗ ДЕРНА – особый тип жилья в Исландии. Состоял из деревянного жилища, поверх стен которого был уложен дерн, дававший защиту от холода зимой.

ЙОТУНЫ – великаны в скандинавской мифологии.

КЕРМЕС (КОШЕНИЛЬ) – название насекомых, из самок которых добывают вещество, используемое для получения красного красителя (кармина).

«КИРИЕ» («КИРИЕ ЭЛЕЙСОН», «ГОСПОДИ, ПОМИЛУЙ») – элемент лютеранского богослужения, молитва о благодати и помощи во время нужды.

ЛЁГРЕТТА – законодательный совет альтинга, пересматривавший старые законы и вводивший новые.

ЛАНДФУГТ – представитель датского короля на определенной территории.

МИНИСТРАНТ – мальчик или юноша, прислуживающий священнику во время богослужения.

ПРОБСТ – старший пастор в определенном регионе.

РИГСДАЛЕР – историческая денежная единица Дании XVI–XIX веков.

РИМА – один из жанров исландской средневековой баллады.

СКАУЛЬХОЛЬТ – поселение, где с XI по XVIII век располагалась одна из двух исландских епископских кафедр. Важнейший религиозно-культурный центр страны.

СКЕССЫ – безобразные огромные старухи, женский вариант тролля.

СКИР – исландский кисломолочный продукт, среднее между йогуртом и мягким творогом.

ТУН – двор вокруг исландского дома, окруженный оградой.

ФЮЛЬГЬЯ – в скандинавской мифологии дух-помощник, незримо сопровождающий человека.

Послесловие

Я бы хотела внести некоторую ясность в отношении книги, которую вы только что прочитали. Этот роман – в первую очередь художественное произведение, а не учебник по истории Исландии и не биография преподобного Эйрика Магнуссона. Не стоит искать тождественности между событиями, описанными в романе, и реальной жизнью пастора. В угоду тексту я сдвигала годы, меняла имена (иначе вы бы читали о ста тысячах Йоунов) и по-своему интерпретировала события.

Например, описанный в первой главе судебный процесс над колдунами Йоунами, о котором говорит епископ Бриньуольв Свейнссон, произошел на три года позже, в 1656 году. Данный судебный процесс в Киркьюболе считается одним из самых известных в Исландии.

Я прилагала все усилия, чтобы передать быт Исландии XVII века: изучала материалы археологических раскопок, документы и научные работы по этому периоду. Некоторые персонажи – например, епископ Бриньоульв Свейнссон или подозреваемая в ведовстве Маргрета Тордардоттир – также являются реальными историческими личностями, к чьим судьбам я старалась отнестись со всей доступной мне бережностью. Другие же придуманы мной или заимствованы из сказок.

Что касается нашего героя, то Эйрик – человек, вошедший в историю одновременно как реальная историческая личность и фольклорный персонаж. О реальном Эйрике Магнуссоне мы знаем не так уж много, если начистоту. Настоящий Эйрик Магнуссон действительно обучался в семинарии в Скаульхольте в те времена, когда там епископствовал Бриньоульв Свейнссон. Эйрик был рукоположен в 1668 году, в возрасте тридцати лет. В его распоряжении была не одна скромная хижина. Преподобный был вполне обеспеченным землевладельцем: к его услугам были прекрасные лошади, коровы и овцы, а арендаторы исправно платили ему за свои участки. Отказ от богатства – это чисто фольклорный элемент, который повторяется от сказки к сказке.

Эйрик прожил долгую жизнь и скончался в декабре 1716 года в возрасте семидесяти восьми лет. Он вошел в историю как невероятно образованный человек гуманистических взглядов. Правда, ничто, кроме фольклора, не указывает на то, что он когда-либо помогал беглым преступникам. Пастор пережил двух епископов и умер, всего на пару лет опередив третьего. Со всеми тремя «начальниками», людьми глубоко учеными, у преподобного сложились теплые доверительные отношения.

Эйрик никогда не был женат. У него действительно был младший брат по имени Йоун, ставший законником. Скорее всего, именно вторая жена Йоуна, Торбьорг, ухаживала за преподобным до самой его смерти. Но даже в почтенном возрасте Эйрик без посторонней помощи заботился о нескольких своих приходах.

Гораздо больше, чем на те немногие сведения о реальном Эйрике, которыми мы располагаем, я опиралась на фольклорные истории о нем. Они были записаны спустя много лет после его смерти Йоном Арнасоном – исландским ученым-фольклористом, жившим в середине XIX века. Я очень советую вам познакомиться со сказками о пасторе Эйрике – обещаю, вы получите настоящее удовольствие. Но хоть я и старалась придерживаться сказочной канвы, все же сюжеты трактовала по-своему. Например, было очень непросто спасти Эйрика из передряги с судом. В сказке на вопрос, может ли он прочесть, что написано в гримуаре, наш пастор отвечал: «Ekki þekkja einn staf í galdri». С исландского эту фразу можно перевести двояко: «Не знаю ни единого знака» или «Знаю все знаки, кроме одного».

Что касается Дисы, ее прообразом послужила Тоурдис Маркусдоттир. Она принадлежала к исландской элите, и о ней, как и об Эйрике, сложены десятки сказок. В отличие от преподобного, Диса показана женщиной зловредной и хитрой. На нее работали два мертвых близнеца, и она не лишала себя удовольствия смошенничать на рынке. Есть истории, где эти два персонажа встречаются: в их число входит упомянутая в книге легенда о красной кофте. В большинстве текстов Эйрик и Диса выступают в роли антагонистов, которые то и дело сталкиваются на магических дуэлях и проверяют, чье колдовство мощнее. А тут вышло иначе. Впрочем, мне попадалась и версия со свадьбой. В романе преподобный старше Дисы всего на десять лет, в реальности же разрыв составлял три десятилетия. Настоящая Тоурдис умерла в 1728 году, ей тогда было всего шестьдесят лет.

Хотелось бы пару слов сказать еще об одном важном персонаже этой истории – о «Серой коже». Исландские магические книги XVI–XVII веков дошли до нас лишь фрагментарно. Сказать, где заканчиваются легенды и начинается история, почти невозможно. Два самых зловещих и могущественных гримуара известны как «Красная кожа» (Rauðskinna) и «Серая кожа» (Gráskinna). Куда они подевались в наши дни? Скорее всего, этого мы никогда не узнаем.

Сёрен Хансен, который появляется в последних главах книги, – вымышленный персонаж. Я представляю себе, что он прожил яркую интересную жизнь рядом с девушкой, которую любил. Чем закончились его отношения с «Серой кожей», мы не знаем, зато знаем следующего обладателя гримуара. Лофт Торстейнссон – еще одна историческая личность и персонаж исландских сказок, гораздо более опасный, чем Эйрик Магнуссон. Гальдра-Лофт (или «Колдун Лофт») родился в 1702 году, еще при жизни нашего героя. Спустя всего пять лет после его появления на свет в Исландию пришла чума, и это было лишь начало. Вот кто творил настоящие злодеяния: замуровывал в стену беременную от него девушку, изучал черную магию, набрасывал на свою служанку уздечку из кожи мертвеца и летал на бедняжке верхом…

Из этого могла бы получиться отличная книга. Но это уже совсем другая история.

Благодарности

Я хотела бы высказать свою искреннюю благодарность людям, без которых эта книга была бы гораздо хуже, чем она есть. В первую очередь – мое огромное «спасибо» и тысячи поцелуев и объятий моему бессменному редактору, самой лучшей и самой преданной своему делу Кире Фроловой.

Огромная благодарность моему историческому консультанту, антропологу Ирине Кучеровой. Помимо исправлений, которые касались истории, она трогательно оставляла мне на полях многозначительные пометки в духе: «Череп внутри головы».

Второй человек – мой вечный первый читатель и литературный редактор, который ругается, но все равно редактирует – Ярослава. Спасибо тебе за то, что ты есть.

Хочу поблагодарить мою подругу Марию Мирошникову, которая работает акушеркой, за подробнейшие объяснения, как происходят роды в ягодичном предлежании, когда у тебя нет инструментов и на дворе XVII век.

Отдельное спасибо сайту norroen.info, посвященному скандинаво-исландской культуре и истории, и исландскому сайту sagnagrunnur.com, где создатели собрали не только волшебные истории, но и указали точное место, к которому они привязаны.

Примечания

1

В исландском языке существует специальное слово для вечернего времени, когда полагалось рассказывать сказки или истории – kvöldvaka. Во время kvöldvaka часто чесали овечью шерсть, поэтому и продолжительность kvöldvaka измерялась «овчинами». В начале осени, когда дни еще длинные, kvöldvaka длилась «одну овчину», по мере того как дни становились короче, количество овчин росло, в самые темные сезоны доходя до трех овчин. (Здесь и далее – прим. автора.)

2

И это не спасло жителей лощины, потому что пепел от погребального костра Торольва лизнула корова и родила зловредного бычка, который стал причиной многих бед.

3

Третий месяц зимы. Длится с середины декабря по середину января.

4

Другое название месяца – скрепла (skrepla). Второй летний месяц, длится с середины мая до середины июня.

5

Первый месяц лета, он же называется «харпа». Длится с середины апреля по май.

6

Первый день лета, до 1700 года приходился примерно на четверг между 9 и 15 апреля.

7

Правильно имя Lauga (сокращение от Sigurlaug), конечно, произносится как «Лёйга», но для благозвучия я оставила «Лауга».

8

Первый месяц зимы. Пора убоя скота. С середины октября по середину ноября.

9

Он же мозгосос. Третий месяц зимы. С середины декабря по середину января.

10

Второй месяц зимы в древнеисландском календаре. Длится с середины ноября по середину декабря.

11

Третий месяц зимы в древнеисландском календаре, примерно с середины декабря до середины января.

12

Эйнмануд длится с середины марта по середину апреля, следующий месяц – харпа – первый месяц лета.

13

Исландская пословица «Sjaldan er ein báran stök» означает примерно то же, что наша «Беда не приходит одна».

14

Искаженная цитата из пророка Исаии о Сатане.

15

Исландская пословица Árinni kennir illur ræðari – «У плохого гребца весла виноваты».

16

Отсылка к «Саге о Ньяле» (Njáls saga).

17

Перевод Владимира Тихомирова. Европейская поэзия XVII века. – М.: Художественная литература, 1977. – Библиотека всемирной литературы.

18

Реальный исторический персонаж. Вице-губернатор Исландии, вступивший в конфликт с исландским колдуном Йоуном Гвюдмундссоном (Ученым). Йоун называл его Náttúlfr, что буквально означает «ночной волк», и обвинял в черной магии.

Content

Уна Харт
Когда запоют мертвецы

Пролог

Глава 1. 1653 год

Скаульхольт

Арнарбайли

Глава 2. 1657 год

Стоксейри

Глава 3. 1662 год

Рейкьянес

Глава 4. 1665 год

Эйрарбакки

Диса

Паудль

Диса

Глава 5. 1665 год

Альвхейм

Рейкьявик

Гамбург

Виттенберг

Глава 6. 1666 год

Вохсоус

Стоксейри

Глава 7. 1667 год

Вохсоус

Стоксейри

Арни

Глава 8. 1668 год

Вохсоус

Стоксейри

Бессастадир

Вохсоус

Глава 9. 1668 год

Вохсоус

Бессастадир

Альвхейм

Вохсоус

Бессастадир

Глава 10. 1668 год

Бессастадир

Тингведлир

Арни

Эпилог

1677 год

Глоссарий

Послесловие

Благодарности

Примечания