Борис Сапожников

Интербеллум

Noir

* * *

Если дождь начинается, то кажется, он будет идти вечно. Эту простую как мир истину я понял на войне. Дождь начинался для нас и лил, лил и лил, мало кто в траншеях видел, как небо очищается от туч. И я стал одним из этих счастливчиком. Если нас, конечно, можно так называть. Потому что дождь продолжал идти, потому что никому из нас по-настоящему не удалось пережить дождь. И войну. Она осталась с нами — в наших телах, вместе с засевшими в плоти и костях пулями и осколками, в наших душах — с вечным дождём и грязью на дне.

Война запятнала наши души, изуродовав их куда сильнее, чем тела. Ослеплённые газами, лишившиеся конечностей, отмеченные десятками шрамов, куда страшнее мы были внутри. И дело не только в колдовстве, которое уродовало нас, убивало вернее и неощутимее ядовитых алхимических газов. Дело в самой войне, которая шла для нас вечно, как и дождь.

Я сидел в конторе и смотрел, как тугие струи если не ливня, то уж точно очень сильного дождя сменяются обыкновенной моросью. Самой неприятной в окопах. Она оседает на форме и кирасе, на стволе и штыке винтовки, на рукояти меча, заставляя самый лучший металл медленно, но верно ржаветь. И вместе с ним ржавели и приходили в негодность наши тела и души. Я снова слышал войну в шелесте капель — голоса, смеющиеся в блиндажах, смеющиеся вовсе не весело, потому что смех часто переходит в рык или вой. Это голоса безумцев, за которыми ещё не пришли санитарные машины, чтобы отвезти их в тыл, в переполненные лечебницы. Слышал я шорох сотен крысиных лапок, писк сотен наглых красноглазых тварей, кому дай волю — они всех сожрут и не подавятся, и никакие хитрые алхимические яды не помогают против них надолго. На людей, эльфов, гномов, полуросликов, даже орков с гоблинами — на что уж живучие — и даже авиан, — на всех нашлась своя отрава, от которой приходилось годами искать противоядие. Крысы же жрали всё подряд, дохли, но после снова появлялись в траншеях, словно бы из самой преисподней, и уже совершенно невосприимчивые к тому, чем их травили в прошлый раз. Алхимикам приходилось срочно выдумывать нечто новое и ещё более убойное.

Дождь вскоре почти прекратился совсем. В воздухе висела мелкая взвесь, словно тысячи и тысячи капелек, не желающих по прихоти сильного и умелого водного заклинателя опускаться на землю и уходить в неё, превращая грунт в грязь, а дно траншеи в настоящее болото.

Люди снова начали выходить на улицы, и глядеть из окна стало веселее. Я покачивался на стуле, забросив ноги на рабочий стол, и прикидывал, как долго продержатся задние ножки. Этот стул был прочнее предыдущего, но не факт, что протянет дольше него — ведь дела мои шли совсем уж тухло. Хотя если всё будет продолжаться в том же духе, «Континенталь» просто лишит меня лицензии и перестанет платить за контору. Конечно, в детективном агентстве ещё остались те, кто помнит мой кровавый триумф в городке под названием Отравилль, однако долго терпеть такого неудачника, каким я стал сейчас, в лучшем агентстве нашего урба точно не станут. Придётся выметаться и наконец начать хоть что-то делать, а не просто просиживать задницу и проживать весьма скудную военную пенсию, которой и сейчас-то хватало далеко не на все мои более чем скромные нужды. Но вместо того, чтобы поднять зад прямо сейчас и самому заняться поиском клиентов, я просто качался на стуле и глазел в окно. Делать ничего не хотелось, потому что с самого утра зарядил дождь, снова пробудив в памяти войну.

Несколько раз к большому дому, где находилась моя контора, подъезжали автомобили. Дважды — грузовики, прокатившие на задний двор, где крепкие парни, в чьих жилах текло изрядно крови гигантов, вытаскивали из них бочки и ящики для пары кабаков, расположенных на первом этаже. Надо же народу, которого весьма прилично обитает в этом доме, переполненном конторами и конторками, занимающимися всем чем угодно, причём по обе стороны закона, где-то обедать днём и развлекаться по вечерам. А зачем далеко ходить, когда можно спуститься на первый этаж и там на своё усмотрение выпить пару пива, перед тем как идти домой, или просто немного расслабиться в компании товарищей, а то и провести тут же весь вечер перед выходными, заснув лицом прямо на барной стойке.

Третьим авто оказался роскошный лимузин, откуда выбралась красотка в красном платье, прикрытом болоньевым плащом. Расторопный слуга, первым выскочивший из салона, распахнул ей дверь и раскрыл над её головой зонт, хотя пройти ей надо было всего пару шагов. Да и дождя уже не было, а от висящей в воздухе взвеси зонт — плохая защита. Будь я героем одного из популярных нынче романов детективного жанра, а не тривиальным неудачником, эта красотка непременно зашла бы в мою контору. Однако я точно знал, что если уж ей понадобились услуги частного сыщика, то отправится она к моему коллеге по «Континенталю», куда более удачливому и имеющему репутацию у женщин Михаэлю Молоту. Ко мне такие не ходили уже очень и очень давно.

Четвёртый автомобиль меня не заинтересовал вовсе — обычный ландолет, да ещё и устаревшей модели. Такие начали выпускать почти сразу после войны. На них разъезжают обычно коммивояжёры или чиновники невысокого ранга, но достаточно обеспеченные, чтобы позволить себе личное авто. Я даже не обратил внимания на человека, который вышел из него. А вот деликатный стук в дверь, прозвучавший меньше чем пятью минутами позднее, едва не заставил меня рухнуть на пол.

Я всё же поймал равновесие, и передние ножки стула стукнулись об пол, а сам я принял пристойную позу и пригласил нежданного посетителя войти самым внушительным голосом, какой только сумел изобразить. Дверь отворилась, и на пороге возник человек с постным лицом, одетый в деловой костюм и при галстуке, завязанном простым узлом. Человек потоптался на пороге, но вошёл-таки, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Скорее всего, тривиальный ревнивый муж, у которого не хватает денег на услуги Михаэля Молота, или же он достаточно осведомлен о некоторых тёмных пятнах на репутации моего более удачливого коллеги по «Континенталю». К примеру, о шантаже, которым тот не гнушается, когда считает, что ещё не ободрал слабовольного клиента как липку.

— Прошу, садитесь, — сказал я посетителю, — не очень приятно разговаривать с человеком снизу вверх. Сразу кажется, будто я вам уже что-то должен.

— Конечно-конечно, — смешно засуетился потенциальный клиент и уселся напротив меня, забыв закрыть за собой дверь.

— Ваше дело столь публично, что вы готовы оповестить о нём весь коридор? — поинтересовался я. — Весьма удивительно, обычно ко мне приходят с делами более приватными.

— Конечно-конечно, — ещё сильнее засуетился мой собеседник и кинулся закрывать дверь, после чего неуверенно пристроился на краешке стула. — Моё дело, знаете ли, требует полной приватности. Я не хочу, чтобы хоть одно слово, сказанное здесь, ушло дальше.

— Тогда вам лучше сразу было закрыть дверь с другой стороны, — ошарашил его я. — Вы меня по рукам и ногам вяжете таким условием.

— Нет-нет, я вовсе не это имел в виду. Я хотел сказать, что…

— Всё, что вы скажете, я стану использовать в расследовании, которое вы намерены мне поручить, — весьма невежливо перебил я его. — Но ничего о вашей личности, ни о вашем интересе никому не станет известно. Вас это устраивает?

— Полностью, — несколько раз кивнул посетитель.

— Что ж, тогда с кем имею честь?

Моё имя и род занятий написан на дверной табличке, так что представляться считаю излишним. Да и человек уж точно знал, к кому и зачем идёт.

— Инноценз Вальдфогель, — представился тот. Вряд ли лжёт — проще уж промолчать или представиться Мюллером, ведь всем известно, что в Астрии иметь фамилию Мюллер — значит вовсе не иметь фамилии. — Я чиновник из министерства трудовых резервов и миграций.

Выходит, передо мной не ревнивый муж, подозревающий свою вторую половинку в измене. Незачем банальному ревнивцу называть место работы — разве что для того, чтобы козырнуть им, а министерство трудовых резервов и миграций для этой цели никак не подходит.

— И что привело вас ко мне? — подтолкнул я визитёра.

Он ответил — и мне захотелось тут же выпроводить его за дверь. Целее буду. И даже маячивший в ближайшем будущем отзыв лицензии не казался таким уж страшным. Однако всё же я не стал выгонять Вальдфогеля, решив как минимум дослушать его.

— В порту третью неделю стоит сухогруз «Милка», и у меня есть очень большие сомнения на его счёт. Дело в том, что мне запретили инспектировать его, когда я совершенно случайно выбрал его для рутинной проверки. Это вызвало у меня законные подозрения, однако стоило мне попробовать копнуть глубже, как я получил вызов к руководству, где более чем доходчиво объяснили — этим сухогрузом заниматься не надо. О нём лучше просто забыть.

Вот именно в этот момент я решил, что стоит выпроводить потенциального клиента, даже не поинтересовавшись суммой гонорара. Прикрытие у контрабанды, которую везут на этой самой «Милке», более чем хорошее, а значит, простому частному сыщику такое точно не по зубам. Если надавили на начальство Вальдфогеля, то я уж точно останусь без лицензии раньше, чем успею копнуть это дельце.

— Знаете что, господин Вальдфогель, думаю, вам…

— Погодите меня выпроваживать, — перебил меня визитёр с удивившей меня решительностью. — Иди речь о банальной контрабанде, я бы и сам забыл о «Милке» давным-давно. Но вы задумайтесь, почему корабль контрабандистов стоит в нашем порту так долго? Три недели, и это при таком прикрытии. И к тому же я не таможенник, почему испугались моей проверки? Что такого я мог бы найти на «Милке» или в её трюмах?

Вывод из слов Вальдфогеля напрашивался только один — работорговля. Чем ещё мог заинтересоваться чиновник из министерства трудовых резервов и миграции? Скорее всего, он не всё рассказал мне, что-то навело Вальдфогеля на мысль о том, что трюмы сухогруза, вполне возможно, набиты «чёрным деревом» из Афры и степным тростником, как на жаргоне торговцев живым товаром звали рабов из племён Чёрного континента и зеленокожих орков. Однако подробнее расспрашивать его я не стал — профессиональная этика. Клиент говорит ровно то, что считает нужным, узнавать остальное уже моя работа.

Работорговое судно торчит в порту столько времени. Его владельцы терпят убытки каждый день — если только трюмы его не пусты, а это точно не так, иначе не было никакого смысла мешать инспекции Вальдфогеля. Среди рабов уже полно покойников — чернокожие и орки ребята крепкие, но вряд ли их кормят на убой, а значит кое-кто уже отправился к своим богам. От первых мертвецов в тесноте корабельных трюмов до эпидемии один шаг. И всё же сухогруз стоит в порту три недели — более чем странная ситуация.

— Так вы возьмётесь? — с надеждой в голосе спросил Вальдфогель.

— Для начала назовите цену, — вальяжно откинулся я на спинку стула, от всей души надеясь, что он не развалится подо мной.

Вальдфогель назвал ровно ту сумму, на которую я рассчитывал. Всё же чиновник, каждый рабочий день имеющий дело с трудовыми резервами, отлично ориентировался на рынке услуг частных детективов.

— Справедливо, — кивнул я, — но только для обычного дела. Вроде слежки за неверной женой. Вы же предлагаете мне заняться чем-то более опасным и уж точно не дешёвым.

— Сколько вы хотите?

Я назвал свою сумму и добавил, подумав, ещё немного — на представительские расходы.

— Чек со второй суммой хотелось бы получить как можно скорее, — сказал я, — чтобы я мог приступить к расследованию.

Даже не знаю, какой бес меня за язык потянул, когда говорил это, но слова обратно в глотку самому себе не заколотишь.

— Взывать к вашей совести, думаю, бесполезно, — тускло усмехнулся Вальдфогель.

— За совестью можете сходить к жандармам — там с нею всё в порядке, а меня королевство не кормит, — тут я слегка покривил душой, но клиенту незачем знать о военной пенсии, — приходится самому добывать пропитание.

— Договорились, — протянул мне руку Вальдфогель, и я крепко пожал её. Рукопожатие у него оказалось не слабее моего — даже удивительно для такого тусклого и невыразительного человека. Затем он вынул из внутреннего кармана пиджака потёртый кожаный бумажник и достал из него несколько купюр. Чуть больше, чем я просил на представительские нужды. — Я бы хотел, чтобы вы приступили к делу немедленно.

Ни о каком авансе Вальдфогель даже не заикнулся, а я не стал просить. Не в том положении я сейчас, чтобы наседать на клиента.

— Последний вопрос, господин Вальдфогель, — произнёс я, когда мы оба поднялись, чтобы попрощаться, — вы воевали?

— А вы делаете скидки ветеранам? — усмехнулся он, но так же тускло и неестественно, как и в прошлый раз. Я растянул губы в ответной улыбке, но игнорировал протянутую для прощального рукопожатия руку. — Не по-настоящему, — вместо того чтобы просто уйти, всё же ответил Вальдфогель, — в тылу, при штабе. Дважды всего брался за винтовку. Первый раз на экзамене на офицерский чин, второй — во время прорыва лигистов. И в тире я выпустил куда больше патронов, нежели на поле боя.

Мы попрощались, обменявшись-таки рукопожатием, и Вальдфогель вышел. Я проводил его взглядом, вернулся к окну и дождался, когда он выйдет из дома. Вальдфогель сел в тот самый неприметный ландолет.

Преинтереснейший субъект — ничего не скажешь. Вряд ли он сильно соврал мне, рассказывая о военной службе, вот только в штабе есть и разведочно-контрразведочные отделы, и я готов был поспорить на весь гонорар от этого дела с кем угодно, что тусклый господин Вальдфогель служил именно в таком отделе. Потому и зацепился за «Милку», и не желает отпускать добычу. Сам он дальше работать не может — слишком уж на виду, но легко нашёл неприметного частного детектива с репутацией бульдога, хоть и давно уже никого не сжимавшего в своей железной хватке. Даже ландолет, на котором он заявился ко мне, взят на прокат — человек в таком хорошем костюме и с бумажником из натуральной кожи, хотя и потёртым, может себе позволить автомобиль поприличнее.

Никуда торопиться я не стал — времени до вечера было ещё много, а к господам, которые могут помочь мне в расследовании в порту, раньше захода солнца приходить — дурной тон. Я пообедал, без зазрения совести расплатившись из денег на представительские нужды, и около четырёх пополудни отправился в порт. Своего авто у меня никогда не было, так что пришлось потратить на дорогу больше двух часов, но я и не торопился особо, зная привычки тех, к кому собирался наведаться. Я заскочил в трамвай, быстро пробрался на заднюю площадку, где даже сумел найти свободное место. А после глазел из грязного, в потёках после недавнего дождя окно на медленно проплывающие мимо дома, витрины магазинов и людей, неторопливо шагающих по своим делам. Вообще, после войны мы перестали спешить, как будто у всех уже всё позади и приближать будущее никто не желает.

Сойдя на конечной остановке, я хозяйским шагом направился к небольшому по меркам урба зданию профсоюзной конторы. Меня провожали местные криминальные элементы, приценивающиеся к моему костюму, пальто и штиблетам. Но тут меня выручали именно хозяйский вид и уверенная походка, я показывал всем, у кого есть глаза и достаточно мозгов под черепушками, что трогать меня — себе дороже. Да и здание, к которому я направлялся, говорило о том же. Если у кого есть дело к ребятам из портового профсоюза, то с ним лучше не связываться.

У входа в здание мялся здоровенный орк, одетый в кожу и мокрые после недавнего дождя меха. На поясе его висели уродливый тесак и неряшливо обмотанная ремнём дубинка. Сутулые плечи, привычка горбиться и набор оружия выдавали в нём траншейную крысу — штурмовика, не один год проведшего в бесконечных окопах Последней войны

— Чё надо, франтик? — Говорил орк на имперском чисто, что удивительно для представителя его племени. Обычно они обходились невнятным рыком, который с грехом пополам понимали лишь веспанские унтера.

— Дело, — кратко ответил я.

— К кому?

— К самому.

— А не мелковат ты, франтик, для самого? — гоготнул орк, смерив меня взглядом.

— Сам, — усмехнулся я, — сам решит, мелкий я для него или нет.

— Я тут поставлен, чтобы к самому кто ни попадя не шастал. Франтики всякие.

— А ты попробуй не пустить меня.

Наши взгляды встретились. Так часто бывало во время войны. Ты замираешь, глядя в глаза своему врагу. Кто первый дёрнется, даст слабину, тот и останется в воронке или на дне окопа.

— Эй-эй-эй, верзила, полегче, — раздался из-за спины орка знакомый гнусавый голос. — Ты что же, хочешь зашибить лучшего друга нашего председателя? Это тебе вряд ли удастся, верзила, уж ты мне поверь.

Длинноносый гоблин в потёртом старомодном сюртуке, брюках-гольф и гамашах. Как и все представители этой расы, обувью гоблин пренебрёг. Зеленокожие карлики даже в самые лютые морозы ходили босиком, меся ступнями грязь и разбивая короткими когтями ледышки на лужах.

— А цилиндр где, Гриджак?

— Внутри оставил, — осклабился мой старый фронтовой приятель, показав несколько золотых зубов. — Не люблю на улицу в головном уборе выходить.

Гоблины из сапёрных бригад не любили отдавать честь командирам, а потому, вылезая из своих пропитанных ядовитым духом взрывчатки шахт, предпочитали не носить головные уборы. Даже во время обстрелов они могли разгуливать по траншеям без касок, посмеиваясь, что их всё равно убьёт даже самым мелким осколком. И слова эти были недалеки от истины.

— Это, дубина, — насел на орка Гриджак, — вовсе никакой не франтик, а его скорбродие…

— Нос сломаю, — перебил гоблина я.

Не люблю, когда при мне вспоминают о чине, даже самые близкие товарищи.

— Ой, да ладно тебе, дружище, — мгновенно позабыл о мявшемся с ноги на ногу орке Гриджак. — Ты заходи, заходи. Председатель ещё на работе.

Смешная шутка, при условии, что работа председателя профсоюза докеров как раз начиналась после захода солнца.

Я прошёл мимо посторонившегося орка и последовал за Гриджаком.

— Ты ведь отирался поблизости, — сказал я ему, пока мы шагали по коридору к кабинету председателя профсоюза. — Почему не вмешался раньше?

— Проверял на вшивость.

— Меня?

— Да как можно, — всплеснул короткими руками Гриджак, в свете электрических ламп сверкнули массивные позолоченные перстни. — Дубину, что стоит на входе, конечно. Он не стушевался перед тобой, но и в драку сразу не полез. Умный верзила — далеко пойдёт, если будет знать, с кем стоит дружить.

Миновав недлинный коридор, мы поднялись на второй этаж здания и вошли в логово председателя профсоюза портовых рабочих. Иначе как логовом назвать это помещение язык не поворачивался. Всю дальнюю стену занимало панорамное окно, из которого председатель мог любоваться доками, если бы у него вдруг возникло такое желание. Слева от двери, у другой стены, стоял стол для бильярда, по которому лениво катал шары долговязый полуэльф в жилетке и рубашке с закатанными почти по локоть рукавами. Под мышкой он, не скрываясь, носил кобуру с пистолетом. На диване спиной к панорамному окну расположился толстяк в майке и рабочих штанах — мамаша его когда-то согрешила с гигантом, что было легко определить, даже когда он сидел, развалясь на продавленном диване. Но главенствовали в просторной комнате двое — массивный письменный стол и сидящий за ним немолодой человек с побитым оспой мясистым лицом. Одет он был в деловой костюм с распущенным узлом галстука и тяжело опирался на столешницу, даже не пытаясь показать, что работает с бумагами, а мы его отрываем от этого важного занятия.

— Смотри, кого я привёл, председатель, — шутовски расшаркался Гриджак, с поклоном пропуская меня вперёд.

Полуэльф оторвался от бессмысленного катания шаров по потёртому зелёному сукну и положил кий на край стола. Толстяк глянул на нас с Гриджаком из-под косматых бровей, но больше никак не проявил интереса. А вот председатель профсоюза как раз наоборот.

— Какие люди, — от улыбки лицо его стало ещё уродливее, — давненько ты не заглядывал в наши аурелии. Шустрый, подай гостю стул.

— Только нормальный, — глянул я на полуэльфа, взявшегося за астрийский, с тонкими ножками и витой спиной, — без этих ваших шуток.

Подсунуть посетителю подпиленный стул было одним из любимых развлечений деятелей профсоюза докеров.

— Да ладно тебе, — скривил тонкие губы в неприятной ухмылке полуэльф, — я знаю, кто ты. И никогда не стал бы играться в такие игры с тобой — жизнь дорога и здоровье.

Удовлетворившись его словами, я сел напротив председателя и положил локти на стол.

— Так с чем ты пожаловал ко мне? — спросил тот, отдавая дань вежливости. Ведь он был хозяином в этой комнате, и пока сам не обратится ко мне, я ничего говорить не стану. Церемонии, конечно, какие между друзьями не приняты, но мы давно уже не на фронте, где всё проще.

— Слух по урбу пошёл, что в порту стоит третью неделю сухогруз «Милка». Слыхал о нём?

— Есть такой, — кивнул помрачневший председатель. — Как же не слыхать о нём, если ко мне в день его прибытия пришли серьёзные ребята оттуда, — он ткнул пальцем себе за спину, в сторону центра урба, намекая на руководство профсоюза, — от одного из секретарей мастерового. Они недвусмысленно дали понять, чтобы мы не трогали «Милку» и вообще лучше бы нам позабыть об этом кораблике. Так что теперь усердно отводим глаза, когда этот грёбаный веспанский сухогруз нам попадается.

Прикрытие у «Милки» оказалось куда серьёзнее, нежели я думал, и обеспечивали его люди осмотрительные. Раз к моему старому приятелю приходили от секретаря великого мастерового — главы всей профсоюзной организации нашего урба, значит, «Милке» обеспечивают защиту на самом верху, и те, кто делает это, хотят гарантировать, что ни один посторонний не поднимется на её борт.

— Слух идёт, что на «Милке» держат рабов, — зашёл я со своего главного козыря. Ничего иного мне просто не оставалось.

— Слух, конечно, ублюдочный, и я бы обязательно проверил его. Наплевал бы даже на тех, кто пришёл от секретаря мастерового. Да только это только слух. Прости, но твоих слов недостаточно, чтобы я поднял парней на такое дело. Нужен не слух, а факт. У тебя есть факт?

Мне оставалось только покачать головой. При всей ненависти профсоюзников к работорговле мой старый друг не был готов пойти против воротил из секретариата великого мастерового. Он слишком многим рисковал — и я понимал его.

— А я знаю, у кого есть факт, — неожиданно подал голос толстяк, развалившийся на диване, — да только босс не станет иметь дело с ними.

— Ещё раз ты при мне помянешь ублюдочных кавдорцев, и я из тебя отбивную сделаю! — вспылил председатель, вот только гнев его был не совсем настоящий, уж я-то это хорошо видел.

Толстяк с дивана и сам председатель сыграли тонко — никогда не заподозришь умения так играть у двух таких увальней. Они дали мне ниточку, осталось только пройти по ней. Вот только вела эта ниточка в весьма неприятное место. Да мне не привыкать.

Основанный беглыми аристократами из Альбийского содружества дом Кавдор был построен на идее искупления грехов некоего предка. Кем был этот самый предок, вряд ли помнили даже хранители тайн Кавдора, однако это не мешало любителям синих клобуков, прозванных на нижних улицах урба ревнителями, истреблять всех, на кого указывали их командиры. Кавдор давно уже перестал быть аристократическим домом, превратившись в одну из банд нижних уровней урба, однако именно благодаря благородному наследию и фанатичной вере в искупление, он стал одной из сил, с которой приходилось считаться властям и полиции. Фактически именно кавдорцы обеспечивали то жалкое подобие порядка, что царило на нижних улицах.

Я не стал откладывать поход в чудовищное чрево урба, где никогда не светило солнце, а небо над головой его обитателям заменяли потолки технологических тоннелей, пронизывающих землю под ногами жителей поверхности на многие мили во все стороны и вглубь. Из доков на нижние улицы попасть было проще простого — ведь многие здешние работники жили именно там.

— Почему именно кавдорцы? — спросил я Гриджака, вышедшего вместе со мной из логова председателя профсоюза.

— Ну ты же знаешь, они больные на голову, — развёл короткими руками тот, — не дружат со здравым смыслом вообще. Видать, кто-то из их командиров узнал о «Милке» и решил её пощупать. Однако они хоть и чокнутые там все, но не дураки уж точно. Прежде чем устроить рейд, не посчитавшись с самим, конечно же, как обычно, запустили на сухогруз жучка.

Правильная стратегия и не удивительная для банды с нижних улиц. Для начала выяснить силы противника, с которыми придётся иметь дело. Говорят, до Последней войны до таких ухищрений гангстеры не доходили, однако теперь к ним прибыло подкрепление в виде тысяч ветеранов, который не нашли себя в мирной жизни и продолжали свою войну в рядах многочисленных уличных банд. Они щедро делились своим фронтовым опытом, быстро выбивались наверх благодаря жестокости и умению командовать и постепенно превращали почти каждую уличную бойню едва ли не в военную кампанию.

— Даже не одного жучка, а целую россыпь, — продолжал Гриджак, — а вернулся только один. Он скрывался у нас в доках от ребят с сухогруза, пока за ним не пришли кавдорцы.

— Каких ещё ребят с сухогруза? Кто-то шарил по территории председателя, и он это проглотил?

— Как здоровенный такой кусок дерьма, — кивнул гоблин, цокая когтями по деревянному полу. — Злился, тужился, но деваться некуда — пришлось глотать. Слишком крутые люди стоят за «Милкой».

— Так кто шарил по порту с «Милки»? — уточнил я.

— Сволочи неприятные, — сплюнул без церемоний в угол Гриджак, — а самое поганое — среди них главным был эльф. Одет по-нашенски, да только рожу не перекроишь так легко, как платье. Сразу видно — лигист. На всех вокруг как на говно смотрел.

— А кавдорцы что же?

— Пришли и забрали жучка, что ещё. Сам их на нычку, где тот прятался, и навёл. Ну не сам, конечно, но верзилу с дивана видал? Вот он ревнителей и проводил к нычке.

— И те, кто шарил по порту в поисках жучка, их упустили?

— Была драчка, — согласился гоблин, — многих синих клобуков и лигистов потом пришлось под пирсы сплавлять. Да только кавдорцев больше было, и вёл их искупитель из дунсинанцев. Он славно с эльфом сцепился, оба, правда, живыми ушли, но потрепали друг друга сильно.

Я вышел из здания профсоюза, попрощавшись с Гриджаком и кивнув не без уважения орку. Тот в ответ выпрямился и изобразил пародию на воинское приветствие, какими баловались в окопах его сородичи.

Оглядев порт, который теперь уже не выглядел таким уж мрачным, я направился к ближайшему спуску на нижние улицы.

Нижние улицы были своим миром — миром, которого не понять обитателям поверхности. Здесь жили те, кто так и не смог перебороть боязнь открытого неба и таился в тёмных тоннелях, словно в блиндажах. Сюда приходили ночевать рабочие доков и оборонных заводов урба, кто не мог или не хотел позволить себе места приличнее. И, конечно же, нижние улицы были домом для бандитов всех мастей, готовых резать глотки кому угодно за пару башмаков, кусок чёрствого, червивого хлеба или просто не такое уж сырое место на полу для ночлега. Были на нижних улицах и свои кабаки, где люди надирались до беспамятства, оставляя их хозяевам все деньги, а часто и одежду, а спать заваливались прямо на грязном полу тоннеля в считанных шагах от дверей питейного заведения.

Людей, одетых, как я, на нижних улицах не было совсем. Меня провожали десятки глаз, пока я шагал всё той же уверенной, хозяйской походкой, всем видом демонстрируя, что со мной лучше не связываться. Однако эта прогулка уж точно стоила мне нескольких седых прядей. Особенно трудно было не пытаться нащупать рукоять пистолета системы «Мастерссон-Нольт» в кобуре под мышкой. Шести его патронов явно не хватит, чтобы спасти мне жизнь, так что полагаться на оружие сейчас уж точно не следует.

Игра стоила свеч — никто не пристал ко мне, пока я шагал по тоннелям к кабаку на границе территории, принадлежавшей кавдорцам. Местные обитатели следили за мной, словно крысы, жались к стенам, чтобы я не заметил их интереса, но дальше взглядов, полных злобного вожделения, которое вызывали у них моя одежда и штиблеты, дело не шло.

Рядом с нужным мне безымянным кабаком тёрлись несколько молодых парней с синими масками на лицах. Одеты они были в такие же обноски, как и прочие жители нижних улиц, зато в руках крутили обитые гнутыми гвоздями дубинки. У того, что постарше, имелся неплохой топорик, каким очень удобно орудовать в тесноте траншеи или тоннеля, а на поясе в самодельной кобуре болтался альбийский револьвер «Вельдфер» первой модели. Такие выдавали ополченцам во время войны, чтобы не пускать пушечное мясо в бой совсем уж безоружным.

Гламиссцы — рядовые бандиты дома Кавдор. Именно они мне и нужны. Конечно, мне бы хотелось встретиться хотя бы дунсинанцем — они поумнее будут, с ними хотя бы поговорить можно без предварительного мордобоя. А вот резкие гламиссцы вечно доказывают свою крутость самим себе и всем окружающим, а значит, без хорошей взбучки с ними общаться смысла нет. Пока не покажешь им свою силу, желательно проломив парочку особенно толстых черепов, они ничего не поймут.

— Есть кто старший? — спросил я, подойдя к группе гламиссцев, тут же напрягшихся, словно стая голодных псов.

— Меня не хватит? — с развязностью, выдающей неуверенность в себе, поинтересовался в ответ тот, что с топориком и револьвером. Правой рукой он машинально покрепче сжал рукоять своего оружия.

— Нет, — ответил я и смачно сплюнул ему под ноги. — Мне поговорить надо с тем, у кого мозги есть.

— Да ты их щаз сам лишишься! — прежде чем его успел одёрнуть старший, выпалил один из гламиссцев и ринулся на меня.

Я легко уклонился от летящей в лицо дубинки, перехватил руку напавшего и пинком отправил его прямо в сгрудившихся товарищей. Парень с топориком среагировал быстро — не стал даже хвататься за револьвер, а попытался достать меня ударом узкого, хищно изогнутого обуха. Я подался назад, пропуская оружие мимо, поймал его руку и швырнул гламиссца на пол тоннеля. Для верности тут же добавил каблуком в лицо.

Ещё двое парней оттолкнули своего неудачливого товарища, мешавшего им добраться до меня, но я отступил на полшага и в руке моей, словно по волшебству, оказался пистолет. Ствол его дважды плюнул огнём и свинцом в гламиссцев — и оба повалились на грязный пол тоннеля, зажимая простреленные ноги. Видят святые, я хотел бы прикончить их и сделал бы это с лёгким сердцем, да только ставить между собой и домом Кавдор смерть было слишком опрометчиво с моей стороны. Даже за жалких гламиссцев, которые слова доброго не стоят, будут мстить, потому что они из дома, и очень скоро в дверь моей конторы постучал бы искупитель из дунсинанцев. А с ними шутки плохи. Я не переоценивал себя и знал, что не справлюсь с ним, даже если буду к этому готов.

— Что за шум? — раздался мощный голос, мгновенно заглушивший стон и яростные вопли гламиссцев. — Кто-то стрелял?

Я обернулся в сторону говорившего и увидел, как из кабака выходит крупный мужчина в обносках поприличнее, поверх которых он носил собранную из нескольких частей броню. Похожими щеголяли задержавшиеся на фронте ветераны, которым годами, бывало, не подвозили ни оружия, ни снаряжения, ни боеприпасов. Права рука его немного выше локтя представляла собой грубый стальной протез, а лицо закрывал синий клобук со свисающими почти до груди хвостами спереди. А вот и тот, кто мне был нужен, дунсинанец.

Несмотря на расслабленный вид и кружку с чем-то мутным, которую держал в стальных пальцах правой руки, покинувший недра кабака кавдорец мгновенно оценил обстановку. Он шагнул к поднимающемуся с пола тоннеля гламиссцу с топориком, успевшему достать из кобуры револьвер, и глянул на замершего парня сверху вниз.

— Тебе зачем патроны доверили? Чтобы ты счёты сводил, паскудник?

— Это не я палил, — каким-то ноющим и почти плачущим тоном проблеял гламиссец. — Это франт вот тот — и пистолет у него, видишь же?

— Ублюдок, — не повышая голоса, произнёс дунсинанец и что есть силы пнул стоявшего перед ним на коленях гламиссца в лицо. Тот безропотно перенёс боль и унижение и повалился ничком на грязный пол, прикрывая на всякий случай голову от новых ударов. Однако бить его дунсинанец не стал, вместо этого сосредоточив внимание на мне.

— Не часто увидишь у нас таких чистеньких господ, как вы, — произнёс он, отхлёбывая из кружки большой глоток. — Какая надобность привела столь приличного человека на нижние улицы?

— У меня дело к вам, — ответил я, пряча пистолет под мышку, — к дому Кавдор.

— Хо-хо, — хлопнул себя по обильному (особенно для обитателей нижних улиц) чреву дунсинанец, — чем обязаны вниманию самого наследного принца инкогнито?

— Королевской награды не обещаю, — подыграл ему я, — но выгода будет всем. Тут можешь быть уверен.

— Ты, — указал на рискнувшего снова встать на колени гламиссца однорукий, — дежуришь тут, и чтобы без происшествий. Потом явишься в твердыню — получишь взыскание. — И сразу же потеряв интерес к нему, дунсинанец обернулся ко мне. — Идём, что ли, не век же здесь торчать.

Скорее всего, он был старшим на этом посту, однако при первой же возможности покинул его без зазрения совести. По дороге толстяк кинул полупустую кружку в одного из оставшихся на ногах гламиссцев.

— К тану, конечно, не провожу, а вот к кому-нибудь из гезитов — запросто, — пообещал мне дорогой дунсинанец. — Надеюсь, твоё дело стоит того, чтобы я бросил пост, а мне не нагорит так, что я позавидую тому паршивцу, которого ты уделал.

— Стоит, — усмехнулся я, — раз я спустился на нижние улицы.

— Ну конечно, конечно, наследный принц инкогнито не может прибыть к нам с какой-нибудь ерундой.

Теперь, когда меня сопровождал дунсинанец, прекратились даже злобные взгляды из теней. Связываться с сильнейшим игроком на нижних улицах никто бы не рискнул. Разве что окажись я и в самом деле наследным принцем родной Розалии или соседней Веспаны. Да и то не факт.

Шагать по унылым коридорам и тоннелям нижних улиц пришлось очень долго. Наверху, наверное, уже забрезжили первые лучи солнца — их ещё не видно из-за высотных зданий, однако начинает светлеть, тьма отступает, сменяясь вечной серостью унылых дней урба. Однако на нижних улицах тьма властвовала безраздельно, и жалкие попытки бороться с нею при помощи ворованного электричества и газа, питавшего немногочисленные фонари, были заранее обречены на провал. Лишь рядом с кабаками и форпостами бандитских кланов улицы хоть как-то освещались. В тоннелях же тусклые электрические лампы и дающие больше чада, чем света газовые фонари встречались в лучшем случае через сотню шагов.

— А вот и наша передовая твердыня, — с гордостью указал дунсинанец на не слишком большое здание, собранное, как и все дома на нижних улицах, из всякого мусора. Правда, выглядело оно более крепким и основательным. На стенках виднелись следы неоднократного ремонта — здание явно выдержало не одну осаду. С другой стороны, в последние годы войны приходилось укрываться и в вызывающих куда меньше доверия сооружениях. — Жди у входа, я сообщу о тебе нашему гезиту.

— И не надейся, приятель, — покачал головой я, — я иду с тобой.

Дунсинанец пожал плечами с видом «не очень-то и хотелось», и направился к воротам здания. Перед ними дежурили двое гламиссцев, правда, по ним сразу видно было, что это не отмороженная молодёжь, что отрабатывает на улицах. Эти парни выглядели куда серьёзнее и опаснее тех, с кем я сцепился у безымянного кабака, хотя никому не пытались доказать свою крутость.

— Со мной, — кивнул им дунсинанец, однако стражи этим не удовлетворились.

— Тебе ещё часа три стоять до смены, — осадил его, положив руку на плечо, гламиссец, одетый в броню ничуть не хуже и вооружённый самопальной винтовкой, собранной из нескольких разных.

— Да брось ты, — смахнул его руку мой сопровождающий, — на улицах всё спокойно. А со мной важный человек, его гезиту представить надо.

— Ну молись всем святым, чтобы так оно и оказалось, — ухмыльнулся второй.

Нас пропустили внутрь. По чести сказать, ничего особо не изменилось. Такой же коридор, как снаружи, разве что лампы почаще попадались, да слева и справа шли одинаковые двери. Мы прошли по коридору до конца, остановившись перед самой внушительной дверью, в которую мой сопровождающий немедленно постучал.

— Валяй, — раздалось с той стороны, и мы вошли.

Гезит был дунсинанцем, однако защитное снаряжение и оружие у него отличалось оттого, что носил однорукий в лучшую сторону. Он и сам не избежал ранений — почти половину лица его скрывала стальная маска без глазного отверстия, вторую же безобразил химический ожог. На коленях развалившегося в древнем кресле гезита лежал видавший виды дробовик Сегрена — надёжное оружие, отлично зарекомендовавшее себя в аду траншейных схваток.

— И кого ты мне притащил? — обратился к сопровождавшему меня однорукому гезит так, словно меня в комнате не было вовсе.

— У франта этого дело — говорит важное и ко всему дому.

— И ты решил этого франта ко мне притащить. Ну-ну.

Я отлично знал, как вести себя с такими людьми, а потому, дав гезиту почувствовать себя хозяином положения, взял инициативу в свои руки. Первым делом я подхватил единственный в комнате стул, стукнул им об пол, проверив на прочность, и уселся напротив гезита.

— Ну, допустим, убедил, — кивнул мне тот, оценивая моё уверенное поведение. — Валяй, что у тебя за дело?

Я понимал, что сейчас самый ответственный момент. Я рискую всем — в первую очередь жизнью. Я не обольщался, отлично понимая, что четырёх патронов и двух запасных магазинов уж точно не хватит на то, чтобы выбраться из владений кавдорцев. Но именно ради этой более чем сомнительной авантюры я и явился сюда, а значит, отступать некуда. И я изложил гезиту то, за чем пришёл.

На удивление тот не схватился оружие даже в самые острые моменты и остался спокоен. Я не мог видеть однорукого дунсинанца, однако слыша то, как он переминается с ноги на ногу и со стальным скрежетом сжимает пальцы на искусственной руке, понимал — если бы не присутствие гезита, я давно уже получил бы металлическим кулаком в морду.

Когда я закончил говорить, гезит долго в задумчивости тёр подбородок.

— Знаешь что, франт, — сказал он через несколько томительных минут раздумья, — не мне такие решения принимать. Я отстучу в замок Паутины. Тан держит жучка при себе с тех пор, как паренька вытащили с боем оттуда, — гезит ткнул пальцем наверх. — Вот теперь пускай сам и решает, как с тобой быть.

— Найди телеграфиста, и пускай отстучит тану запрос, — велел гезит однорукому, — а мы с франтом подождём ответа.

Однорукий, ничего не сказав, убрался, и мы остались вдвоём.

— Не стоит ему тут торчать, когда такие дела обсуждаются, — сказал гезит, когда за моим сопровождающим закрылась дверь. — Он считает себя человеком старой закалки, и всякие связи с законными властями для него… вне закона, — рассмеялся собственному каламбуру кавдорец. — Для него мы — заурядная банда с нижних улиц, только сильнее остальных. Он не думает над наследием, считая, что всё это — бредни искупителей.

— Будь в этой истории замешан любой другой дом с нижних улиц, я бы даже не сунулся сюда.

Ждать ответа пришлось недолго. Гезит не успел даже на правах вежливого хозяина предложить мне выпить (хотя он и не торопился с этим), как в комнату вернулся однорукий дунсинанец в сопровождении тощего, сутулого парня в очках с разными линзами, кое-как подогнанными под оправу из проволоки.

— Тан велит снаряжать для франта машину и катить с ним в замок Паутины, — сообщил однорукий. И тощий парень, по всей видимости, тот самый телеграфист, подтвердил его слова парой нервных кивков.

Если честно, я не думал, что доберусь до таких высот подпольного мира нижних улиц моего урба. Мало кто мог бы похвастаться, что видел самого кавдорского тана. Однако мне выпала такая честь.

Гезит не стал задерживать меня в своём форте и вместе со всё тем же ловко улизнувшим с дежурства одноруким дунсинанцем отправил в главную крепость кавдорцев — замок Паутины. Ехали мы на паровой вагонетке, в каких на оружейных заводах урба перевозят детали для многочисленных механизмов, боеприпасы или рабочих. Особым комфортом она похвастаться не могла, зато бежала довольно быстро, поскрипывая и позвякивая на разболтанных стыках проложенных в этих тоннелях невесть когда рельсов.

Замок Паутины куда больше подходил под понятие «твердыня», нежели небольшой форт, откуда мы приехали. Он занимал целый зал на перекрёстке нескольких больших — в два, а то и три человеческих роста высотой — тоннелей. Цитадель имела три этажа, и уверен, весьма обширные подвалы. Вокруг неё возвышалась стена, собранная из траншейных щитов, подогнанных друг к другу идеально плотно. Тут даже ворота были, украшенные гербом дома Кавдор — коронованным оленем. Водитель паровой вагонетки, подъехав к ним, просигналил, и нас впустили внутрь.

Во дворе замка я не увидел ни одного гламиссца — лишь дунсинанцы в синих клобуках с длинными хвостами и командовавшие ими бирнамцы, скрывающие лица под выкрашенными в индиго синими масками или же обходившиеся татуировками того же цвета. Оружие и защитное снаряжение у всех было более-менее приличного качества, пускай и старое, зато видно, что за ним очень хорошо ухаживают. Выделялись среди них искупители, носившие длинные рясы и высокие клобуки, закрывавшие всё лицо, оставляя свободными только глаза. Как среди них можно было определить дунсинанцев или бирнамцев, я не представлял.

Сопровождавшего меня дунсинанца отправили обратно той же вагонеткой, а я вместе с парой сурового вида бирнамцев, чьи бронежилеты украшали шильдики с коронованным оленем, прошёл прямиком на аудиенцию к тану.

Глава дома Кавдор был высок — его можно было бы даже назвать долговязым, однако в нём ощущалась внутренняя сила. Тан походил на циркового акробата — с виду кожа да кости, но стоит только ему выполнить простейший трюк, и становится сразу понятно, насколько силён на самом деле этот человек. Одевался он ничуть не роскошнее тех же бирнамцев, а лицо с густой рыжеватой бородой не скрывал, ограничиваясь татуировкой в виде трёх широких вертикальных полос цвета индиго.

Тан сидел в стальном кресле с высокой спинкой, напоминавшем трон. У ног его расположился мальчишка лет десяти, а может, и старше, но из-за общей тощести кажущийся младше своего возраста. Мальчуган сидел прямо на полу, потому что больше никаких других сидений в просторном зале не имелось. Зал вообще был пуст, даже гвардейцы, что привели меня, тут же покинули его, повинуясь жесту тана.

— Если бы речь не шла о грёбаной «Милке», — пренебрегши приветствием, заявил лидер дома Кавдор, — я бы не позвал тебя и не стал слушать. Но уроды с неё слишком сильно насолили мне, так что говори — если это поможет мне с ними поквитаться, то считай, я на твоей стороне.

— Разве сам кавдорский тан не может поквитаться с командой какого-то корабля? — удивился я, прибегнув к почти открытой лести.

— Даже для спасения этого жучка, — тан похлопал по плечу мальчугана, сидевшего на полу рядом с его тронным креслом, — моим парням пришлось потрудиться. Один из моих искупителей лежит пластом с тех пор, и за его жизнь не дают и ломаного гроша. Я могу разобраться с тварями с «Милки», но это слишком дорого мне обойдётся. Я потеряю многих сильных бойцов и среди них искупителей, а следом на меня тут же накинутся другие дома. Вторую войну на нижних улицах я уже не потяну. Именно поэтому я слушаю тебя, франт с поверхности.

Здание надзорной коллегии насчитывало почти три десятка этажей, заполненных кабинетами многочисленных чиновников этого самого уважаемого во всей Розалии учреждения. Оно возвышалось надо всеми домами в центральном районе нашего урба. По старинному закону, изданному королём при создании коллегии, здание, занимаемое ею, должно быть выше всех остальных в городе. Это подчёркивало её значимость и тот факт, что от всевидящего взора коллегии ничто не укроется. Исключением, конечно же, был только королевский дворец. Выстроенное из местного серого мрамора здание казалось грязным в лучах недавно поднявшегося над горизонтом солнца. На крыше надзорной коллегии торчали кажущиеся снизу игрушками стволы зенитных пушек и пулемётов. Наш урб всё-таки был городом-крепостью, а потому два верхних этажа здания занимали солдаты гарнизонного полка противовоздушной обороны.

Часовых у дверей, конечно, не было, в просторном пустом вестибюле скучал гном-вахтёр в форменном сюртуке коллегии. Он едва успел подавить зевок, когда я вошёл, и, надо сказать, я едва не зевнул вслед за ним. Спать этой ночью мне не довелось.

Я отправился в коллегию прямо с нижних улиц. Тан распорядился, чтобы меня вывели на поверхность там, где скажу. Я выбрал место поближе к своей квартире. Когда я покинул подземелья урба, час был ещё достаточно ранний, так что успел заскочить домой и хотя бы немного привести себя в порядок перед визитом в столь почтенную организацию.

— Вам назначено? — отработано-строгим голосом поинтересовался гном, свирепо насупив брови.

— Я к инспектору Дюрану, — ответил я. — И нет, мне не назначено.

— Тогда…

— Тогда вы, милейший, сейчас наберёте внутренний номер инспектора Дюрана и, если он в столь ранний час окажется у себя в кабинете, сообщите, кто к нему пришёл.

Я положил на стол перед гномом своё удостоверение частного сыщика «Континенталя». Гном насупился ещё сильнее из-за того, что я посмел перебить его, однако больше перечить не стал и сделал то, что я сказал.

Дюран оказался на месте, и меньше чем через десять минут я уже сидел в его кабинете и грел пальцами пузатый бокал хорошего коньяка.

— Ну что, ротный, за тех, кто там остался, — торжественно произнёс Дюран, и мы молча выпили. Мы оба не любили вспоминать о войне, однако грех не помянуть тех, кому не повезло так, как нам, и они остались вечно молодыми лежать в ледяной грязи траншей. Инспектор спрятал обратно в шкаф бутылку и оба бокала — пить в такую рань никто из нас больше не собирался. Усевшись обратно в своё кресло, Дюран сложил руки, переплетя длинные пальцы, и спросил у меня: — Так с чем пожаловал?

Мой бывший взводный командир был из тех, о ком мечтают многие офицеры. Спокойный, уверенный, физически сильный и, главное, знающий, когда и как эту силу надо применять к личному составу, чтобы поддерживать в подразделении порядок. Его боялись и уважали, несмотря на чёрный цвет кожи выходца из колоний. Война не слишком сгладила расовую сегрегацию, и жителей Афры считали людьми второго сорта. Дюран, благодаря природному упорству, сумел преодолеть многие препоны и не только выбился в офицеры, но и после войны сумел сделать неплохую карьеру в надзорной коллегии.

— Хочу натравить тебя кое на кого, — усмехнулся я, глянув на часы над головой моего фронтового товарища. — Всё по делу и исключительно законно. Как говорится, и тебе полезно, и мне — приятно.

Как раз сейчас в двери министерства трудовых резервов и миграции должен был войти высокий человек в деловом костюме альбийского покроя с аккуратно остриженной рыжеватой бородой и клановыми татуировками на лице. В нём никто бы не узнал кавдорского тана. Сопровождал он неряшливо одетого мальчишку, опекуном которого являлся. Свидетельство было изготовлено безукоризненно и прошло бы любые проверки, я даже удивился, что подобные вещи имеются в распоряжении обитателей нижних улиц. Я примерно представлял, для чего они могут понадобиться, однако предпочитал не задумываться над этим вопросом. Пусть хоть сейчас послужат хорошему делу.

Под надзором опекуна мальчишка — тот самый, чудом выживший на «Милке» жучок — напишет официальное донесение. Донос, если проще, но не анонимный, а подписанный по всем правилам. Писать, конечно же, жучок не умел, и фиксировать его показания будет специальный чиновник, которым по счастливой случайности окажется именно Инноценз Вальдфогель, заранее предупреждённый надёжными людьми.

— И что же будет в этом доносе? — спросил Дюран.

— В нём будет самым подробным образом изложена печальная история малолетних работников порта, которые подрядились на сухогруз «Милка» для мелких ремонтных работ. — Детей в самом деле часто нанимали на подобные работы, ведь мальчуганы легко пробирались в такие закоулки двигательных отсеков кораблей, куда ни за что не попасть самому тощему взрослому. — Они стали свидетелями перевозки в трюмах сухогруза рабов, что запрещено законодательством Священного альянса, в связи с чем почти всех детей перебили. Одному удалось спастись лишь чудом, и, добравшись до своего опекуна, он первым делом выложил ему эту историю. Опекун же, как добропорядочный подданный, направился прямиком в министерство строчить донос.

— А сколько в этом доносе будет правды?

— Как ни удивительно, но почти всё — правда. Насчёт рабов уж можешь быть уверен. Что же касается мелочей, то и там всё чисто.

Документы о найме малолетних работников порта уже хранились в архиве профсоюза докеров. Изготовлены они были наилучшим образом и задним числом внесены в подчищенные реестры. Председатель профсоюза был настолько зол, что легко пошёл на это — его даже уговаривать не пришлось. Достаточно оказалось перехватить Гриджака, спешившего домой после долгой рабочей ночи, и сообщить гоблину, что нужно сделать.

— Одного в толк взять не могу, — развёл руками Дюран. — Ты ко мне зачем явился, раз так чисто сработано?

— Потому что у «Милки» очень хорошее прикрытие, — ответил я. — Настолько хорошее, что донос положат под сукно на веки вечные.

— Но, видимо, не настолько хорошее, чтобы охватить ещё надзорную коллегию.

— Может быть, и у тебя в руководстве есть те, кого подмазали или подмажут в ближайшее время. Однако если действовать быстро, они просто не успеют отреагировать.

— Разнос, — поднялся из кресла и энергично потянулся Дюран, — что может бодрить сильней, чем хороший разнос, устроенный с самого утра.

Я распотрошил баул[1], на котором, кажется, осталась ещё жёлтая пыль проклятого города Отравилля. С тех пор как вернулся оттуда, я ни разу не доставал его из шкафа, разве что для того, чтобы перевезти с одной съёмной квартиры на другую. Но сегодня я решительно плюхнул его на пол логова председателя профсоюза докеров и взялся вдумчиво потрошить.

— Зачем оно тебе? — спросил у меня хозяин этого помещения, да и почти всех доков нашего урба. — Ты всё сделал, зачем теперь лезть в драку?

— Ты верно сказал, — ответил я, вытаскивая из баула видавшую виды, но не потерявшуюся надёжности нательную броню, — я заварил эту кашу вместе с чиновником из министерства труда, мне и расхлёбывать её. Особенно после того, что услышал этой ночью от кавдорского жучка. Ты ведь тоже мог остаться здесь, — усмехнулся я, глядя, как председатель профсоюза проходится промасленной ветошью по стволам укороченного штурмового дробовика «Сегрен». — Мог стоять тут у окна и наслаждаться видом на драчку, а не лезть на передний край.

Рябое лицо председателя скривилось, будто он особенно кислый лимон съел. Он махнул рукой Гриджаку, и гоблин, повинуясь жесту, обновил виски в наших стаканах. Я глотнул сильно разбавленной талой водой от нескольких кубиков льда янтарной жидкости, и принялся расстёгивать сорочку.

Нательная броня, которую мне удалось выиграть в карты у одного ушлого интенданта, вообще-то предназначалась для высоких армейских чинов — не ниже дивизионного генерала — и аристократов, за каким-то бесом оказавшихся на переднем краю. Она отлично защищала от пуль и осколков, могла спасти даже от снайперского выстрела, правда, только от одного. Небольшое техномагическое силовое поле выдерживало лишь определённую нагрузку, после чего отключалось до тех пор, пока не будет заменена питающая его батарея. Главное же достоинство нательной брони — её легко можно носить даже под рубашкой. Защитное снаряжение было достаточно лёгким и ничем не выдавало себя.

Застегнув поверх нательной брони сорочку, я вынул из баула запылённый плащ, который точно не доставал со времён визита в Отравилль. Встряхнув его, я оглушительно чихнул, когда в воздухе повисло целое облако красновато-жёлтой пыли, которой было пропитано всё в том проклятом городишке на границе Астрии, Веспаны и Исталии. Председатель профсоюза пробурчал себе под нос нечто нечленораздельное, но явно неодобрительное в мой адрес, глянув на образовавшееся на ковре пыльное пятно. Однако этим и ограничился.

— Ни фига себе, — кажется, вид простреленного шесть раз в районе сердца плаща впечатлил полуэльфа, — кого ты убил за такой клёвый плащик?

— Стреляли в меня, — ответил я, откладывая до поры плащ на стул, — а жизнь мне спасла нательная броня. А вот тебе советую разобраться с амулетиками, которые ты носишь.

— А что с ними не так? — удивился полуэльф, нацепивший перед дракой на шею не меньше десятка различный защитных амулетов. — Они меня выручали прежде ничуть не хуже какой-нибудь штурмовой брони.

— Я вижу на нескольких эльфийские руны, а мы идём драться против лигистов, — ответил я.

— Да ну тебя, — отмахнулся полуэльф, — будут ещё учить меня всякие.

Я только плечами пожал, а вот председатель профсоюза оказался не столь мягок.

— А ну-ка снял все эльфийские цацки, быстро! — рыкнул он, рывком допивая виски и делая знак Гриджаку обновить. — Не хватало ещё мне сюрпризов в драке!

Полуэльф тут же подчинился, стянул для верности все амулеты с шеи и принялся перебирать, откладывая на бильярдный стол отмеченные эльфийской письменностью. Он явно не бывал на фронте, где главным принципом давно уже стало — не использовать оружие и снаряжение лигистов без крайней необходимости и никогда не использовать его против самих лигистов. Никто толком не знал, как работают те или иные приспособления и на что на самом деле способны амулеты, созданные народом сидхе.

Пока полуэльф разбирался со своими цацками, я надел подмышечную кобуру, рассчитанную на два пистолета и по паре запасных магазинов к каждому. В одну я сунул тот, что ношу всегда, во вторую — его брата-близнеца, только с рукояткой, переделанной под левую руку. После извлёк из баула кобуру с астрийским пистолетом Фромма — в нём оставалось всего четыре патрона, вот только каждый из них стоил примерно столько, сколько я зарабатываю за год. Удачный год. Вместе патроны представляли собой приличное состояние, правда, я вряд ли сумел бы их продать, даже если бы захотел. Но сегодня они вполне могут мне пригодиться.

— Тот самый, — усмехнулся председатель профсоюза, — у меня осталось с тех времён с полкоробки патронов с белыми свечками. Сегодня я зарядил ими свой «Сегрен».

— Надеюсь, он выдержит температуру, — заметил я, накидывая плащ и отмечая про себя держаться подальше от председателя, вооружившегося боеприпасами с белым фосфором.

— Не боись, — ухмыльнулся тот, — я стволы давно заменил — новенькие, ещё ни разу не стрелял с ними белыми свечками.

И всё же я решил держаться подальше от него — на фронте будущий председатель профсоюза докеров заслужил репутацию не вполне адекватного человека, склонного сначала расстрелять всё, что принимает за врага, а уж после разбираться, был ли он прав. Наверное, благодаря и этому качеству в том числе, он сумел пробиться наверх такой организации, как профсоюз портовых рабочих.

— Tamejfan! — прервал нашу короткую, но содержательную беседу с председателем рёв толстяка, который с тех пор, как я пришёл, возился со штурмовой бронёй. — Эти jävliga ремни снова усохли! Я не могу втиснуться в кирасу!

— Наконец ты признал это, друг мой, — развёл руками полуэльф. В длинных пальцах его, словно по волшебству, появился выкидной нож с перламутровой рукояткой. — Давай же я помогу тебе с твоими ремнями.

Он подошёл к пытающемуся стянуть на объёмистом чреве ремни штурмовой брони полугиганту и принялся ножом ковырять в них новые дырочки, ближе к концу.

— Смотрю, друг мой, тебе мирное время идёт только на пользу, — усмехнулся полуэльф, когда кираса застегнулась-таки на толстяке. — Вот только с боков теперь сквозить будет.

Он сунул два пальца в боковое сочленение, где сходились грудная и спинная пластины.

В дверь постучались, и тут же в комнату без приглашения вошёл Инноценз Вальдфогель. Он удивился, увидев меня среди представителей профсоюза докеров.

— Так вот как вы ведёте расследования, — покачал головой чиновник из министерства труда. — Вот уж не думал, что столь нужная проверка надзорной коллегии ваших рук дело. Я, между прочим, выговор схлопотал из-за вас.

— А как бы иначе вы оказались здесь, — развёл руками я, — да ещё и так быстро.

— Все документы для срочной проверки сухогруза «Милка» готовы, — прошёл мимо меня Вальдфогель и хлопнул на стол перед председателем профсоюза несколько бумаг, — осталось только завизировать их у вас.

Председатель поставил пару своих размашистых подписей и шлёпнул печать. После обернулся к Гриджаку, но когда тот уже шагнул к столу с бутылкой, отмахнулся от выпивки.

— Хватит тебе официанта тут изображать, — бросил он гоблину. — Хватай свою винтовку и дуй на позицию. Мы на пирсе будем через пять минут.

Гриджак оставил бутылку на столе, подхватил стоявшую в углу снайперскую винтовку длиной почти в два его роста и выскочил через неприметную дверь.

— Всё настолько серьёзно? — удивился Вальдфогель, глядя, как набросивший поверх штурмовой брони просторный плащ толстяк пакует в объёмную сумку пулемёт Манна и пару барабанных магазинов к нему. Туда же председатель добавил свой дробовик, а полуэльф — длинный пистолет-пулемёт «Принудитель» альбийского производства.

— На всякий случай, — неприятно ухмыльнулся председатель, и мы все вместе вышли из комнаты.

И это Вальдфогель ещё не знал о двух десятках кавдорцев, которых скрепя сердце председатель пустил в порт. Они сейчас собирались вокруг причала, где стояла «Милка», переодевшись обычными докерами и позабыв на время о синих клобуках. Я точно знал, что среди них есть как минимум пятеро искупителей, жаждущих поквитаться за так и не пришедшего в себя товарища, и сам тан.

Сухогруз «Милка» относился к той же серии, что и корабли, на которых нас перевозили из одного театра боевых действий в другой. Здоровенные суда, вмещавшие тысячи солдат и десятки единиц бронетехники или артиллерийских орудий, имели высокую осадку и могли подходить достаточно близко к берегу. Нередко нам приходилось высаживаться прямо с них на занятое неприятелем побережье.

Пока мы шли к пирсу, здоровяк-полугигант отстал, присоединившись к внушительной толпе докеров, отиравшихся неподалёку. На пирсе перед кораблём дежурили несколько неприветливого вида матросов совсем не веспанской наружности. Крепкие ребята со светлой кожей, одетые в моряцкие робы и кепи, под которым видны были стриженые виски и затылки. Ни одного брюнета среди моряков не было.

— Держитесь ближе ко мне, — сказал мне Вальдфогель, — сойдёте за моего заместителя. С этими громилами из профсоюза у вас ничего общего.

Я кивнул, не став спорить с чиновником по пустякам. В конце концов, он меня нанял — ему виднее.

— Матросы, — отработанным начальственным тоном процедил Вальдфогель, когда мы приблизились к пирсу, — я должен немедленно видеть капитана. Дело срочное.

— Что за дело? — словно из вечерних теней соткался невысокого роста веспанец в чем-то похожем на флотский мундир со споротыми знаками различия. — Вы не имеете права доступа на корабль и на пирс — здесь уже суверенная территория Веспаны.

— По какому такому праву? — рыкнул председатель профсоюза, не привыкший, что в его порту может быть ещё чья-то территории.

— По праву вдоль борта, — тут же нашёлся веспанец. — Двадцать метров от борта корабля считаются территорией государства, под чьим флагом он ходит.

Отлично знавший это Вальдфогель кивнул и жестом успокоил хотевшего уже вступить в конфронтацию председателя.

— Мы не нарушаем ваших прав, — сказал чиновник, — однако здесь у меня предписание о срочной проверке вашего корабля. — Он протянул веспанцу бумагу с парой гербовых печатей. — Прошу обратить внимание на печать надзорной коллегии и отметку инспектора о срочности. Я не имею права уйти отсюда, не поднявшись на борт вашей «Милки» и не осмотрев её самым тщательным образом.

— Это невозможно, — покачал головой веспанец, на лице которого было написано искреннее сожаление. — Капитан уже спит, и будить его никто не станет. А без него никто не пустит вас на борт, какие бы бумаги вы не предъявляли.

Сегодня с самого утра распогодилось, однако ближе к вечеру резкий, порывистый ветер нагнал тучи, и я ждал нового дождя. Вот только тот не спешил проливаться нам на головы. Вместо дождя в небе зарождалась сухая гроза — то и дело тучи освещали ветвистые молнии и гремел пока ещё тихий гром.

— Нет проблем, — улыбнулся Вальдфогель, — нам же проще, верно? — Он убрал в портфель одну бумагу и вынул вторую, протянул её веспанцу. — Завизируйте письменный отказ от проверки и осмотра у вахтенного офицера или подпишите сами, если вы сейчас старший офицер на борту «Милки», и мы тут же уберёмся восвояси.

Я буквально слышал, как скрипят зубы у председателя профсоюза докеров, и улыбался про себя. Всё-таки тот ничего не смыслит в бюрократии, хоть и забрался так высоко. А вот Вальдфогель отлично умеет играть на этом поле.

— Всенепременно, — снова улыбнулся веспанец и передал бумагу одному из матросов. Тот без лишних слов отправился искать вахтенного офицера.

Ждать офицера долго не пришлось. Лишь пару раз в небе сверкнули молнии, да чуть громче, чем раньше забормотал гром. Вахтенный офицер, также оказавшийся веспанцем, явился в сопровождении эльфа такой высокомерной наружности, будто он был принцем крови, снизошедшим до общения с простыми смертными.

— На каком основании вы хотите провести осмотр корабля? — тут же перешёл в наступление офицер.

— На основании жалобы, поступившей на твоё грёбаное корыто! — взревел председатель профсоюза. — Ты считаешь, что имеешь право нанимать мальчишек в моём порту и убивать их! Да если бы не эти чинуши!..

— Успокойтесь, — осадил его Вальдфогель, председатель злобно засопел, однако больше не рвался в драку.

— Никаких детей на нашем корабле никогда не было, — вскинул руки вахтенный офицер. — Это какая-то ошибка. Мы не нанимали никого из местных.

— Вот давайте и проверим этот факт, — улыбнулся Вальдфогель.

— Проверишь ты, как же! — снова завёлся председатель. — Детки давно уже тю-тю, на дне морском! Ничего ты уже не найдёшь, чинуша! Поздно припёрся!

Словно аккомпанируя его словам, в небе прозвучал первый по-настоящему громкий раскат грома. Гроза приближалась.

— А те люди, — указал офицер нам за спину на трущихся неподалёку от пирса крепких докеров, — они тоже пришли осматривать наш корабль?

— Это неравнодушные подданные, родители предположительно пропавших на вашем корабле детей. Они не нарушат закона и тому порукой присутствие здесь представителей профсоюза работников порта.

— Как удобно, — усмехнулся вахтенный офицер, — и главное, как удачно разыграно, словно по нотам. — Он обернулся к молчавшему всю дорогу эльфу. — Боюсь, что у них и в самом деле есть право осмотреть корабль.

— Подпишите бумажку, и пускай убираются отсюда, — процедил эльф, почти не разжимая губ.

— Вы не разбираетесь в бюрократии, увы, — покачал головой офицер. — За дело взялась надзорная коллегия, а это очень серьёзно. Подпишем эту, как вы выразились бумажку, и развяжем руки вот этому господину. К утру здесь будет рота жандармов и человек с таким предписанием о досмотре, что мы вынуждены будем пустить его на борт.

— Тогда заканчивайте этот фарс, — поджал эльф губы ещё сильнее, хотя мне казалось, что это уже невозможно, они и так у него от едва скрываемого гнева превратились в тоненькую ниточку.

Снова грянул уже во всю силу гром — и офицер обернулся к нам.

— Видят святые, — вздохнул он, — я не хотел этого.

И началось!

Есть такие секунды, которые тянутся вечность — и это не преувеличение и не идиотизм в духе «остановись, мгновенье, ты прекрасно». Я не говорю о первом поцелуе, свидании с любимой или даже оргазме, ну и всякой прочей половой чепухе. Я говорю сейчас о замершей секундной стрелке в тишине, воцаряющейся после завершения артобстрела. Когда снаряды перестают рвать землю на куски и над перепаханным сталью полем между нашими и вражескими траншеями повисает удивительное безмолвие. Ты смотришь на циферблат наручных часов, следишь за секундной стрелкой, а она, слово издеваясь над тобой, почти останавливается. Ведь когда она достигнет отметки с цифрой «XII», тишину разорвёт пронзительный визг сотен свистков, один из которых наливается свинцом в твоей правой руке.

Но эта вечность имеет свой конец — стрелка пересекает цифру XII, и начинается. И вот что удивительно, у меня из памяти начисто пропадает целый кусок. Я никогда не мог запомнить, как выбираюсь из траншей впереди своих солдат, как бегу на огонь вражеских орудий и пулемётов, как рядом падают первые раненные и убитые. Я всегда находил себя в каком-нибудь укрытии, обычно в воронке или за остовом разбитой бронемашины, пытающимся продышаться и понять, где я нахожусь и что вообще вокруг меня происходит.

Вот и сейчас всё случилось точно так же, как на фронте или в проклятом городке Отравилль. Я пришёл в себя, сгорбившись за литым кнехтом. Судя по полегчавшим пистолетам, я успел выпустить из обоих по половине магазина. Рискнув высунуться из-за кнехта, о который то и дело звенели пули, я увидел отступающих по сходням матросов, палящих из непривычного вида пистолет-пулемётов. Они буквально заливали всё пространство перед собой свинцом. Оба веспанца валялись на грязной земле пирса мёртвыми — в них успели сделать с десяток дыр, прежде чем они схватились за оружие. А вот эльфа нигде видно не было, однако я смутно помнил, что в ту самую растянувшуюся на вечность секунду он пропал во вспышке магического огня.

Решив, что не зря рискую, я выпустил в лигистов — теперь никакого сомнения в том, кем были матросы «Милки» не оставалось — все оставшиеся в обоих пистолетах патроны. Вряд ли попал хоть в кого-то, зато отвлёк, давая шанс вооружённым докерам и кавдорцам атаковать в полную силу. Я даже не ожидал, что матросы, попросту не обращавшие на меня внимания, вдруг обрушат на кнехт, за которым я сидел, всю свою огневую мощь. Их угловатые пистолет-пулемёты буквально залили всё пространство вокруг меня свинцом. Пули звенели о кнехт, прошивали полы плаща, превращая их в решето, и я сразу понял, в чём причина их неистовства.

Видимо, в самом начале боя мне уже основательно досталось, но спасла нательная броня. Я буквально рухнул за кнехт, и меня приняли за мертвеца. Когда же мертвец вдруг восстаёт и открывает огонь, это выведет из себя кого угодно. А уж живущих за Завесой лигистов в первую очередь. В землях империи Сидхов и её сателлитах, образующих, собственно, Северную лигу, процветают суеверия и вера во всемогущество колдовства — и вовсе не без оснований.

Матросы так сильно отвлеклись на меня, что докеры с кавдорцами сумели перейти в наступление. Теперь уже они поливали пирс, сходни и борта «Милки» свинцовым дождём. Люди выбирались из укрытий и бежали вперёд, не думая о смерти. Вновь нацепившие синие клобуки дунсинанцы и бирнамцы неслись на острие атаки. Но первым среди них был, конечно же, тан. Вооружённый недлинным нихромовым резаком и мощным пистолетом «Майзер», он бежал, опережая остальных. Тан выкрикивал непонятные мне боевые кличи на альбийском, а может, осыпал врагов потоком площадной брани.

Двое матросов переключились на него, но было поздно — тан оказался слишком близко к ним. Первый лигист рухнул с пулей между глаз и разлетевшимся затылком. Второй недоумённо уставился на начисто срезанный тончайшей нитью нихромового резака ствол пистолет-пулемёта, чтобы в следующее мгновение лишиться головы, отсечённой обратным движением жестокого оружия.

Кавдорцы налетели на лигистов следом за таном, а вскоре к ним присоединились докеры. Однако «Милка» не желала сдаваться без боя. Из многочисленных внутренних помещений сухогруза выбегали новые вооружённые лигисты, с ходу открывая огонь. В сторону атакующих полетели пули, заряды картечи и тонкие световые лучи, способные в одну секунду буквально вскипятить человека изнутри.

Я перезарядил пистолеты, готовясь вновь вступить в бой, и выскочил из-за кнехта. Пробежав несколько шагов, чувствуя, как трещит от случайных пуль и задевших лишь краем смертоносных лучей защита нательной брони, я упал в новое укрытие. Но и там не задержался — пока от меня было мало толку, надо подобраться поближе. Новым укрытием послужил похожий на обкусанный со всех сторон гриб старый кнехт. Мне пришлось буквально растянуться на земле, прижавшись к нему спиной, чтобы спрятаться от вражеского огня. Дальше — никак, это я отлично понимал. Вот вроде и близок локоть — из-за высокой осадки «Милка» стояла совсем недалеко от берега, на её борт можно запросто перепрыгнуть прямо с пирса, — а никак не укусишь. Только высунься из-за кнехта, тут же схлопочешь столько свинца и лучей смерти, что даже штурмовая броня не спасёт.

И тут у нас в тылу заработал пулемёт. Прав оказался толстый полугигант, с ним надёжнее. Лупили длинными очередями, не жалея патронов, заставляя лигистов на борту «Милки» пригибать головы. Особо ретивые попадали на палубу, срезанные метким огнём пулемётчика. А следом, едва не расталкивая кавдорцев, к сходням устремился одетый в штурмовую броню полугигант, вооружившийся траншейным щитом почти с его рост высотой и мощным дробовиком с цевьём, закреплённым в специальной выемке в крае щита. Пули рикошетили от толстых пластин доспеха, лучи смерти оставляли на них чёрные борозды, будто когти невидимого зверя, но ничто не могло остановить толстяка, несущегося на врагов подобно разъярённому быку.

Он прыгнул на борт «Милки» прямо с пирса, не рискнув ступать на довольно шаткие сходни. Те запросто могли не выдержать его веса. А следом за ним в атаку ринулись воодушевлённые кавдорцы и докеры. Ну и я постарался не сильно отстать.

Перепрыгнув на борт «Милки», я бросился бежать, стреляя по всем лигистам, кто попадал в поле зрения. Кажется, даже парочку сумел свалить, а может, и больше — я не из тех, кто приглядывается к результатам своей деятельности на поле боя. Я всегда стремился к одному — выжить и по возможности выполнить поставленную задачу. Вот и сейчас, пробежав с десяток шагов вместе с докерами и кавдорцами по верхней палубе сухогруза к кормовой надстройке, откуда удобнее всего было спуститься в трюм, я нырнул за массивную лебёдку, как только впереди замаячило серьёзное сопротивление. У двери в ту самую надстройку, куда все так стремились, собрались десятка полтора хорошо вооружённых матросов под командованием высокомерного эльфа. Выстроившись в две шеренги, словно солдаты на поле боя столетней давности, матросы по команде эльфа дали слитный залп из архаично выглядевших ружей, похожих на древние мушкеты. Вот только стреляли эти мушкеты не тяжёлыми свинцовыми пулями, а ярко-красными лучами смерти, прошившими неосторожных кавдорцев и докеров, не успевших вовремя найти укрытие.

Я высунулся из-за станка лебёдки, разрядил в шеренги матросов оба пистолета — вряд ли попал хоть в кого-то, конечно, но нервы им точно потрепал. Спрятавшись обратно за лебёдку, я перезарядил оружие и убрал один из пистолетов обратно в кобуру. Лучше иметь один пистолет про запас, никогда не знаешь, когда он тебе может понадобиться. Остаться совсем безоружным посреди этой драки мне как-то не улыбалось.

Я снова высунулся из укрытия, чтобы оценить обстановку, и увидел, как по палубе шагает кавдорский тан в сопровождении верных бойцов. Он явно не боялся смертоносных лучей лигистов и шёл уверенно, не искал укрытия между залпами врагов. В то время как другие кавдорцы и докеры, и даже одетый в штурмовую броню полугигант не рисковали, передвигаясь короткими перебежками. Более того, тан как будто совсем потерял связь с реальностью, он на ходу декламировал стихи, наверное, на альбийском, потому что, хотя и слышал всё достаточно отчётливо, не понял ни слова.

— I have almost forgot the taste of fears; The time has been, my senses would have cool'd To hear a night-shriek; and my fell of hair would at a dismal treatise rouse and stir as life were in't: I have supp'd full with horrors; Direness, familiar to my slaughterous thoughts cannot once start me[2].

Словно воодушевлённые непонятными словами, как заклинаниями, кавдорцы поспешили за ним. Они опередили залп лучевых мушкетов и сошлись с лигистами в жестокой рукопашной. Докеры подтянулись следом. И только тан шагал всё так же размеренно и неторопливо. Он отбросил пистолет в сторону и на ходу нацелил нихромовый резак прямо в лицо не шевельнувшегося эльфа. Последнего лигисты защищали изо всех сил, в том числе прикрывали собственными телами. Но теперь сидхе отвёл руку в сторону и щёлкнул длинными пальцами. Откуда-то из-за спины выскочил лигист в цивильном костюме, наверное, слуга и, упав перед ним на колено, подал эльфу длинный меч. Эльф не глядя потянул оружие и пинком опрокинул слугу, чтобы обнажить клинок. Сидхе переступил через растянувшегося на палубе лигиста и шагнул навстречу кавдорскому тану, вскинув оружие в ответном приветствии.

— Thou wast born of woman but swords I smile at, weapons laugh to scorn, brandish'd by man that's of a woman born[3].

Тан атаковал первым, широко, размашисто, как и положено рубить нихромовым резаком. Эльф легко уклонился и нанёс встречный удар. Заговорённый клинок меча сидхе разрубил тончайшую нихромовую нить — та лопнула со звоном перетянутой струны, слышимым даже в гвалте боя, идущего на палубе «Милки». Обратным движением эльф попытался достать кавдорского тана, но тот оказался проворнее. Он подался в сторону, уходя от вражеского клинка, и тут же провернулся на месте, взмахнув левой рукой. Мне показалось, что тан лишь попытался таким образом оскорбить сидхе, но не тут-то было. Эльф выронил меч, схватился за горло, из-под пальцев и по сжатым в нитку губам обильно полилась кровь. Как я узнал потом, кинжал кавдорского тана так глубоко располосовал шею эльфа, что даже на позвонках остались царапины от его клинка.

Лишившись командира, лигисты смешали ряды и, неся потери, отступили в кормовую надстройку. Внутрь тут же устремились кавдорцы с докерами, желавшие поквитаться со всеми, кто находился на борту «Милки». Но кое-кто — и я в том числе — не спешил. У распахнутой двери в кормовую надстройку собрались почти все, кто первыми подошли к сходням до начала всей этой заварухи. Только Инноценза Вальдфогеля заменял кавдорский тан в сопровождении двоих бирнамцев — скорее всего, искупителей. Оба бирнамца носили синие плащи свободного кроя поверх обычной одежды, а лица их, как и у самого тана, покрывали татуировки. Клобуками оба пренебрегли. А председатель профсоюза пришёл вместе с неразлучной парочкой — полуэльфом, вооружённым пистолет-пулемётом «Принудитель», и одетым в штурмовую броню толстяком.

— Пора разгрызть этот проклятый орешек, — процедил председатель. — Доберёмся до особых отсеков, о которых говорил твой жучок, тан.

Пропустив ещё нескольких особо ретивых кавдорцев и докеров, мы наконец направились внутрь «Милки». В помещениях корабля бой шёл ничуть не менее жаркий, нежели на палубе. Похоже, команда у сухогруза была весьма приличных размеров и почти все в ней неплохо владели оружием. Они отступали, теряя отсек за отсеком, но оборонялись до последнего — никто не сдался в плен и не попросил пощады. Мы не торопились, наш путь лежал туда, куда забрался самый проворный из запущенных кавдорцами на «Милку» жучков. Ближе к носу, за рабскими трюмами, где прозябали в антисанитарных условиях сотни человек и орков. Вскоре докерам и кавдорцам удалось прорваться к этим трюмам, почти подавив последние очаги сопротивления лигистов. Однако нас ещё ждала жестокая схватка.

Жучок, сидевший у ног тана, рассказывал об этих отсеках сбивчиво, он мало что запомнил, ведь не шагал, как мы, по проходу мимо рабских трюмов, а полз по вентиляционному каналу. Он видел, что дверь в особый отсек «Милки» постоянно охраняет один из эльфов в сопровождении странных людей. Мальчишка описал их как горбунов в плащах с капюшонами. Да и куда сильнее жучка интересовало то, что они охраняют, и описанию увиденного в особом отсеке он уделил куда больше внимания, нежели его сторожам. Однако и сказанного жучком было достаточно, чтобы понять — нам придётся иметь дело с очень серьёзным сопротивлением.

Мы прошли по всему длинному проходу, обходя рабские трюмы, откуда докеры и кавдорцы уже выводили пленников. Он оказался самым обыкновенным — металлическая палуба под ногами, точно такая же — над головой. Переборки по обе стороны. Никаких зловещих потёков крови (рыжие пятна на металле были обыкновенной ржавчиной), ни тем более зловещих символов. Проход, как и описывал жучок, заканчивался прочной дверью со штурвалом вместо замка. Перед нею стоял знакомый уже эльф — тот самый, кто явился на пирс, а после пропал во вспышке магического огня, — и рядом с ним замерли, словно неживые, восемь горбатых фигур в длинных плащах с капюшонами, закрывающими всё тело с головы до пят.

— Стойте, — неожиданно для всех нас произнёс эльф полным презрения голосом. — Предлагаю договориться.

— Как интересно, — почти пропел кавдорский тан, успевший подобрать свой «майзер», — и что же ты хочешь предложить нам?

— И чего захочешь в обмен? — добавил мрачным тоном председатель профсоюза докеров.

— Я покупаю вас, — почти выплюнул слова эльф. — Назовите свою цену, и я заплачу её.

— Любую цену? — нехорошо улыбнулся кавдорский тан.

— Называй!

— Твоя жизнь.

Эльф выплюнул в нашу сторону ругательство на языке народа сидхе и щёлкнул пальцами, призывая своих спутников явить себя и атаковать нас. Те скинули с плеч чёрные плащи, показав неподражаемое уродство. Все они были разными, но роднило их одно — все гротескно изуродованы хирургами сидхе, превратившими людей, орков и ещё святые знают кого, в кошмарные машины убийства. Лица им заменяли забрала шлемов, вживлённые, как и кирасы на груди и плечах, прямо в тела. Руки же заканчивались многоствольными пушками, выглядевшими столь же архаично, как мушкеты матросов с верхней палубы. Однако я ничуть не сомневался в их смертоносности. Кое-кому всё же сохранили кисти рук, и они сжимали в них уродливые мечи с кривыми, зазубренными клинками.

Огонь открыли почти одновременно. Пули и лучи прочертили воздух между нами, впиваясь в корабельные переборки, в дверь за спинами врагов и в тела. Нас закрыл собой толстяк-полугигант. Он просто шагнул вперёд, почти перекрыв своей массивной фигурой весь проход. Его крупнокалиберный дробовик рявкал с оглушительной силой, выстрелы эхом отдавались в ушах. Ствол его плевался огнём и картечью — промазать в тесноте коридора было, наверное, даже сложнее, чем попасть. Остальные не отстали от здоровяка. Полуэльф, как и вся его порода, люто ненавидевший чистокровных сидхе, припал на колено и поливал врагов длинными очередями из «Принудителя». Дробовик председателя профсоюза стрелял не так громко, как «траншейная метла» полугиганта, однако в эффективности не слишком уступал ей. Картечь в его стволах и вправду была щедро приправлена белым фосфором, и те, кому не повезло попасть под её заряд, вспыхивали чудовищно жарким пламенем. Обычные люди погибли бы в считанные мгновения, однако нам противостояли создания, изменённые не только скальпелями, но волшебством народа сидхе. И они были куда прочнее простых людей, орков или гномов. Даже белый фосфор убивал их не столь легко, как должен бы.

Кавдорский тан палил из своего «майзера», целя в основном в эльфа, державшегося за спинами уродливых солдат. Оба искупителя, да и я сам также выбрали вражеского командира своей целью. Вряд ли пистолетные пули могли нанести много вреда уродливым тварям, охранявшим эльфа. В ответ на наши выстрелы сидхе вскинул руку — и все пули, выпущенные в него, врезались в невидимый барьер. Эльф только усмехнулся, показывая всем своё презрение к огнестрельному оружию. Однако я лично хорошо знал, что такие щиты можно пробить, надо только выпустить в них достаточно пуль. По всей видимости, об этом были осведомлены и кавдорцы, потому что все мы продолжили стрелять несмотря на то, что вроде бы никакого эффекта это не производило. Вот только по виску эльфа уже текла струйка пота — как бы ни пыжился сидхе, он не был настолько крутым магом, чтобы долго сдерживать интенсивную стрельбу сразу четырёх пистолетов.

И тогда, видимо, понимая, что если не вмешается сейчас, то ему точно крышка, эльф сам ринулся в атаку. Он не стал, подобно глупому гордецу с верхней палубы, призывать слугу с оружием. Вместо этого эльф вытянул правую руку в сторону, и через десяток секунд в подставленную ладонь упал короткий меч с зубцами по всему клинку и вычурно украшенной гардой. Сидхе ринулся в атаку, позабыв о нас, стрелявших в него. Вся его ярость досталась перекрывшему коридор толстяку. Взмахнув рукой с мечом, эльф обрушил клинок на броню полугиганта. И без того испещрённая следами попаданий лучей смерти штурмовая кираса выдержала первую атаку. Стремительным движением эльф буквально прокрутился в воздухе и нанёс новый удар. При этом клинок его меча распался на несколько сегментов и хлестнул противника сверху вниз. Полугигант успел поднять щит, закрывая голову, и вражеское оружие лишь рассекло ему лицо. По лбу и бороде здоровяка обильно потекла кровь из рваной, но неглубокой раны.

Эльф приземлился на палубу с грацией прирождённого танцора. Он глянул в лицо полугиганту, словно оценивая свою работу, и стремительным движением левой руки вогнал ему в бок кинжал. Прямо туда, где не сошлись грудная и спинная пластины. Здоровяк издал полувскрик-полустон, а эльф вырвал оружие из раны — за клинком потянулась нитка крови, — и тут же вонзил оружие снова. Но когда он попытался выдернуть оружие во второй раз, полугигант помешал ему. Он прижал плечо к боку, поймав так в ловушку руку врага. Эльф попытался освободиться, но даже дважды раненый толстяк был сильнее.

Я оказался ближе всех к ним обоим, а потому быстро шагнул вперёд, вскидывая оружие. Я отлично понимал, что счёт идёт на мгновения, но не смог отказать себе в удовольствии и посмотрел, как вытягивается лицо эльфа, когда прямо между глаз ему уставился чёрный зрачок моего пистолета. Я трижды нажал на спусковой крючок, опустошив магазин. Пули разнесли лицо эльфа и вылетели из затылка в брызгах крови, осколках костей и кусках мозга.

С потерей предводителя и без того сильно потрёпанные уродливые солдаты совсем потеряли волю. Они отстреливались, но даже не пытались уклониться от пуль и картечи с белым фосфором из дробовика председателя профсоюза докеров. А тот палил как сумасшедший, впав в состояние, близкое к амоку, выкрикивая ругательства в адрес врагов, большую часть которых заглушали выстрелы. Полуэльф сменил барабанный магазин в своём «Принудителе» и поливал уродливых солдат длинными очередями, не жалея патронов.

Когда же последний из врагов упал на палубу, буквально изрешечённый пулями и в нескольких местах тлеющий после попаданий белого фосфора, председатель профсоюза докеров практически рухнул на колени рядом с умирающим полугигантом.

— Гюннлёйгюр, — осипшим от криков голосом произнёс он во внезапно воцарившейся звенящей тишине. По всей видимости, так звали толстяка, — ну зачем ты так, а? Зачем подставился так по-дурацки, дружище?

— Jävliga… — полупросипел-полупробулькал в ответ тот, — jävliga ремни. Усохли…

Я глянул ему в лицо, и хотя здоровяк ещё мгновение назад был жив, пускай и при смерти, но сейчас я сразу понял — он умер. Председатель профсоюза докеров закрыл ему остекленевшие глаза.

— Они, — удивительно тихим голосом произнёс он, поднимаясь на ноги, — мне за него заплатят. — И принялся уверенными движениями перезаряжать дробовик, добивая его магазин новыми патронами, поданными полуэльфом.

— Будь уверен, — кивнул кавдорский тан, — они заплатят полной мерой.

И первым взялся на запорный штурвал двери, ведущей в особый отсек «Милки».

У боен и полевых госпиталей есть свой особый запах. В нём смешиваются вонь крови, пролитой на пол, открытых ран, спирта, который льётся так же обильно, как и кровь, но главное — это неуловимый запах страха. Скот осознаёт близость смерти, и их страх, животный ужас пропитывает помещение. Люди боятся смерти, увечий, первобытный ужас остаться калекой вытесняет воздух из госпитальных палат, где врачи режут раненых, поступающих прямо из траншей.

Именно этот запах встретил нас в особом отсеке «Милки». Несмотря на то что он поражал своей чистотой — белыми стенами, аккуратно застеленными простынями столами, под которыми бугрились тела, идеально вымытым полом, я всей душой прошедшего войну человека ощущал родство этой проклятой всеми святыми комнаты с полевым госпиталем. Или бойней.

Единственным чёрным пятном в отсеке, заполненном металлическими столами и шкафами с какими-то алхимическими препаратами и хирургическими инструментами, был ещё один эльф, облачённый в похожий на плащ длинный — до пят — халат и перчатки из тонкой кожи. Всё его облачение было полуночного цвета. Он поднял на нас взгляд, как только мы вошли в особый отсек. До того эльф склонялся над столом с откинутой простынёй, работая скальпелем над лежащим там одурманенным человеком.

— Этот ampamaita не сумел остановить вас, — с нескрываемым презрением произнёс сидхе. Он аккуратно положил на стол скальпель. — Но с другой стороны, весьма интересное пополнение для моей коллекции.

Он направился к нам, проходя мимо столов с лежавшими на них под белыми простынями людьми и орками. Я не знаю точно, сколько из них уже подверглись жутким изменениям под скальпелем этого чудовищного хирурга, однако работа его была далека от завершения. Слишком уж много народу оставалось в рабских трюмах проклятого корабля.

— Ты считаешь, что можешь справиться с нами. — Знакомая уже нехорошая улыбка скривила губы кавдорского тана. — Твой приятель с той стороны двери пытался купить нас, потому что был слаб и не уверен в себе…

— Я не опущусь до такой низости, — ответил эльф. — Здесь хватит столов на всех вас.

Тан улыбнулся шире и сделал знак искупителям — оба тут же принялись быстро нараспев читать песнопения, похожие на молитвы, но с совершенно незнакомыми мне словами. Председатель профсоюза докеров и полуэльф открыли огонь, направив на эльфа оружие и поливая его свинцом и белым фосфором. Однако всё это заставило сидхе рассмеяться. Он по-прежнему шагал к нам, не обращая внимания на смертоносные заряды картечи и длинные очереди «Принудителя».

— Глупцы, — произнёс эльф, — и жалкие варвары. Вы уничтожаете мою работу, и за это я накажу. Мой скальпель обратит вас в жалких, бесполезных тварей…

— Turn, hell-hound, turn! — выпалил кавдорский тан. — I have no words: my voice is in my sword: thou bloodier villain than terms can give thee out![4]

— Сильные слова из чужого мира, — признал эльф, чуть замедлив шаг, но не остановившись. — Но они слабы против меня.

Он вскинул руку, меж пальцев сверкнули лезвия скальпелей и ланцетов, и метнул хирургические инструменты в нас. Мгновенно замолчало оружие председателя профсоюза и полуэльфа. Они повалились на палубу — ладони их оказались пришпилены к рукояткам оружия. Бритвенно-острые лезвия попали в нервные центры на руках и ногах, буквально парализовав обоих. Меня спасла нательная броня — вот только батарея перегорела окончательно, оповестив меня об этом волной жара в области поясницы. Я быстро отцепил бесполезную батарею, пока она не начала прожигать одежду, и бросил на пол. Оба искупителя легко перенесли атаку, лишь начали громче читать песнопение. Сам же кавдорский тан бросился на эльфа, продолжая на бегу скандировать стихи на языке из другого мира.

— Yet I will try the last. Before my body I throw my warlike shield. Lay on, Macduff, and damn'd be him that first cries, 'Hold, enough!'[5]

Он налетел на эльфа, нанёс ему несколько стремительных ударов короткими мечами, выхваченными из ножен за спиной. Однако сидхе оказался умелым противником — он отбил все атаки. Когда же кавдорский тан попытался повторить приём с ударом в горло, эльф просто перехватил его руку в локте и сильно сжал длинные пальцы.

— Danna! — выкрикнул эльф, и нам на плечи словно стотонные плиты обрушились.

Меня пригнула к самой палубе невероятная тяжесть. Застонали от боли председатель профсоюза и полуэльф. Оба искупителя замолчали, захлебнувшись словами песнопения. И лишь кавдорский тан пытался противостоять эльфу. Они замерли друг напротив друга, взгляды их скрестились подобно клинкам. Сейчас их битва шла на совсем другом плане, и это давало мне шанс.

— Despair thy charm; and let the angel whom thou still hast served…[6] — едва слышно шептал кавдорский тан. Эльф в ответ лишь натянуто улыбался.

Мне же оставалось только ждать. Ждать, пока заработают улучшения, внесённые в моё тело королевскими алхимиками. Перестроенный под их чутким присмотром мой организм начал менять состав крови, и теперь она разносила по телу вещества, делающие меня временно невосприимчивым к магии. За это придётся платить — и дорогой ценой, однако сейчас именно эти улучшения спасали мне жизнь, медленно убивая тело.

Я сумел нащупать рукоятку «Фромма» и вытянуть пистолет из кобуры. Каждое движение отзывалось жгучей болью, словно по жилам струилась не кровь, а кислота. В определённой степени так оно и было, но я старался не думать о том, какой вред наношу сейчас своему организму. Не поднимаясь с палубы, я перекатился на бок и нацелил оружие на эльфа. В последний миг он понял, откуда грозит опасность, и обернулся ко мне. Лицо его не вытянулось от страха, как у того сидхе, что я пристрелил по ту сторону двери. Он попытался остановить меня, но помешал кавдорский тан. Стоило только эльфу ослабить давление, как правая рука тана подобно атакующей змее выстрелила вперёд и сильные пальцы сжались на горле эльфа. А в следующий миг я нажал на спусковой крючок.

Я выстрелил всего один раз — слишком дорогими были пули, заряженные во «Фромм», да и достать мне их было негде. А вот нужда иногда бывала, и обычно от этого зависела моя жизнь. По той же причине стрелял не в голову, а в грудь. Пуля вошла в тело эльфа рядом с сердцем — я мог заслуженно гордиться этим выстрелом. Внутри же она разлетелась на сотни осколков, выжигающих магию и саму жизнь из эльфа. Особые экспансивные боеприпасы, выданные мне ещё во время войны, которые я «позабыл» сдать после очередного задания отлично подходили для убийства магов — не только эльфийских, а вообще всех. Точно не знаю, чем именно начинены патроны, но любого волшебника они разят наповал. Главное, попасть в корпус или в голову.

Сидхе постоял пару секунд, а после обвис в железной хватке кавдорского тана, будто разом лишился всех костей. Тяжесть, давившая на нас, пропала. Я откинулся на палубу, не забыв сунуть «Фромм» обратно в кобуру — не хватало его ещё тут потерять. Организм перестал насыщать кровь алхимической отравой, противостоящей магии, и боль отпускала, хотя и куда медленнее, чем мне бы хотелось.

«Гром и молнии в порту» гласил заголовок «Розалии сегодня». Я сидел с утренней газетой в любимом кабачке на углу Орудийной и Кота-рыболова. Солнце давно уже скрылось за горизонтом, но внутри это вряд ли кто-то заметил. Безымянный кабачок располагался в полуподвале, а окна его были такими грязными, что тусклые электрические лампы горели с открытия и до закрытия. На сцене полная негритянка тянула унылые напевы родной Афры, вошедшие в моду через пару лет после войны, под аккомпанемент полурасстроенного фортепиано. Рядом скучал как обычно пьяный в стельку пожилой саксофонист. Перманентное опьянение, правда, никак не сказывалось на его мастерстве в обращении с музыкальным инструментом. Газету оставил на барной стойке какой-то студент, накачавшийся пивом до такой степени, что мне вместе с чернокожим здоровяком — мужем певицы и сыном саксофониста, работавшим здесь вышибалой — пришлось вытаскивать перепившего парня на улицу. Я сунул вышибале пятёрку из полученных от Вальдфогеля денег и попросил не бросать студента, посадить его в такси, когда мальчишка проблюётся. Вышибала был удивлён моей неожиданной щедростью, но ничего не сказал.

Я вернулся в кабак, где меня уже ждал долитый до краёв стакан виски, в котором медленно таяли небольшие кубики льда. Вообще, альбийцы очень правильно выбрали название для этого напитка — «вода жизни» как она есть. Вот тогда-то и обнаружил газету, и обратил внимание на заголовок.

Ушлых газетчиков никто не пустил на пирс, да и весь порт перекрыли на пару дней, однако они, как всегда, всё пронюхали очень быстро. Я взял газету и принялся читать статью под броским заголовком.

«Трагедией закончилась рутинная проверка корабля в порту урба Марний. Как сообщают достоверные источники, сухогруз, предположительно под веспанским флагом, оказался захвачен анархистами, желавшими взорвать порт. Другой источник сообщает нашему корреспонденту о возможном следе Северной лиги. В пользу последней версии говорит присутствие в порту не только полиции и жандармерии, но и людей в штатских костюмах, распоряжавшихся, по словам источника, „с хозяйским видом заправских контрразведчиков“.

Достоверно можно сказать следующее: прошлой ночью, когда небо над урбом Марний сверкало молниями и сотрясалось от грома сухой грозы, со стороны порта доносились звуки, заставившие всех жителей окрестных районов вспомнить о войне. Звучали выстрелы из ручного оружия, а также очереди из пулемёта. Спустя час после начала перестрелки порт был закрыт силами полиции урба и жандармерии. До сих пор на его территорию никого из представителей прессы не допустили.

Как сообщили представители полицейского и жандармского управлений урба, в порту проводилась рутинная проверка сухогруза чиновником министерства трудовых резервов и миграции, которая внезапно переросла в потасовку с представителями профсоюза докеров, также присутствовавших при проверке. После чего невыясненными лицами был открыт огонь из огнестрельного оружия. Число пострадавших уточняется. Причины разгоревшегося конфликта остаются неизвестными. Полиция и жандармерия ведут расследование, о результатах которого представители обоих силовых ведомств обещали сообщить прессе. Роль контрразведки, если загадочные люди в штатском и в самом деле были контрразведчиками, остаётся загадкой».

Вот насчёт контрразведки газетчики ошибались. В штатском были люди из надзорной коллегии. Среди них мелькало и знакомое чёрное лицо инспектора Дюрана, однако я не стал тогда обращать на себя его внимание. Тем более что он явно увидел меня, вот только повёл себя так, словно мы не знакомы. Значит, тогда ему было так нужно. Наш разговор состоялся позднее — сегодня днём, и я зашёл в кабак углу Орудийной и Кота-рыболова, чтобы обдумать сделанное мне предложение.

Пока я читал статью, певица закончила одну тягучую композицию и сделала пару затяжек сигаретой, поданной саксофонистом. Она кивнула ему и жестом попросила о перерыве, и тот заиграл сам, наполнив зал кабака звуками печальной мелодии. Певица вступит позднее, когда выкурит сигарету и сделает пару глотков из стакана с кукурузным виски безо льда. А пока саксофонист выводил замысловатые пассажи, наслаждаясь собственной игрой и опьянением.

Кого я не ожидал увидеть сегодня в кабаке, так это моего нанимателя. Инноценз Вальдфогель спустился по короткой лесенке и нашёл меня взглядом. Он подошёл к барной стойке и, щёлкнув по моему стакану, заказал себе то же. Бармен кивнул и налил ему ячменного виски, добавив пару больших кубиков льда.

— Для начала — вот, — протянул мне пухлый конверт Вальдфогель. — Тут немного больше, чем мы договаривались. Премия за риск. Не ожидал увидеть вас на пирсе.

— А я так и не понял, куда вы делись после того, как зазвучали первые выстрелы, — ответил я, пряча конверт во внутренний карман пиджака.

— Умение вовремя уйти с линии огня не раз спасало мне жизнь, — усмехнулся Вальдфогель. И куда только делся тот неуверенный в себе чинуша, что пришёл ко мне в контору всего-то позавчера. Вальдфогель просто лучился самодовольством.

Певица на сцене наконец затянула новую композицию, под которую легко подстроились пианист с саксофонистом.

— Говорите уже, Вальдфогель, — бросил я, делая пару глотков виски и обнаружив, что стакан пуст. Вальдфогель щёлкнул пальцами, велев наполнить мой стакан за его счёт.

— Что именно говорить? — удивился он.

— Зачем пришли сюда, — пожал плечами я и, опережая его возражения, начал перечислять доводы: — Вы нашли меня в баре, хотя могли бы зайти завтра в контору. Дали денег больше, чем мы договаривались, хотя не производите впечатления богатого человека. Не спросили отчёта о накладных расходах. Да и кроме того, достаточно взглянуть вам в лицо, чтобы понять — вы пришли ко мне не только чтобы расплатиться. Так что выкладывайте, с чем пришли. Если честно, у меня большие планы на сегодняшний вечер.

Тут я не кривил душой. Я был при деньгах, а значит, мог позволить себе произвести впечатление на одну особу, к которой собирался заглянуть, как только соберусь с духом.

— Я и в самом деле хочу предложить вам кое-что, — кивнул Вальдфогель, — но не от своего лица. Дело в том, что в этом деле я выступаю как проводник чужой воли — воли некой организации отставных офицеров, раскиданных по разным министерствам и ведомствам королевства. Вы сами видели, чем занимались проклятые эльфы на борту «Милки», надеюсь, вы поняли, что они творят.

— Обычная для этих существ вивисекция, — не стал вдаваться в подробности я. — Тащить толпы народа за Завесу, отгораживающую их земли от остального мира, сложно, вот и нанимают беспринципных капитанов, чтобы проводить опыты на борту их кораблей.

— А вот тут вы ошибаетесь, — торжествующим тоном заявил Вальдфогель. — Тела людей и орков, над которыми проводили опыты на «Милке», уже вскрыли, и результаты показывают, что это — закладки. Их бы нашли в порту выброшенными на берег (кто придаёт таким вещам значение?) и зарыли в общей могиле. А во время войны — вы же понимаете, что новая война не за горами — они бы восстали по приказу эльфийских магов. Да не простой нежитью, а могучими тварями со встроенным в тело оружием. Прямо у нас в тылу, по эту сторону крепостных стен. Вы понимаете, что это значит.

Я лишь сделал глоток виски и покачал головой.

— Я не лезу в политику, Вальдфогель.

— Эльфы готовятся к войне, — вспылил тот, — а что делаем мы? Сидим на месте. Ищем деньги на армию и флот. Сокращаем бюджет городов-крепостей. Даже этот акт неприкрытой агрессии решили замолчать. А почему? Потому что обнародуй его — и это равносильно объявлению войны. К которой, по мнению правительства, наше королевство и весь Священный Альянс сейчас не готовы. А когда будут готовы, я спрашиваю? Когда наши урбы заполнят вот такие закладки?

Он, как и все ему подобные, смотрел не туда и не видел главной проблемы. Его интересовали закладки, а надо бы подумать о железном прикрытии «Милки» на самом верху. Вот Дюран подумал и сделал мне интересное предложение.

— К слову, установлены личности всех погибших эльфов, — продолжил Вальдфогель. — Два вам ничего не скажут, вот руководил ими один из младших князей Багровой листвы.

— Знаете, я тут подумал, Вальдфогель, — невпопад ответил я, — мы живём во времена посредственностей. Я помню, что творили на фронте эльфийские князья, а теперь с одним из них справились несколько человек. Раньше для этого нужна была рота штурмовиков и пяток наших магов минимум. Видимо, правду говорят, что лучшие остались в траншеях, а выжили посредственности вроде нас.

— Может быть, потому, что мы лучше умеем приспосабливаться, — поддержал меня Вальдфогель.

— Может быть, — кивнул я, — может быть.

Певица на сцене принялась притопывать, отбивая каблуком ритм, под который подстроился пианист. Саксофонист же отложил инструмент и приложился к стакану.

— Если вы пришли меня вербовать в «Союз фронтовиков» или как бы ни называлась ваша организация, то зря потратили время. Я простой частный детектив — и не желаю впутываться ни в какие заговоры.

— Вы читали статью на второй странице? — спросил у меня Вальдфогель.

Я глянул на заголовок, и мне всё стало ясно: «Северная лига вооружается. Новая война не за горами?». Читать саму статью смысла не было.

— Ваши люди есть и в «Розалии сегодня». — Я отложил газету. — Что ж, не самая неожиданная новость. Но скажите, Вальдфогель, отчего вы не пошли к людям из вашей организации, когда вам запретили проверять «Милку»?

— Это должно было стать проверкой для вас, — неуклюже солгал Вальдфогель. — К вам давно присматриваются — с самого Отравилля.

— Долго же присматривались, — усмехнулся я, поднимаясь. — Передайте, что я провалил проверку. Мне с вами не по пути.

Я одним глотком допил виски и толкнул стакан бармену, чтобы тот рассчитал меня. Тот положил передо мной бумажку с суммой, которую я оплатил и направился к уборной. Вальдфогель проводил меня недоумевающим взглядом — по всей видимости, он не ожидал такого исхода, считая, что я с радостью ухвачусь за его предложение.

По пути в уборную я завернул в закуток с телефонным аппаратом и, кинув присматривавшему за ним парню пару монет из сдачи, полученной от бармена, быстро набрал номер надзорной коллегии. Назвав добавочный номер Дюрана, я услышал его голос в трубке.

— Считай, уговорил меня, — сказал я. — Заключай договор с «Континенталем» — я весь твой.

Я не был глупцом и понимал — новая война неизбежна, однако приближать её я не собирался.

Интерлюдия I

Руфус Дюкетт мог считать себя счастливым человеком. Он был из тех, кто родился с серебряной ложкой во рту. Однако с самой юности решил каждый день доказывать, что способен всего добиться сам. Он поступил в столичный университет, хотя обучение там оплачивалось из особого фонда, спонсируемого отцом Руфуса. Вот только и без этой помощи он легко получил бы королевскую стипендию. Завершив обучение, Руфус среди двух десятков других лучших выпускников университета был представлен молодой королеве Анне, лично вручившей ему диплом и квадратную шапку магистра естественных наук.

Получив диплом, Руфус, конечно же, вернулся в компанию отца, но для работы выбрал себе должность инженера в лаборатории перспективных разработок. Как бы ни шептались о нём, неизменно произнося слово «синекура», лёгкой работа в этой лаборатории точно не была. Руководил ею пожилой веспанец Хосе Карлос, специалист настолько высокого класса, что в его монастырь никто со своим уставом никогда не пытался лезть. А если у кого-то возникало желание, Карлос просто открывал ящик, где лежали самые свежие предложения сменить работу, причём с гарантией решения всех финансовых вопросов с нынешним работодателем и полной свободой на новом месте. Желание даже у самых ретивых тут же пропадало. Поэтому лабораторию перспективных разработок, где не первый год трудился Руфус, все давно уже называли «лабораторией Хосе» или просто «у Хосе», как какое-нибудь питейное заведение.

Руфус был на хорошем счету у самого Хосе, причём вовсе не из-за того, кем был отец Руфуса. Не раз он вместе с самим хозяином лаборатории и ещё парочкой перспективных сотрудников допоздна засиживался на работе, решая особенно сложные задачи. Задачи эти, как правило, ставил отец Руфуса, и были они из разряда невозможных или почти невозможных.

Однако именно в тот раз Хосе был отчего-то мрачен, когда попросил Руфуса остаться в лаборатории после работы. У молодого человека, конечно, были свои планы на вечер, включавшие посещение дорогого ресторана в компании восходящей звезды лаборатории Максима Пятницкого, эмигранта из далёкой и загадочной Руславии. Парень был, безусловно, одарённый, однако его наглость и развесёлый характер куда больше привлекали в нём Руфуса. Отказать Хосе Руфус, естественно, не мог, а потому, когда подошёл час окончания рабочего дня, попрощался с помрачневшим Пятницким и направился в кабинет хозяина лаборатории. Денег на ресторан у эмигранта, само собой, не было, хотя платили в лаборатории Хосе очень и очень неплохо.

Но не успел Руфус дойти до кабинета веспанца, а невесёлый руслав — до выхода из лаборатории, как дверь кабинета распахнулась и Хосе широким жестом пригласил Пятницкого войти.

— Извини, Пьят, — он назвал юношу обычным сокращением от его сложной для веспанца фамилии, — забыл тебе сказать, что ты сегодня тоже нужен мне.

Ничего удивительного ни в том, что Пятницкий понадобился Хосе вместе с Руфусом, ни в показной забывчивости хозяина лаборатории не было. Они втроём нередко работали над самыми сложными задачами, поставленными отцом Руфуса, и Максима Хосе почти всегда звал в последний момент. Дело в том, что Пятницкий как раз терпеть не мог задерживаться после работы и, если знал заранее о такой задержке, старался сбежать из лаборатории пораньше под благовидным предлогом. Кого другого Хосе бы уже погнал поганой метлой, но Пятницкий был слишком одарённым инженером — такими не разбрасываются.

Странная атмосфера царила в кабинете хозяина лаборатории. Обычно стол в центре его был завален чертежами и спецификациями, но сейчас он был девственно пуст. Хосе пригласил обоих молодых людей присесть и подождать.

— А чего ждать? — тут же спросил неугомонный Пятницкий.

— Если будешь вести себя как обычно, — невесело усмехнулся Хосе, — то неприятностей. Гости скоро будут, и при них, будь добр, открывай рот поменьше. Они могут не проявить той же снисходительности, что я.

— Зачем же нужны такие неприятные гости? — задал скорее риторический вопрос Пятницкий, скорее для того, чтобы хоть что-то сказать.

— Бывают такие гости, — всё же ответил ему Хосе, — от визита которых никак не отвертишься.

И в самом деле, вышедшие через пять минут господа были из тех людей, от чьих визитов не отказываются. Хотя видеть их на своём пороге желают немногие. И если пара зеленокожих амбалов в белой форме Иностранного легиона с коронованной гренадой на петлице особого внимания не заслуживала, то вошедший перед ними улыбчивый человек с приятным, хотя и грубоватым лицом настораживал куда сильнее. В конце концов, королевских гренадеров из легиона в лаборатории видели частенько, они охраняли и чиновников разных министерств, что захаживали к Хосе, и промышленных магнатов, которых приглашал на экскурсии по своим предприятиям отец Руфуса. А вот одетый в хороший костюм человек носил на лацкане пиджака золотую розу с кронциркулем — значок индустриальной разведки. Занимавшихся воровством чужих секретов господ Хосе, как и большинство учёных, недолюбливал, хотя плодами их деятельности, конечно же, пользовался.

— Жосслен Бомон, — представился разведчик, без церемоний садясь на стул, — шпионаж для её величества. С вами, мсье, я знаком заочно, представляться нужды нет. Мои зелёные друзья подождут снаружи и никак нас не побеспокоят.

И в самом деле, оба орка не переступили порог кабинета, наоборот, один из них плотно закрыл дверь.

— Выпить, как я понимаю, мне здесь не предложат.

— Пьят, — махнул рукой Максиму Хосе, — достань стаканы и налей нам всем чего покрепче.

Пятницкий был самым молодым и присутствующих и не стал спорить. Разговаривать с разведчиками не родного ему государства он не имел никакого желания, а потому старался вести себя как можно незаметнее.

— Другое дело, — улыбнулся ещё шире Жосслен Бомон. — Не стоит так смотреть на меня, господа. Я не кусаюсь, право слово.

— Зато забираете двух лучших моих людей, как обычно, без объяснения причин, — мрачно заметил Хосе, принимая из рук Максима стакан с бренди.

— Знаете, вот честное слово, надо было не идти против Оже — пусть бы пришёл он сам, в сопровождении пары громил из контрразведки. Вы ему бы вы обрадовались ничуть не больше, чем мне, зато мне не пришлось бы не смотреть на ваши кислые физиономии.

— Мы рады, что нами занялись вы, мсье Бомон, а не комиссар Оже, — с натянутой, но всё же вежливой улыбкой ответил Хосе.

— О, вы знакомы с Оже, — напускное удивление Бомона было сродни вежливости Хосе, — хотя странно было бы, не знай вы своего куратора из контрразведки.

— Быть может, перейдём к делу, мсье Бомон, — впервые заговорил Руфус. — У нас с моим другом заказаны столики в «Буйон Шартье», и не хотелось бы из-за вас потерять их.

— Всё же я позволю себе зайти издалека, господа, — развёл руками Бомон. — Что вам известно об урбе Марний?

— Портовый город-крепость, — быстро ответил Руфус, как будто и в самом деле спешил в «Буйон Шартье». — В последнее время там как-то неспокойно. На передовицах «Розалии сегодня» мне попалось сообщение о перестрелке в тамошнем порту, а после о взрыве, в результате которого погиб инспектор надзорной коллегии, правда, имени его я не запомнил. Убийство до сих пор не раскрыто.

— Как вы любите говорить о наших промахах и забывать об удачах, — вздохнул Бомон. — Вы ни словом не упомянули о трагической смерти астрийского атташе, чьё убийство было раскрыто меньше чем за сутки.

— Вы хотите, чтобы кто-то поверил в то, что атташе Астрийской империи убил банальный грабитель? — Теперь пришёл черёд Руфуса улыбаться. Искренне, но весьма ехидно.

— И всё же это правда, хотя в неё сложно поверить. Но мы уклонились от темы. Что по вашей части вы можете вспомнить о Марнии?

— Очередная супер-пушка, — первым произнёс Хосе, чаще следивший за подобными новостями. — Её строят не первый год для прикрытия береговой полосы.

— Макроорудие — так она правильно называется, — поправил его Бомон. — Мне столько раз напоминали об этом, что я сумел выучить это странное слово.

— Но наша лаборатория какое отношение имеет к этому орудию? — удивился Руфус.

— Если вы как следует поработаете в Марнии, господа, то самое прямое. Уверяю вас.

В Марний ехали на одном из «курортных» поездов. Пускай Последняя война и значительно проредила количество туристов, желающих отправиться к морю даже в самое лучшее время, а тем более на исходе бархатного сезона, однако до сих пор зажиточные обитатели столицы предпочитали отдых на побережье. Теперь это по карману стало куда меньшему числу подданных молодой королевы Анны, и поездов осталось всего два. Зато самых комфортных — в них просто не было такого понятия, как третий или даже второй класс. Поезда сами по себе были первого — и единственного, как любили подчёркивать совладельцы железнодорожной компании, владевшей ими, — класса.

Уезжали тем же вечером. Руфусу и Пятницкому дали пару часов на сборы, и всюду обоих сопровождали люди Бомона. Не зеленокожие громилы из легиона (конечно, привлекать столько внимания к своим подопечным разведчик не собирался), а похожие на клерков неприметные господа в недорогих костюмах. Руфус был уверен, что одежда их скроена так, чтобы не было видно кобур с оружием под мышками и на поясе. Они были вежливы, но весьма настойчивы, не отвечали на вопросы, которыми так сыпал Пятницкий, зато любили выразительно посмотреть на часы.

— Это вам точно не понадобится, — покачал головой сопровождавший Максима разведчик, глядя, как тот пакует в потёртый чемодан свой диплом с переводом на розалийский и аттестатом столичного университета, подтверждающим знания Пятницкого в области естественных наук. — Там, куда вас пригласили, точно не станут смотреть на бумажки.

Максим воровато покосился на него и бумаги всё же сложил. Несколько срочных переездов и разгромов в прежних местах жительства приучили его возить с собой абсолютно все документы. Разведчик лишь пожал плечами в ответ и выразительно указал взглядом на дешёвый будильник, стоявший на прикроватной тумбочке. Пятницкий проследил за его взглядом — до отправления шикарного поезда-отеля «Люнеа» оставалось меньше часа.

— Нам ехать не меньше сорока минут, — напомнил разведчик, и Пятницкий принялся активнее трамбовать вещи в чемодан.

Само собой, Руфус оказался на вокзале святого Лазаря намного раньше. Ему хватило одного телефонного звонка прямо из кабинета Хосе, чтобы к кратковременному возвращению домой Руфуса уже ждали собранные чемоданы, горячая ванна, лёгкий ужин и свежая одежда. Руфус отказался только от ужина, пригласив Бомона подождать его в столовой. И уж тот воздал по заслугам закускам и марочному вину — другого в доме, где жил Руфус, просто не держали.

— Благодарю за ужин, — сказал Бомон, когда они с Руфусом сели обратно в машину, — обычно я обхожусь дешёвым кофе и бутербродами.

— Рад был помочь, — кивнул тот, приглаживая рыжие волосы, уложенные в аккуратную причёску. За внешностью Руфус следил очень тщательно, что всегда удивляло небрежного в этом вопросе Хосе и было предметом зависти Пятницкого. — Скажите, как вы будете заметать следы? Я имею в виду, мы ведь вряд ли официально отправимся в Марний, наверное, у вас есть соответствующая «легенда».

— Нахватались слов по романам, мсье, и решили поразить меня, — откровенно, но ничуть не обидно рассмеялся Бомон. — Всё куда проще — не нужно никаких «легенд». К вашему другу Пятницкому внезапно возникли вопросы у министерства трудовых резервов и миграции.

— А что со мной?

— В сами еще проще — вы решили, что работа не для вас, и теперь только числитесь в лаборатории, наслаждаясь бархатным сезоном на побережье.

Руфус понял, что расплачиваться за это задание Родины, от которого он не смог бы отказаться, придётся в том числе и репутацией, над которой он работал долгие годы. Благодаря «легенде» разведчиков на ней теперь огромное пятно, которое он вряд ли сможет так легко смыть. Правду-то рассказать ему вряд ли дадут.

Поезд «Люнеа» отправлялся вечером, и садились на него Руфус с Пятницким уже на закате. В каждое купе вела своя дверь, чтобы пассажиры не толкались в общем коридоре — тот предназначался только для персонала. Купе было рассчитано на двоих, и Руфус думал, что придётся потесниться, однако Бомон с ними не поехал.

— В Марнии вас встретят, — заверил он, перед тем как попрощаться, — а моя работа заканчивается здесь. Дальше вас поведут господа комиссара Оже.

Пресловутые люди комиссара Оже никак себя не проявили в поезде, конечно, если не маскировались под проводников, принесших по первому требованию ужин.

— Не «Буйон Шартье», — сказал Пятницкий, разделавшись со своей порцией и попивая вино, — но жить можно.

Он откинулся на мягкую спинку сидения и глядел на пробегающие мимо пригороды. Поезд набрал приличную скорость и продолжал разгоняться. За последними заставами смотреть стало особо не на что — да и стемнело. Поезд почти летел, притормаживая только на поворотах. «Люнеа» был экспрессом, и Марний, собственно, являлся следующей остановкой на его пути, сбрасывать скорость до подъезда к его оборонительным рубежам никто не собирался. Передвигаться по перемолотой войной Розалии, на чьи земли пришлась основная тяжесть боёв, было до сих пор совсем небезопасно. Разумные отступили в города, которые проще оборонять от расплодившейся нечисти, буквально кишащей в лесах, пустошах и руинах городов и крепостей. Много где земля светилась ночами от магического воздействия, длящегося до сих пор и грозящего смертью всякому неосторожному. Да и последствия результаты алхимического и биологического оружия оказались ничуть не лучше. Что говорить, если даже в таком роскошном экспрессе, как «Люнеа», на крышах каждого второго вагона стояли пулемёты, а сразу за тендером была прицеплена платформа с полевым орудием для особо крупных чудовищ. Война закончилась, однако последствия её всё ещё грозили бедой и смертью тем, кто оказывался слишком самонадеян и не защищал себя.

По дороге до Марния Руфус и Пятницкий слышали лишь несколько очередей — пулемётчики гоняли какую-то мелкую нечисть, а может, просто палили для острастки по теням. Удивительно спокойное путешествие, даже спустя столько лет после войны.

В Марнии Руфуса с Пятницким встречали такие же неприметные люди в недорогих костюмах, которые усадили их в автомобиль, и тот покатил в сторону военного порта. Руфус впервые был в этом некогда беззаботном курортном городе, правда, с не самой лучшей репутацией, который во время войны превратили в урб-крепость, защищавший побережье Розалии. Быть может, раньше он и выделялся чем-то на фоне других городов, однако теперь представлял собой зрелище самое унылое. Многоквартирные дома, возведённые уже после войны по одному проекту, высотные здания государственных служб, словно довлеющие надо всем вокруг, конторские башни, где работали сотни клерков, стены заводов, из-за которых торчали коптящие небо трубы. Очень быстро Руфусу надоело любоваться всем этим — в столице насмотрелся, — и он задёрнул шторку. Правда, спина водителя оказалась ничуть не более интересным зрелищем.

Ехать пришлось довольно долго — Марний был немаленьким даже по меркам урбов, превосходящих довоенные города в несколько раз, и Руфус успел откровенно заскучать. Сидевший рядом Пятницкий был удивительно молчалив и думал о чём-то своём. Отвлекать его от мыслей Руфус желания не имел.

Место строительства макроорудия не было секретом ни для кого в Марнии, сложно скрыть его воистину гигантский ствол, нависающий над частью порта. Однако территория вокруг него была закрыта, и автомобилю, в котором ехали Руфус с Пятницким, пришлось миновать несколько блокпостов, где у всех проверили документы, а на последнем даже вежливо, но настойчиво попросили выйти. За последние ворота пройти можно было только пешком. Люди в костюмах за них и вовсе не попали, передав подопечных с рук на руки местной охране.

Охраняли комплекс крепкие ребята в форме жандармерии на предприятиях. Почти все, кого заметил Руфус, были либо чернокожими выходцами из африканских колоний, либо орками. В общем, самыми верными и неподкупными ребятами, каких только можно найти среди подданных королевы Анны.

На последнем посту Руфуса с Пятницким встречали не только жандармы, но и двое авантажных господ в хороших костюмах. Первый оказался местным контрразведчиком, видимо, по соображениям секретности он пренебрёг элементарной вежливостью и не представился. Второй же сообщил, что зовут его мсье Легаре, но лучше обращаться «профессор Легаре», и что он является непосредственным начальником Руфуса.

— А я как же? — удивился Пятницкий.

— Вообще-то я руководитель всего проекта по строительству макроорудия, — уточнил профессор Легаре, — вы же, мсье Пьятницки…

— Пьят, с вашего позволения, — позволил себе перебить профессора Пятницкий, который терпеть не мог, когда коверкают его фамилию, так что он словно становится выходцем из восточных провинций Экуменической империи. — Макс Пьят.

— Вы, мсье Пьят, — поправился, как будто не заметив невежливости, Легаре, — станете работать в световой лаборатории. У вас будет свой непосредственный начальник. Господа из нашей охраны проводят вас к нему.

— Но я думал…

— Нет, мсье Пьят, — теперь уже Легаре перебил Пятницкого, — вы будете работать не вместе с мсье Дюкеттом. — Он кивнул жандармам, те подхватили баул Пятницкого, и ему ничего не оставалось, кроме как последовать за ними.

— Простите за эту демонстрацию, мсье Дюкетт, однако вам и в самом деле придётся работать на несколько ином поприще, нежели мсье Пьяту, — сказал Легаре, проводив взглядом жандармов и Пятницкого.

— Не доверяете ему? — спросил Руфус, хотя и сам отлично знал ответ.

— Не до конца, ведь он — не уроженец Розалии, а значит, не достоин полного доверия.

— Как будто среди урождённых подданных не было предателей, — усмехнулся Руфус, шагая следом за Легаре.

Они с профессором направились в противоположную сторону. Комплекс вокруг них не отличался от многочисленных заводов и фабрик отца Руфуса — серые блочные здания, которые легко возводятся. Говорят, во время войны, когда заводы эвакуировали из прифронтовой полосы, такие десятками строили чуть ли не в голом поле, лишь бы укрыть от непогоды станки и людей. Единственным отличием был уже громадный, хотя и явно незаконченный ещё ствол макроорудия, нависающий надо всем комплексом.

— Да, есть примеры и среди аристократии, — Легаре пошёл даже дальше, нежели высказался Руфус, — однако это не повод доверять людям вроде Пьята. Вы знакомы с его биографией?

— Признаться, нет. Мне не очень интересно, кем он был прежде. Я знаю его как талантливого инженера, и мне этого достаточно.

— А я вот, знаете ли, ознакомился, по настоятельной просьбе нашего контрразведчика. Он был резко против присутствия у нас Пьята, и когда я потребовал объяснений, просто передал мне его досье.

— И что в нём такого примечательного?

— Начать хотя бы с того, что Пьят вовсе не руславиец, как представляется, а уроженец Крайны, точнее, тогда ещё провинции Экуменической империи. Во время отделения восточных провинций от разваливающейся метрополии и гражданской войны он успел отметиться и у имперцев, и у повстанцев разного рода. Ему приписывают лучи смерти, решившие исход битвы за столицу Крайны, кстати. Он вам ничего такого не рассказывал?

— Нет, — пожал плечами Руфус, — он любит побахвалиться своими научными достижениями, однако об этом не говорил ни разу. Но неважно. По мне, так это самая обычная биография для эмигранта в наше время.

— Как сказал наш контрразведчик, нет ни одного повода доверять ему. И тут я с ним полностью солидарен.

Имени у контрразведчика, по-видимому, не было вовсе, потому что даже Легаре упоминал его только по должности.

— Да и то, что я вам покажу сегодня, слишком важно и секретно, чтобы становиться достоянием слишком широкого круга людей, — добавил профессор.

Внутренний комплекс оказался достаточно велик, и Руфус с Легаре прошагали никак не меньше четверти часа, пока не добрались до нужного здания. Пока шли, вокруг них царила обычная деловитая суета военного объекта. Куда-то спешили люди в синих халатах, надетых поверх обычных костюмов, то и дело попадались жандармы, грозно поглядывающие на всех из-под козырьков форменных кепи, рабочие заносили или выносили из складов целые штабеля ящиков. Но путь Руфуса и ведущего его Легаре вёл мимо всего этого — к целому комплексу зданий, соединённых между собой переходами, над которым нависал ствол макроорудия.

Перед входом в этот комплекс был оборудован самый настоящий дот, ощетинившийся стволами пулемётов, а металлические ворота не уступали толщиной тем, что преграждали дорогу на въезде на место строительства. Ни одного охранника снаружи не было. Как только Руфус и Легаре подошли к дверям, в створке с лязгом открылось окошко.

— Стоять, — раздался грубый голос, выдающий в говорящем орка, — документы на обоих. Подходит один. Второй шевельнётся — стреляем.

Как будто в подтверждение его слов стволы пулемётов сместились, нацелившись на Руфуса и Легаре.

Профессор без возмущений подошёл к оконцу и вложил в требовательно протянутую руку два пропуска. Через пару минут пулемёты вернулись на исходную позицию, а в одной из створок открылась небольшая дверца, как раз чтобы прошёл один человек.

Командовал постом охраны крепкий орк с несколькими уродливыми шрамами на лице и обломанным левым клыком. Изъяснялся он на розалийском вполне свободно, и только грубость говора отличала его от других жандармов. Остальные же были людьми, но сплошь чернокожими выходцами из колоний, как и почти все, кто охранял место строительства.

— Ваши сопровождающие, мсье профессор, — кивнул орк на пару жандармов с кожей чёрной как ночь — явно уроженцев Зелёного пояса Афры, мест с самым жарким и суровым климатом. — Не пытайтесь с ними заговорить, они по-нашему ни бельмеса, но проводят куда надо, дождутся и проводят обратно.

— А если вы всё же попытаетесь заговорить с ними, — пояснил Руфусу Легаре, — то они прикончат нас обоих. Таковы правила на объекте. Секретность по высшему разряду.

Предупреждение было излишним — Руфус отлично знал о подобной практике. На заводах его отца служили такие же выходцы из диких племён Зелёного пояса, подчинявшиеся только своим командирам и понимавшие только язык своей народности. Все остальные были потенциальными врагами, а то и едой. Про каннибализм, конечно, скорее всего, сказки, а вот прикончить они могли любого без зазрения совести, будь это хоть отец Руфуса, хоть молодая королева Анна собственной персоной.

Комплекс был большим и безликим. Длинные серые бетонные коридоры, стальные двери без табличек, дополнительные посты охраны на каждом перекрёстке. Работали тут деловитые господа в белых халатах, а стерегли их сплошь чернокожие и орки, командовавшие постами. Никто не разговаривал друг с другом, учёные и лаборанты как будто спешили поскорее проскочить по коридору, чтобы скрыться за очередной дверью.

У шахты лифта, ведущей только вниз, стоял ещё один усиленный пост охраны. Орк-командир и чернокожие жандармы тут носили кирасы штурмовиков и шлемы, а вооружены крупнокалиберными автоматическими винтовками Шатье вместо пистолет-пулемётов, которые носили остальные охранники комплекса.

Здесь у профессора снова проверили документы, на сей раз на предмет допуска к особому объекту, и уже без сопровождающих они с Руфусом сели в лифт. Открытая кабина с сеткой, заменявшей стены, давала отличный вид на серые бетонные стенки шахты. Спускался лифт долго, а профессор чем дальше, тем становился возбуждённее. Он практически не мог стоять на месте, то и дело потирал руки, словно готовил Руфусу некий сюрприз. Да такой, о каком тот и подозревать не мог.

— Мы приближаемся к сердцу всего объекта, — не выдержал Легаре примерно на половине дороги вниз, — к тому, из-за чего вообще затеяли строительство макроорудия. Его нашли здесь случайно, как водится. Вы вообще представляете, какую роль в развитии науки играет случайность? А может быть, судьба? Фатум? Как вы думаете?

Ответы Легаре не требовались — он отлично справлялся за обоих собеседников.

— Мне и ваш приятель Пьят понадобился из-за слухов о лучах смерти — оружии, подозрительно похожем на техномагию сидхе. Но сюда я его не допущу. Здесь — в этом комплексе — работают только лучшие из лучших. Надеюсь, вы польщены приглашением, мсье Дюкетт? Поймите, Пьят талантливый малый, но он не умеет мыслить масштабно, как вы.

— Масштабно? — не понял Руфус. — Насколько масштабно надо мыслить, чтобы подходить вам?

— Весьма, — ответил Легаре, — как минимум на уровне урба. Вы поймёте всё, когда этот проклятый всеми бесами лифт наконец довезёт нас до цели.

Нетерпение Легаре передалось и самому Руфусу. Он даже не гадал, что именно ждёт его — понимал, что вряд ли попадёт в точку. Никакой информации о том, зачем его пригласили сюда, не было, а строить догадки, не имея никаких оснований, он не привык. Наконец лифт остановился, раздался удивительно мелодичный звонок, прозвучавший в мрачном корпусе как-то даже неуместно, и решётчатые двери открылись.

— Идите только по дорожке, — тут же предупредил Руфуса Легаре, — вещество, образующее пол, такое скользкое, что здесь как на катке.

Руфус, выйдя из лифта, был вынужден прикрыть глаза рукой, такой яркий свет обрушился на него после пары ламп, горевших в кабинке. Он словно оказался в сказочной хрустальной пещере: всё вокруг него — стены, пол, даже теряющийся во тьме потолок — было как будто вырублено в цельном куске горного хрусталя. Выход из лифта, змеящиеся по полу толстые, похожие на удавов кабели, те самые дорожки, о которых говорил Легаре, казались удивительно чуждыми самой природе пещеры. А вот каменное дерево, росшее в центре, с заключённой в кристалл человекоподобной фигурой — такими не представлялись. Они словно были частью пещеры, всегда существовали здесь. Быть может, она образовалась вокруг них, они были её частью — началом.

Такие мысли бродили в голове Руфуса, пока он вместе с Легаре шёл к каменному дереву. Только теперь Руфус заметил людей, работавших у подножия дерева, и аппаратуру, подсоединённую к его стволу и веткам, а также уходящие в сам кристалл тонкие провода. От мысли о том, что кто-то сверлил идеальную поверхность кристалла, чтобы внедрить их, у Руфуса похолодели руки. Он и сам не понимал почему, но это казалось ему едва ли не святотатством.

— Никто не повреждал кристалл, — опередив его вопрос, ответил Легаре, — в нём есть небольшие трещины, куда мы смогли ввести провода. Не буду лгать, что не пытались проделать отверстия побольше, однако из этого ничего не вышло.

Руфусу захотелось ударить профессора за то, что тот так легко говорит о попытках сверлить кристалл, однако сумел удержаться. Он понимал, что желания эти не совсем его, и хотел в первую очередь разобраться с тем, почему вид дерева и таинственной фигуры так влияет на него.

— И для чего вы планируете использовать всё это? — поинтересовался Руфус, чтобы отвлечься от подозрительных мыслей.

— Это невероятный накопитель электроэнергии, — заявил Легаре. — С его помощью планируется зарядить макроорудие, сделав его увеличенной копией лучевых пушек лигистов. Пушка огромной мощности, которая способна нанести непоправимый урон даже летающей крепости сидхе!

— Без снарядов, от которых можно уклониться, — развил мысль Руфус. — Луч смерти ударит по врагу со скоростью света — у него просто не будет шансов.

— Верно! Военные остались в полном восторге от этого проекта, а потому золото из казны к нам льётся рекой.

— А что насчёт масштабности мышления? Я понимаю, для чего вам понадобился Пьят с его пускай и сомнительным опытом работы с техномагическими лучами смерти. А что же насчёт меня?

— Мы пускали на то, чтобы напитать этот накопитель, энергию обеих электростанций урба в течение суток, но если верить нашим приборам, не заполнили его и на пять процентов. При условии потери энергии из-за несовершенных контактов — это мизер.

— Теперь понятно, зачем я вам нужен, — усмехнулся Руфус. — Вы ознакомились с моей работой по кардинальной перестройке энергосистемы столичного урба. Здесь понадобится семь электростанций нового типа в определённых местах. Их я укажу, когда ознакомлюсь с картой урба.

Он прервался на секунду, с сожалением взглянув на каменное дерево и кристалл с заключённой в него фигурой.

— Я хотел подарить людям почти бесплатную электроэнергию, а выходит, что мой проект стал основой для нового макроорудия.

— Сейчас такое время, когда деньги на реализацию подобного проекта могут дать только военные.

Но Руфус словно и не услышал его. Он продолжал смотреть на кристалл и таинственную фигуру, заключённую в нём.

— Вы наблюдали за поведением объекта во время накопления энергии. — Руфус не спрашивал, он знал, что Легаре лично проводил наблюдения. Профессор просто не доверил бы это никому другому. — Что с ним происходило?

— Он открыл глаза, — ответил Легаре. — Точнее приоткрыл их, пока мы подавали энергию, а после снова «уснул». Мы используем этот термин за неимением лучшего.

— А что он такое? — задал Руфус вопрос, который вертелся у него на языке с того самого момента, как он вышел из кабинки лифта.

— Есть только одно предположение, — усмехнулся Легаре, понимающий, что Руфус отлично знает ответ на свой вопрос, — это один из Предтеч.

* * *

«Континенталь» занимал несколько этажей в большом здании вроде того, где держал свою контору я, только находилось оно в районе повыше. И тень от строящейся сверхпушки не падала на него большую часть дня. Сейчас это было едва ли не самым главным преимуществом в нашем урбе. Чудовищный ствол довлел надо всем, заставляя жителей и особенно гостей города то и дело коситься на него. Казалось, это покрытое паутиной лесов чудовище, растущее день ото дня, пожирает само небо, накрывая своей тенью на весь урб.

Будучи солдатом я насмотрелся на сверхпушки, однако столь чудовищного триумфа бесполезности, как то, что строилось у нас, мне видеть ещё не доводилось. Из него что, по альбийскому побережью палить собрались? Если судить по увеличивающейся длине ствола, видимо, так оно и было. Все готовились к грядущей войне как могли, и никто даже не пытался делать вид, что её можно избежать. Большие игроки в открытую грозили друг другу, устраивая учения морских и воздушных флотов, ну или строя такие вот суперпушки.

Перед дверьми здания организовали пропускной пункт. Ещё неделю назад о таких никто и подумать не мог, однако с тех пор произошло слишком много всего. К примеру, несколько взрывов в людных местах, за которые публично взял на себя ответственность некий Равашоль, представлявшийся едва ли не главой всех анархистов Аурелии. На воздух взлетели казармы ополчения, два полицейских участка, районное управление жандармерии и два кафе. По слухам, в кафе пытались арестовать идущих на дело анархистов, и те предпочитали взрывать себя вместе с окружающими, лишь бы не достаться в руки властям. Так что теперь по улицам урба разъезжали конные патрули, шагали наряды вооружённых пистолет-пулемётами жандармов, а на входах в крупные конторские здания полусонных вахтёров сменили крепкие ребята из частных охранных компаний. Ну и заграждения добавили, скорее для собственной уверенности, нежели для безопасности тех, кто трудился внутри.

Вход в здание, где располагался «Континенталь», стерегли двое крепких парней в полувоенной форме и с эмблемами самого детективного агентства на груди. Наш патрон был достаточно ушлым малым и успел подсуетиться. В первые же дни, что последовали за взрывами, когда в урбе царила форменная паника, он успел организовать частную охранную компанию под эгидой «Континенталя». Само собой, именно её бойцы охраняли теперь здание, в котором располагалось ведущее представительство детективного агентства. Судя по загару на лицах парней, оба успели не так давно послужить в Безымянном легионе, причём в африйских колониях. Пояса обоих оттягивали дубинки и расстёгнутые кобуры с пистолетами Лендера. Я недолюбливал их, предпочитал отечественному производителю заокеанского, считая, что ариши делают пистолеты куда лучше, чем кто-либо в Аурелии.

Я предъявил охранникам своё удостоверение, и меня пропустили без лишних вопросов. Внутри здания ничего не изменилось — всё тот же пустой холл и пять дверей лифтов, у которых постоянно толкутся люди. Те, кто проектировал это здание, то ли намерено поиздевались, то ли просто не могли подумать, что в урбе скопится столько народу, что пяти лифтов не будет хватать на всех. Одно хорошо — «Континенталь» оплачивал отдельный подъёмник для своих сотрудников, так что ждать мне не пришлось ни минуты.

Крепкий полуорк кивнул мне, когда я предъявил и ему своё удостоверение, и, закрыв дверь, дёрнул рычаг, установив его на самое верхнее деление короткой шкалы. Лифт плавно поехал. Мне оставалось всего несколько минут гадать, зачем меня вызвали в центральное представительство «Континенталя». Я подозревал, что это как-то связано с расследованием, которое я веду для инспектора надзорной коллегии Дюрана, но не мог взять в толк, что от меня понадобилось руководству. После Отравилля обо мне вообще редко вспоминали, словно я какой-то скелет в шкафу, по недоразумению ещё живой и довольно активный. Расследование шло, признаться, не слишком успешно, но очень сильно сомневаюсь, что меня сегодня выдернули сюда ради отчёта. Да и не имел я права никому ничего рассказывать, таковы были условия контракта, заключённого надзорной коллегией с «Континенталем». Отчитывался я одному лишь Дюрану.

Выйдя из лифта, я оказался в привычном коридоре с дверьми направо и налево. Это был верхний этаж из занимаемых агентством, и здесь располагались только разного рода управленцы и сам патрон — глава представительства «Континенталя» в нашем урбе. Именно к нему — в самый конец длинного коридора — мне и надо было. Я с уверенным видом, с каким обычно шагал по порту вечерней порой, прошёл до самой двери с посеребрённой табличкой, на которой витиеватыми чёрными литерами было выгравировано «Сириль Робишо».

Я без стука вошёл в приёмную патрона, где меня встретила очередная неизменно очаровательная секретарша. На сей раз с длинными тяжёлыми локонами, словно отлитыми из золота, и игривой родинкой, а может, и мушкой, на щёчке. Она улыбнулась мне с отработанной приветливостью, я ответил куда более искренней улыбкой.

— Вам назначено? — поинтересовалась секретарша.

— Само собой, — ответил я, без малейшей застенчивости разглядывая её грудь. — Патрон лично звонил мне и велел прибыть без задержек.

— Одну минуту, я уточню у мсье Робишо на ваш счёт.

— Будьте любезны, — расплылся я в ещё более широкой улыбке, и когда девушка поднялась и направилась к двери кабинета Робишо, добавил банальность: — Вам говорили, что ваши волосы как будто отлиты и чистого золота?

— Неоднократно, — был ответ, и я понял, что, в отличие от многих других секретарш Робишо, эта барышня точно знает себе цену.

Патрон менял их раз в несколько месяцев, я же так редко бывал в главном представительстве, что никогда не заставал за столом одну и ту же девушку.

Секретарша вышла из кабинета патрона меньше чем через минуту.

— Мсье Робишо ждёт вас, — пригласила она меня войти. — С нетерпением.

— Как это мило с его стороны, — буркнул себе под нос я, однако почти уверен, девушка услышала мои слова, и улыбка её стала немного менее наигранной.

Если не знать, кто перед тобой, то Сириля Робишо легко можно было спутать с бухгалтером. Одевался он всегда с показной скромностью, не носил при себе оружия, кажется, даже когда был детективом, как я. Внешностью Робишо обладал самой неприметной, что помогало ему в работе. Успехи, трудолюбие и железная хватка — девиз «Континенталя», и Робишо обладал всеми этими тремя качествами, что позволило ему подняться до патрона регионального представительства. Робишо люто ненавидел Михаэля Молота, ведь последнего ни разу не удалось поймать за руку на махинациях или шантаже клиентов, а меня держал, несмотря на просрочки в оплате взносов, только из-за дела в Отравилле. Разыграв эту «кровавую резню», как козырную карту, вынутую из рукава в нужный момент, Робишо и сумел добиться нынешнего положения, и потому, видимо, считал себя чем-то мне обязанным.

— Проходи, садись, — кивнул патрон вместо приветствия. — Выпить не предложу — рановато.

— А что, хочешь огорошить меня такой новостью, что на сухое горло она не пойдёт?

Собственно, вопросительных интонаций в моём голосе почти не было. Патрон не стал бы вызывать меня с утра пораньше, да ещё и позвонив лично, не будь новость срочной и, скорее всего, не самой приятной. Других я от него просто не ждал.

— Да, — честно сказал Робишо. Он вообще был человеком прямым и не лгал, наверное, даже своей жене. По агентству ходила шутка, что патрон отчитывается о каждой новой любовнице супруге. И я был склонен верить этой скабрёзности, потому что видел его жену на приёме в честь семидесятого дня основания агентства. Взгляд, которым она награждала Робишо, когда он не видел, говорил о неприкрытой ненависти. Я просто удивлён, как она ещё не придушила его своими руками. — Ты ведь знаешь о взрывах в казармах, участках и кафе. — Я кивнул, подтверждая очевидный факт: даже те, кто не читал газет, знали о них. — Вчера утром анархисты взорвали кафе «Мирамар», где сидел твой наниматель инспектор Дюран. А сегодня утром из надзорной коллегии пришло письмо о разрыве контракта с нашим агентством. Так что, похоже, ты снова остался с носом.

Несмотря на приглашение Робишо, я остался стоять: хотел поскорее покинуть его кабинет и теперь вынужден был опереться на спинку стула. Левой рукой провёл по лицу, ничуть не смущаясь присутствия патрона.

— Эй, эй, — поднялся тот из своего кресла и обошёл стол, подойдя ко мне. — С тобой всё хорошо?

— Ты говоришь мне, что анархисты взорвали моего взводного, а потом спрашиваешь, всё ли хорошо? Ты издеваешься, патрон?!

Я едва не сорвался на него, однако Робишо отнёсся с пониманием. Может, он и не был самым лучшим человеком Эрды, вот только я точно знаю, он воевал и сам отлично понимает, что такое терять друзей. Особенно после проклятой войны. Он без слов направился к буфету и вернулся с парой бокалов бренди.

— Пусть возьмут святые его душу, — негромко произнёс Робишо, и мы выпили. Я не стал уточнять, что Дюран втайне придерживался варварских верований своей родной земли.

Робишо убрал бокалы в шкаф и сел обратно за стол. Он явно хотел что-то сказать мне, но тут дверь открылась и мне пришлось посторониться, пропуская в кабинет патрона трёх жандармских офицеров. Те ворвались без приглашения, как, собственно, всегда и поступали господа из королевской жандармерии и контрразведчики. Я уж было подумал, что патрона поймали на горячем (ведь он, конечно, кое к каким махинациям имел отношение, в основном обеспечивая прикрытие), как-то совсем резко ворвались в его кабинет жандармы. Робишо, несмотря ни на что, сумел сохранить уверенную мину на лице. Хотя мне показалось, что он немного побледнел.

— Мсье Робишо, — подойдя прямо к его столу, хлопнул по нему ладонями старший офицер, — вы что же, собирались держать нас в приёмной? Команданта и двух лейтенантов королевской жандармерии!

— Не собирался, — ответил Робишо, — однако я ещё не закончил встречу, и уверен, ваше дело, хоть и не терпит отлагательств, достаточно секретно, чтобы вы сообщили мне его суть приватно.

— Я не терплю витиеватостей, мсье Робишо, да и ушлые газетчики через час раструбят о том, с чем я пришёл к вам. От них ничего не укроется. Теперь счёт идёт на часы!

— Тогда я вас предельно внимательно слушаю, мсье командант королевской жандармерии.

— Этим утром в своей постели был найден мёртвым астрийский военный атташе граф Хоттек. Для расследования привлекаются все кадры королевской полиции и жандармерии. А также было принято решение привлечь к этому делу и ваше агентство.

Всем своим видом невежливый командант королевской жандармерии, проигнорировавший явный намёк Робишо на то, что неплохо бы и представиться, показывал, что решение о привлечении частных специалистов он совершенно не одобряет.

Робишо посмотрел на меня, и я понял, кого он сейчас выберет в помощники в этом деле. Я сделал патрону страшные глаза и отчаянно замотал руками, однако тот остался непреклонен.

— Прошу, — указал он на меня команданту, — один из лучших моих сотрудников как раз в кабинете и может отправиться с вами прямо сейчас.

— Нет, нет, нет, — заявил я.

— Да, да и да! — резко осадил меня патрон. — Ты остался без дела и уж точно не откажешься поработать на корону. Мы все здесь хорошо знаем, что такое служба, не так ли?

Я скрипнул зубами и перешёл в наступление.

— Я имею право на расследование убийства Дюрана, как нанимателя, потому что его смерть может быть связана с расследованием, из-за которого он меня нанял.

Я подошёл к столу и встал рядом с командантом, опершись кулаками на стол.

— Никаких доказательств у тебя нет… — начал было Робишо, но я перебил его.

— Или так — или шли мне письменное предписание в контору, а я пошёл.

Я даже изобразил, что собираюсь уйти.

— Бесы с тобой! — остановил меня Робишо. — Будет тебе карт-бланш, несмотря на расторгнутый контракт. А теперь проваливай уже вместе с этими господами!

Жандармы стояли с каменными лицами, как будто стали свидетелями прилюдной ссоры супругов. Так же молча, не попрощавшись, они покинули кабинет.

— И не вздумай отказаться от своих слов, Робишо, — заявил я напоследок, прежде чем закрыть за собой дверь.

— Проваливай! — рявкнул тот.

Выходит, дело не только в разорванном контракте. Похоже, на самого Робишо давят, иначе он бы так остро не реагировал на моё требование. Какое ему, собственно, дело до того, стану я расследовать гибель Дюрана или нет. Тем более что делать это я могу и в частном порядке, хотя с официальным разрешением от Робишо, получу доступ к фондам «Континенталя», предназначенным для таких случаев. Агентство всегда расследовало гибель своих сотрудников и заказчиков — дело в репутации, которой хозяева его всегда особенно гордились. Но здесь кто-то явно давил на Робишо, чтобы никто не взялся за расследование гибели Дюрана. А если и взялся, то исключительно в частном порядке. При таких расследованиях, в которых «Континенталь» как бы ни при чём, обстоятельства смерти сотрудников не становились причиной для тщательного следствия.

Секретарша Робишо улыбнулась нам на прощание, но когда я проходил мимо её стола, она толкнула ко мне небольшой, свёрнутый в несколько раз кусочек бумаги. Не глядя, я сгрёб его пальцами и сунул в карман пиджака. Неужели мне удалось произвести впечатление на златокудрую красотку заезженным комплементом и бурчанием в адрес патрона? Я, конечно, далеко не урод, но дамочки не вешались мне на шею, как тому же Михаэлю Молоту, и в лучшие мои годы. И всё же каким-то тёмным обаянием я обладал, если верить одной и моих пассий. Наш роман продлился недолго, и охарактеризовать отношения с нею лучше всего может слово «болезненные», однако отчего-то именно её мнению я верил. Наверное, потому что оно было едва ли не самым лестным.

Мы молча прошли по коридору до лифта, в кабинке которого не оказалось полуорка. Один из жандармских лейтенантов сам повернул рычаг, и мы поехали вниз.

— Не ввязывайся в это дело, приятель, — неожиданно произнёс командант. — Я про его расследование гибели Дюрана.

— Зачем вы даёте мне такие советы? — поинтересовался я без особой приязни.

— Не ершись, я знаю, кто ты такой, — тем же, почти менторским тоном ответил командант. — Я сюда ехал, чтобы забрать в своё расследование именно тебя. Так что наша встреча — это рок. Фатум.

Я примерно понимал, чем мог заинтересовать господ из жандармерии, вот только не мог взять в толк, с чего бы команданту давать мне советы по расследованию. Да ещё и такому, к которому тот не имел решительно никакого отношения. Но следующие слова жандармского офицера заставили меня посмотреть на него с новой стороны.

— Кретин Вальдфогель сработал с тобой топорно, не ожидал такого от разведчика. Но он фронтовик, у них другие задачи были всегда.

— Тонкое искусство вербовки не для таких, как он, — согласился я. — Но и вам, мсье командант, я отвечу то же, что и Вальдфогелю. Я не хочу участвовать в ваших играх. Я частный детектив и вполне доволен своей ролью.

— А роли играть не надоело? — вместо ожидаемых мной проникновенных речей задал вопрос командант. — Не хочешь сам стать игроком?

— Как Дюран или военный атташе Астрии, — усмехнулся я. — У игроков подчас незавидная судьба. Я знаю, откуда ждать угрозы сейчас, а став игроком, как вы предлагаете, могу в любой момент поймать грудью пулю снайпера или ещё что-то такое, чего я на фронте наелся на две жизни вперёд.

— Не думал, что ты такой трус, — глянул на меня один из лейтенантов с откровенным презрением.

Я отлично знал эту породу — не довоевавшие мальчишки из благородных семейств. В самом конце войны они ещё учились в военных академиях, куда их пристроили богатые и влиятельные родичи, а на фронт так и не попали. Не хлебали траншейной грязи ни дня, а потому отношение к войне у них было юношески-романтическое. А тех, кто прошёл через преисподнюю и категорически не желал возвращаться туда, считали трусами и дезертирами. Я никак не стал реагировать на слова этого сосунка. Командант же ожёг его таким взглядом, что лейтенант предпочёл заткнуться и не поднимал глаз, пока мы не подкинули здание. Всю дорогу до выхода мы снова проделали в молчании.

Передвигаться по урбу жандармы предпочитали на броневике. Не бронированном автомобиле, а именно броневике с небольшой башенкой на крыше, откуда торчали спаренные стволы пулемётов «Мартель». Лейтенанты забрались в его передний отсек. Меня же командант пригласил в задний — десантный, а в данном случае, скорее, пассажирский. Вместо лавок вдоль бортов в салоне броневика было установлено сидение представительского авто, обитое кожей. Так что ехать нам предстояло в относительном комфорте. У броневика вообще оказался удивительно плавный ход, особенно после того, что я ожидал. Даже командные машины вроде этой на фронте тряслись и подпрыгивали на ухабах. Сейчас же мы катили по городским улицам, а не по обычному для войны перепаханному снарядами бездорожью.

И конечно же, командант продолжил свои уговоры по дороге.

— Пойми, ты уже ввязался в игру и уже на нашей стороне, раз ищешь убийц Дюрана. Не стану лгать, он не был в нашей организации, к чернокожим наша верхушка по-прежнему относится с преступным пренебрежением. Но раз уж ты решил расследовать его смерть, то значит встал на нашу сторону. Вальдфогель не увидел за деревьями леса — не понял, кто настоящий враг. Вы с Дюраном начали копать под него, и он тут же отреагировал.

— Они совершили большую ошибку, оставив меня в живых, — мрачно заявил я, — и теперь я заставлю их за это поплатиться.

— И в этом наша организация поможет тебе, — наседал командант. Недаром всё же жандармы вели свою историю от рода кавалерии — они до сих пор многие вопросы пытались решить с наскока. — Ты поведёшь расследование не просто как детектив «Континенталя», за твоей спиной будет стоять сила.

Сила, которая ничего не смогла сделать со злосчастной «Милкой», три недели торчавшей в порту. Так что пришлось обращаться ко мне. Сила, которой отчего-то позарез требовался ещё один человек. Не самый ловкий даже в своём урбе частный детектив с небезупречной, что уж греха таить, репутацией и богатым прошлым. Не такая уж и серьёзная сила, если посмотреть на неё повнимательнее.

Ничего этого говорить жандарму я, естественно, не стал, ограничившись лишь коротким ответом:

— В Отравилле я справился сам и сейчас смогу.

— Сейчас против тебя люди посерьёзней нескольких банд контрабандистов, как в Отравилле.

— Я же говорю вам, командант, справлюсь. Не впервой.

— Как знаешь, — пожал плечами жандарм. — Но помни, такие предложения не делают несколько раз.

— Тем лучше, — усмехнулся я. — И к слову, вы сказали, чтобы я вовсе не лез в расследование гибели Дюрана, а теперь предлагаете помощь.

— Я понял по твоему ответу, что ты не остановишься, и потому протянул руку. Ты оттолкнул её, но я всё же пойду навстречу и объяснюсь. Сам не люблю недосказанность. Дело в том, что мне известно, кто ведёт дело о гибели инспектора Дюрана. Комиссар Робер с говорящим прозвищем «комиссар-лопата». Если руководству нужно обязательно «зарыть» дело, то к нему подключают Робера и можно гарантировать, что никто никогда не увидит никаких результатов расследования. Робер раскроет дело и попутно уберёт все улики, указывающие на виновных, будь то вещественные доказательства или живые люди. Встав у него на пути, ты рискуешь жизнью, помни об этом.

— Благодарю за предупреждение, командант. Мне не впервой ходить оглядываясь, но когда знаешь, откуда ждать угрозы, становится как-то легче дышать.

За этим разговором мы добрались до дома, занимаемого астрийским военным атташе. Правительство Астрии разорилось на двухэтажный особняк в квартале Реформи — одном из немногих мест, что сохранились с тех пор, как наш урб ещё именовался городом и был не крепостью, а морским курортом. Астрийские флаги на фасаде особняка уже были приспущены, и мрачные часовые у входа носили на правом рукаве формы чёрную повязку. Ни флагов, ни тем более часовых обычно в этом особняке не было, ведь граф Хоттек жил здесь частной жизнью и дом даже не считался территорией Астрии, как консульство. Однако теперь военный атташе был мёртв и наш союзник обставлял его смерть со всей присущей империи пышностью. Неподалёку от особняка уже собралась приличных размеров толпа — несколько горлопанов что-то рассказывали десяткам зевак, оживлённо жестикулируя.

— И как так получается, что никакой секретности не сохранить, — раздражённо произнёс командант, прежде чем выбраться из броневика. — Зеваки всё всегда узнают через считанные часы, а потом «жареные» новости появляются на передовицах газет.

Я мог бы рассказать ему о причинах, главная из которых — чудовищная перенаселённость нашего урба. Даже в приличных районах вроде квартала Реформи люди буквально сидят друг у друга на головах. Да и такой человек, как астрийский военный атташе, держал приличный штат слуг, и мёртвым его нашёл явно один из них. А уж эта публика точно не умеет держать язык за зубами.

Я выбрался из броневика вслед за командантом и теперь более внимательно смотрел на толпу. Через щёлки-бойницы в дверце боевой машины людей было особо не разглядеть. Один из лейтенантов последовал за нами, второй же повёл броневик в сторону, чтобы не перекрывать уличное движение. Толпа была разнородной, в основном состояла из тех же самых слуг, работавших на хозяев других особняков в этом квартале и подмастерьев лавочников и хозяев магазинов, обслуживавших местных обитателей. В общем, из тех, кто иногда мог позволить себе полентяйничать, а после с упоением рассказывать, как оказался в самой гуще недавних событий. Среди них резко выделялась женщина в чёрном платье, застёгнутом под горло. Она стояла в стороне от зевак и глядела на особняк атташе так, будто дыру в фасаде прожечь хотела. За всё время, что мы прошли от броневика до поста часовых у входа, она не отвела взгляда, и как мне показалось, даже не моргнула ни разу.

Рядом с часовыми отиралась пара ажанов[7] в синих мундирах и кепи. Грудь обоих украшали медные бляхи с номером квартала, за который они отвечают. И один из полицейских явно не должен был находиться здесь. Выходит, даже среди них есть самые обыкновенные зеваки, готовые бросить свой пост ради сомнительного удовольствия после поделиться новостями с товарищами по службе в ближайшем кабачке.

— Почему тут толпа? — рявкнул на них командант, подойдя к входу в особняк быстрым шагом — ноги у него были длинные, и нам с лейтенантом приходилось поспешать, чтобы не отстать от него. — Двое полицейских чинов торчат у входа в особняк, где лежит покойный атташе нашего союзника, и не предпринимают никаких действий, чтобы разгонять толпу. Вам, вижу, мундиры жмут, так вы быстро их лишитесь, если продолжите служить так же!

Оба ажана вытянулись в струнку и отдали честь.

— Вмиг всё исправим, мсье командант! — выпалил тот, кто отвечал за этот квартал.

— Виноваты! — добавил второй. — Промашка вышла!

Ещё раз салютовав, оба едва ли не бегом помчались к толпе, на ходу выдёргивая из карманов медные свистки.

— Разгильдяи, — почти выплюнул командант, подходя к часовым.

Он протянул им документы, разрешающие нам входить в особняк. Те недолго изучали бумаги и пропустили нас.

Внутри особняк оказался практически роскошным — в нём не было и следа того, что сейчас принято называть былым величием. Астрия раскошелилась на самую лучшую обстановку для своего военного атташе. Ковровая дорожка на полу, вазы на тумбах у стен, банкетки для посетителей. Ручки из позолоченного металла без следов потёртостей — за этим явно пристально следят. У лестниц и дверей дежурили астрийские солдаты с чёрными повязками на рукавах, вооружённые пистолет-пулемётами Ригеля с короткими прямыми магазинами. Я помню, какой ужас они наводили в траншеях в первые недели после появления на фронте. Мы тогда думали, что ещё немного — и конец войне, но нет, так легко она заканчиваться не хотела. Ещё не напилась крови.

Нас троих беспрепятственно пропустили на второй этаж, в спальню атташе. Первое, что бросилось мне в глаза, — это идеальный порядок и покойник, лежащий в постели со сложенными на груди руками. Я без церемоний прошёл по недавно натёртому полу прямо к телу и глянул на него.

— И что же, — обернулся я к подошедшему команданту, — его так и нашли?

— Нам сообщили, что да, — кивнул тот, явно смущённый увиденным. — Я сам на месте преступления ещё не был, первым делом отправился в «Континенталь».

У дверей спальни показался слуга, попытавшийся закрыть их за нами, но я остановил его жестом.

— Милейший, ты кто будешь?

— Личный слуга господина покойного атташе, — выдал он, явно напуганный тем, что им заинтересовались.

— Подойди сюда и дверь за собой прикрой, — велел я, и слуга, привыкший делать, что говорят, подошёл. — Ты скажи, как хозяина нашли?

— Вот так, как есть, и нашли, — выпалил слуга, явно наученный кем-то, что надо говорить.

— Значит, военный атташе, — подключился командант, — так и спал в вицмундире и при орденах, как персонаж из анекдота про астрийцев? Ты кому врать вздумал?! — заорал он во всё горло. — На Иль-де-Салю захотел?!

Одного упоминания Иль-де-Салю — каторжного острова в Африканских колониях, откуда никто не возвращался, — хватило, чтобы слуга побелел как полотно. Челюсть его задрожала, по лицу обильно потёк пот, пальцы нервно теребили край ливреи.

— Отвечай честно, и всё обойдётся, — примерив на себя шкуру доброго полицейского, заверил я его. — Как нашли хозяина?

— В одной исподней рубахе, — быстро залепетал слуга, перед мысленным взором которого, наверное, уже проносились видения каторги на Иль-де-Салю, — лежал он наоборот, ногами к стене, стало быть.

— А в спальне что же, такой порядок и был?

— Да почти что. Разве только пропало что.

— Что именно?

— Дозвольте пройти, так оно лучше вспоминается.

Я махнул слуге, и тот принялся обходить спальню, где-то останавливаясь и поясняя:

— Вот тут часы стояли, невеликие размером, но дорогущие. Настоящий «Жаке-Дро», с клеймом. Здесь вот, в ящичке, хозяин табакерку держал с вензелем. А вон туда всегда бумажник клал, обыкновенно-то он стол запирал, да его взломали и вытащили всё оттуда.

Слуга для наглядности открыл взломанные ящики письменного стола, и на дне одного что-то блеснуло золотом. Лейтенант жандармов вынул из него небольшого размера золотую монетку.

— Золотой хагенсталлер, — доложил он, передавая монету команданту.

Я взял её у жандарма и осмотрел вслед за ним.

— Довоенный, — сказал командант. — В таких золото водилось в приличном количестве.

До войны хагенсталлеры — золотые монеты, которые чеканил астрийский двор, — были чем-то вроде международной валюты не только в Священном союзе, но и по всей Аурее. Когда валютные курсы и экономические взаимоотношения стран запутывались, именно эти монеты, в которых и в самом деле было прилично золота, становились мерилом. В них оценивали товары и услуги почти все развитые страны континента. Даже альбийцы, гордившиеся своей национальной валютой, не гнушались ставить цены в хагенсталлерах для лучшего понимания.

Я вернул монету жандарму, ничего интересного в ней не было. У астрийского военного атташе они уж точно должны водиться в приличном количестве.

— Разрешите доложить, — вдруг молодцевато салютовал команданту лейтенант, продолжавший следовать за слугой по спальне. — Вот этот шкаф носит следы попыток вскрытия.

Командант отошёл от кровати и направился к подозрительному шкафу, а я, воспользовавшись случаем, склонился над телом покойного атташе. Ещё только в первый раз взглянув на него, я заметил кое-что, и сейчас хотел проверить свою догадку. И точно — под жёстким воротничком вицмундира обнаружилась синюшная полоса странгуляционной борозды. Такие же украшали оба запястья атташе, выходит, он был привязан к кровати и задушен. Жестоко с ним обошлись.

— Что ты там застрял? — обернулся командант, заметив моё отсутствие. — Здесь всё куда интересней.

Я подошёл к массивному комоду «под старину», переднюю крышку которого покрывала целая паутина царапин разной глубины.

— Его целенаправленно ломали, но не смогли ничего сделать, — доложил и без того очевидный факт лейтенант.

— И не смогли бы без специального оборудования или ключа, — ответил я. — Это вандерплойговский сейф с декором под комод.

Я подцепил пальцами почти отошедший кусок обшивки и оторвал его — и так внешняя панель безнадёжно испорчена. Из-под дерева показалась листовая сталь.

— Если бы его сумели вскрыть без ключа, то концерн «Ван дер Плойг» вернул бы деньги и забрал себе сейф для изучения. Такой даже алхимическим динамитом не возьмёшь. Конечно, если нужно сохранить содержимое.

— Значит, это хранилище секретов астрийского военного атташе. — Взгляд команданта стал плотоядным.

— Вы же не из разведки, командант, — усмехнулся я. — Да и стоит ли…

Он кивнул в ответ, соглашаясь с моими словами. Пытаться выкрасть сейф из переполненного астрийскими солдатами особняка — явно не лучшая идея.

— Значит, — вернулся к делу жандарм, — убийство пытались прикрыть банальным грабежом. Стащили ценные, но лёгкие вещи, так что вроде и грамотно, но военных атташе так просто не убивают. И этот сейф их обличает полностью.

А я вот в этом очень сильно сомневался.

— Любезный, а при тебе хозяин комод отпирал? — спросил я у слуги.

— Отпирал, было такое, — закивал тот. — Только всегда ключик от него первый секретарь консульства, барон Рор фон Дента приносил. Он у него хранится — протокол таков.

— И что в сейфе? — поторопил его командант.

— Ну бумаги оттуда они редко доставали, деньги в основном. Вот такие, как в столе нашли. Монеты золотые.

— Неподотчётный фонд, — сделал вполне логичный вывод я. — Вряд ли атташе хранил серьёзные документы у себя дома, зачем ему? Он разве дома работал с бумагами?

— Никак нет, — быстро понял, что вопрос адресовался ему, слуга и замотал для верности головой. — Хозяин у себя на дому даже дамочек обыкновенно не привечал, всё к ним ездил или апартаменты снимал. Говорил, что дом — это как храм, сюда ничего снаружи тащить не следует.

— Вот видите, трудоголиком покойный не был, значит, документов, ради которых стоит держать вандерплойговский сейф, у него не было. Да и процедура работы с неподотчётными фондами по всему Священному альянсу отличается только в деталях. Они хранятся не в посольстве или консульстве, дабы не привлекать внимания. А чтобы у хранителя фондов не было лишних соблазнов распорядиться ими по своему желанию, ключ хранится у другого человека. И этот человек ведёт учёт расхода денег.

Слова слуги насчёт дамочек я вроде бы пропустил мимо ушей, но решил позже поговорить с ним или с кем-нибудь ещё из прислуги об этом. Очень уж одна деталь в реплике слуги меня зацепила, но тут надо работать тоньше. Спросишь в лоб — он замкнётся, а за язык не потянешь, нечем его прижать. И когда дело будет касаться репутации покойного хозяина, даже грозные окрики команданта могут только навредить. Замкнётся в себе слуга, и после из него правду клещами не вытянешь.

Тут дверь в спальню открылась, и на пороге нарисовались оба ажана в сопровождении второго жандармского лейтенанта. Полицейский, что носил бляху с номером этого квартала, взял под козырёк.

— Толпа убрана! Разрешите осмотреть место преступления?

— Чтобы потом в кабаке было чем похвастаться, — отрезал командант. — Вы уличные, так что марш на улицу обеспечивать порядок!

Оба ажана убрались едва ли не шустрее, чем побежали разбираться с толпой.

— Зеваки в форме. — Кажется, команданту хотелось сплюнуть прямо на пол, но он удержался.

— Скажи, они оба так в особняк стремились? — спросил я у лейтенанта, тот глянул на командира и ответил только после его кивка.

— Толпу они быстро разогнали, а потом один другого давай подбивать — идём внутрь, хоть глянем на покойника. Одним глазком посмотрим, как живут люди. Ну, тот поддался, говорит, идём — в худшем случае, только взашей погонят.

Тут на лестнице раздались шаги — по ступенькам явно шагали несколько человек. Шагали степенно, уверенно, без суеты, — сразу понятно, что идут важные господа. Интересно, они столкнулись с поспешно выбежавшими из спальни покойного атташе ажанами или те сумели разминуться с ними?

Первой в спальню вошла представительная дама в цивильном платье, но с розеткой ордена Розы и символическим кинжалом на поясе. Бывший офицер корпуса «Мстящих вдов», как и многие женщины, она сделала хорошую карьеру после войны, унесшей жизни огромного количества мужчин. Их гибель открыла слабому полу дорогу наверх в прежде недоступных им областях вроде политики или дипломатии. За дамой, почтительно отставая на полшага, шёл высокий астриец с неприятным сухим лицом, почти бесцветными волосами и такими же глазами. Одет он был в красный вицмундир, как и покойный атташе, хотя золотого шитья на нём было всё же поменьше, да и орден только один. Шпаги, даже символической, астриец не носил, что только увеличило мою к нему неприязнь. Такие вот дипломаты, ни разу за долгую и сытую жизнь не нюхавшие пороха, и развязали Великую войну, а теперь, когда им не хватило крови, готовят нам новую.

За дамой и астрийцем, будто рыбы-прилипалы в кильватере акул, торопливо шагали несколько чинуш рангом поменьше. Все они каким-то образом умудрялись буквально глядеть в рот начальству, хотя и находились у него за спиной.

Мы с командантом и лейтенантами отошли в сторону, давая астрийцу, который, скорее всего, был тем самым первым секретарём консульства, бароном Рором фон Дента, пройти к постели покойного атташе. Дама не последовала за ним, вместо этого, подойдя к нам, первым делом обожгла гневным взглядом команданта.

— Сенешаль, что это значит? — яростным, но негромким тоном потребовала она ответа у команданта. — Что здесь делает этот человек?

Я в первую секунду не понял, что Сенешаль — это фамилия команданта, который так и не удосужился представиться.

— Я решил, что привлечение стороннего специалиста не повредит, — ответил тот максимально холодным тоном.

— Вам дай волю, Сенешаль, вы растреплете все тайны на каждом углу. Убирайтесь отсюда оба, не мешайте первому секретарю прощаться с убитым начальством.

Мы вчетвером поспешно ретировались из спальни, и если командант Сенешаль правился к выходу, то я пока не хотел покидать особняк.

— Скажите честно, командант, вы завтракали сегодня? — спросил его я. — Вот я нет — с утра меня телефонным звонком выдернули к патрону, а потом закрутилось, так что со вчерашнего вечера во рту маковой росинки не было.

— Идём, — пожал плечами Сенешаль, — тут полно кафе и забегаловок, позавтракаем вместе.

Он уже хотел отправить одного из лейтенантов найти нам заведение поприличнее и занять столик, но я остановил его.

— Давайте здесь же на кухне поедим, а? Не хочется топать никуда уже. Да и господин атташе нам бы не отказал, мы его смерть расследуем, как-никак.

— А ты циник, каких поискать, — заметил Сенешаль, но согласился на моё предложение.

Повар покойного атташе возражать против нас не стал. Он успел начать готовить завтрак, и чтобы успокоить расшалившиеся нервы, как сам сказал нам, продолжил делать это, даже когда на него обрушилась новость о смерти хозяина. Внешностью повар обладал самой что ни на есть монументальной, однако оказался расторопен, и вскоре на столе перед нами стояли несколько блюд с горячими тостами, джемом, паштетом и нарезанной холодной свининой. Признаться, так я не питался уже очень давно.

— А где атташе бренди держал? — спросил я у повара, поглощая первый бутерброд с паштетом и ломтиками свинины.

— Он мальвазею предпочитал, — ответил тот, вынимая из шкафа пузатую бутылку янтарного напитка и бокалы.

Он хотел было разлить мальвазию, но бутылку перехватил Сенешаль и сам занялся этим. Командант налил нам с ним и по полному бокалу, а сидевшим на краю стола лейтенантам едва плеснул.

— Упокой, святые, душу грешника, — произнёс командант, и мы выпили.

— А сильно ли грешен был хозяин твой? — спросил я у повара, также причастившегося из другой бутылки с напитком подешевле.

— Сильно, — покачал головой тот, — ох сильно. Особенно по части женского полу.

— И что же, всех сюда таскал?

— Да нет, обычно или в апартаментах пользовал дамочек, или ежели они свободного нрава совсем, то к ним ездил.

И снова это «обычно», но на сей раз я зацепился за него.

— А было не обычно?

— Да вот было, — кивнул помрачневший повар. — Ходила к нему одна, никак на апартаменты не соглашалась, и к себе не приглашала никогда. Но запал на неё хозяин так, что про других позабыл. Только уйдёт, а он тут же за мальвазею и кричит Косму — это слуга его личный, чтобы тащил саблю.

— Зачем ему сабля? — удивился Сенешаль.

— Тараканам усы рубить. Косм их запасал специально, в коробке особом, и выпускал, чтобы хозяин мог пар спустить. Порубит букашкам усы, и снова на мальвазею налегает.

— Весело жил атташе, — усмехнулся я. — А что за дамочка была, на которую хозяин твой так запал?

— Да было бы на что, — казалось, повару очень хочется сплюнуть на пол, несмотря ни на что. — Дамочка-то очень на любителя, красоткой её бы вряд ли кто назвал, и тощая, а уж взгляд. Ну чисто смерть!

Как мне показалось, я видел женщину, которую описал повар, но сейчас не мог припомнить, где именно. Однако я решил отложить это на потом, пока было над чем подумать.

Мы выпили ещё по бокалу мальвазии и, доев тосты, вышли с кухни.

— Я вынужден остаться тут, — сказал мне Сенешаль. — Пока её светлость с первым секретарём в особняке, мне лучше быть при них. Могу выделить вам в помощь одного лейтенанта и броневик.

— Это не понадобится, — заверил я команданта. — Дальше я хочу поработать в такой манере, когда любая огласка будет лишней.

— Если что, — сказал на прощание Сенешаль, — вы всегда найдёте меня в управлении. Командант Рауль Сенешаль.

Представляться в ответ я не стал — жандарм и так отлично знал, кто я такой.

Выйдя из особняка, я почти сразу свернул с широкой улицы в первую же подворотню, где заметил нескольких детишек. Одетые в штопаные вещи явно с чужого плеча, великоватые им, мальчишки и девчонки явно не были малолетней шпаной. Примерными учениками местных школ их тоже вряд ли можно назвать, но именно такие мне сейчас и нужны.

— Звон нужен? — спросил я, вынимая из кармана пиджака пару разменных монет.

— Кто ж откажется от звона, — важно, подражая взрослому, заявил парнишка немногим старше остальных, державшийся с видом заводилы. — Только смотря за что.

— Ничего такого, — уверил его я. — Видишь авто с астрийским гербом и флажком на капоте? Надо проследить за ним до консульства, как отъедет, или до места, где с ним что-нибудь приключится.

— А должно? — хитро прищурился паренёк.

— Может, — кивнул я, кидая ему два су. — Ещё пять получите, когда найдёте меня вон в том кабачке.

— Будет сделано в лучшем виде! — выпалил мальчишка, и почти тут же вся стайка детей буквально растворилась в подворотне, хотя на улице был белый день и единственный выход на улицу вроде бы перекрывал я.

Конечно, это был риск потерять деньги, но обычно на детей можно рассчитывать. Иные детективы даже прикармливали такие вот стайки, однако это, как правило, плачевно заканчивалось для самих девчонок и мальчишек. Сотрудничество с детективами и фликами на улицах было серьёзным проступком, и за него следовала жестокая расправа.

Я зашёл в безымянный и немноголюдный по случаю середины дня подвальный кабачок с пустой сценой и зевающим хозяином, стоящим за стойкой. Усевшись на высокий табурет, я взял пару пива и принялся ждать. Больше мне ничего не оставалось.

Мальчишек опередил жандармский лейтенант. Видимо, автомобиль первого секретаря астрийского консульства негласно вели люди Сенешаля, потому что парень примчался в подвальный кабачок взмыленный, будто конь после скачек.

— Скорее! — хриплым голосом выкрикнул он. — Патрон требует вас немедленно! На Траверс Кас совершено нападение на автомобиль барона Рора фон Дента.

— И что барон, жив? — поинтересовался я, понимаясь с табурета.

— Жив, только ранен, — сообщил лейтенант. — Получил в висок свинчаткой, однако пережил удар. Сейчас его увезли в госпиталь Бушард.

— Значит, туда и поедем. Ты на колёсах?

— Никак нет — тут недалеко, и патрон велел бегом бежать. Так мы что же, на место нападения не идём?

— Там пускай криминалисты работают, — развёл руками я. — В трасологии и прочей подобной мути я ни бельмеса, так что нечего мне делать на месте нападения. Лучше поговорю с господином первым секретарём.

Я положил на стойку перед хозяином несколько купюр, расплачиваясь за пиво, и отдельно стопку монет по пять су каждая.

— Сюда зайдут детишки, спросят меня, — сказал я напоследок хозяину кабачка, — отдай монеты им — заслужили.

Тот кивнул и сгрёб все деньги разом. Мне оставалось только надеяться на его честность, может, он прикарманит не всё, а отдаст ребятне хотя бы обещанную мной пятёрку.

Мы вышли на улицу, где солнце уже медленно, но верно подбиралось к крышам самых высоких построек урба. Скоро город окунётся в привычный полумрак, спасавший нас от невыносимой летней жары ещё совсем недавно. Теперь же, когда осень стучалась в окна, он делал всё вокруг безжизненным, как будто все краски ушли и мы остались жить среди бесконечного серого цвета, накрытые старой шинелью.

Я потёр лицо, прогоняя из головы сентиментальные глупости, и поспешил за жандармом.

— Мне приказано доставить вас на место преступления, — решительно заявил тот, — а там уже решайте с патроном.

Спорить с ним посреди улицы было бы верхом глупости, и я просто зашагал следом. Благо идти тут было не так и далеко. Бегом бежать, конечно, ни я, ни лейтенант на стали. Он вымотался от первой пробежки, а я просто не собирался спешить туда, куда мне и не особо нужно.

На автомобиль первого секретаря устроили засаду по всем правилам. Прямо перед ним уронили фонарный столб, заставив водителя объезжать досадную помеху, свернув в узкие улочки. Вот тут-то его и подкараулили. Ехать быстро по извилистой улице, петлявшей между многоквартирными домами и более приличными коттеджами зажиточных горожан, просто не получилось бы, и на одном из поворотов к автомобилю подскочил человек. Он первым убрал шофёра — бедняга всё ещё валялся на тротуаре с раскроенным черепом, — а после выволок из салона барона Рора фон Дента и приложил пару раз по голове и его. То ли череп у первого секретаря оказался крепче шофёрского, то ли бить такого важного господина злоумышленник сильно — на убой — не решился, однако барон нападение пережил и даже позвал на помощь.

— А кто обнаружил его? — спросил я у Сенешаля, когда тот пересказал мне картину преступления.

Мы обошли с ним вокруг авто, я бросил взгляд на мёртвого шофёра, на очерченное мелом место, где лежал секретарь посольства. Посмотрел я и на знакомого ажана, стоявшего в стороне, держа руки в карманах. Он, кажется, и в особняке не вынимал их, разве только когда в свисток свистел. Нападение произошло в его районе, так что здесь уже находился по полному праву.

— Да вот тот зевака, — кивнул в сторону ажана Сенешаль. — По его словам, секретарь сумел доползти до клаксона и надавил на него. На этот звук ажан и примчался.

— Интересное дело, — заявил я. — Район он знает отлично, первым примчался на сигнал. Руки держит в карманах. Может быть, мы сейчас и возьмём злоумышленника.

— Думаете… — глянул на ажана Сенешаль тем же взглядом, что смотрел на сейф в спальне покойного атташе.

— Я вам изложил свои подозрения, командант. Если сейчас проверить его руки и карманы формы, они вполне могут оказаться в крови, и это изобличит его полностью.

— С секретаря сорвали ордена, вытащили бумажник, обшарили все карманы, на его вицмундире крови было полно.

Охотничий азарт захватывал Сенешаля, будто пса, почуявшего добычу.

— Сначала его надо обложить по всем правилам, — негромко, больше себе произнёс он, — а потом брать в оборот.

— А я вот считаю, что не стоит давать ему времени, — заявил я и направился прямо к ажану.

Возмущённый моими действиями Сенешаль вынужден был идти в кильватере — я полностью взял инициативу в свои руки. И всё же командант какими-то неуловимыми движениями головы и взглядами отдал приказ своим людям перекрыть ажану пути к отступлению. Один из лейтенантов как бы невзначай оказался за спиной полицейского, а пара рядовых жандармов тут же встали рядом, чтобы не дать жертве никакой возможности дёрнуться.

— Ажан, — обратился я к полицейскому, — покажите-ка ваши руки, будьте любезны.

— Это ещё для чего? — побледнел тот. — Зачем вам мои руки понадобились?

— Не выделывайтесь. — На плечи ажана легли тяжёлые ладони двух жандармов. — Не заставляйте нас выдёргивать ваши руки из карманов силой.

— Руки вам мои надобились, — почти выплюнул тот. — Нате, глядите!

Он выдернул ладони из карманов — обе оказались затянуты в чёрные кожаные перчатки.

— Глядите, чего уж там! — выкрикнул он, нервным движением сорвав перчатки и швырнув их под ноги. Ладони ажана пятнали уродливые чёрные следы ожогов. — Насмотрелись? Или желаете пальчиками потыкать, господа жандармы?

Есть такой отвратительный звук, в нём для меня слилось всё скверное, что было на фронте — визг снарядов, смех связанных ремнями безумцев, пулемётное стаккато, но больше все же тонкий звон выдернутой чеки. Именно его я слышал в голове всякий раз, когда моя версия рассыпалась с треском. Святые, как же я ненавижу этот звук!

Особняк покойного астрийского атташе в свете уличных фонарей выглядел жутковато из-за черневших на фасаде флагов империи. Часового у дверей не оказалось, и это не удивило меня. Скорее наоборот, я выдохнул с облегчением. Убирать солдат от особняка астрийцы бы не стали, тем более после нападения на первого секретаря их консульства. Значит, злоумышленники проделали ровно то, на что я рассчитывали — забрались в дом и сейчас без сомнения вытаскивают хагенсталлеры неучтённого фонда из открытого родным ключом сейфа.

Если бы это не случилось нынче ночью, то на моей карьере в «Континентале» можно ставить жирный крест. Об этом позаботится если не Сенешаль, точивший на меня зуб после провала с ажаном, так мадам-дипломат уж точно. Сторонний специалист, проваливший дело с треском, оскорбивший ветерана войны, — тут и убийством Дюрана запретят заниматься. И не то чтобы все мои недруги были совсем неправы.

До сих пор стыдно за кавалерийский наскок на ажана с обожжёнными руками. Ведь можно было всё проделать тоньше и, главное, умнее — предложить ему закурить, и поинтересоваться, зачем носит перчатки. Тут бы всё само собой и вскрылось, но я поддался охотничьему азарту и ринулся в атаку очертя голову. Закономерно, что теперь всё приходилось проделывать без какой-либо поддержки со стороны жандармерии. И не скажу, что она оказалась бы лишней сейчас.

Часовой нашёлся на своём посту — он лежал на пороге особняка. Левая сторона головы его почернела от крови. Удар в висок, такой же, каким прикончили шофёра первого секретаря и едва не отправили на тот свет его самого. Астриец снова подпустил убийцу смертельно близко. Если в случае с автомобилем всё понятно, злоумышленник просто выскочил из ближайшей подворотни, то почему часовой совершил столь чудовищную оплошность, которая стоила ему жизни, я не понимал. Это только подтверждало мою версию с ажаном, но, выходит, я ошибался насчёт его личности. Что ж, скоро проверю.

Двери особняка не были заперты, а в просторной прихожей обнаружился ещё один покойник — личный слуга военного атташе лежал на лестнице лицом вниз. По ковровой дорожке растекалось чёрное в ночной тьме пятно крови. Злоумышленник в прямом смысле шёл по трупам. Он не особо скрывал своё присутствие, довольно громко шуруя на втором этаже, в спальне атташе. Стараясь не шуметь, я поднялся по лестнице, обойдя мёртвого слугу. На ходу вынул из кобуры пистолет и для верности взвёл курок. Автоматический пистолет «Мастерссон-Нолт» четвёртой модели выстрелил бы и без этого, однако на фронте я привык доверять только оружию с взведённым курком. Так мне спокойнее.

Дверь в спальню оказалась приоткрыта, злоумышленник явно никого не опасался, из щели в коридор падала длинная полоса света. Шторы на окнах в комнате достаточно плотные, чтобы свет просочился на улицу, так что убийца орудовал, включив электрическое освещение. Я подошёл к двери, осторожно отворил её — створка скользнула на отлично смазанных петлях, и шагнул в спальню покойного военного атташе. У злополучного комода сидел на полу ажан, отвечавший за этот квартал, сменивший форму на поношенный костюм в синюю полоску. Он быстрыми, экономными движениями сгребал весело позвякивающие золотом мешочки в большую сумку.

— Не переутомился, флик? — усмехнулся я. — Может, помочь?

Ажан вскинулся, глянул на меня волком. Однако не растерялся при виде нацеленного на него пистолета. Он отпустил ворот мешка, медленно поднялся, опуская руки и освобождая намотанную вокруг правой ладони цепочку со свинцовым грузилом. Вот чем он убивал — неприятное оружие, вроде небольшое, в рукаве спрятать можно, а грузик легко раскалывает самые крепкие черепа. Иные умельцы на фронте даже каски пробивали такими. В ближнем же бою цепь даёт возможность придушить врага и перехватить его руку со штыком или тесаком.

— Не шали, приятель, — покачал головой я. — Брось цепочку, руки за голову и на колени. Или я прострелю тебе правую руку, а потом обе ноги, чтобы никуда не делся, пока я по телефону жандармов вызову.

И тут я снова просчитался, хотя всё было у меня перед глазами. Слишком уверено чувствовал себя особняке ажан, слишком нарочито медленно встал и привлёк к себе всё моё внимание. Ошибку я осознал, лишь когда горло моё захлестнула удавка с узлами, уверенно расположившимися справа и слева от кадыка. Я инстинктивно дёрнул левой рукой, пытаясь перехватить её пальцами, и, конечно же, ажан воспользовался этим. С неприятным свистом мелькнуло в воздухе между нами свинцовое грузило, и боль обрушилась на мою правую ладонь. Затрещали кости — пистолет упал на ковёр.

Ажан не стал рисковать бить меня в висок свинчаткой — велика была опасность задеть стоявшего прямо за моей спиной сообщника. Он сунул левую руку в карман пиджака, вытащил литой кастет и быстро приладил его на пальцы правой. Этого времени мне хватило, чтобы немного прийти в себя и начать действовать.

Я оттолкнулся ногами от пола, всем весом навалившись на сообщника ажана. Тот попятился назад, давление удавки ослабло, и в лёгкие мои тонкой струйкой потёк воздух. Но я не стал зацикливаться на этом, а изо всех сил врезал левым локтем в бок душившему меня ублюдку. В ответ не без удовлетворения услышал глубокий вдох и стон боли. И тут на меня налетел ажан, целя кастетом в лицо. Я дёрнулся в сторону, увлекая за собой не успевшего опомниться сообщника убийцы, и мы оба завалились на ковёр. Сообщник снова застонал, когда я обрушился на него всем телом, удавка соскользнула с моего горла. Ажан ринулся на меня, пытаясь ударить, но я скатился с его сообщника и от души пнул убийцу в колено. Он скривился от боли, однако сразу ответил ударом ноги. Целил в пах, но я успел закрыться бедром. Убийца попытался снова врезать мне, я улучил момент, когда он занёс ногу для удара, и просто толкнул его в опорную. Ажан не удержал равновесие и как подкошенный рухнул на ковёр. Я же, не поднимаясь, рванулся к лежавшему у двери в спальню покойного атташе пистолету.

Пальцы левой руки сомкнулись на знакомой рукоятке, однако снова вмешался сообщник убийцы. На мою ладонь опустился каблук, вдавливая её в пол. Я застонал от боли и поднял взгляд. Так я впервые увидел сообщника ажана — им оказалась женщина со спокойным лицом и ледяным взглядом. Та самая, кто с ненавистью смотрел на особняк астрийского атташе. Та, из-за кого я спрашивал повара и слугу о дамочках, до которых, как оказалось, дипломат был весьма охоч. Та, кого я выкинул из головы после неудачи с одним из ажанов. В эту секунду у меня в голове всё сложилось воедино.

Она открыла дверь ажану среди ночи, не привлекая внимания. Она проводила его в спальню атташе. Вместе они связали астрийца и выпытывали из него секрет ключа от комода. Этим утром ажан подслушивал нас под дверью, и вместе с любопытным приятелем, которого, может быть, и сам пригласил для отвода глаз, услышал о том, у кого хранится ключ. А ночью часовой подпустил к себе женщину на такое расстояние, на какое никогда не подпустил бы мужчину. Несмотря на войну и мстящих вдов, мы, мужчины, до сих пор считаем женщин слабым полом и позволяем себе расслабиться в их присутствии. К концу украшенной узлами удавки, которую держала сообщница убийцы, крепился такой же кусок свинца, как на цепочке ажана. Именно она прикончила часового, не ожидавшего такого подвоха. Ажану, тем более в штатском, тот бы никогда не позволил подойти на расстояние удара.

Я перекатился на спину, чтобы видеть обоих врагов. Ажан поднимался на ноги, заметно кривясь от боли. Всё-таки дважды получить по ним — не самое приятное дело. Его сообщница стояла надо мной, намеренно вдавливая каблук в мою руку, чтобы причинить боль. Она смотрела на меня не как на человека — так смотрит мясник на ещё живую свинью, которую надо разделать. Часто, очень часто мне довелось видеть такие глаза на фронте.

— Кончай его, — велела ажану женщина, — а после собирай золото — и валим.

— Ишь раскомандовалась, — буркнул тот. — Проглядела этого урода…

— Давай-давай, — поторопила его сообщница, которая, похоже, была главной, — времени мало.

— Зря ты полез сюда, — вздохнул ажан, на ходу поправив кастет на руке.

Я понял, что сейчас у меня последний шанс спастись, и надо действовать очень быстро. Ещё перевернувшись на спину, я почувствовал разбитой ладонью холод цепочки, которой был вооружён убийца. Он скинул её, когда надевал кастет. И теперь пришёл мой черёд воспользоваться его оружием. Я не был мастером в обращении с ним, всегда предпочитал огнестрельное, но выбора сейчас не оставалось.

Пальцы правой руки уже начали терять чувствительность, каждое движение отдавалось болью до самого локтя, но я сумел сомкнуть их на цепочке. Рывок, взмах — и она обвивается вокруг лодыжки женщины. Я не дал ей опомниться, сразу рванул оружие на себя. Сообщница ажана вскрикнула от боли, попыталась сохранить равновесие и убрала каблук с моей левой руки. Я тут же схватил пистолет и дважды выстрелил — один раз даже попал. Женщина схватилась за шею, из-под пальцев потекла кровь, но вряд ли я сильно зацепил её.

— Не дёргайтесь! — рявкнул я. — Хватит, наигрались! У меня ещё четыре патрона, вам хватит.

Я перехватил пистолет обеими руками, чтобы ствол не так дрожал, и отполз к стене. Приподнявшись, я опёрся на неё спиной, держа обоих злоумышленников на прицеле.

— С такими руками ты в слона не попадёшь, — выдавила из себя ядовитую ухмылку женщина.

— Хочешь проверить? Рискни.

Ни ажан, ни его сообщница рисковать не захотели. Я поднялся на ноги и скомандовал им:

— Оружие на пол, на колени, руки за голову. Сами знаете, что делать надо.

Они прожигали меня взглядами, однако безропотно расстались с оружием — кастетом, удавкой и парой ножей. Оба встали лицом к стене, заложив руки за голову.

— Дальше что делать будешь? — Голос женщины звучал глухо и ядовито. — Думаешь, мы будем ждать тебя, как паиньки, пока ты до телефона сбегаешь?

— Подожду, — ответил я.

Часовой у дверей вряд ли был тут один, а мои выстрелы должны были перебудить всех солдат в особняке. Астрийцы народ основательный, одного часового не оставили бы дежурить на всю ночь. Не по уставу. А значит, в доме где-то сидят ещё солдаты с разводящим, и даже если никто не услышал выстрелов, то когда придёт время менять часового, тревогу поднимут-таки.

Так оно и вышло — не минуло и десяти минут напряжённого молчания, пока я караулил ажана и его сообщницу, изо всех сил стараясь не уронить пистолет, как на лестнице застучали тяжёлые армейские ботинки, и в коридор ворвались трое астрийских солдат с пистолет-пулемётами «Ригель» в руках.

— Всем замереть! — рявкнул на розалийском с сильным акцентом командовавший ими унтер. — Кто дёрнется, получит пять пуль! Ты, — теперь он обращался персонально ко мне, — пистолет на пол, если жизнь дорога!

Я с облегчением отпустил рукоять — и оружие упало на ковёр. Руки распухли настолько, что я их почти не чувствовал и боялся уронить его до прибытия астрийцев.

— Приятель, давай теперь к этим двум, — повёл стволом «Ригеля» унтер. — Пускай начальство разбирается с вами.

Я просто сел на пол, откинувшись головой на стену, пистолет толкнул ногой к унтеру, чтобы у того не было соблазна прикончить меня. Возражать астриец не стал. Я же откинулся головой на прохладную, оклеенную дорогими обоями стену, и понял, что мне отчаянно хочется закурить. Давно уже не было этого желания — я считал, что сумел победить эту привычку. А вот нет, теперь при первой возможности затянусь горьковатым табачным дымом.

Не скажу, что ненавижу свой мундир, даже не понимаю тех, кто может испытывать чувства к хорошо скроенному отрезу не самой дешёвой материи. Кажется, в своё время, когда я только попал на фронт, он для меня что-то значил, однако очень быстро все иллюзии пропали — их сожрала война вместе с большим куском моей души. Вот и сейчас я без лишних эмоций оделся в парадный мундир, чтобы предстать перед мадам дипломатессой в лучшем виде. Все костюмы мои можно было в лучшем случае назвать видавшими виды, для частного детектива сойдут, а вот для аудиенции у чиновницы высокого ранга — уже нет. Отказать мадам дипломатессе, той самой даме, что устроила разнос в особняке покойного астрийского атташе, я не решился. Она могла доставить мне такие неприятности, что никакое военное прошлое, а также былые и недавние заслуги не спасут. Да и чего мне бояться встречи с ней? Глупости.

Одеваться в вычищенный и отглаженный мундир пришлось куда дольше, чем обычно. Застёгивать распухшими и плохо отзывающимися пальцами все его многочисленные крючки и пуговицы было жутким мучением. Я трижды проклял своё желание выглядеть прилично на аудиенции у мадам дипломатессы, а заодно помянул недобрым словом тех, кто отказывается менять мундиры уже больше сотни лет, сохранив их во всём архаичном пафосе и нелепости. Хорошо хоть, я служил в таком подразделении, где вместо киверов носили кепи даже при парадных мундирах.

До аудиенции ещё было время, и мы с командантом Сенешалем, которого тоже вызвала к себе мадам дипломатесса, курили рядом с массивным зданием, где её ведомство занимало целый этаж. В прежние времена представительство министерства иностранных дел занимало бы отдельный дом, однако теперь оно не могло себе этого позволить. Земля в нашем урбе была слишком дорога, и даже самым важным чиновникам приходилось ужиматься.

Я с удовольствием затянулся «шевиньоном» — такие выдавали только лётчикам, потому что делали на тех же заводах, что патроны к их пулемётам и снаряды к авиапушкам. Одни из лучших, что можно было достать на фронте, и именно к ним я пристрастился во время войны. Горьковатый дым от не самого лучшего табака заполнил лёгкие, отозвался в них неприятным покалыванием, на которое я не обратил внимания. Куривший куда более дорогие «житан» и предложивший мне одну Сенешаль смотрел на меня с удивлением.

— Эта привычка ещё с фронта, — объяснил я свой отказ. — Если сигареты, то только «шевиньон».

Сенешаль пожал плечами и растёр окурок о край урны, прежде чем выкинуть его. Я затянулся напоследок и выбросил свой туда же. Оттягивать неизбежное было глупостью, и мы с Сенешалем отлично понимали это.

Кабинет мадам дипломатессы оказался самым обычным. Небольшой портрет молодой королевы Анны на стене за спиной — наша правительница глядела строгим взором на все входящих. На других стенах развешаны бережно укрытые под стекло фотографии неулыбчивых женщин в форме и пара панорамных снимков перепаханных артиллерией мест сражений. Кое-какие я узнал. Сама хозяйка кабинета сидела за массивным, обитым синим сукном столом. Вместо удобного кресла она выбрала обычный стул с высокой спинкой, точно такие же предназначались для гостей. Правда, нам с Сенешалем присесть она не предложила. Мадам дипломатесса была одета в деловой костюм, но на сей раз без символического кинжала на поясе. Над левым карманом, откуда торчал уголок идеально белого носового платка, я заметил орденскую планку. В прошлый раз она ограничилась только орденом Розы, но теперь я понял, что мадам дипломатесса была награждена ещё несколькими столь же значимыми орденами.

Суровым и практически лишённым эмоций лицом мадам дипломатесса напоминала монахиню. Волосы, как и в прошлый раз, она собрала в строгую причёску.

— Вы понимаете, что натворили? — Приветствия у людей её ранга были не в чести, по крайней мере, к тем, кого они считали ниже себя по статусу. — Столько десяток эльфийских шпионов не наделает за один день, сколько вы сумели. Выставить убийцей военного атташе наших союзников кого? Банальных грабителей! — Она, даже повышая тон, умудрялась говорить негромко. — Кто они вообще такие?

Вряд ли развёрнутый ответ, который дал ей Сенешаль, понравился мадам дипломатессе.

— Она — бывшая «мстящая вдова» из полка «Разящих плакальщиц» полковницы Кригель-Вальримон. Была на хорошем счету во время войны, но после её вынудили покинуть полк из-за промискуитета и нескольких абортов. Не нашла себя в мирной жизни и зарабатывала себе на хлеб проституцией. В это время её и нашёл ажан — тоже ветеран войны, неудовлетворённый своим местом. Он спал с ней и был её сутенёром, однако в скором времени она сумела подбить его на первое совместное преступление. Вместе они ограбили богатого адвоката — тот не стал подавать заявление в полицию по понятным причинам.

Конечно не стал, а кто из приличных с виду людей на месте ограбленного адвоката побежал бы в полицию? Он пригласил проститутку к себе домой, само собой, не уличную девицу, однако это никак не оправдывает почтенного отца семейства. Предай адвокат огласке детали ограбления — и мигом лишился бы практики и семьи заодно.

— После этого ими было совершено ещё несколько преступлений похожего толка. Все по одной схеме. Богатый и приличный член общества приглашал к себе её, она громко кричала во время…

Сенешаль споткнулся на этом месте, прикидывая, как бы поприличнее описать то, что происходило между женщиной и жертвой ограбления. Однако мадам дипломатесса подстегнула его короткой репликой, будто кнутом.

— Я давно совершеннолетняя и была замужем. Мне отлично известно, чем мужчина и женщина занимаются в койке. Продолжайте.

— …во время соития. Он стучался в дверь примерно через полчаса, якобы вызванный обеспокоенными шумом соседями. После они вместе вязали жертву и быстро грабили квартиру.

— Но почему они с адвокатов и прочих приличных членов общества переключились на военного атташе Астрии?

— Несмотря на то, что ограбления замалчивались жертвами, по району поползли слухи. Преступники поняли, ещё немного — и станет ясно, кто стоит за всем. И решили сорвать большой куш. Тем более что астрийский дипломат отличался любвеобильностью, о чём знали многие. Конечно, граф Хоттек был человеком осторожным и никогда прежде не водил дам к себе домой, однако ей каким-то образом удалось влюбить его в себя настолько, что он изменил этому правилу.

— Я видела её, — пожала плечами мадам дипломатесса, — ничего особенного. Не уродка, но астрийский атташе мог позволить себе и более эффектную красотку.

— Всё дело в ненависти, — вместо Сенешаля ответил я. Я тоже присутствовал на допросах, где оба преступника и не думали запираться. Они просто поливали жандармских следователей подробностями преступлений, будто помоями из ведра. Их слова был полны ненависти и презрения к своим жертвам — ведь ни один из них не обратился в полицию, опасаясь разрушить свою репутацию. — Атташе был эффектным, богатым мужчиной, и все прежние дамы, с которыми он спал, сами прыгали к нему в койку. Из-за подарков, что он дарил, или просто из желания досадить скучному мужу, а может, покупались на гусарскую внешность и лихие замашки графа. Но она не из таких. Ему пришлось самому побегать за ней, он видел, что она испытывает к нему по-настоящему сильные чувства. Думал, может быть, что любит, а может, просто щекотал так себе нервы.

Астрийский военный атташе вообще был любителем острых ощущений. По словам злоумышленницы, он сам дал связать себя и попытки узнать о том, где хранятся деньги неучтённого фонда, воспринимал как некую непристойную игру. О чём-то он начал догадываться только, когда женщина ушла из спальни и вернулась в сопровождении ажана.

— Ну а про фонд им откуда стало известно?

— Сам же атташе и проболтался, — ответил Сенешаль. — Он вообще любил сорить золотыми хагенсталлерами. А от неё не стал скрывать даже их происхождения. По словам женщины, атташе без принуждения рассказал и про вандерплойговский сейф тоже. Про ключ только молчал, так и не сказал, как они только над ним ни измывались.

Я читал отчёт врача, осматривавшего тело астрийского атташе. Оказывается, только верхняя часть его пребывала в порядке, а вот над гениталиями графа и их окрестностями преступники поработали очень жестоко. И делала это именно женщина — она и на допросах рассказывала обо всех издевательствах, смакуя самые неприятные подробности. А чтобы граф в это время не кричал, ажан придушивал его, не давая набрать воздуха в лёгкие.

— Выходит, атташе вынес все муки и не рассказал своим убийцам, у кого хранится ключ, — обвиняюще уставилась на меня мадам дипломатесса, — но благодаря вам, детектив, всё это оказалось напрасным. Вы знаете, что первый секретарь астрийского посольства только вчера без посторонней помощи смог слезть с кровати на горшок? Вы же намерено подставили его под удар преступников!

— Никак нет, — ответил я с военной чёткостью. — Убийца военного атташе вместе со вторым ажаном, которого он подставил, воспользовавшись его любопытством, подслушивали под дверью спальни, пока мы находились там. Они услышали, что я говорю насчёт обыкновенного протокола обращения с неучтёнными фондами. Но я говорил это не для того, чтобы спровоцировать злоумышленника. Я, конечно, подозревал ажанов, причём сразу обоих, но не знал, что они торчат под дверью.

— Вы могли предупредить меня, — смерила меня ледяным взглядом мадам дипломатесса, — и первый секретарь добрался бы до представительства под надлежащим конвоем. Без происшествий.

— А вы прислушались бы к моим словам? — Я ухмыльнулся самым неприятным образом. — Вы же только и думали, как бы поскорее выставить меня вон, чтобы я не мозолил глаза высокопоставленным особам.

— Могли бы сообщить Сенешалю, уж команданта жандармерии я бы стала слушать, уверяю вас. Но вы предпочли промолчать и довести ситуацию до опасного финала.

Она откинулась на спинку стула и сложила руки на груди. Как это ни странно в подобных обстоятельствах, но я понял, что начинаю заглядываться на эту женщину. Например, сейчас её жест и поза весьма выгодно подчёркивали высокую грудь.

— Впрочем, неважно. Сенешаль, вы сегодня же подадите в отставку. Человек вроде вас не нужен на службе королевству. Вы всё поняли?

— Так точно, — ответил командант, которому осталось не так долго носить погоны.

— Вам же, детектив, я вот что скажу. Мне достанет сил и влияния отдать вас под суд и упечь на каторгу в африканские колонии. Да что уж, дело вы раскрыли, убийц взяли с поличным, победителей не судят, верно? Живите, если вам совесть позволяет.

И тихо добавила, больше себе, конечно, но я услышал:

— И мне — тоже.

Не дожидаясь разрешения, мы с Сенешалем вышли из её кабинета.

Сенешаль подвёз меня до моей квартиры, по дороге мы не сказали друг другу и десятка слов. Он был мрачен и думал о чём-то своём, хотя и не казался раздавленным требованием мадам дипломатессы. Наверное, прикидывал, как жить дальше, когда снимет погоны. Мы попрощались, и я вышел из его автомобиля, однако домой идти было рано, работать сегодня я точно не буду, а значит, остаётся только одно. Я отправился в кабак на углу Орудийной и Кота Рыболова, где и просидел почти до самой ночи. Я пил бренди, не разводя его водой или льдом и почти не закусывая, курил «шевиньон» под удивлённые взгляды бармена и вышибалы — они никогда прежде не видели меня курящим — и слушал протяжные и грустные блюзы, которые выводила на сцене чернокожая певица. Когда же белые перчатки, что я надел, чтобы скрыть бинты и опухоли — последствия нанесённых мне в драке ударов — пожелтели от табака, а на груди мундира появилось несколько пятен от пролитого бренди, я отправился домой, прихватив с собой початую бутылку. В квартире у меня спиртного не было, а утром, думаю, мне снова захочется первым делом приложиться к бутылке. Настроение такое. Когда же через пару дней я приду в себя после запоя, то сразу приступлю к расследованию гибели инспектора Дюрана.

Денег на такси до квартиры хватило, и я неверным шагом поднялся на свой этаж. Долго возился с ключами — пальцы плохо слушались то ли из-за травм, то ли из-за выпитого. Наконец я ввалился в квартиру, первым делом направившись в спальню. Валяться на кровати в одежде мне было не впервой, особенно когда я возвращался, надравшись так сильно, как сейчас.

Открыв дверь спальни, я шагнул на порог, однако даже сильно затуманенный алкоголем разум просигналил мне об опасности. В квартире кто-то был. Я перехватил поудобнее горлышко бутылки, мимоходом сожалея о её содержимом, и направился к вертящемуся креслу, стоявшему на кухне. В нём мне удалось разглядеть тёмную фигуру.

— Только не вздумай разбивать бутылку о мою голову, — произнесла фигура, развернувшись и щёлкнув выключателем.

Электрический свет больно резанул по глазам, и я прикрыл их свободной рукой. Когда же они привыкли, я увидел, что вертящемся кресле на моей кухне сидит инспектор надзорной коллегии Дюран собственной персоной.

— Как бы сильно ты ни надрался, командир, это я — живой и здоровый, — сказал он, ухмыляясь, — а вовсе не вызванная бренди галлюцинация.

От удивления я выронил бутылку на пол и теперь не самый плохой бренди растекался лужей под моими туфлями. Но сейчас мне было на это наплевать.

Интерлюдия II

Закат в Марнии был прекрасен — он красными красками, яркими мазками раскрашивал порт и ближайшие здания. Лучи проваливающегося в океан солнца играли на стволах орудий береговой обороны, на чёрных кнехтах и цепях, ограждающих мостовую. Морские волны окрасились кармином и казалось, что буквально под ногами стоявших на набережной людей плещется и пенится целый океан крови.

И это было правдой — кровь лилась в океан реками!

Пушки береговой обороны плевались пламенем и тяжёлыми снарядами во врага, отлично видимого на горизонте. Летающая крепость Северной лиги, осаждаемая морскими и воздушными кораблями Священного Альянса, вела бой ни на жизнь, на смерть. Многочисленные орудия её отстреливались от наседавших со всех сторон врагов. Небо над крепостью чертили длинные очереди фосфорных пуль. Одной такой хватит, чтобы уничтожить аэроплан — хлипкая конструкция из дерева вспыхнет факелом. Огонь от эльфийского фосфора ничем не погасить. Пилоту остаётся лишь надеяться на чудо и недавно изобретённый ранцевый парашют. Вот только в битве над морем и от него толку мало. И всё равно аэропланы роились над крепостью словно злобные осы, засыпая её верхнюю палубу свинцом и швыряя флешеттные бомбы, безжалостно уничтожавшие экипаж. Аэропланы побольше и получше защищённые несли на себе торпеды разрушительной мощи. Попадания даже одного такого заряда хватало, чтобы уничтожить не самую маленькую орудийную башню, создавая новую брешь в обороне крепости.

Это была ещё не агония, но скоро сражение перерастёт в уничтожение. Планомерное и беспощадное.

Трое стояли на набережной Марния и наблюдали за гибелью летающей крепости. Всего трое, хотя в тот день на улицы урба-крепости высыпало едва ли не всё его население, несмотря на отчаянные попытки полиции и жандармов навести порядок. Народ просто отказывался подчиняться власти — все хотели посмотреть, как сражается летающая крепость лигистов, и как она рухнет в океан, объятая пламенем. Все в тот день — а сражение началось раньше полудня — верили, что вражеская небесная твердыня падёт. Иначе ведь быть не может! В войне наметился перелом, и многим казалось, что конец её не за горами. Ещё не пришло отупение и депрессия, накрывшие всех пару лет спустя, когда война и не думала заканчиваться, а один перелом в ней следовал за другим и далеко не все были в пользу Священного Альянса. Но эти мрачные годы ещё впереди, а сейчас в лучах кровавого заката горела под ударами розалийских линкоров и астрийские небесных дредноутов летающая крепость Северной Лиги.

Однако с набережной за этим в высшей степени впечатляющим зрелищем сегодня наблюдали лишь трое. Все они были эльфами, и если в двоих всякий жители Лиги узнал бы шпионов из низших слоёв общества народа сидхе, то третий разительно отличался от них. Двое стоявших чуть дальше от воды мужчин носили на лицах печать безымянной школы шпионов, где с ранних лет воспитывались дети не самых богатых семейств народа сидхе. Их меняли, делая более похожими на жителей Аврелии, к примеру, розалийцев, в чьих жилах текло много эльфийской крови. Более грубые черты лиц, угловатые, лишённые истинно эльфийской грации фигуры, развитая мускулатура, — всё это делало их внешность отталкивающей в обществе правящих классов Северной лиги. Третьего же никогда нельзя было принять за человека, но не принадлежал он и к народу сидхе. В нём всё было чуждым — фигура, манера держать себя, даже жесты — всё это буквально кричало о том, что этот эльф — чужак. Он не из народа сидхе, давно уже ассимилировавшего весь север Аврелии, и ставшего пусть не плотью от плоти мира Эрды, но и не столь чуждым ему, как третий эльф. Он принадлежал в народу ши, давно покинувшему пределы континента, ушедшему далеко на восток. Там, на островах получивших название Шиппон, они и жили, отрезав себя от остальной Эрды, почти не поддерживая контактов даже со своими сородичами-эльфами из других народов.

— Зачем мы здесь? — осмелился спросить один из шпионов.

— Где именно? — не оборачиваясь, уточнил ши. — В иллюзии или в этом урбе? Тебе стоит научиться правильно задавать вопросы, если желаешь услышать на них те ответы, которые тебе нужны.

— Зачем ты привёл нас в эту иллюзию? — задал вопрос второй шпион. — И именно в этот час, когда «Офнир» принимает свой последний бой рядом гаванью урба Марний.

— Ближе к истине, — кивнул ши. — Вопрос более интересный. Сейчас у командира «Офнира» ещё есть шанс выйти из боя — он может увести крепость на север под защиту Завесы. Но тогда пострадала бы его гордость, а точнее гордыня, которая ему заменяет это чувство. Именно гордыня заставила его драться до последнего, хотя поставленную задачу он уже провалил. Скоро на борт «Офнира» высадится десант с астрийских воздушных кораблей. Две волны удастся отбить, но потери в команде будут слишком велики и третий десант привёл бы к захвату.

— И командир «Офнира» отдал приказ взорвать её двигатели, — продолжил первый шпион.

— Да, — согласился ши, — в результате крепость рухнула в океан, уничтожив почти весь атаковавший её морской флот розалийцев. Их линкоры и крейсера разметало волной, поднятой после падения. Тонны воды обрушились на Марний, оборвав в одно мгновение тысячи жизней. «Офнир» и в смерти нанёс весьма серьёзный урон врагу.

— И какое это имеет отношение к нашей миссии? — поинтересовался первый шпион. — Она пройдёт в Марнии, это я понял, но причём тут упавшая давным-давно крепость?

— Ты слышал о провале князя Багровой листвы в порту Марния? — обернулся, наконец, к своим спутникам третий. Лицо его было последним штрихом в картине чуждости эльфа из народа ши. — Он привлёк внимание к нашей резидентуре, слишком уж хорошее было прикрытие у его корабля.

В голосе эльфа слышались нотки злорадства — он всегда был не в ладах с кланом Багровой листвы, и теперь ему выпала отличная возможность отомстить им. Конечно, он мог выступить против них на совете, снизить влияние опального клана на политику Северной лиги почти до нуля. Это стало бы серьёзным шагом на том пути, по которому шёл эльф народа ши, однако он не привык играть так мелко. Он смотрел дальше и одновременно шире.

— Сейчас все жандармы и контрразведчики будут искать нашего резидента и вскрывать его сеть, — продолжил он. — Они будут слишком заняты этим, чтобы обращать внимание на что-либо ещё.

— К примеру на нашу группу, — кивнул второй шпион.

На «Офнире» прогремел оглушительный взрыв. Прорвавшиеся торпедоносцы атаковали его правый борт — сразу пять зарядов невероятной мощи разнесли на куски две батареи тяжёлых орудий и стёрли в лица летающего острова оборонительную пулемётную позицию. Так что дерзким аэропланам удалось даже вернуться из самоубийственного рейда, хотя и не всем.

— Но что мы будем делать в этом урбе? — настаивал первый шпион. — Закладок там князь оставить много не успел, от них толку никакого, резидентура «засвечена». Не самое приятное местечко для миссии.

— Именно поэтому, — кивнул ши, — мы и отправляемся туда. Нас там уж точно не ждут.

— А делать-то что? — проявил весьма несвойственное его профессии нетерпение первый шпион. — Пытаться разузнать правду о строящейся там абсурдной пушке?

— И это тоже, — согласился ши. — А ещё о коренной перестройке энергосистемы урба, которую затеяли власти не так давно.

— Энергетическое орудие, — покачал головой второй шпион. — Мощь его должна быть огромной, однако без накопителя оно не имеет ценности. Подавать энергию напрямую со всех электростанций смысла нет, её нужно сконцентрировать в определённом… устройстве, чтобы выдать импульс максимальной силы. Только тогда это орудие имеет смысл.

— Годы в промышленной разведке дают знать, — растянул тонкие губы в улыбке ши, — именно поэтому я взял тебя. Мы должны понять, что розалийцы пытаются использовать в качестве накопителя энергии. Но не это основной приоритет нашей миссии.

— И каков же он, — спросил первый шпион, — этот ваш основной приоритет?

Вместо ответа ши указал рукой за спину, туда где после серии взрывов внутри корпуса летающая крепость «Офнир» начала медленно и величественно падать с небес в океан.

* * *

Проснуться в постели с роскошной блондинкой всегда приятно, я так думал до сегодняшнего пробуждения. Оно не сулило ничего хорошего. Снилось мне нечто мерзкое, кровавое и явно из времён войны. Кровь хлюпала вокруг, я барахтался в этом чудовищном болоте и не мог выбраться. Когда же кошмар отпустил меня и я сел на постели, то в первый миг подумал, что всё ещё нахожусь во власти чудовищных грёз.

Вся комната пропахла кровью, матрац на кровати, которую я делил с обнажённой блондинкой, стал тем самым жутким болотом из моего кошмара. И кровь на нём была не моей. Она принадлежала моей спутнице. На теле красивой женщины, с кем делил постель прошлой ночью, я видел глубокие колотые раны. Их нанесли с немалым мастерством, что я сумел оценить даже в том сумеречном состоянии, в каком пребывал, вырвавшись из власти кошмара. Били расчётливо, насмерть, так что жертва истекла кровью за несколько секунд. На шее, под грудью, на животе и в районе паха несчастной зияли неширокие, но явно глубокие раны. И большая часть крови пролилась на меня — ведь я едва не прижимался к мёртвой женщине.

Наверное, только благодаря фронтовому опыту я не впал в панику. Не отбросил в сторону кинжал с чёрным клинком. Такие были редкими трофеями во время войны — их носили бойцы особых отрядов альбийской армии, диверсанты, чья задача действовать в ближнем тылу врага. Уверен, что именно им нанесли смертельные ранения блондинке.

Сев на кровати, я успокоил дыхание и решил для начала собрать мысли вместе. Не получилось. Я отлично помнил себя, чем живу, над какими делами работал в последнее время. Но вот ближайшее прошлое будто пресловутая корова языком слизала. Мне лишь смутно знакомым казалось лицо мёртвой блондинки, лежавшей со мной в одной постели. Я не представлял, где оказался и каким образом. По памяти будто ластиком прошлись, начисто стерев события. А ведь они были очень важны — в этом я уверен на все сто.

Оставив в покое непокорную память, я направился в ванную комнату, прошлёпав голыми пятками по полу. Одежды на мне было не больше, чем на моей мёртвой спутнице. Кинув альбийский кинжал в раковину, я пустил холодную воду и несколько раз умылся, стараясь не слишком сильно шуметь. Как будто боялся разбудить оставшуюся в постели женщину, хотя и понимал — её уже мало что сможет поднять на ноги. С лица кровь удалось смыть довольно легко, а вот с кистей рук и предплечий пришлось отдирать её присохшую ногтями, оставляя на коже длинные царапины.

Не скажу, что привёл себя в порядок, но хоть в какой-то божеский вид, осталось одеться, и пора покидать столь неуютную комнату. Одежда моя валялась рядом с кроватью, по счастью на исподнем, брюках и сорочке с пиджаком не осталось следов крови. Натекшая с постели лужа была в опасной близости от моей одежды, но мне повезло. Кинжал я обмотал куском ткани, отрезанным от простыни, и спрятал в карман. Отмыть воронёный клинок до конца не удалось, но орудие преступления надо забрать с собой. Шляпа и плащ обнаружились в небольшом коридоре. Что самое удивительное, на той же вешалке обнаружилась и наплечная кобура с верным «Мастерсон-Нольтом» и парой запасных магазинов.

Пока одевался, прикинул, где могу находиться. Скорее всего, это недорогие меблированные комнаты. Такие сдают внаём в сотнях громадных жилых зданий нашего урба. Именно эта комната, почти уверен, была из тех, что облюбовали влюблённые парочки или изменщики-мужья, которым негде больше предаться любовным утехам. Ещё, конечно, были не самые дорогие, но и не совсем уж дешёвые проститутки, но об этом я старался не думать. Даже на фронте я не был охотником до продажной любви.

Ключ от комнаты нашёлся в кармане плаща, и я уже хотел вставить его в замочную скважину, как на дверь обрушились удары.

— Откройте, полиция! — раздался голос с той стороны, и я понял, что подставили меня весьма грамотно. Но всё же кое в чём неведомые враги просчитались, не учли некоторых особенностей моего организма, изменённого во время войны алхимиками.

Не став дожидаться, пока ажан (или ажаны, что скорее) высадит дверь, я бросился к балкону. Принимать бой с полицией не входило в мои планы. Балкон оказался небольшим, в исталийском стиле, огороженным кованой оградой мне по пояс. Но что самое неприятное, от одного взгляда вниз у меня дух захватило. До земли было никак не меньше полусотни этажей. Это ничуть меня не удивило — по всей видимости, меня подставляли профессионалы, точно всё рассчитавшие, и уж они бы точно не дали мне возможности легко покинуть квартиру через окно или балкон. А значит, у меня только один путь побега — наверх.

Не без внутреннего трепета под аккомпанемент барабанного стука в дверь, от которого та содрогалась, будто в ужасе, я забрался на кованую ограду, выпрямился, стараясь не думать о том, что случится, если потеряю равновесие, и дотянулся до балкона этажом выше. Благословите, Святые, перенаселённость урбов, желание застройщиков как можно больше впихнуть на небольшую площадь, и невысокие потолки! Я подтянулся и не без труда, но всё же сумел забраться на балкон этажом выше. К счастью, шторы на окнах были плотно задёрнуты, и даже если кто и находился внутри, моё короткое вторжение оказалось незамеченным. Я забрался ещё выше, и на следующем балконе мне несказанно повезло. Прочная труба водостока, гладкая парой этажей ниже, здесь крепилась к стене, и я смог почти без труда вскарабкаться по ней до самой крыши.

А там моей удаче пришёл конец. К сожалению, труба оказалась ниже обреза крыши, что вполне закономерно. Пока карабкался, уповал на разгильдяйство строителей, но не тут-то было — водосток смонтировали правильно. Значит, придётся снова рисковать, пытаясь забраться на крышу. Став правой ногой на крепление, я отпустил руки и как мог быстро закинул левую на широкий раструб водостока. В этот миг удача окончательно повернулась ко мне спиной, я понял, что теряю равновесие и начинаю заваливаться назад. Ухватиться было не за что, и я без толку шарил руками в воздухе, уже понимая, что мёртв.

Есть такое жуткое ощущение. Оно приходит на фронте с опытом. Я видел его в глазах обречённых. Ярче всего оно, конечно, читалось по лицам дезертиров, насильников и прочей сволочи, которую приходилось выводить в расход сразу после короткого заседания трибунала. Столь же часто оно горело в глазах раненых в госпиталях, тех, кого выносили в особые палаты для умирающих, а когда и просто под навесы, растянутые на улице. Морфия и сил магов-медиков не хватало даже для срочных операций, что уж говорить о тех, кто скоро скончается и сам. А вот сейчас это ощущение накрыло меня с головой, захлестнуло, будто океанская волна.

Но умереть в тот день мне было не суждено. Чьи-то крепкие руки схватили меня за предплечья и легко втащили на крышу. Я растянулся на мокром холодном бетоне, глядя в небо и пытаясь понять, на каком свете нахожусь — на этом или уже на том.

В реальность меня вернуло нависшее лицо в сине-чёрном кепи войск противовоздушной обороны.

— Сдавайся, шпиён, — услышал я, а затем ощутил довольно чувствительный пинок ботинком по рёбрам. — Вставай и говори, за какой надобностью полез к нам на пост?

Конечно, здание высокое, и на его крыше стоят зенитные пулемёты на случай атаки в неба. Посты никто не снимает, помня вероломные нападения предыдущей войны, когда ноты и ультиматумы вручались буквально за часы до того, как на города падали первые бомбы.

Подняться на ноги я смог сам, но тут же повело в сторону, и одному из тесно стоявших вокруг солдат пришлось хватать меня за локоть, чтобы я снова не растянулся на крыше.

— Слаб шпиён стал, — заявил тот же боец, а точнее шеф-капрал, что первым склонился надо мной, и, скорее всего, угостивший ботинком по рёбрам. — От одного удара сомлел, как девица.

Остальные заржали, будто кони. Конечно, с развлечениями на крыше высотного здания туговато — рады и такой шутке. Тем более когда шутит командир.

— Ну, выкладывай, вражья морда, с чем к нам пожаловал! — насел на меня шеф-капрал. — Или ещё пару раз угостить — так мои ботинки завсегда готовы!

— Я не шпион, — сумел выдавить я из себя. Как ни странно, голос был хриплым, а слова приходилось едва ли не выплёвывать. — Не шпион, — повторил я. Близость смерти ещё туманила разум, и даже удар ботинком по рёбрам не привёл меня в себя.

— Так-с, — резюмировал капрал, — запираемся, значит. Ну-ка, подержите его, ребятки, сейчас я прочищу ему мозги. Пара хороших оплеух и не таким разум возвращала.

Меня подхватили солдаты, удерживая за плечи и локти. Бойцы похохатывали, уже предвкушая потеху. Капрал же нарочито медленно принялся поддёргивать рукава мундира. Но развлечению помешал командный голос, лязгнувший орудийным затвором:

— Отставить!

Капрал скорчил недовольную мину, однако быстро привёл в порядок форму и вытянулся во фрунт перед сравнительно молодым лейтенантом. Тот был типичным аристократом в идеально отутюженном мундире и брюках, о стрелки на которых можно порезаться. Даже тонкие усики по неистребимой моде молодых офицеров от аспиранта[8] до капитана или команданта. Не хватало только стека или тонкой тросточки в левой руке.

— За твои шпионом уже пришли, — тише и спокойнее, однако всё так же с холодом в голосе заявил офицер, пропуская вперёд человека в недорогом костюме и шляпе-котелке в сопровождении двух ажанов.

Я заметил, что один из патрульных полицейских носит на руках чёрные перчатки из тонкой кожи. Да и лицо его мне показалось знакомым. Помнить бы ещё откуда. Правда, выражение мрачного торжества, написанное на лице ажана, явно не сулило мне ничего хорошего, так что знакомство мы свели, скорее всего, при не самых приятных обстоятельствах.

— Обыскать, — велел детектив, и тот самый ажан в чёрных перчатках грубо прошёлся по моим карманам, освободив их от бумажника, часов-луковицы, пистолета, носового платка и, конечно же, окровавленного кинжала.

— Альбийский, стало быть, шпиён-то, — глубокомысленно изрёк капрал, но тут же умолк под испепеляющим взглядом офицера.

— Орудие убийства с собой таскать, — удивился детектив, бережно заворачивая кинжал в платок, — для этого надо быть круглым идиотом. Мог бы и остаться в комнате, не пришлось бы нам на крышу карабкаться.

Я уже достаточно пришёл в себя и был вполне в состоянии ответить ему, однако знал железное правило задержанного. Молчать, ни при каких обстоятельствах не открывать рта, потому что каждое сказанное слово обязательно будет использовано против тебя.

— Молчаливый какой, — усмехнулся детектив. — В машину его — в участке поговорим по душам.

Хорошо хоть, сразу не пообещал через табак пропустить[9].

Солдаты отпустили меня, однако ажаны знали своё дело крепко. Я даже дёрнуться не успел бы, имей такое желание, как они подхватили меня под локти и повели к двери, ведущей на верхний этаж дома. Наверное, мой недруг в чёрных перчатках просто мечтал, чтобы я хотя бы немного рыпнулся, что можно принять за сопротивление, но я не доставил ему такого удовольствия. Шёл сам, на тычки никак не реагировал и, главное, молчал. Слишком хорошо я знаю повадки наших патрульных — любое неверное слово или жест они истолкуют так, чтобы хорошенько приложить тебя дубинкой по рёбрам.

Ажан всё же нашёл как меня достать. Когда садились в чёрный автомобиль, он крепко приложил меня о край крыши лицом. Боль взорвалась в голове трёхдюймовым снарядом, ноги подкосились, и патрульным пришлось приложить известные усилия, чтобы я не растянулся на тротуаре. Снова ударив, теперь уже о край дверцы, но не так сильно, как в первый раз, ажаны сунули-таки меня в салон. Тот, что в чёрных перчатках, пристроился с одного бока, второй подпёр с другого. Детектив уселся на переднее сидение.

Шофёр увидел мою окровавленную физиономию в зеркальце заднего вида и недовольно скривился.

— Дайте ему хоть платок, что ли, — сказал он.

— Много чести, — бросил в ответ ажан в чёрных перчатках. — Пара ссадин — всего делов-то.

— Предупреждаю, — равнодушно заявил шофёр, поворачивая ключ зажигания, — если он тут всё кровью своей зальёт, вы будете мне машину драить.

— Дайте ему платок, — распорядился детектив, даже не обернувшись к нам.

Конечно, кому хочется иметь проблемы с гаражом участка — в следующий раз ведь можно и пешком на задержание преступника отправиться.

Тот, что в перчатках, словно и не слышал слов детектива, и платком пришлось делиться второму.

Участок, куда меня привезли, ничем не отличался от всех прочих. Он занимал первые этажи высотки, имел свой вход, а от обнаглевших в последние месяцы анархистов его охраняли бойцы специального отряда полиции в кирасах поверх обычной формы и шлемах вроде тех, что носили штурмовики на фронте. На плечах у них висели крупнокалиберные дробовики. В общем, выглядели они грозно, ничего не скажешь, однако анархисту с бомбой за пазухой или в портфеле мало что могли противопоставить.

Ажаны снова не стали церемониться со мной, пока вытаскивали из автомобиля и вели прямиком в комнату допросов. Особенно старался тот, с чёрными перчатками на руках, второй же, скорее, не давал мне упасть. То ли ажан был не сторонником лишнего насилия над задержанным, то ли его товарищ в чёрных перчатках перешёл некую границу, однако поглядывал тот на второго патрульного с явным неодобрением.

В комнате для допросов меня усадили на стул, прикрученный к полу, и зачем-то надели наручники. Как будто по дороге я сбежать не мог, а теперь, находясь посреди полицейского участка, стал вдруг представлять опасность.

— Выйди, — велел ажан в чёрных перчатках второму, — мне с этим субчиком потолковать надо с глазу на глаз.

— Не переусердствуй только, — бросил тот, шагая к двери. — Офицер Тибо быстро бумажки на него оформит.

— Да ты не бойся, — усмехнулся ажан, — я его и пальцем не трону без команды. Мне именно что потолковать надо.

— Ну, давай-давай, — кивнул второй ажан, открывая дверь, — толкуй, да не увлекайся.

Он явно не поверил заверениям товарища.

— Не помнишь меня, поди, — скривил губы в ухмылке полицейский. — А я тебя сразу срисовал, приятель. У тебя таких, как я, походя обиженных, не один десяток, верно? Но не повезло тебе со мной снова свидеться. — Он стянул с пальцев печатки — под ними кисти рук его были покрыты уродливыми следами ожогов.

Это было как молния, как быстрые, резкие, словно винтовочные выстрелы, хлопки в ушах. Я вспомнил эти руки, вспомнил ажана, швырнувшего на асфальт перчатки, вспомнил автомобиль секретаря астрийского консульства.

Вот оно! Вот! Но — что дальше? Что?

— Нет, не помню, — оказывается, я произнёс эти слова вслух, чем немало удивил ажана. — Ничего не помню…

— Это ничего, приятель, — пообещал мне патрульный, — ты не бойся, мы тебе память вернём. Здесь и не таким возвращали. Особенно после доброй порции табачку.

— Отставить, — раздался от двери голос детектива, которого, как я теперь знал, звали Тибо. — Никакого табака без моего приказа. Вам всё понятно, ажан?

Натягивающий обратно чёрные перчатки патрульный согласно кивнул, но сразу видно, без особого энтузиазма. Очень ему хотелось пропустить меня через табак, а уж после говорить.

— Давайте для протокола, — сел напротив меня детектив Тибо. — Ажан, вы пишмашинкой владеете? — Тот кивнул. — Будете вести протокол, не хочу сюда привлекать лишние уши.

Мой недруг уселся за отдельный столик, заправил в печатную машинку лист бумаги, быстро набрал «шапку» и приготовился набирать, что скажут.

— Для протокола, — начал детектив. — Ваше полное имя, возраст.

Я представился, назвал дату рождения.

— Род занятий.

— Детектив агентства «Континенталь».

— Для протокола: удостоверения при вас найдено не было, равно как и разрешения на ношение огнестрельного оружия в пределах урба.

Пишмашинка весело стрекотала, пока ажан печатал на ней слова детектива.

— Я имею право на телефонный звонок и хочу воспользоваться им немедленно, — заявил я.

— Если хотите звонить своему патрону, то прежде подумайте хорошенько. Вы считаете, мы не установили личность убитой вами женщины? Вряд ли Робишо будет рад узнать, что вы спали с его секретаршей, а после жестоко расправились с ней. Кроме орудия убийства в ваших карманах нашли ещё кое-что — и эта улика обличает вас полностью.

На стол передо мной легка сложенная в несколько раз записка.

И снова накатило. Тьма — вспышка света бьёт по глазам. Щелчки плети, винтовочные выстрелы в ушах. Блондинка улыбается мне, тонкие пальцы ловко опускают в карман пиджака сложенный вчетверо листок бумаги. Щелчки, щелчки, щелчки. Выстрел! Вспышка! Разворачиваю её листок, он долго лежал в кармане, я забыл о нём. Тьма…

Я тёр лицо, пытаясь вернуть ускользающие воспоминания. Но они уже летели прочь стаей чаек, хохоча надо мной.

— Текст, — постучал пальцем по записке Тибо, — изобличает вас.

Я едва сумел сосредоточиться на расплывающихся буквах.

«Всегда свободна после семи. Ищи меня в „Лучезарном городе“, в открытом кафе на первом этаже».

Никаких пошлостей вроде следов губной помады, всё сухо и очень деловито. В духе особы, что могла быть очередной пассией Робишо, он всегда подбирал таких — дамочек без лишних иллюзий.

— Обойдёмся без телефонных звонков, думаю, — усмехнулся детектив. — А теперь выкладывайте, зачем вы убили её? Дурные сны? Память о войне? Показалось, что вы в траншее — и схватились за нож? Это бывает, война многих искалечила. Признайтесь, и вам грозит только дурдом, а не тюрьма и не каторга.

— Не помню, — уверенно заявил я. — Кинжал не мой, что он делает в моём кармане — не знаю. Это точно не бэпэтэ[10], женщину били профессионально, так чтобы истекла кровью. Такие ранения не нанесёшь в приступе траншейного безумия.

— Значит, вы признаётесь, что хладнокровно убили беззащитную жертву?

Ажан ещё веселее застучал по клавишам пишмашинки.

— Я не проходил специальной подготовки, на фронте был простым солдатом. Я могу отличить раны, нанесённые профессионалом, но сам так бить не умею. Руку мне никто не ставил.

— Знаете что, — вздохнул Тибо, — я мог бы оставить вас на пару часов этому ажану. Он так обижен на вас за что-то, что готов измолотить в фарш. — Услышав эти слова, патрульный оторвался от пишмашинки и уставился на меня хищным взглядом. Он стал похож на голодного пса, только и ждущего, чтобы его спустили с цепи и дали команду «Рвать!». — Но мне нужен результат, а не ваш покалеченный труп. Так что прибегнем к методам современной науки.

Детектив вынул из-под стола саквояж — я не заметил, чтобы он вносил его в комнату для допросов. Наверное, саквояж находился тут всё время, как раз на такой случай.

— Одна инъекция, и вы заговорите, — заявил Тибо, вынимая из саквояжа пузырёк с лекарством и шприц. — Все говорят, и вам препарат язык развяжет быстро. Куда быстрее кулаков ажана.

Услышав такие слова, помянутый ажан отвернулся обратно к пишмашинке.

Если наклейка на пузырьке не врёт, то внутри — каллокаин, мощная «сыворотка правды». Похоже, Тибо решил взяться за меня всерьёз, или времени у него немного, и он хочет «расколоть» меня до того, как явятся люди посерьёзнее, чтобы забрать моё дело. Убийство секретарши патрона регионального представительства детективного агентства «Континенталь» — явно не уровень простого офицера криминальной полиции, каким был Тибо. Он знает, что за мной придут серьёзные люди, и хочет добиться результата прежде, чем это случится.

Что ж, будет ему результат.

— Для протокола, — сказал я, когда Тибо принялся подтягивать мне рукава пиджака и сорочки, чтобы ввести препарат внутривенно, — на фронте мой организм подвергался изменениям с помощью неизвестных мне алхимических препаратов.

— Всех нас там какой только гадостью не травили и не пичкали, — усмехнулся Тибо, нашарив вену у меня на локтевом сгибе и аккуратно, с почти фельдшерской точностью введя иглу. — Для каллокаина это не помеха, уж поверь мне. Он всем языки развязывает. Гарантия.

Тибо надавил на поршень, и прозрачная жидкость влилась в мою кровь.

Вспышка! Вспышка! Вспышка!

Тьма…

Первыми всегда возвращаются самые примитивные чувства. Желание опорожнить кишечник и мочевой пузырь. Голод, от которого сводит желудок. Холод, забравшийся в самые кости. Потом приходят поверхностные ощущения. Ровный металл стола под спиной, грубая ткань простыни сверху. И самыми последними — полноценные чувства. Зрение и слух.

Темнота и тишина. Не тьма, что обнимала меня ещё считанные минуты назад, обычная темнота. Холод металлического стола, грубая ткань простыни и стягивающая большой палец правой ноги бирка не давали пространства для воображения. Я в морге, где и должен был оказаться после инъекции каллокаина.

Я сильно лукавил, говоря детективу Тибо, что не проходил особой подготовки. Очень даже проходил, вот только до тех досье ему никогда не добраться. Тогда же опытные алхимики изменили и моё тело. Оно не только умело сопротивляться магии. Командование позаботилось о том, чтобы бойцы нашего подразделения ничего не выдали под «сывороткой правды», даже такой убойной, как каллокаин.

Смерть моя выглядела натуральнее некуда. Остановился пульс, глаза не реагировали на свет, а нервные окончания — на боль. Без серьёзного анализа с привлечением магии «ложную смерть» никак не опознаешь. На этом и строился расчёт.

Я не думал, что Тибо решит накачать меня каллокаином, это очень облегчило побег из-под стражи. Я прикидывал, сколько продержусь, если за меня возьмутся всерьёз и в самом деле примутся обрабатывать ботинками по рёбрам, почкам и голове. Тогда бы я тоже впал в состояние «ложной смерти», однако выходил бы из него намного дольше и вряд ли смог бы вот так запросто подняться с металлического стола в морге полицейского участка.

Конечно, мне даже исподнего не оставили, так что пришлось шлёпать по полу голыми пятками. Первым делом надо найти туалет, потому что кишечник и мочевой пузырь уже поднимали бунт, грозя исторгнуть своё содержимое вне зависимости от моего желания. Осложнялось дело тем, что всё тело моё затекло за время неподвижного лежания на столе. Передвигался я медленными и аккуратными шагами, как паралитик, держась рукой за часто стоящие столы с мертвецами.

В морге, к слову, был настоящий аншлаг, наверное, чтобы определить на стол меня, пришлось выкинуть какого-нибудь бродягу. По крайней мере, пустых столов, кроме того, что покинул я, больше не было — на всех лежали накрытые несвежими простынями тела. Несколько раз я неловко хватался то за мёртвую руку, то за ногу. Это напомнило мне о фронте, о заполненных трупами траншеях, где, куда ни ткни, попадёшь в покойника — своего или вражеского. Тогда и спать привыкали среди мертвецов.

Кое-как доковыляв до двери, я порадовался, что запирать её не стали, хотя внушительный засов снаружи имелся. Глянув на него, я вспомнил разговор с отставным офицером контрразведки, а теперь инспектором министерства труда. Он говорил о «закладках» эльфийских магов — покойниках, которые должны встать по команде их повелителя-мертвовода. Оставалось порадоваться, что в этом участке о таких не ведают и не принимают против них даже самых простых предосторожностей вроде закрытой на прочный засов двери.

Работники морга были обычными людьми, так что туалет я нашёл быстро. С удовольствием, редко с чем сравнимым, я сделал там все дела и хорошенько умылся. Вода в кране, как назло, была даже не холодной, а ледяной. Она неплохо прочистила голову от остатков одури «ложной смерти», но сам процесс умывания доставил мне немало неприятных ощущений. Я и так замёрз, а уж после ледяной воды у меня зуб на зуб не попадал.

Теперь нужно найти комнату хранения вещественных доказательств. Уверен, моя одежда, кроме исподнего разве что, а заодно и оружие вместе с кинжалом, которым убили секретаршу Робишо, хранятся там. К тому же там круглые сутки дежурит вахтёр, у него можно узнать, сколько я провалялся трупом. Сейчас, наверное, глубокая ночь, судя по тому, что в морге никого нет, даже дежурной смены санитаров.

Бредя по коридорам подземной части полицейского участка, я думал, что со стороны запросто могу сойти за зомби из легенд об Афре или оживлённого эльфийской магией мертвеца из «закладки». Такие встречались нам на фронте, правда, не слишком часто. Бойцы из покойников никакие, а гнать их толпами на пулемёты слишком большая роскошь, как вскоре поняли лигисты. Ходили слухи о том, что из колоний привозили тамошних шаманов — хунганов и бокоров, превращавших мертвецов в зомби. Последние якобы не были тупыми куклами, только и могущими лезть на проволочные заграждения, давая возможность перебраться своим ещё живым товарищам. Африйские зомби — это жестокие, почти неуязвимые для обычного оружия бойцы. Но о них лишь ходили легенды, лично я не видел ни одного чернокожего жреца в наших траншеях.

Доковыляв до прочной двери с табличкой «Камера хранения вещ-ных док-в», я с силой постучал в неё. Сидящий внутри вахтёр, скорее всего, откровенно дрыхнет. Стучать пришлось долго, и будь я обут, то, наверное, уже барабанил в дверь каблуком, чтобы разбудить проклятущего вахтёра. Наконец он соизволил открыть мне, высунув длинный нос через дверь и уставившись на меня одним глазом. Второй скрывала чёрная повязка.

— Чего молотишь в такое время? — спросил было вахтёр, явно ещё не разглядевший меня.

Я не дал ему опомниться, с силой дёрнув дверь на себя. Бедняга-вахтёр едва не вылетел в коридор, так сильно опешил, увидев голого мужика в коридоре. Такого гостя он явно не думал встретить, особенно среди ночи. Я мельком видел себя в зеркале, когда умывался в туалете — воистину краше в гроб кладут. Бледная до синеватого оттенка кожа, запавшие глаза, волосы висят крысиными хвостами. Упырь натуральный, а не человек. И вот такой упырь едва не выдернул в коридор одноглазого вахтёра.

Тот попытался сопротивляться, однако находился в таком шоке, что я легко справился с ним. Хотя приди он в себя хотя бы немного, мне бы это уже не удалось. Затёкшее от долгого лежания в полной неподвижности тело слушалось не слишком хорошо. Если ходил я уже более-менее уверено и не держась за стенку, то драться был уж точно не в состоянии.

Я втолкнул не сопротивляющегося вахтёра внутрь и шагнул следом. После приглушённого света в коридорах подземной части полицейского участка я почти ослеп. В комнате хранения вещдоков горели несколько люминесцентных ламп, не оставляя ни единой тени. Я на ощупь закрыл за собой дверь, задвинув лязгнувший засов.

Растянувшийся на полу одноглазый вахтёр попытался вскочить на ноги и рвануться к тревожной кнопке. Однако я опередил его, повалив обратно пинком в спину. Бить голой ногой было не сподручно, но вахтёру хватило. Он рухнул ничком на кафельный пол, расквасив себе нос.

— Не советую рыпаться, — сказал я, и самого передёрнуло от того, каким хриплым был мой голос. — Я только что с того света вернулся, и в игры играть у меня времени нет. Сделаешь, что говорю, и останешься жив, решишь поиграть в геройство — твоя беда.

— Чего… — Вахтёр сел, обернувшись ко мне лицом, договорить не смог, запнулся на полуслове. — Чего… надо-то? — выдавил он из себя наконец.

— Все вещдоки по делу убитой. — Я назвал имя секретарши Робишо, всплывшее в памяти словно само собой. — Одежду и личные вещи подозреваемого. И оружие не забудь.

Одноглазый поднялся на ноги и проковылял за стойку, отделявшую собственно хранилище от остальной комнаты. Он недолго возился по ту сторону и вскоре выложил передо мной бумажный пакет с одеждой, перевязанный бечевой, поставил туфли и положил кобуру с пистолетом и запасными магазинами. Патроны лежали в отдельной коробке.

— Орудие убийства? — спросил я.

— Не сдавали, — пожал плечами вахтёр. — Всё, что было, принёс. Только ты в книге распишись за получение.

Вот же душа канцелярская — к нему человек с того света пришёл, а он ему книгу учёта вещдоков под нос суёт. Некоторые люди просто неисправимы. Я не стал спорить и честно расписался за то, что взял.

Первым делом я набил магазины патронами и выразительно положил заряженный «Мастерсон-Нольт» между вахтёром и массивным телефонным аппаратом. Сам же встал так, чтобы одноглазый не смог дотянуться до тревожной кнопки. Хотя все эти предосторожности были излишни, вахтёр уже сдался на милость обстоятельств. Он покорно сидел на своём табурете по ту сторону стойки и глядел в пол.

Надевать брюки без исподнего и туфли без носков не особенно приятно, но ничего не поделаешь. Прежде чем сунуть бумажник во внутренний карман пиджака, проверил, сколько там денег. Оказалось, полицейские не позарились на мои кроны — вряд ли они оставили бы столько, а сильно больше у меня денег быть не могло.

— Ну бывай, приятель, — усмехнулся я вахтёру, поднявшему голову на звук моего голоса. — И извини, понимаю, что за порчу казённого имущества тебе влетит по первое число, но так просто я тебя тут оставить не могу.

— Какого имущества… — не понял вахтёр, но тут же вздрогнул, когда я обрушил рукоятку пистолета на тревожную кнопку. Пластик обода раскололся, и я легко выдернул её, оборвав провод. С телефоном поступил столь же варварски, выдрав кабель, соединяющий трубку с аппаратом.

— Этого самого, — кивнул я на раскуроченную технику и вышел из комнаты хранения вещественных доказательств.

Запасной выход из участка я обнаружил, ещё когда ковылял из морга за своими вещами. Он запирался изнутри на засов, никаких замков не было и в помине. Так что участок я покинул никем не замеченный. Конечно, придя в себя, одноглазый вахтёр помчится на пост охраны докладывать о моём визите, но я к тому времени рассчитывал быть уже далеко.

И первый вопрос, вставший передо мной в полный рост, как только я отошёл на добрую сотню шагов от участка, — куда мне податься? На квартиру идти глупо, если там и не ждёт засада, раз пока меня считают мёртвым, то первым делом заявятся искать меня, как только узнают, что это не так. Баул мой точно конфисковали, так что делать мне дома совершенно точно нечего. В любимом кабачке на углу Орудийной и Кота-рыболова флики[11] будут раньше, чем я туда доберусь. Скорее всего, детектив Тибо или более серьёзные люди, что должны были прийти по мою душу, имеют полное досье на меня, а значит, в тех местах, где меня хорошо знают, появляться точно нельзя.

Я совершенно не представлял, куда идти, и просто шагал по ночным улицам родного урба, лишь бы убраться подальше от участка. Шёл куда глаза глядят. То и дело мне попадалась тень громадной пушки, всё сильнее накрывающая кварталы. Строят её, строят, опор на улицах понатыкали, снесли чьи-то дома, а для чего — непонятно. Неужели кто-то в главном штабе артиллерийских войск решил отсюда грозить альбийцам? Останавливаться в строительстве никто не собирался, и какой длины в итоге будет ствол у сверхорудия, я даже боялся себе представить.

Сам того не заметив, я забрёл в «слепую зону». Веерные отключения электричества уже давно не были редкостью. Муниципалитет объяснял их коренной перестройкой энергосистемы урба, но никаких сроков прекращения отключений никто сообщить не мог. Вообще странная история: строят новые электростанции якобы для того, чтобы протянуть провода в анклавы за стенами урба, где действительно свет горел далеко не в каждом богатом доме. А электричества пока лишаются городские жители, что только усиливает неприязнь к «землекопам», живущим по ту сторону стен. Ответная, само собой, тоже растёт.

Конечно, богатых районов веерные отключения никак не коснулись, но в этом-то как раз никто не сомневался. Живущие выше по склону холма господа не привыкли ужинать при свечах. Их и так раздражает мозолящий глаза ствол сверхорудия, а уж отключения электричества они восприняли бы как самое настоящее оскорбление.

Я без цели шагал по тёмным улицам, ноги сами несли, и как это ни удивительно, но я ни разу не споткнулся. А тьма вокруг стояла хоть глаз выколи. Неожиданно она сомкнулась вокруг меня и поглотила, прямо как под воздействием каллокаина. Не было никаких вспышек, зато я увидел лицо. Даже два. Чернокожий человек с тонкими усиками и бородкой и он же, но моложе — и с чисто выбритым лицом. Они словно накладывались друг на друга. И имя — Дюран, Эмиль Дюран. Мой взводный, а после войны инспектор всесильной Надзорной коллегии. Следом за лицом из тьмы выплыли ощущения — коньяк, выпитый в кабинете Робишо, чувство опустошённости. Слова патрона: «Вчера утром анархисты взорвали кафе „Мирамар“…» Но потом снова лицо Дюрана. Бутылка падает на пол, не самый плохой бренди разливается лужей вокруг моих туфель…

Электрический свет бьёт по глазам. Я поднял руку, закрываясь от режущего глаза яркого луча.

— Какого?.. — прохрипел я, не понимая, кому понадобилось светить мне фонариком прямо в лицо.

— С вами всё в порядке? — дежурно-равнодушный голос. За светом ручного фонарика виднелась крепкая фигура в полицейской пелерине и кепи.

Я понял, что сижу прямо на тротуаре, сжимая обеими руками голову. Шляпа слетела и валяется рядом. Не лучший вид для встречи с патрульным. Если бы не приличный костюм, очнулся бы я уже, наверное, в каталажке вместе с вшивыми клошарами[12] и проститутками.

— Бэпэтэ, — выдавил я первое, что пришло на ум. — Фонарик убери… те.

— Сапёром были? — выключив фонарик, спросил патрульный, подавая мне руку.

— Да, — кивнул я, принимая его помощь. — Хожу вот по улицам, воздухом дышу, чтобы храбрости набраться. Пока не мог в свой дом зайти — давит всё, как в траншее, кажется, стены сейчас сойдутся. А тут свет погас, вот меня и накрыло совсем.

— Понимаю. — Патрульный поднял мою шляпу и как смог отряхнул её, а после вручил мне. — Идемте, провожу вас до границы отключения.

Мы шагали по тёмным улицам, и я усиленно пытался вспомнить ещё хоть что-нибудь. Хотя бы какую-то деталь, которая подскажет, где искать Дюрана. Он явно не погиб во взрыве в кафе «Мирамар», я точно знаю, что ко мне он пришёл уже после этого. Он скрывается от тех, кто пытался убить его во время теракта, но где… Если Дюран и говорил мне, я не мог этого вспомнить.

Память просачивалась, как вода через плотину, по капле то там, то тут. Без системы. И мне оставалось только ловить их, надеясь выжать из каждой как можно больше.

Патрульный проводил меня до границы освещённых фонарями улиц и, быстро взяв под козырёк, скрылся во тьме неосвещённых кварталов. Я проводил взглядом его спину, прикрытую форменной пелериной. Интересно, узнает ли он, что водил по городу, едва ли не под руку, подозреваемого в убийстве?

Вопрос, куда податься, всё ещё стоял передо мной. Но теперь у меня была хоть какая-то зацепка, капля-воспоминание, выдавленная из-за кем-то поставленной в моей памяти плотины. Эмиль Дюран — мой бывший взводный, чей отец был далеко не последним человеком в колониальной администрации, несмотря на цвет кожи. К тому же об отце Дюрана ходили слухи, что он не только местный богач, но ещё и могущественный жрец местного культа. И если вспомнить максиму о том, где лучше всего спрятать лист, как не в лесу, то Дюран, скорее всего, скрывается в «Беззаботном городе» — кварталах, населённых преимущественно чернокожими, потомками вчерашних рабов, вывезенных из Афры во времена превращения Марния из города в урб. Тогда стране нужны были тысячи рабочих рук, и найти их во время войны проще всего оказалось в колониях. На торговле «чёрным деревом» делались огромные деньги, однако вывозить обратно рабочих оказалось слишком накладно, так и образовался на месте их проживания «Беззаботный город». Соваться туда белому человеку даже днём было опасно, а уж как после захода солнца — это было форменным самоубийством. Даже на нижних улицах выжить проще, чем в «Беззаботном городе».

И всё же именно это я и собирался сделать — отправиться на улицы «Беззаботного города» глухой ночью. В то время, которое считают своим бандиты всех мастей, населяющие кварталы чернокожих. На что я рассчитывал? Да мне просто некуда больше податься. Денег в бумажнике надолго не хватит. Надёжных укрытий у меня в урбе нет, никогда их не готовил. К охоте на меня, скорее всего, подключат «Континенталь», детективу Тибо достаточно сообщить Робишо, кем была жертва, и тот спустит на меня всех собак. В общем, моя поимка — дело пары дней, а значит, надо делать то, чего от меня никто не ожидает. К примеру, полезть в «Беззаботный город» ночью.

Никакой формальной границы, отделявшей «Беззаботный город» от остального урба, конечно, не было. Однако чем ближе я к нему подходил, тем меньше встречалось на улицах — и без того пустынных в столь поздний час — белых и всё больше чернокожих и орков. Последних в «Беззаботном городе» жило не меньше, чем людей, потому что вожди племён зеленокожих были столь же жадны до товаров, привозимых колонизаторами. Торговать неугодными или просто лишними ртами в народе угуров, как называли себя орки, было в порядке вещей.

На меня поглядывали с откровенной неприязнью, однако никто не попробовал пока «прощупать». Наверное, слишком уж помятый я имел вид. А может, ответные взгляды, которыми я награждал косо смотрящих на меня, не сулили им ничего хорошего. Наверное, удивительно, но до кабака под названием «Лафитова кузня» я добрался без проблем.

Кабак был самым обычным. Не для своих, то есть и белому человеку или например гному, сюда вход не заказан. Компания гномов-работяг, скорее всего, с одного из заводов, чадивших днём и ночью, оккупировала несколько столиков, сдвинув их вместе и распивая пиво из здоровенных кружек. На них откровенно недружелюбно поглядывали крепкие парни — африйцы и орки, одетые в кожаные куртки и перчатки с крагами. Не мелкая шпана — таких бы не пустили в кабак, но и не серьёзные люди, скорее всего, провернули какое-то удачное дельце и теперь обмывают успех на неправедно заработанные кроны. Были и ещё посетители — парочка толкачей, ждущих постоянных потребителей наркотиков, ещё несколько работяг в спецовках, но сидевших вразнобой, каждый за своим столиком, компания неплохо одетых молодых парней и девушек, по всей видимости, из хороших семей — молодёжь в поисках острых ощущений. Скорее всего, крепыши в кожаных куртках и перчатках с крагами приглядывали за этой компанией. То ли решали, стоит ли обчистить, то ли были наняты родителями хорошо одетых ребят для негласной охраны.

Когда я вошёл, на меня никто особо не обратил внимания. Лишь один из парней в коже проводил профессионально-оценивающим взглядом, но заметив, что я гляжу в ответ, уткнулся носом в стакан с крепким пойлом. На сцене небольшой джаз-банд наяривал что-то развесёлое, правда, не очень быстрое — желающих танцевать не было. Я направился прямо к бармену и постучал костяшками пальцев по стойке. Показав на бутылку неплохого бурбона, я показал ему два пальца, и понимающе кивнувший мне чернокожий плеснул в стакан ровно столько заокеанского кукурузного виски, сколько я просил. Я поднял стакан, сделал небольшой глоток неразбавленного бурбона, который тут, к счастью, не разводили никакой дрянью и не лили вместо него местный самогон. Сделав второй глоток, я выложил на стойку купюру в десять крон, после чего допил бурбон. Бармен кивнул снова и взялся за бутылку, однако когда он наклонил её, чтобы вновь наполнить мой стакан, я вместе с десяткой положил на стол ещё одну и добавил пятёрку.

— Чего изволите? — тут же спросил бармен, наполнив мой стакан и убрав бутылку обратно на полку. — Девочку? Мальчика? Есть неплохие полуэльфики обоего пола. Если нужна трава или что полегче, то обратитесь к господину в чёрной шляпе. Если желаете покрепче, то к мсье в полосатом костюме.

— Я ищу несколько не этого, — усмехнулся я.

— За совсем уж экзотикой не к нам, — с искренним сожалением покачал головой бармен. — Но могу подсказать места, если мсье обозначит круг своих интересов.

— Снова не попали, любезный. Я ищу человека и готов заплатить сотню крон за встречу с ним.

— И кто этот человек?

— Эмиль Дюран, лет около тридцати, воевавший. Мой бывший взводный. Уверен, он живёт сейчас в «Беззаботном городе», только адреса не знаю.

— Вам придётся подождать, — честно признал бармен. — Я телефонирую нужному человеку, но как быстро он сможет подойти, не знаю.

— Тогда давайте всю бутылку, — велел я, выкладывая ещё денег на стойку, — и чего-нибудь пожевать.

— Кухня уже закрыта, — предупредил бармен, — но я найду для вас холодного.

— Устроит, — кивнул я и, забрав бутылку бурбона, уселся за свободный столик.

Я успел съесть пару бутербродов с ветчиной, принесённых барменом, и выпить всего полстакана бурбона — боялся захмелеть. Да и организм после «ложной смерти» хотел побольше пищи, чтобы восстановиться, спиртное же часто не лезло вовсе. Я заметил, что только аришский бурбон могу пить после таких событий, а напиться после них хочется частенько. Когда я умял второй бутерброд и взялся за третий — бармен не поскупился, — ко мне за столик подсели двое. Чернокожий с бритой головой, в свободном балахоне и очках в роговой оправе, в сопровождении одетого в неплохой костюм орка с застёгнутыми золотыми запонками манжетами. Костюм орка выразительно топорщился под мышкой, не особенно скрывая кобуру.

— Слух идёт, кто-то ищет Дюрана, — произнёс, не теряя времени на приветствия, чернокожий в очках. — Хотелось бы знать кто?

— Хотелось бы для начала знать, кто спрашивает, — сказал в ответ я, кладя надкусанный бутерброд обратно на тарелку и делая знак бармену принести ещё два стакана для моих гостей.

— Оливье Бовуа, — представился чернокожий, — торговец, можно сказать. Моего спутника и компаньона зовут Лобенак, и он адвокат.

— Молчалив он что-то для этой профессии, — усмехнулся я, разливая бурбон по трём стаканам.

— Мои слова стоят слишком дорого, чтобы ими запросто разбрасываться, — ответил орк-адвокат.

— Тогда перейдём к делу, — кивнул я, поднимая стакан.

Мы выпили, и чернокожий с орком внимательно уставились на меня, ожидая ответа на заданный в самом начале нашей беседы вопрос.

— Он мой бывший взводный, — сказал я, — и мне надо встретиться с ним. По какой надобности, уже моё дело. Сведёте меня с Дюраном, получите деньги.

О жалкой сотне крон речь уже не шла — ко мне пожаловали птицы совсем другого полёта, и расценки у них такие, что я могу и не потянуть.

— Вопрос не в том, можем ли мы свести тебя с Дюраном, — покачал головой Бовуа, — а в том, желает ли Дюран этой встречи.

— С чего вообще искать Дюрана в «Беззаботном городе»? — пожал могучими плечами Лобенак. — Фамилия явно не для этих улиц.

— Как и Бовуа, — заметил я. — Я точно знаю, что Дюран здесь.

— Но это не снимает вопроса о том, желает ли он встречи.

Я представился и сказал:

— Назовите ему моё имя, и он точно захочет встретиться со мной.

Бовуа оттолкнул пальцами пустой стакан.

— Поиски займут время, — произнёс он, поднимаясь на ноги. — Идёмте с нами, мсье, подождёте мсье Дюрана в надёжном месте.

— Скажите, сколько нужно времени на поиски, — покачал головой я, демонстративно берясь на бутерброд, — и мы встретимся здесь в назначенный вами час.

— К сожалению, ответить сейчас, когда мы найдём мсье Дюрана, я не могу. — Голос Бовуа звучал столь же искренне, как и голос бармена, говорившего, что экзотику предложить не может. — Поэтому идёмте с нами, мсье, так будет лучше для всех.

Я почувствовал, как на мои плечи легли тяжёлые ладони. По всей видимости, Лобенак, несмотря на хорошо подвешенный язык, был не только адвокатом. Впрочем, кто бы сомневался.

За дверями кабака Бовуа и Лобенака ждал некогда роскошный лимузин, ещё довоенного производства. На таких прежде разъезжали только аристократы и коронованные особы. Признаться, увидеть даже сильно потрёпанный «Ломе-де-Ламот» в «Беззаботном городе» я уж точно не ожидал. Бовуа открыл передо мной дверцу и сделал приглашающий жест. Лобенак стоял у меня за спиной, перекрывая путь к отступлению. Конечно, я мог схватиться за пистолет и попытаться с боем уйти от них, даже неплохие шансы на успех были. Вот только эти двое явно обладают большим весом в «Беззаботном городе», и если мне каким-то образом удастся заручиться их поддержкой, я сумею отыскать Дюрана. А вот если испорчу с отношения с этой парочкой, то в «Беззаботный город» мне дорога закрыта навсегда, и на попытках отыскать бывшего взводного можно ставить жирный крест. Значит, придётся подчиниться, хотя мне это совсем не по душе.

Я забрался внутрь лимузина, уселся на пахнущий кожей новенький диван, заменявший в салоне задние сидения. За автомобилем хорошо ухаживали и явно подновляли как могли, хотя достать запчасти к столь старинной модели было, наверное, весьма непросто. Бовуа залез следом за мной, а Лобенак сел рядом с водителем. За рулём «Ламота» сидел полуорк в кожной куртке и шоферских перчатках с крагами. На лбу его красовались круглые очки на ремне, какие носили водители авто задолго до войны. Между ним и Лобенаком лежала пара короткоствольных дробовиков, а у Бовуа под рукой торчала рукоятка «Принудителя». Какими бы серьёзными людьми ни была эта парочка, но без оружия они по «Беззаботному городу» не рисковали передвигаться. На крыльях и дверцах «Ламота» я видел заделанные дыры от попаданий пуль самых разных калибров. Кажется, его даже из пулемёта обстреливали.

Всю дорогу ехали молча. Лимузин крутился среди улиц и улочек «Беззаботного города». Фонари тут горели хорошо, если через один, и я почти ничего не видел, глядя в окно. Но это было хоть как-то интереснее, чем затылки шофёра с Лобенаком или профиль Бовуа. Чернокожий смотрел строго перед собой, погружённый в собственные мысли.

Остановился лимузин около странного здания. До войны это был трёхэтажный особняк какого-то богача, но теперь он превратился в высотный дом. Над козырьком бывшей крыши тянулись вверх однообразные стены из грязного красноватого кирпича с тёмными окнами.

— Вот тут мы и живём, — произнёс Бовуа, и не думая выбираться из салона.

Шофёр повел авто прямо к дому, в правом крыле которого был оборудован гараж. Я сначала думал, что подземный, но всё оказалось куда интереснее. Стоило нам заехать внутрь, как шофёр выкрутил руль, уводя «Ламот» вправо, и вскоре мы оказались в полной темноте. Сзади с характерным лязгом закрылись дверцы лифта, и кабина, куда мы въехали, начала подниматься.

— На общей стоянке не слишком уютно, — объяснил Бовуа. — Прошлый автомобиль заминировали прямо там, и бедняга-шофёр взорвался вместе с ним.

— А вас в салоне не было? — спросил я, лишь бы поддержать беседу. Молчать до смерти надоело.

— Мы никогда не садимся в автомобиль до того, как он покинет гараж.

Предусмотрительные господа, но другие в «Беззаботном городе» не выживают, а если им и везёт, то таких высот, как Бовуа и Лобенак, точно не достигают.

Наконец лифт остановился и шофёр вырулил на площадку частного гаража. Оказалось, тот расположен на крыше дома.

Бовуа первым выбрался из салона. За ним последовал я, а Лобенак привычно занял позицию у меня за спиной.

— Я не собираюсь бежать или устраивать какие-то глупости вроде попытки перестрелять вас, — заверил я шагавшего впереди Бовуа.

— Все так говорят, — пробасил у меня из-за спины орк. — Ещё ни разу не слышал, чтобы некто, собирающийся сотворить какую-то глупость вроде попытки перестрелять нас, заранее и громко об этом сообщал.

Железная логика — с ней не поспоришь. Остаётся лишь тащиться за Бовуа, понимая, что тебя форменным образом конвоируют. Шаг влево, шаг вправо…

Апартаменты Бовуа и Лобенака занимали весь верхний этаж здания. Здесь попросту не было стен, а довольно приличное пространство плотно заставлено мягкой мебелью с парой длинных столов в центре. Сказать, что место было не особо опрятным — ничего не сказать про обиталище этих господ. Вещи раскиданы по полу и диванам с креслами, столы завалены картонными упаковками еды из бистро, располагавшегося на первом этаже того же дома, причём далеко не вся еда была первой свежести. Тарелками и столовыми приборами здесь себя не слишком-то обременяли, среди раскрытых упаковок лежали всего несколько вилок и ножей. Дополняли хаос открытые, закрытые, полупустые и пустые бутылки от всевозможных вин, пива и бренди. Выпивку тут можно было найти на любой вкус. Среди вещей на диванах и в креслах, а когда и прямо на полу спали несколько женщин — чернокожие или полуорчанки, довольно миловидные на свой манер. Все они были крайне скудно одеты или вовсе спали нагишом. Когда в апартаменты вошли мы, дамочки завозились, прикрывая вещами или расшитыми покрывалами глаза, и заворчали нечто недовольное.

— Ты на девок-то не заглядывайся, — бросил мне Лобенак. — Они не про твою честь.

— А еда? — спросил я. — Вы мне в кабаке доесть не дали.

— Я скажу, тебе принесут посвежее, — пообещал Бовуа, — и бурбона взамен того, что остался в «Лафитовой кузне», полную бутылку.

Мы прошли через все апартаменты, провожаемые бесстыже-оценивающими взглядами дамочек. Они, наверное, думали, что я не знаком с африйскими наречиями, и позволяли себе довольно громко отпускать непристойности в мой адрес. Я шагал, делая вид, что не понимаю ни слова и только глупо улыбался в ответ на их слова. Правда, такой спектакль быстро надоел Лобенаку, и он очень резко осадил одну из особенно разыгравшихся дамочек. Я не очень хорошо разобрал его рычание, но что-то про распотрошить там точно было, и откуда начнёт потрошение, орк весьма точно указал.

Оказалось, в апартаментах есть-таки выделенная комната и даже не одна. Она была невелика размером, зато там оказалось куда чище и не пахло несвежей едой. Всю мебель составляли диван, пара мягких кресел и стол. Лобенак проконвоировал меня до дивана, сам же уселся в кресло. Бовуа тем временем подтащил второе ближе к столу и сел, оперев локти на столешницу и сложив пальцы домиком.

— Вот теперь можно поговорить серьёзно, — сказал он, снимая очки и помассировав переносицу. Только сейчас я заметил, что линз в оправе не было. — Я могу найти Дюрана, это будет довольно просто, но я должен быть уверен, что ты не лжёшь.

— И как мне убедить тебя это сделать? Я в вашей власти, можете начинать допрос.

— Для начала я гляну на тебя повнимательней, — наклонился вперёд Бовуа, — без очков. А потом уже видно будет.

Я понял, что имею дело с хунганом или бокором — в общем, колдуном их африйского культа. Тем самым, кому приписывают оживление мертвецов и превращение их в смертоносных зомби. Сопротивляться ему не стал, отлично понимая, что себе дороже выйдет. Организм же, ослабленный после «ложной смерти», вряд ли сможет быстро перестроиться и дать отпор колдовству Бовуа.

Чернокожий положил очки без линз на стол и глянул мне прямо в глаза. Я принял правила игры, не отводя взгляда. Даже не знаю, насколько сильно затянулись наши «гляделки», время словно перестало существовать для нас обоих. Остались только чёрные как ночь зрачки. Тёмные-тёмные, такие, в которых можно утонуть, как в омуте.

Тьма, тьма, тьма… Вспышка!

Чёрная дыра перед глазами превратилась в чёрную луну с характерным усталым лицом. А потом луна длинными пальцами помассировала переносицу и надела очки в золотой оправе, превратившись в чернокожее лицо Бовуа.

— Очень странно, — произнёс он, потирая угол глаза, не снимая оправы. — Твои лоа сопротивляются вражеской магии, но она намного сильней. Вокруг твоей головы просто клубятся чёрные лоа, они хохочут и поют на языке сидхе. Скверные, очень скверные лоа, изменённые эльфами в угоду своей расе.

— И чем это мне грозит? — поинтересовался я и, услышав свой хриплый, прямо как после выхода из состояния «ложной смерти» голос, внутренне содрогнулся.

— Внутри тебя идёт война, очень жестокая и совершенно невидимая для тебя. Даже я могу смотреть на неё без опаски лишь краем глаза.

— И кто одерживает верх?

— Твои лоа сильней, они изменены так, чтобы бороться с чуждой магией. Но тот, кто заклял тебя, весьма могучий колдун, и сколько времени уйдёт на восстановление твоей памяти, я не могу даже примерно прикинуть.

— Всё это очень увлекательно, спасибо, но какое отношение твои слова имеют к моему делу? Ты посмотрел на меня, и каков вердикт — поможешь найти Дюрана?

— У тебя в памяти дыра, — загнул один палец Бовуа, — над тобой поработал сильный эльфийский колдун, — за мизинцем к ладони прижался безымянный палец, — ты ищешь весьма непростого человека в непростые для него времена, — за двумя пальцами последовал средний. — Знаешь что. Я могу найти Дюрана, но прежде чем организовать вашу встречу, спрошу у него, хочет ли он видеть тебя.

— А мне ждать его решения у вас в гостях?

В моём голосе почти не было вопросительных интонаций.

— Судя по тому, что ты ходишь без носков, зато с пистолетом и парой запасных магазинов, — усмехнулся из своего кресла Лобенак, — у тебя тоже далеко не самые простые времена.

Логика орка-адвоката была железной — спорить с ним было попросту бессмысленно.

— Вы мне еды обещали, — напомнил я, — и бурбон.

Честно сказать, я ещё не наелся — после «ложной смерти» у меня всегда был просто зверский аппетит.

Орк с чернокожим бокором — или хунганом, или кем там был Бовуа — ушли, но обещание сдержали. Вскоре ко мне в комнатку вошла легко одетая креолка, в которой явно была намешана кровь белой и чёрной, да ещё и орочьей рас, что дало весьма любопытный и очень привлекательный результат. Продемонстрировав в улыбке длинные клыки, она поставила на стол передо мной поднос с едой из бистро с первого этажа и непочатую бутылку хорошего бурбона. Ко всему этому прилагался один стакан, намекающий, что остаться у меня девушка не может.

— Может, вернёшься со вторым стаканом? — всё же рискнул поинтересоваться я: кое-какие желания после выхода из «ложной смерти» заглушали даже чувство голода. Организм, заступивший за последнюю черту, отчаянно желал продолжить род.

— Mwen pa kapab, — покачала головой девица и перевела со своего наречия на ломаный розалийский. — Я не мочь. Не можно. Запрет.

— Понимаю, — кивнул я. — Как же нам да без запретов.

Девица улыбнулась, мне показалось, чуть расстроенно, и вышла. В замочной скважине проскрежетал ключ, как и в тот раз, когда уходили Бовуа с Лобенаком. Я же рассудил, что раз с девушкой ничего не получилось, стоит отдать должное еде и бурбону. Когда же желудок мой приятно наполнился, а в голове зашумело от выпитого, я понял, что не помню, когда курил в прошлый раз. Надо было попросить ещё и сигарет, но эта вялая мысль тонула в вязком болоте навалившейся расслабленности. Не думаю, что мне что-то подмешали в еду или спиртное, просто организм требовал отдыха после всех выпавших на мою долю приключений. А «ложная смерть» — весьма паршивый отдых, вот меня и потянуло в сон, как только я наелся, да ещё и приправил еду парой стаканов неразбавленного бурбона.

Я снял туфли, закинул пиджак на спинку дивана и, как был босиком, улёгся на диван, накрыв лицо шляпой. Подниматься и искать выключатель сил уже не осталось. Правая рука привычно нырнула под мышку, два пальца легли на рукоять пистолета. Если что, выхвачу его, прежде чем проснусь окончательно.

Почти так и произошло, когда в замке снова заскрежетал ключ. Окончательно пробудившись и скинув с себя сонную одурь, я обнаружил себя сидящим на диване с «Мастерсон-Нольтом» в руке. Ствол смотрел прямо в дверной проём.

— Вот сразу видно, что это мой ротный, — раздался знакомый голос, и в комнату, совершенно не опасаясь оружия, смотрящего ему прямо в грудь, вошёл Эмиль Дюран. — От фронтовых привычек не избавиться никак.

— Скажи ещё, что садишься спиной к дверям и окнам, — буркнул я сиплым со сна голосом, убирая пистолет в кобуру. С предохранителя, впрочем, снимать его не стал.

— Ты тут, гляжу, неплохо устроился, ротный, — сев напротив меня, сказал Дюран. Он взял в руки бутылку бурбона и без церемоний наполнил единственный стакан, тут же сделав хороший глоток. — Интересно у нас с тобой выходит: то ты меня с того света встречаешь, теперь я тебя.

— Помнить бы ещё всё это интересное, — пожал плечами я.

В комнату вошёл Бовуа со второй бутылкой бурбона и парой чистых стаканов. Лобенаку места уже не нашлось, и он прикрыл дверь с той стороны, оставшись в компании легко одетых девиц. Уж ему-то вряд ли кто из них скажет «Mwen pa kapab» — здоровяку-орку много чего можно и мало какие запреты распространяются на него.

Я отбросил дурацкие мысли и вернулся к делу.

— Меня подставляют, Дюран, — сказал я, с благодарностью принимая у Бовуа полный стакан бурбона. — Очень оперативно, хотя и некрасиво, грубо работают.

Я быстро пересказал всё, что помню из последних дней, закончив побегом из полицейского участка сразу по выходе из состояния «ложной смерти». Конечно, изменения в моём организме были государственной и военной тайной, вот только Дюран и сам прошёл через подобное, а Бовуа видел слишком много. Да и вряд ли кто-то сумеет повторить нечто, хотя бы отдалённо похожее на эксперименты над нами.

— Эльфийский стиль, — кивнул мой бывший взводный. — Они считают нас безмозглыми лысыми обезьянами, не способными противостоять их разведке. Может быть, когда-то давным-давно это и было так, но теперь всё изменилось. Ты явно узнал нечто важное, раз с тобой поступили так грубо. Подставили, кстати, дважды. Ещё одна женщина найдена зарезанной тем же самым ножом, и в её комнате отыскали твоё удостоверение детектива агентства «Континенталь». Робишо рвёт и мечет, подключил к делу лучшие кадры, так что скажи спасибо Бовуа, что спрятал тебя здесь. К нему ни полиция, ни твои бывшие коллеги точно не сунутся.

Слух резануло словосочетание «бывшие коллеги», но я нашёл в себе силы отсалютовать чернокожему хунгану — или бокору — стаканом с бурбоном. Бовуа ответил тем же жестом.

— Ты сумеешь вернуть мне память? — спросил я у Бовуа, но тот в ответ лишь покачал головой.

— Колдун, работавший над тобой, слишком силён для меня. Я только краем глаза глянул на драку лоа, и видишь, что случилось. — Он сдвинул оправу на переносицу и подался вперёд, оттянув нижнее веко — левый глаз чернокожего был покрыт тонкой сеточкой лопнувших сосудов. Что интересно, когда он носил очки без линз, я этого не замечал. — Если сунусь дальше, у меня голова разлетится на куски, как перезрелый арбуз.

Он откинулся обратно и сделал большой глоток бурбона. Наверное, чтобы отогнать неприятные мысли о разлетающейся на куски голове.

— Но в «Беззаботном городе» есть люди сильнее тебя, верно?

Вопрос был на грани бестактности, но я ещё сутки назад валялся в состоянии «ложной смерти», а это не добавляет такта.

— Есть, — кивнул Бовуа, — но никто не возьмётся за тебя. Всем жить хочется. Поверь, я не самый слабый бокор в «Беззаботном городе», тех, кто сильнее меня, можно пересчитать по пальцам одной руки. Чтобы справиться с изменёнными лоа в твоей голове, надо ехать на нашу родину, только там живут по-настоящему могучие хунганы.

— Одного можно найти и здесь, — вступил в разговор Дюран.

— Если ты про Папу Дока, — сказал на это Бовуа, — то не стоит и пытаться. Он просто не станет иметь с тобой дело. Ему ни до кого дела нет.

— Но ты можешь устроить нам встречу? — спросил я у Бовуа.

Тот в ответ рассмеялся. Не удержался и Дюран, хохоча во всё горло, будто конь. Сходство усиливали его крепкие белые зубы. Я же чувствовал себя клоуном, который не смешно пошутил, но все вдруг расхохотались, смеясь не над шуткой, а надо мной.

— Извини, — утерев выступившие на глазах слёзы, сказал Дюран, — ты просто не знаком с нашими мифами. Папа Док, он же Тонтон Макут — Дядюшка Джутовый Мешок. Это очень сильный лоа, который приходит за непослушными детьми и сует их в этот самый джутовый мешок, чтобы потом съесть в своей пещере. Родители обещают расшалившимся чадам встречу с Папой Доком, если старая добрая порка уже не помогает.

— А если серьёзно, — решил я не обращать внимания на то, что сел в лужу по собственному невежеству в мифологии Чёрного континента.

— Папа Док, в миру Мбайе Дювалье, был одним из конкурентов моего отца, поддерживал революционные настроения и борьбу против Розалии, но проиграл ему и был вынужден бежать в Аурелию, — объяснил Дюран. — Сейчас он поселился в Солёном Байю, на одной из заброшенных вил.

Солёное Байю, до войны и превращения Марния из города в урб известный как Байю Парадиз, раньше был элитным приморским районом. Селились там преимущественно аристократы и скоробогачи, желающие жить поближе к морю. Земля там стоила невероятных денег, а дома, если кто-то выставлял их на продажу, улетали в считанные минуты, причём за такие суммы, что умом тронуться можно. За престиж всегда готовы платить очень и очень много. Однако всё изменилось во время войны, когда этот район оказался за стенами урба. К тому же из-за сражений в море и падения летающей крепости лигистов неподалёку от гавани Марния течения в океане изменились и почва в Байю Парадиз начала засаливаться, уровень воды быстро рос, пока весь район не превратился в форменное солевое болото. Жить там стало попросту невозможно, и земля с особняками, ещё недавно стоившими астрономические суммы, оказалась никому не нужна. Теперь этот район звали не иначе как Солёным Байю, и если верить властям урба, там никто не жил.

— Как он выживает там? — удивился я. — Даже если треть того, что болтают про Солёное Байю, правда, одному там не пережить и дня.

Слухи о Солёном Байю ходили самые жуткие. Например, о чудовищных крокодилах, которые легко могут проглотить человека, или о стремительных ящерах-рапторах, сбежавших из какой-то лаборатории под урбом, причём рапторы эти наделены почти человеческим интеллектом. Ещё болтали о целом племени пигмеев-каннибалов, удравших с рабского корабля, и о Чёрном Сердцееде, вырезающем сердца у неосторожных. Из всего этого только пресловутый Чёрный Сердцеед был фигурой не до конца выдуманной — такой маньяк несколько раз появлялся в Марнии, действительно вырезал сердца у своих жертв и скрывался от полиции. Многие считали, что именно в Солёном Байю он и живёт.

— Для сильного хунгана там не так много опасностей, — ответил Бовуа, — а Папа Док настолько же сильнее меня, как я любого из вас.

Говорил чернокожий без бравады — просто констатировал факт. За Дюраном не водилось склонности к магии его родного континента, равно как и за мной.

— И он может помочь?

— Если захочет, — честно сказал Бовуа, — а характер у Папы Дока, сам понимаешь, не сахар.

— Всё же я рискну, — кивнул я. — Раз уж помощи искать больше негде.

— Всегда можно подождать, — заметил Бовуа, — поживёшь у меня как гость, ни в чём нуждаться не будешь. А там память восстановится, и ты снова в игре. Твои лоа сильно изменены, они смогут побороть чёрных духов, подселённых тебе в голову эльфийским колдуном.

— А сколько ждать? Точно сказать можешь? Час? Неделю? Месяц? Может, год?

Бовуа только руками развёл.

— Магия — не наука, она не даёт точных ответов на вопросы. Я знаю, что ты всё вспомнишь рано или поздно, но когда…

Он снова развёл руками, демонстрируя свою беспомощность в этом вопросе.

— Хотя бы рано или поздно, можешь сказать?

Бовуа ничего не ответил, но по его взгляду я понял, каким будет ответ — и он не обнадёживал.

— А тем временем на мне висят два убийства женщин и за мной гоняется не только криминальная полиция, но и детективы из «Континенталя». Я был неосторожен и сильно засветился в урбе, отыскать меня проще, чем может показаться.

Эти аргументы подействовали на Бовуа. Он не хотел подставляться под удар, а я сейчас был натуральной мишенью, нарисованной на стене его высотки. После разгрома убежища Мамочки Мадригал, считавшей, что может плевать на закон и торговать наркотиками направо и налево, даже сильнейшие представители преступного мира поняли, что с государством спорить нельзя. У государства всегда больше пушек, людей и патронов, оно всегда возьмёт верх в противостоянии даже с самым могущественным преступным кланом, чьё убежище все считали непреступной цитаделью. На примере банды Мамочки Мадригал государство это очень убедительно доказало. Весь район, где отирались её люди, был объявлен вне закона и окружён войсками гарнизона, а высотку, служившую убежищем преступному клану, взяли штурмом, не считаясь с потерями среди бандитов. Никто не предлагал сдаться — здание атаковали сразу с земли и с воздуха, высадив десант на крышу. Впереди шли штурмовики в бронекирасах, вооружённые лёгкими пулемётами Шатье, за ними — егеря, стремительно зачищающие помещения. Конечно же, все с немалым боевым опытом, уничтожившие во время войны не одно здание противника. В ход шло всё — осколочные гранаты, отравляющие вещества, а глубже в здании, подальше от глаз репортёров, и огнемёты. Единственной, кого взяли живой, была сама Мамочка Мадригал. Её вытащили из уже горящего здания за волосы и швырнули в полицейский фургон. Скорый суд приговорил её к смертной казни, однако в Розалии женщин не гильотинируют, а потому Мамочка Мадригал отправилась на Иль-де-Салю в бессрочное заключение на тамошней каторге, где и сгнила через несколько лет.

В общем, если на Бовуа как следует надавят, он сдаст меня, несмотря ни на что. И я его отлично понимал — никому не хочется разделить участь Мамочки Мадригал.

— Поедем вместе этой ночью, — заявил Дюран. — В Солёное Байю лезть лучше после заката, да и в другое время за стены не выбраться.

Тут он прав — у Бовуа, скорее всего, есть «окно», через которое можно покинуть урб, не привлекая к себе внимания, и я даже подозреваю, где оно. Городские стоки выходят не только в океан, но и в солевое болото Байю. Работают в стоках в основном чернокожие или орки, гномы разве только на инженерных должностях или обслуживают машинерию, а в саму канализацию не лазят. Так что человек — или орк — и не один у Бовуа есть, он за небольшую мзду проведёт нас за стены и встретит на обратном пути.

— Зачем тебе лезть в Байю со мной? — удивился я. — Сам же говоришь, этот Папа Док был соперником твоего отца, вряд ли он обрадуется тебе.

— Если с тобой буду я, Папа Док хотя бы поговорит с нами, — честно ответил Дюран. — Придёшь один — вряд ли даже отыскать его сможешь.

Бовуа веско покивал, подтверждая его слова. Спорить с ними я не стал, чтобы снова не попасть впросак, выставив себя на посмешище.

— Тогда отдыхайте до вечера, — поднялся Бовуа из своего кресла. — Когда всё будет готово, я за вами зайду.

Он вышел из комнаты и на сей раз не стал запирать дверь.

— Насколько ты доверяешь Бовуа и его приятелю? — спросил я у Дюрана, как только Бовуа вышел.

— Он сильный бокор и ведёт дела с моим отцом, — ответил мой бывший взводный. — В общем-то, мой отец направил Бовуа в Аурелию, чтобы наладить кое-какие каналы для поставки контрабанды.

— И ты, инспектор Надзорной коллегии, так спокойно говоришь об этом, — усмехнулся я.

— Знаешь, у себя на родине я не имел шанса стать даже жалким оунси[13], — вполне серьёзно сказал Дюран. — Лоа не любят меня, в отличие от моих младших братьев и сестёр. Отцу не раз советовали принести меня в жертву — на большее, мол, такой ущербный не годится. Но отец давно понял, что времена изменились и нам надо меняться вместе с ними. Раз у меня нет шансов стать хунганом, значит, стоит выбрать для меня другой путь. Он отправил меня учиться в Розалию, и в итоге я стал тем, кем стал. Поэтому на его тёмные делишки с Бовуа я закрываю глаза. И, как видишь, это оказалось весьма к месту, когда пришлось перейти на нелегальное положение.

Мы проговорили о том, что случилось с Дюраном в последнее время, почти до самого выхода. Мой бывший взводный повторил рассказ, по его словам, он уже говорил мне о том, как его едва не взорвали в кафе «Мирамар», где он встречался с осведомителем из числа разочаровавшихся анархистов.

— Он был отличным парнем, но на нас натравили и анархистов, и полицию. Как и в случае с тобой, работали грубо, но наверняка. Все столкнулись лбами в злосчастном «Мирамаре», и я едва успел выскочить в окно, когда началась стрельба, а после один из пришедших по нашу душу анархистов швырнул прямо себе под ноги бомбу.

— А твой разочаровавшийся в деле анархии источник успел рассказать хоть что-то интересное?

— Успел, и над этим ты как раз и работал. Он сказал, что Равашоля, главу местных анархистов (да, он существует на самом деле), держит на крепком крючке странный тип. Наглый, заносчивый и очень требовательный. Имени не называет, приходит на все встречи в маске, но поведение явно выдаёт в нём эльфа. Причём высокого положения в обществе Лиги. Он на всех смотрит, как на дерьмо.

— Характерная черта, ни с чем не спутаешь. Это и был, выходит, резидент Лиги, за которым мы гоняемся.

— Скорее всего, — кивнул Дюран, — и он много кого на крепком кукане держит. Взять ту же историю с «Милкой».

Про застрявший на несколько недель в порту сухогруз я кое-что помнил, но без подробностей. Видимо, эта часть моей памяти не сильно интересовала таинственного колдуна, поработавшего надо мной, и её зацепило лишь краем. К примеру, чиновника из Министерства трудовых резервов и миграций по фамилии Вальдфогель я помнил хорошо, а вот что стояло за всей этой историей — уже с трудом. Кажется, мне пришлось принять участие в форменном сражении, но подробностей я вспомнить не мог, как ни силился.

Девушки принесли нам еды и лёгкого вина, чтобы запивать. На сей раз никакого «Mwen pa kapab» не было, и симпатичные креолки делали нам вполне недвусмысленные намёки. Но «ложная смерть» окончательно отпустила меня, организм приходил в норму, так что отвлекаться на развлечения меня уже не тянуло. Дюран тоже остался глух к намёкам. Мы так и просидели с ним до возвращения Бовуа за разговорами о деле и в попытках восстановить события по рассказам Дюрана. Вот только мой бывший взводный мало что мог поведать — находясь на нелегальном положении, трудно следить за чужим расследованием. Я же, пока вёл дело, не особенно часто отвлекался на доклады — надо бы впредь делать это почаще, как выясняется, иногда очень полезно.

— Девочки вовсю судачат, что вы два извращенца, которые тут суют друг другу, — с порога заявил Бовуа.

— Мы — хуже, — ответил в том же тоне Дюран. — Мы о делах болтаем, вместо того чтобы с ними развлекаться.

— И правда — хуже, — с самым серьёзным видом кивнул Бовуа. — Я договорился с нужными людьми. Через три часа вас будет ждать лодка. Конечно, на место я вас доставлю. Кроме того, для тебя, — палец Бовуа нацелился на меня, — есть хорошая новость. Мои ребята пошарили в твоей квартире, прежде чем её вычистили флики. Так что — владей и можешь не благодарить меня.

Вошедший следом Лобенак внёс в комнату мой кофр и поставил его рядом со столом.

— Пыль только с него пришлось стряхнуть, — заявил орк.

Вот такого подарка я просто не ожидал. Теперь я буду куда спокойнее, когда полезу в болото Солёного Байю.

— Я понимаю, что ты и так много сделал, — сказал я Бовуа, — но до нашего ухода ты не мог бы раздобыть для меня хотя бы один комплект исподнего и несколько пар носок?

— А твои куда делись? — удивился тот.

— В морге исподнее и носки покойников обычно сжигают, — развёл руками я.

— Это будет проще, чем достать кофр, — усмехнулся Лобенак. — Размер только скажи.

Тем же вечером мы покинули здание и снова сели в роскошный, хотя и потрёпанный «Ломе-де-Ламот», но теперь за руль его устроился Лобенак. Видимо, в те места, куда собирались ехать, лишние глаза и уши не берут. Орк не изменил своему стилю, оставшись в роскошном костюме и при золотых запонках, и Бовуа остался в балахоне. Я же натянул простреленный в нескольких местах и кое-как залатанный мной плащ и шляпу — они мои верные спутники во всех передрягах. Под плащом, конечно же, нательная броня, выигранная в карты ещё на фронте и с тех пор служившая мне верой и правдой. Батарею в ней я поменял после разборки в порту, так что был уверен — броня не подведёт. Привычную кобуру сменил на двойную, добавив второй «нольт» четвёртой модели и ещё пару запасных магазинов. В общем, пребывал во всеоружии.

Но как ни странно, куда больше ощущения безопасности, даваемого оружием, меня радовало чистое исподнее, новые носки и выглаженная рубашка. Пускай я и собирался лезть в солёное болото Байю, где всем плевать на твой внешний вид, всё равно ощущать на себе чистую одежду очень приятно.

По улицам катили довольно долго, пока не остановились на окраине. Место было за пределами «Беззаботного города», но числилось куда более опасным, нежели населённые чернокожими и орками кварталы. Очистные сооружения или Коллектор, он же Дерьмушник — комплекс перерабатывающих заводов, примыкающих к стенам урба. Когда-то его всерьёз собирались убрать по ту сторону, однако комендант гарнизона встал насмерть — без Коллектора Марний попросту захлебнётся в собственном дерьме, а потому он должен остаться под защитой. Именно в Коллектор стекались все отходы урба, где их сортировали, отбирая то, что можно переработать, остальное же утилизировалось. Либо сгорало в печах (что примечательно, здесь же располагался и крематорий для нищих и казенных преступников), либо отправлялось в стоки, утекая в океан. И именно в эти самые стоки нам и надо.

Лобенак остановил лимузин на границе Коллектора. В темноте здания очистных сооружений, перерабатывающих заводов и особенно крематория, постоянно коптящего небо жирным дымом, выглядели просто чудовищно. Если добавить к этому невероятную смесь самых отвратительных «ароматов», витавшую в воздухе, то оставалось только порадоваться, что сейчас осень. В летнюю жару здесь, наверное, и в противогазе дышать тяжело. Да, в траншеях, бывало, и похуже воняло, но, честно говоря, редко.

Идти, слава Святым, оказалось недалеко. Около смердящей реки нечистот, плавно утекающей под стену урба, нас ждали моторная лодка и молодой парень в комбинезоне и кепке. Он белозубо улыбнулся Бовуа и приветствовал его на каком-то африйском диалекте.

— Говори так, чтобы все понимали, — осадил его Бовуа. — Ты знаешь, что делать, приятель.

— Доставлю ваших друзей в Байю и заберу обратно в лучшем виде, — кивнул тот и сделал нам с Дюраном приглашающий жест.

Мы забрались в покачивающуюся на зловонных волнах лодку и уселись на лавку — кажется, она называется банкой — ближе к носу. Парень, приняв у Бовуа несколько купюр, улыбнулся ещё шире, чем при встрече, и ловко запрыгнул в лодку. Та закачалась ещё сильнее, заставив нас с Дюраном схватиться за борта.

— Не бойтесь, господа, — обернулся к нам лодочник, прежде чем заняться мотором, — это ж не вода под днищем плещется. Дерьмо — оно плотнее будет, оно мою посудину легко держит.

Перспектива окунуться в реку дерьма меня совсем не радовала, так что лишь крепче взялся за борт. Дюран поступил так же.

— Вы бы, господа, не за борта держались, а пошарили сзади, — посоветовал нам лодочник. — Там у меня дробовики припрятаны. Как выберемся за стену, вам за округой следить. Говорят, рапторы опять расшалились. По ним даже с укреплений дали несколько очередей.

— Выходит, рапторы не легенда? — спросил я, нашаривая за спиной упакованный в промасленную мешковину дробовик. Не штурмовой, конечно, обычная охотничья двустволка, но, получив из такой дуплетом, мало кто обрадуется. Если жив останется, конечно.

— Не легенда, — кивнул развернувшийся к нам лодочник. Мотор за его спиной довольно урчал, взбивая винтом жидкое дерьмо. Интересно даже, насколько мощный агрегат нужен, чтобы толкать лодку по поверхности зловонной реки. — Вот громадные крокодилы — бред, самые обычные в Солёном Байю живут, да и тех частенько рапторы жрут. Рапторы — это та ещё напасть. Злобные, ловкие, а главное, размера небольшого. Вы не бойтесь по каждой тени палить, патронов у меня много. Лучше лишний раз выстрелить, чем на ужин к ублюдочному ящеру угодить.

— А пигмеи? — ляпнул я, прежде чем подумать, а не угожу ли снова впросак.

Оказалось, на сей раз не угодил.

— Видел их, но только издаля. Размером чутка поменьше гоблина, вроде детёнышей ихних. Но они только в одном месте кучкуются, а я туда не лезу — мне там делать нечего.

Мимо вяло тянулись корпуса перерабатывающих заводов и фабрик утилизации. Около них течение становилось сильнее, в реку нечистот вливались потоки из многочисленных сливных труб. И каждый раз зловоние усиливалось, хотя мне казалось, дальше уже некуда. Но это как на фронте — сегодня думаешь, что завтра хуже быть уже не может, но пока ты жив, всегда может быть хуже. Такая вот аксиома.

Наконец фабрики закончились и пошла зона отчуждения перед стеной. Здесь будут возводить линию обороны на случай прорыва врага в урб. А потом лодка нырнула в тень самой стены. Я никогда не представлял себе толщины городских стен, но когда мы оказались в канализационном стоке, идущем под ними, я ощутил всю мощь оборонительных сооружений урба. Мы проплыли не меньше пяти минут, пока не добрались до решётки, собранной из прочных стальных прутьев. Как оказалось, прочная она только на вид. Подплыв к ней вплотную, лодочник показал нам, какие прутья надо расшатать, чтобы проделать дыру достаточно размера. Как только лодка проплыла на ту сторону, мы вернули их на место, и ничего заметно не было. Потом ещё около пяти минут плыли под стеной, и тогда я понял, насколько она толстая. С трудом представляю, какого калибра орудия нужны, чтобы проделать бреши в такой. Разве что вроде суперпушки, строящейся в нашем урбе, меньшие точно не справятся.

— А ведь весь этот канал уязвимое место, — сказал я, когда мы снова выбрались на относительно свежий воздух. После затхлости под стеной здесь я мог дышать нормально, да и к зловонию реки уже привык. — В него можно заложить взрывчатку, и хороший кусок укреплений взлетит на воздух.

— На случай войны останутся только те стоки, что сливают непосредственно в океан, а этот канал зацементируют, — объяснил Дюран.

Оказавшись по ту сторону стены, мы с ним вытащили дробовики. Охотничьи двустволки Сегрена — с такими на фронте штурмовики ходили в атаку, да и при зачистке траншей они отлично себя показали. Два ствола десятого калибра могли кого угодно отправить на тот свет, угостив доброй порцией крупной дроби. Тем более что на этих стволах были грубо вырезаны целые строчки текста на неизвестном мне языке. Кто-то явно доработал их с помощью не лучших инструментов и магического искусства.

— Если рапторы покажутся, — наставлял нас лодочник, — бейте сразу дуплетом. Но не оба разом. Надо, чтобы хоть один дробовик заряженный был, иначе — каюк нам всем.

Сам он положил на колени укороченный вариант того же Сегрена десятого калибра. Фронтовая модель, не кустарная, что радует, значит, не заклинит в самый ответственный момент. А обращаться с ним можно и одной рукой, даже перезаряжать, при этом не теряя управление лодкой.

Мы плыли по ночному Байю. Зловоние реки нечистот теперь забивал солёный морской бриз, что меня очень обрадовало. Я смотрел направо, вглядываясь в тени среди теней. Луна, как назло, была молодой и почти не давала света. Мимо нас проплывали некогда роскошные особняки и целые поместья, обнесённые покосившимися оградами. Остатки былого величия во всей красе. В одном из таких, если верить Бовуа и Дюрану, обитает Папа Док. Вот только как определить, в каком именно? И куда, если подумать, везёт нас лодочник?

Я не успел задать родившиеся в голове вопросы — справа от меня рявкнул дуплетом дробовик Дюрана.

— Ещё один! — крикнул он, и я развернулся, вскидывая свой.

Даже не подумал в этот момент, что могу выпасть из лодки, тело работало само — на голых рефлексах. Прямо как на фронте. Чёрная тень на чёрном фоне мелькнула едва заметно, но мне хватило — я нажал на оба спусковых крючка. Дробовик плюнул огнём и металлом, вырезанные на его стволах символы вспыхнули алым, оставив след на сетчатке глаза. Тень дёрнулась и пропала из виду. Следом выстрелил из своего коротыша лодочник. Я развернулся в свою сторону, быстро перезаряжая оружие. Патроны лежали в открытом ящике прямо у нас под ногами.

Пара стреляных гильз упала на дно лодки, а пара снаряжённых легко вошла в стволы дробовика. Я вскинул оружие, ища врага, и новая тень не замедлила появиться. Раптор прыгнул с берега прямо на нас, нелепо вскинув задние лапы. Это выглядело бы смешно, если бы не длинные когти, украшающие обе конечности ящера. Дульные вспышки осветили раптора, дав мне разглядеть его во всех подробностях. Тупая морда, хищные маленькие глазки и длиннющие когти на задних лапах, нацеленные мне прямо в лицо. Ящер, словно на стену, наткнулся на двойной заряд картечи и ухнул в зловонные глубины.

Я тут же переломил дробовик, не обращая внимания на блики, мелькавшие перед глазами после двух вспышек, и зарядил его. Но с моей стороны целей больше не было.

— Прорвались, — констатировал лодочник. — Хорошо, что рапторы большими стаями не охотятся.

Тут я с ним был полностью согласен.

Ещё какое-то время мы плыли молча, вглядываясь в темноту и ища в ней зловещие тени хищных ящеров. А потом лодочник сменил курс, направив наше судёнышко к длинному, давно заброшенному причалу.

— Вот оно, жилище Папы Дока, — сказал он, указывая на особняк, к которому от причала вела дорожка.

Выглядело это заброшенное поместье почти так же, как все те, мимо которых мы проплывали. Отличало его лишь то, что на втором этаже горел свет.

— Жду до четырёх пополуночи, — сказал нам на прощание лодочник, — потом возвращаюсь в урб. Если не успеете, заберу вас завтра в то же время, что сейчас.

Мы выбрались из лодки, не прощаясь с ним (задерживаться в Солёном Байю до завтра ни у меня, ни у Дюрана никакого желания не было), и направились к особняку.

Поместье выстроено в колониальном стиле, что удивительно для предместий урба по побережье Розалии. Дом добротный, и хотя по нему видно, что заброшен он давно, но следов разрушения пока не появилось. Развалюхой его точно не назовёшь. Дорожку, ведущую к особняку от ветхого причала, раньше регулярно посыпали гравием и речным песком, кое-где они даже поскрипывали под подошвами наших туфель. В окнах остались висеть занавески, заросшие серой пылью. На крепкой двери висел покрытый патиной бронзовый молоток в виде розового бутона на длинной ножке.

Лезть через окна желания не было, и я взялся за молоток, дважды ударив им по медной пластине. В ответ раздался глубокий звук, словно из бочки, и дверь отворилась сама собой. А чего ещё ждать от жилища африйского хунгана, в конце концов?

— Комната со светом на втором этаже, по правую руку, — сказал я, в основном чтобы нарушить повисшую тишину. Не думаю, что Дюран успел забыть, где находится комната с горящим в окне светом.

Он первым переступил порог особняка, и я, подавив желание достать из кобуры пистолет, последовал за ним. Под ногами отчаянно скрипели половицы, мы прошли через большой холл к лестнице, ведущей наверх. Она не внушала ни малейшего доверия, но искать другой способ подъёма мы не стали.

— Идём по одному, — предложил Дюран, — хотя бы не оба ноги переломаем.

Обнадёжив меня, он первым поставил ногу на шаткую, скрипучую ступеньку. Поднялся быстро и без проблем. Ступеньки под ним скрипели громче половиц, жалуясь на вселенскую несправедливость, но ни одна не издала чего-то даже близко похожего на подозрительный треск. Я поспешил подняться следом, стараясь не слишком искушать судьбу.

Нужную комнату мы в любом случае не спутали бы ни с какой другой — из щели между дверью в неё и полом пробивался луч яркого света. Подойдя к ней, Дюран трижды стукнул костяшками пальцев почему-то по косяку, а потом вошёл без всякого приглашения. Мне ничего не оставалось, как идти за ним.

Убежище хунгана обычно представляется этакой пещерой с котлом в центре, пучками трав и засушенных человеческих голов, свисающих с потолка. Может быть, ещё какой-нибудь старый шкаф, полки которого заставлены всякой оккультной всячиной, и, конечно же, всё это освещено десятком оплывших свечей. Хунган же должен быть этаким сгорбленным от прожитых лет стариком со зловещим взглядом и копной чёрных с сильной проседью волос, скрученных в толстые дреды.

Ничего похожего за дверью нас не ждало. Папа Док обитал в хорошо обставленной также в колониальном стиле комнате. На стенах красовались звериные головы, одну полностью занимал гобелен с выцветшей сценой пира, ковёр под ногами хоть и вытертый, зато чистый. Да и тяжёлая мебель явно довоенного производства выглядела солидной, пускай и потрёпанной. Диван и кресла давно стоило перетянуть, на полировке стола и шкафа видны царапины и потёртости. Но, если говорить честно, я видел комнаты в особняках обедневших аристократов, которые выглядели куда более запущенными. Главное же, в комнате было очень чисто — ни пылинки, и мне стало даже как-то совестно заходить в неё, оставляя на ковре грязные следы.

— Не бойтесь, господа, — улыбнулся нам хозяин комнаты, — мои слуги уберут за вами. Многие гости следят, приходя ко мне. Тяжело оставаться чистым в Солёном Байю.

Сам Папа Док вполне подходил обстановке и ничуть не соответствовал представлениям о хунгане, как и комната не походила на убежище африйского жреца. Он был совсем не стар, хотя и молодым не назовёшь — годам ближе к пятидесяти. Волосы, всё ещё чёрные, хоть и начинающие седеть, острижены коротко. Одет Папа Док был в дорогой костюм с галстуком и бриллиантовым запонками — такой может позволить себе далеко не всякий обитатель аристократического района урба. Дополняли портрет очки без линз, как у Бовуа, только с квадратной роговой оправой.

— Входите уже, располагайтесь как гости, — радушно пригласил нас Папа Док. — В последнее время ко мне не часто приходят, так что я всякому рад.

Он выразительно глянул на Дюрана, словно видел его насквозь.

— С чем пожаловали? — спросил Папа Док, когда мы уселись в кресла напротив него.

Теперь нас разделял только небольшой стол на гнутых ножках.

— Хотя чего это мы сразу о делах, — встрепенулся хунган. — Бурбон? Бренди? Экуменский шнапс? Может, холодную водку из Руславии? Меня тут один добрый человек угостил, но я всё никак не нахожу повода попробовать.

Я сразу вспомнил детские сказки, где строго-настрого запрещалось есть и пить в доме колдуна, а нарушивших этот запрет героев ждали сплошные неприятности. Может быть, Дюран тоже вспомнил их, хотя, наверное, в его семье рассказывали совсем другие сказки, но мы оба вежливо отказались от спиртного.

— Лодка будет ждать нас только до четырёх, — объяснил Дюран, — так что времени на светские беседы у нас нет.

— Тогда вернёмся к первому вопросу, — принял объяснение Папа Док. — С чем пожаловали ко мне?

— Посмотри на мою голову, Папа Док, — опередил я Дюрана с ответом, — и ты поймёшь, зачем я здесь.

— А твой приятель?

— За компанию, — ответил я. — Слишком уж белый я для этого места.

— Хорошая шутка, — растянул губы в не слишком искренней улыбке Папа Док. — Что ж, давай глянем на твою голову.

Он снял очки и подался вперёд, пристально вглядываясь мне в глаза. Через мгновение я как в омут рухнул, провалившись во тьму его зрачков.

Чернота клубилась вокруг меня. Я был словно в оке бури, среди бурлящих облаков всех оттенков чёрного. Я тонул в этом болоте тьмы и безнадёжности, а из глубин навстречу мне поднималось нечто кошмарное, готовое сожрать меня. Некое могущественное существо, чьё внимание могло свести с ума. Но прежде чем его челюсти сомкнулись на мне, я вынырнул из этого облака. Правда лишь для того, чтобы оказаться в новой грёзе. Не менее жуткой, нежели предыдущая.

Я лежал на полу, не в силах пошевелиться. Это не магия — меня опоили каким-то наркотиком, и тело не могло быстро сопротивляться его действию. Я был беспомощен, как новорождённое дитя. Не мог даже закричать. А надо мной стоял человек в синем костюме. Длинные чёрные волосы зачёсаны назад, раскосые миндалевидные глаза и небольшая родинка между бровями. Он смотрел на меня с истинно эльфийским презрением — как на мошку, которую надо раздавить, но при этом испачкаешь ладонь. А слева от него на коленях, со знакомым кинжалом альбийских диверсантов в руках стояла секретарша Робишо. Абсолютно голая. Я понял, что и сам лежу в чём мать родила. Оружие девица держала клинком к себе, готовясь нанести первую рану. Она убьёт себя сама, я точно знал это, и ждёт только команды хозяина — эльфа в синем костюме. Резидента Лиги, за которым я охотился.

На этом грёза ушла, растаяв, будто утренний туман, а я окончательно пришёл в себя. Я сидел в кресле, откинувшись на мягкую спинку и тяжело дыша.

— Хорошо над тобой поработали, — надевая очки и потирая сквозь оправу уголки глаз, сказал Папа Док. — Ты правильно сделал, что пришёл ко мне.

— Ты можешь справиться с заклятьем? — напрямик спросил я.

— Я — нет, — покачал головой хунган, — но мой наездник — да. Я попрошу, он придёт и с удовольствием полакомится изменёнными эльфом лоа.

— Но что ты захочешь за это? — теперь уже опередил меня Дюран.

— Я решу этот вопрос с твоим отцом, мальчик, — усмехнулся Папа Док. — Раз уж ты попал ко мне в должники, он не откажет.

— Придержи коней, — встрял я. — Помощь нужна мне, а мой друг просто пришёл со мной. Я буду у тебя в долгу, не он.

— Мне от тебя толку нет, и мальчик это знает, потому и пошёл с тобой, — улыбнулся Папа Док, и в улыбке его было что-то от акулы. — Ты мне не интересен, приятель. Для тебя никогда не загорелся бы свет в окне.

— Я согласен, — кивнул ему Дюран, и я понял, что теперь в долгу у бывшего взводного.

Сукин сын Папа Док разыграл беспроигрышную комбинацию. Он показал мне краем глаза прошлое, до которого я никак не мог дотянуться. Но лишь самый краешек — зато какой! Оставивший больше вопросов, чем ответов. И я просто не мог отказаться, как и Дюран.

— Всегда знал, что у моего недруга очень умные дети, — растянул улыбку ещё шире Папа Док. — Мне надо подготовиться к ритуалу призыва наездника, так что вам придётся подождать. Мои слуги принесут вино и закуски.

Он поднялся из кресла, в котором сидел, и шагнул к двери. На ходу прищёлкнул длинными пальцами, и в комнате материализовались трое чернокожих коротышек-пигмеев с подносами в руках.

— Мои зомби, — пояснил Папа Док. — Бедняг везли из родных джунглей, чтобы продать в хорошие дома, как экзотических слуг-рабов, но корабль выбросило на скалы. Никто не выжил. А я взял их под свою опеку.

Он вышел из комнаты, и пигмеи, поставив подносы на стол, последовали за ним.

— О чём это он? — спросил я у Дюрана. — Насчёт наездника, — уточнил на всякий случай, судьба пигмеев меня интересовала мало.

— Он скакун Хозяина перекрёстков, — объяснил Дюран. — Могучий лоа входит в него, даруя силу, здоровье и увеличивая срок жизни. Папе Доку сейчас около сотни лет, и как видишь, он на этот возраст точно не выглядит.

— Но у всего есть своя цена, — заметил я.

— Верно подмечено, — согласился Дюран. — Ты ведь слышал о Чёрном Сердцееде.

— Даже видел его жертвы, — кивнул я.

— Когда Хозяин перекрёстков входит в тело Папы Дока, он не покидает его до тех пор, пока кто-то не расстанется со своим сердцем, и может быть, даже не один человек.

Выходит, на улицах урба скоро снова появится Чёрный Сердцеед, с которым никто ничего не может сделать. И виновником этого, пускай и косвенно, буду я.

— В этот раз Сердцеед не выйдет на улицы, — заверил меня Дюран, словно прочитав мои мысли. — Это происходит, когда лоа требует плату за дары, сейчас же Папа Док сам призывает его, и платить придётся моему отцу.

— Кстати, а как твоему отцу удалось одолеть Папу Дока, если за него такой сильный лоа?

— Всё просто, — раздался сиплый голос, — его лоа намного сильнее.

Дверь отворилась бесшумно, и мы с Дюраном не заметили, как в комнату вернулся Папа Док. Вот только хунган преобразился до полной неузнаваемости. Чёрный костюм разорван, от рубашки остались одни лохмотья, зато золотые запонки на месте, на голове чёрная широкополая шляпа. Лицо Папа Док покрыл белой краской, но очень небрежно, словно ленивый маляр. И как только оправу очков не заляпал? Теперь он шагал, опираясь на пару массивных тростей с набалдашниками в виде собачьих голов. А из-под драного камберланда[14] торчала потёртая рукоять серпа. И что-то у меня были большие сомнения, что этим серпом хоть раз жали пшеницу или рожь.

За спиной Папы Дока стучали где-то в отдалении барабаны, слышны были отзвуки ритуальных песнопений. По стенам комнаты мелькали отсветы далёких костров, ни один из которых не горел в Солёном Байю.

— Расслабься, приятель, — буквально рухнув в своё кресло, улыбнулся преобразившийся Папа Док, — и постарайся получить удовольствие.

Он снял пустую оправу очков — и я рухнул в знакомый уже чёрный омут. Вот только на сей раз могучее существо уже поджидало меня. Его челюсти металлически лязгнули, и я провалился в бездонную утробу.

Полицейское управление Марния занимало целое здание в двенадцать этажей высотой, выстроенное специально под нужды хранителей правопорядка. Кроме надземных были ещё и несколько подземных этажей, где располагались тюрьма для особо опасных преступников, находящихся под следствием, и обширный гараж управления.

Охраняли управление ничуть не хуже, чем здание, в котором разместилась главная контора «Континенталя». Крепкие ребята в синей униформе и лёгких бронежилетах с пистолет-пулемётами Ригеля полицейской модели со складным металлическим прикладом. Старший поста — высокий полуэльф в берете вместо кепи и нашивками старшего сержанта на рукаве — остановил меня коротким жестом, потребовав документы. Раньше дело обходилось одним турникетом со скучающим ажаном, записывающим всех входящих в книгу регистрации, обычно даже до проверки удостоверений личности дело не доходило. Но всё изменилось после терактов, и меры безопасности принимал не только мой патрон в «Континентале».

— Тут такое дело, — улыбнулся я. — Моё удостоверение частного детектива хранится в камере вещественных доказательств.

— В каком смысле? — слегка опешил от такого заявления полуэльф.

— Вот и я бы хотел знать, — пожал плечами я. — Меня обвиняют в убийстве, и я хотел бы разобраться с этим. Поэтому и пришёл в полицию.

— Извините, но раз вы обвиняетесь в тяжком преступлении, — мгновенно нашёлся сержант, ступив на знакомую почву, — я вынужден заковать вас в наручники и препроводить к дежурному офицеру.

— Валяйте, — протянул я ему руки.

Полуэльф кивнул одному из бойцов, и на мне застегнули стальные браслеты наручников.

Минут через пять я уже сидел перед дежурным офицером и рассказывал ему свою историю, начав с того, как проснулся в постели с мёртвой блондинкой. Многое пропускал, конечно, незачем рассказывать о «ложной смерти» или визите к Папе Доку в Солёное Байю. Перед нашим уходом хунган взял с нас клятву не раскрывать никому личность Чёрного Сердцееда и не пытаться перехватить его, когда тот в следующий раз явится за жертвой. Выбора не было — пришлось давать, и где надо её услышали и записали, нарушить без последствий не выйдет.

Нашу беседу прервало появление знакомого детектива Тибо в сопровождении моего патрона — главы регионального представительства агентства «Континенталь» Сириля Робишо. Первый явно пребывал в недоумении, он ведь своими глазами видел, как я умер, а после врач засвидетельствовал этот факт. Второй же, судя по бледности и блеску в глазах, был в ярости, и я примерно понимал, из-за чего именно. Робишо не прощал никому интрижек с его пассиями.

— Освободите комнату, — велел Тибо, и дежурного офицера как ветром сдуло, однако и Тибо не задержался.

— Вышел, — махнул ему Робишо.

— Но… — начал было детектив, но мой патрон хлестнул его взглядом, будто плетью, и тот предпочёл не связываться.

— Ты спал с моей женщиной! — заорал на меня Робишо, как только за детективом Тибо закрылась дверь. — Ты отлично знаешь, что для меня это оскорбление — и спал с ней! Ублюдок!

— И тебе доброе утро, — ответил я невпопад, чем ещё сильнее разозлил Робишо. — Она, кстати, сама сунула мне записку и назначила свидание, но это ничего не значит по большому счёту.

— Да что ты говоришь? — вскинулся Робишо.

— Ни ты, ни я её в половом вопросе особо не интересовали, она была эльфийской шпионкой. Если точнее, то шпионкой Северной лиги. Как, скорее всего, и та женщина, на чьём теле нашли моё удостоверение. Я не знаю, кто она, но готов поспорить, что в прошлом покойная работала у тебя секретаршей.

Он ничего не ответил, но, судя по выражению лица, которое мой патрон сейчас контролировал не слишком хорошо, я попал в точку.

— И как ты собираешься доказывать свои слова? — спросил он, переходя в рациональное русло.

Это вообще была одна из его положительных черт — Робишо мог эмоционировать сколько угодно, но когда надо, тут же включал голову. Быть может, большая часть его эмоций были наиграны? Я и прежде задумывался над этим, но никогда не мог понять своего патрона до конца.

— У меня нет выбора, — сказал я, — только зондирование.

Не самая приятная процедура, но она обеспечивает полное снятие обвинений. Конечно, если подтверждает слова обвиняемого. Есть способы обмануть и его, но они слишком сложны и требуют много времени на подготовку. А как раз таки времени у меня и не было вовсе.

— Если ты на такое готов… — протянул Робишо. — Но не думай, что я тебе прощу интрижку с моей секретаршей!

Обратные переходы на повышенные тона у него случались также часто.

— А ты не думал, что если вскроется, кто были убитые женщины, то тебе придётся очень туго? На тебя повесят дюжину собак, и твои недруги в Рейсе уж точно используют это как козырь против тебя.

— Угрожаешь? — упёрся в стол кулаками Робишо.

— А ты, патрон, ещё Михаэля Молота позови, — подался вперёд я, так что наши лица разделял с десяток дюймов. — Он быстро превратит меня в котлету с кровью.

Ни для кого в агентстве не было секретом, что Михаэль Молот выполняет подобные приказы, исходящие лично от Робишо, разбираясь с неугодными главе регионального представительства «Континенталя». В обмен на это Робишо закрывал глаза на многие делишки самого Молота — человека, весьма далёкого от идеала.

— Ладно, сбавь тон, — выпрямился Робишо. — Если зондирование пройдёт нормально, тебя восстановят в агентстве и «гончий лист» я лично аннулирую. На извинения или компенсацию и не надейся! — Он снова навис надо мной и добавил самым страшным голосом, на какой только был способен: — И не смей даже смотреть в сторону моих секретарш! Обо всех заигрываниях с тобой впредь будешь первым делом докладывать мне. Это ясно?

— Предельно ясно, патрон, — усмехнулся я.

Робишо поморщился от моего обращения — он ещё не был уверен в моей невиновности, и его явно коробило, что я уже считаю, будто восстановлен на работе в агентстве.

В кабачке на углу Орудийной и Кота-рыболова в тот вечер собралась в высшей степени странная компания. Я пригласил отпраздновать своё восстановление в должности детектива агентства «Континенталь» не только Дюрана, рискнувшего по такому поводу выбраться из «Беззаботного города», но и Бовуа с Лобенаком. Так что чернокожий бокор, не изменивший своему серому балахону и одетый в роскошный костюм орк-адвокат сидели с нами за столиком, потягивая бренди.

— Хорошо, — заявил Бовуа, прикрыв глаза и вслушиваясь в грустные напевы. Сейчас певица на сцене тянула нечто очень долгое, с длинными гласными, придающими напевам какую-то беспросветную тоску. Пела она не на розалийском, так что я лично не понимал ни слова. — Душевно исполняет — красиво. Это песня рабов, родившихся в кандалах и умирающих в них. Они поют о свободе, их боге, которого им никогда не дано увидеть.

Куплетов в песне было много, интересно даже, сколько страданий неизвестные мне авторы смогли в неё вложить.

— Как всё прошло? — спросил Дюран, которого напевы далёкой родины интересовали не слишком сильно.

— Почти идеально, — ответил я. — При зондировании выявили эльфийскую магию, применённую против меня, а именно блокировку памяти. Папа Док, стоит отдать ему должное, сработал очень хорошо. Все уверены, что блокировка снята именно в ходе зондирования, а не раньше?

— Не Папы Дока в том заслуга, — поправил меня Бовуа, — а его наездника. Хозяин перекрёстков — могущественный лоа, и ни ваши устройства, ни магия сидхе не сравнится с ним.

Я не успел укусить себя за развязавшийся от выпитого бренди язык, и спросил, прежде чем подумал, что спрашиваю.

— А твой лоа кто?

— Я простой бокор, — ответил Бовуа с горечью в голосе, — а не избранный могущественного лоа, как Папа Док или мсье Дюран.

Я не сразу понял, что говорит об отце моего бывшего взводного.

Вообще процедура зондирования не из приятных. Я знал об этом, но ни разу не то что не подвергался ей, а даже присутствовать не довелось. Когда же в комнату для допросов вошёл человек в костюме с саквояжем в руках и принялся спокойно раскладывать на столе инструменты, мне очень захотелось сбежать. Я пожалел об оставленных дома пистолетах. Брать их с собой в управление, чтобы «мастерссоны» точно изъяли при входе, само собой не стал. А после того как человек в костюме попросил меня снять пиджак, расстегнуть две верхних пуговицы на сорочке и закатать левый рукав, я едва не отказался от всех планов. Сбежать из городского полицейского управления представилось мне не самой дурной идеей.

Всё же я сумел взять себя в руки и перетерпел введение толстенной иглы в вену, подсоединение электродов к груди и надетую на глаза непроницаемую повязку. Прежде чем нажать на кнопку на разложенном перед ним устройстве, похожем на пишущую машинку с небольшим экраном, человек в костюме посоветовал расслабиться и сообщил, что сейчас будет очень неприятно. Не обманул, даже немного приуменьшил, если честно.

Боли не было — именно чудовищно неприятное ощущение, словно зуд в голове, прямо внутри черепной коробки. Ты не можешь почесаться, и от этого только хуже. Кто-то копался в моей памяти, извлекая на свет последние события, а самопишущее перо скрупулёзно фиксировало всё. Я слышал характерный стрёкот, с которым оно покрывает ровными строчками записей листы бумаги. Оно работало долго, и человек в костюме, наверное, устал менять листы, выдёргивая исписанные и заменяя их чистыми. И с каждым новым листом зуд под черепом усиливался. Я уже почти ощущал сотни маленьких ножек, щекочущих мне мозг. Крохотные твари бегали там, искали нужное в моей памяти и никак не хотели угомониться.

Когда же внезапно проклятый зуд стих, я едва с ума не сошёл. Это было как оказаться в полной тишине после громогласной какофонии. Я почувствовал, что из вены выходит одна игла и почти сразу входит другая. Вторая была куда тоньше и явно от шприца с морфием или чем-то подобным. Меня тут же неудержимо потянуло в сон, и я повалился лицом на стол, даже не успев снять с глаз грёбаную повязку.

— Извиняться Робишо не стал, но удостоверение новое выписал, — постарался я переключиться с неудобного для Бовуа вопроса, — прежнее так и осталось в комнате вещдоков и будет храниться до раскрытия убийства другой его секретарши. Ещё пришлось заплатить штраф за порчу полицейского имущества в участке. Но в целом я легко отделался. Можем продолжать.

— Против вас играли грубо, — сказал Лобенак, наполняя свой стакан бренди, — но ваши враги явно учатся на своих ошибках. В следующий раз будут действовать умнее.

— Так и мы останавливаться не собираемся, — хищно усмехнулся Дюран. — Мы подобрались к их резиденту очень близко. Ему надо действовать быстро, а значит, он допустит ошибку. Ту самую, на которой учиться будет уже поздно.

— А что с ножом, которым зарезала себя твоя любовница? — спросил Бовуа, присоединяясь к беседе. Африйские напевы стихли, а саксофон бокора не сильно интересовал.

— Что-то странное с ним, — ответил без особой охоты я. — Тибо клянётся, что сдавал его в комнату вещдоков в участке, но его там не нашли. Куда пропал, кто забрал? Вахтёр ответить на эти вопросы не смог.

— Ваш противник не дурак, — согласился с орком Бовуа, — он быстро учится. Орудие убийства могло привести к нему, и он использовал магию или свою связи, чтобы выкрасть его.

— Хорошая зацепка, как считаешь, ротный? — глянул на меня Дюран, но предпочёл отмолчаться, делая вид, что задумался.

У меня не было ни малейшего желания говорить сейчас о делах. Я хотел выпить побольше и забыть сегодняшний день, как страшный сон. Несколько раз мне мерещились грёбаные лапки, щекочущие мозг и череп изнутри. Никогда — даже если речь будет идти о моей жизни — я не соглашусь больше на зондирование. Лучше уж пускай голову рубят — гильотина милосерднее.

Я откинулся на спинку стула и слушал протяжные напевы о страданиях чернокожих рабов, которые перекурившая певица затянула поновой. Бовуа, разделявший моё настроение, отсалютовал мне стаканом бренди, и мы, чокнувшись, выпили без тоста.

За ещё один день, оказавшийся недостаточно хорошим, чтобы умереть.

Интерлюдия III

Кафе Бернье считалось в последнее время одним из лучших в Марнии. Оно располагалось в престижной его части, на холме, на полпути к районам знати. В той, где урб вполне можно было назвать городом. Однако вовсе не это позволило хозяину кафе безбожно задрать цены в последние месяцы. Всё дело в том, что тень от сверхпушки, накрывавшая кварталы один за другим, каким-то чудом не цепляла кафе почти весь день. Лишь ранним утром, когда по улицам разносится сладкий запах свежей выпечки и все приличные — да и не очень — подданные молодой королевы Анны думают об одном только кофе с круассаном, громадный казённик суперпушки накрывал кафе своей тенью. К тому же времени, когда пора было выносить столики на улицу — погода ещё держалась тёплая, и на открытой веранде сидело больше посетителей чем внутри — зловещая тень, прозванная каким-то особенно метким журналистом «тенью войны», перебиралась на другие дома. Именно поэтому никакие завышенные цены не мешали состоятельным господам и аристократам наслаждаться жизнью именно у Бернье.

Сегодняшние посетители кафе оказались ранними пташками. Оба заявились к самому открытию, когда тень пушки едва-едва сползла с крыши кафе, а работники только выставили первые столики на веранду. Бернье вообще сомневался, стоит ли ставить там столы, ведь с самого утра погода стояла прескверная, дул ветер, срывавший и уносивший осенние листья, а по небу гуляли серые набрякшие водой тучи, готовые обрушить на урб проливной дождь. И всё же желающие занять летние столики нашлись. Двое мужчин, один из которых был знаком Бернье, а второй ни разу не назвал своего имени, что не мешало ему стать завсегдатаем кафе, присели за первый же столик и заказали традиционный для них чёрный кофе и круассаны. Для лёгкого завтрака было уже поздновато, но Бернье уже давно разучился удивляться — во сколько господа встали, во столько и завтракают.

— Больше столов на веранде не нужно, — веско произнёс завсегдатай кафе, и Бернье оставалось лишь кивнуть. Словам этого человека он всегда следовал неукоснительно.

Бернье легко мог отказать второму посетителю — кондитеру с лицом вдохновенного художника, пишущего свой величайший шедевр, но не его спутнику. Ведь господин в синем костюме с длинными волосами и родинкой между бровей, чья внешность в любом другом государстве, кроме Розалии, вызвала бы вопросы, был настоящим хозяином кафе. Несколько лет назад в кафе учинили невероятный погром, полиция брала анархистов или ещё кого-то, была стрельба, перебили гору посуды, разнесли большую витрину, выкинув в неё одну из официанток, — в общем Бернье едва не пошёл по миру. И тут к нему пришла троица странных людей в синих костюмах. Главным в ней был именно не представившийся господин с родинкой между бровями и лицом с резкими эльфийскими чертами. Он предложил Бернье купить его кафе, оставив самого неудачливого хозяина вечным управляющим, все траты по восстановлению заведения господин в синем костюме брал на себя. В тот момент Бернье был в отчаянии, знакомые не хотели давать ему в долг, а банки, как один, отказывали в ссуде — никто не верил, что кафе после погрома сможет снова привлечь посетителей. Но это ничуть не смутило господина в синем костюме. Так что выбор у Бернье был небогатый, либо продавать останки кафе нежеланному гостю, готовому вложиться в его дело, либо идти в муниципалитет и предлагать сделку властям урба. В то, что второй вариант может выгореть Бернье откровенно говоря не верил, а потому вынужден был принять предложение господина в синем костюме.

Так и вышло, что двое с кофе и круассанами сидели за единственным летним столиком. Если это чудачество и привлекало внимание, то прохожие лишь пожимали плечами, проходя мимо, да и погода была такой, что мало у кого возникало желание посидеть на веранде. Несмотря даже на то, что над ней натянут тент, защищавший посетителей от дождя — от пронизывающего ветра он защитить никак не мог.

— Зачем ты вызвал меня? — первым делом спросил человек в синем костюме у своего визави. — Тебе не велено тревожить меня без весомых причин.

По его тону и манере поведения сразу становилось ясно, кто тут главный. Собеседник господина с родинкой между бровями находился в подчинённом положении, однако всем видом старался показать, что сегодня он не намерен довольствоваться своей ролью.

— А они есть, — заявил кондитер, исправно снабжавший кафе Бернье и ещё несколько отменными пирожными и готовивший торты на заказ, — не так ли, мсье? Прежде вы всегда держали слово, теперь же отделываетесь отговорками. Сегодня ведь будут всё те же слова, не так ли?

— Опомнись, — осадил его человек в синем костюме. — Ты не в себе.

— Да что вы говорите, — растянул губы в насквозь фальшивой улыбке кондитер, — а мне кажется, что не в себе как раз вы. Я сделал всё, что вы приказали. Вы дали мне слово, что как только я разберусь с крысой в моей организации и уберу того настырного инспектора, вы отдадите мне дочь. Крыса и инспектор мертвы уже несколько недель, а вы всё никак не сдержите слово. И я начинаю подозревать худшее, мсье.

— Не твоё дело подозревать, твоё дело — подчиняться приказам. Завтра в доказательство того, что твоя дочь жива и у меня тебе пришлют мизинец с её ноги. На нём ещё приметная родинка. Или может ухо тебе придётся больше по нраву? Там ведь у неё тоже есть родимое пятно довольно характерной формы. Ни с чем не перепутаешь.

— Нет! — всплеснул руками кондитер. — Не надо! — Сразу стало видно, что слова собеседника легко подавили в его душе все бунтарские настроения. — Я ведь делаю всё, что приказываете. Подготовил заместителя, он верит во всю нашу чушь, и легко займёт моё место. Даже честью посчитает. — Кондитеру очень хотелось добавить слово «дурень», но он сдержался. — Он станет новым Равашолем, и никто не заметит подмены. Вы же дали слово. Я сделал всё, теперь ваша очередь. Верните мне дочь и дайте уйти спокойно.

Тон его был даже не просящим, умоляющим. Наверное, он бы и на колени перед собеседником встал, располагай к тому место. Готов в ногах валяться, лишь бы просьбу выполнили. Хотя на самом деле кондитер, бывший на самом деле легендарным бомбистом-анархистом Равашолем, понимал — никто его не отпустит и дочери не вернёт.

— Дайте хотя бы увидеться с нею, прошу. — Ему стоило огромных усилий не произнести «умоляю».

— Скоро, — только и ответил человек в синем костюме. — Мне нужно, чтобы ты убрал ещё одного человек. Он мешает дать тебе свидание с дочерью, так что должен умереть. После этого ты увидишься с нею.

— А когда ты отдашь её мне? — тут же спросил обнадёженный Равашоль.

— Твоя организация доживает последние недели, — резко заявил его собеседник, — и скоро в тебе отпадёт надобность. Как только это произойдёт, ты встретишься со своей дочерью и останешься с ней.

Равашоль отлично понимал эту формулировку, но был готов на всё лишь бы увидеть дочь ещё хотя бы раз. Ведь Мари была последней памятью о супруге Равашоля, в честь кого он назвал дитя. Жена (они, конечно, никогда не сочетались браком, но всегда считали себя супругами) была такой же анархисткой, как и сам Равашоль, и погибла, когда за ней пришли жандармы. Отважная Мари-старшая не захотела в застенки, предпочтя гибель в пламени взрыва, унесшего жизни двух десятков человек, аресту и каторге. Самого Равашоля в тот злополучный вечер не было дома, а Мари-младшую мать отправила к сестре в соседний урб, когда над ней самой нависла угроза ареста. Дочь Равашоля долгие годы жила у тётки, которая исправно получала чеки на солидную сумму от неизвестного доброжелателя и воспитывала маленькую Мари как своего ребёнка. Сам лидер анархистов опасался приезжать к сестре жены, считая себя вроде как проклятым и не желая, чтобы его проклятье хоть как-то коснулось невиновных.

И всё же оно пришло в их дом в виде парочки в синих костюмах. Они представились детективами криминальной полиции, предъявив подлинные удостоверения, и забрали ничего не понимающую Мари. На следующий день один из парочки — высокий, крепкого телосложения человек со смуглым лицом, бритой головой и приятными манерами постучал в дверь съёмной квартиры, где отсиживался после очередного теракта Равашоль. Он пригласил анархиста на встречу и был весьма убедителен, предъявив несколько снимков дочери Равашоля, сделанных на переносную фотокамеру. Так началось сотрудничество некогда вольного анархиста с людьми в синих костюмах.

— Кто этот человек? — окончательно сдался Равашоль.

Вместо ответа его собеседник выложил на стол несколько фотографий. Две были сделаны профессионально — явно увеличенные копии карточек из досье. Анфас, правый профиль, левый профиль. Сделаны фото были не для полицейских архивов, скорее, для личного дела. Дополняли их карточки, снятые на переносную камеру, ничуть не уступающие качеством первым.

— «Континенталь», — оценил анархист, увидев на последнем снимке разворот удостоверения сыщика знаменитого детективного агентства, — после Надзорной коллегии как-то мелковато.

— Я уже сказал, думать не твоё дело, — бросил на стол несколько банкнот человек в синем костюме и поднялся на ноги. — Просто убери этого человека в кратчайшие сроки.

— Будет сделано, — мрачно ответил ему Равашоль, оставшись сидеть со снимками. Его собеседник по обыкновению расплатился за них обоих, да ещё и с неплохими чаевыми.

Равашоль смотрел на фотокарточки и прикидывал, чем же мог так обеспокоить всесильного господина в синем костюме частный сыщик. Ведь даже с проблемами в организации, связанными с появлением в рядах анархистов разочаровавшегося в идеях человека, решившего сдать всех Надзорной коллегии, не приказывали разобраться в кратчайшие сроки. Выходит он будет опасней инспектора, погибшего при взрыве кафе «Мирамар». Это заставило Равашоля задуматься — очень крепко задуматься над происходящим.

* * *

Двое мужчин, которые взаимно друг другу не нравятся, всегда напоминают самцов диких зверей. Они стоят чуть ближе, чем положено приличиями, меряют соперника взглядом, вызывая на простенькую, но такую эффектную игру в гляделки, только что клыки не скалят, демонстрируя угрожающий вид. Весь лоск цивилизации легко сползает с мужчин в этот момент, оставляя нечто древнее, доставшееся в наследство от далёких предков, предпочитавших выяснять отношения с помощью обожжённых палок и заострённых камней. Со стороны такое противостояние выглядит порой даже забавно, а вот тем, кто принимает в нём самое живое участие, как правило, не до смеха. И вот сегодня меня угораздило стать одним из них.

Я смотрел в глаза комиссара королевской жандармерии Жана-Клода Робера, с огромным трудом удерживая на лице светское выражение. С виду Робер не представлял собой ничего особенно отталкивающего. Обычный человек среднего роста со смуглым, даже приятным лицом и чёрными волосами. Одевался он в неброский, но дорогой костюм стального цвета, такого кроя, который скрывает кобуру под мышкой. Вот только ледяной взгляд серых в тон костюму глаз выдавал комиссара с потрохами — передо мной стоял всегда готовый выслужиться мерзавец, легко переступающий через живых и мёртвых. Насмотрелся на них на фронте — такие ради чинов с орденами поднимают своих людей в атаку, из которой вернётся в лучшем случае треть. Правда, они всегда сами шагают впереди под пули и осколки, понимая, что без этого им не выслужиться никак.

Конечно, не одни только глаза так много рассказали мне о Робере. Кое-что о «комиссаре-лопате» я знал от его бывшего сослуживца по фамилии Сенешаль. Робер вёл дело о взрыве в кафе «Мирамар», и несмотря на то, что оно было поставлено на контроль на самом верху, никаких результатов не добился. В полном соответствии со своим прозвищем. Дело об убийстве моего друга инспектора Надзорной коллегии Дюрана ушло в архив, а Робера перекинули на новое, да ещё и меня от «Континенталя» ему в помощь потребовали.

Снова «заказ» был именно на мою скромную персону. Об этом сообщил мне Робишо, даже не пытавшийся скрыть удовольствия. После истории с гибелью его секретарши, в которой я оказался замешан, патрон не испытывал ко мне никаких тёплых чувств. Однако довольно быстро Робишо отошёл и сообщил куда более неприятные для меня новости уже спокойным голосом.

— Ты крепко наступил на хвост «Железной вдове» в том деле с астрийским военным атташе. — Я даже не сразу понял, что Робишо говорит о мадам-дипломатессе. По всей видимости, она решила не ограничиваться головомойкой, учинённой мне и Сенешалю приватно. Сенешаль в итоге лишился чина и службы, а обо мне вспомнили только теперь. — Это она настояла на твоём участии в этом деле в качестве независимого эксперта от «Континенталя».

— Выходит, меня хотят подставить в деле, которое не раскроют? — спросил я, хотя и без особых вопросительных интонаций в голосе.

— Если ты про репутацию Робера, то «лопата» может зарывать не только дела, но и людей. И как бы то ни было, Робер — профессионал, и когда надо, роет землю так, что многим тесно становится. С его методами работы я бы ему скорее подсунул Михаэля Молота — уж эти двое спелись бы легко и быстро. А вот тебе в банде Робера будет не по себе, знай.

Пока мне хватило и самого «комиссара-лопаты» — терпеть не могу подобных мерзавцев. Но придётся работать с тем, на кого высшее руководство указало. Хотя указало оно скорее на меня, если уж на то пошло.

— Надеюсь, опыт совместной работы станет ценным для вас обоих, — попытался выставить нас из кабинета Робишо. Игра в гляделки затягивалась дольше приличного.

Робер протянул мне руку, и я пожал её. Вступать с ним в конфронтацию с первых минут не входило в мои планы.

— Идёмте, — кивнул мне Робер, — я познакомлю вас с моими ребятами и введу в курс дела уже в отделе.

— Интересно узнать, над чем придётся работать, — выдал я столь же дежурную фразу, — раз понадобилось привлекать специалиста со стороны.

— Дело будет далеко от высоких дипломатических сфер, — неприятно усмехнулся комиссар, намекая, что отлично осведомлен о моём недавнем сотрудничестве с жандармерией.

Ездил Робер не на броневике, как Сенешаль, а в представительском автомобиле, правда, бронированном. Как и «Ломе де Ламот» моих знакомцев из «Беззаботного города», его не раз латали, правда, куда профессиональнее, и не будь у меня глаз намётан на такие дела, я бы не заметил тщательно закрашенных следов от пуль на правом крыле.

Комиссар сам сел за руль, я же устроился рядом с ним. В лифте и по дороге до авто мы молчали, однако в салоне тишина стала уже невыносимой.

— Ладно, мы друг другу не нравимся, — заявил Робер, повернув ключ зажигания и ожидая, пока машина прогреется, — и показали это достаточно чётко. Я был против твоего — перейдём сразу на «ты», у меня все в группе так обращаются, я настаиваю, — участия в этом деле. Тебя мне навязали, и я не в восторге от этого.

— Давай хотя бы в двух словах, что за дело? — принял я предложенный Робером тон.

— Жосслен Бомон, — ответил тот. — Это если в двух словах. А подробней уже в отделе.

— Так не пойдёт, — отмахнулся я. — Если собираешься кормить меня завтраками, то я лучше вернусь к патрону и откажусь, кто бы меня не «заказал».

— Ты ведь недолюбливаешь меня из-за дела о взрыве в «Мирамаре», — сменил тему Робер. — Я думал, ты по дороге попробуешь разговорить меня о нём.

— Я веду частное расследование, и расспрашивать тебя лично не стал бы, — покачал головой я. — Для меня слова «профессиональная этика» не пустой звук, так что придётся довольствоваться официальным отчётом, присланным жандармерией.

— Хочешь добрый совет, — повернулся ко мне Робер, одновременно плавно нажимая на педаль газа, — не лезь в это дело. Мне его велено было зарыть очень тщательно, и приказ пришёл с самого верха. — Для понятности комиссар поднял глаза к потолку автомобиля. — Очень высоко.

— А Бомона тебе тоже велено зарыть?

— Именно, — кивнул он, отвернувшись и глядя в лобовое стекло. — Но зарыть надо Бомона любой ценой. Найти и отправить под землю. Вне зависимости от того, в чём он виновен.

— Служить бы рад…

— …выслуживаться — тоже, — закончил за меня Робер. — Да, это моё жизненное кредо. Я хочу закончить карьеру в приличном чине, с хорошей пенсией и счётом в банке. И сделаю для этого всё.

— Ты воевал? — теперь уже я сменил тему.

— В тылу, — честно ответил Робер. — Рвался на фронт, но жандармерии оказался нужнее, чем строевым частям. Трижды сбегал, и трижды меня ловили. Потом пригрозили расстрелом за дезертирство, и я угомонился.

Может, он и лгал мне — неважно, я бы всё равно не проникся к нему симпатией.

Управление королевской жандармерии в нашем урбе занимало, как и Надзорная коллегия, целый многоэтажный дом. Выстроенный в современном стиле, он нависал над другими зданиями, как будто напоминая всем, что перед спецслужбой все малы и незначительны. Сотни окон на его фасаде словно наблюдали за всем урбом, и от них не укроется ни один враг королевства.

Робер загнал автомобиль в подземный гараж управления и припарковал его там. Мы вместе покинули салон, а после долго поднимались на лифте на этаж, где несколько кабинетов занимала группа Робера.

— Знакомься, — распахнув дверь, произнёс комиссар. — Мои ребята. Прошу любить или не любить, как хочешь, но потом не жаловаться.

Шутка была дежурной и не вызвала у двоих сидевших в просторном кабинете жандармов даже вежливых улыбок. Первой, конечно же, обращала на себя внимание женщина — светловолосая полуэльфийка с правильными, но очень резкими чертами лица, одетая в такой же синий костюм, как у Робера, только с юбкой вместо брюк. В наше время многие дамы предпочитают брючные костюмы, и это никого не то что не шокирует, а воспринимается как норма, но, по всей видимости, полуэльфийка этих веяний не разделяла.

— Сержант Грубер, — представилась она, протянув мне руку для пожатия.

Ладонь у неё была небольшая, но мои пальцы она сжала крепко.

— Фарж, — теперь уже мне руку подал высокий парень с лицом, почти скрытым нечёсаными и грязноватыми светлыми лохмами, — помощник инспектора. — Одевался он попроще — в мешковатую куртку и рабочие штаны, вошедшие в моду после нескольких фильмов про бесстрашных аришалийских пастухов, сражающихся с кочевниками-орками на просторах заокеанских прерий.

Если сержант Грубер оружия не носила, по крайней мере, открыто, то Фарж таскал в поясной кобуре револьвер Вельдфера послевоенной модели.

— Рассаживайтесь и слушайте, а потом не говорите, что не слышали.

Робер прошёл к большой доске, висящей на стене кабинета, поставил на столик перед ней плоский чемоданчик и принялся, словно фокусник, вынимать оттуда фотоснимки и документы, сразу же прикрепляя их на доску.

Первой на доске появилась фотокарточка улыбающегося человека с некрасивым, но при этом приятным лицом. За ней последовала ещё одна — тот же человек, но в военной форме наёмников без знаков различия и с беретом, заткнутым за погон. На третьем снимке был он же, но в неброском деловом костюме, шагающий по улице какого-то урба.

— Наша цель, — представил человека Робер. — Жосслен Бомон, бывший «кронциркуль», переметнувшийся к наёмникам из частной армии «Солдаты без границ». До недавнего времени заведовал у них разведкой, однако недавно вернулся в Розалию. Сегодня утренним поездом он прибывает в Марний. — Робер глянул на наручные часы и, сделав для себя логичный вывод, добавил: — Уже прибыл.

— И его не взяли на вокзале? — спросила Грубер.

— Эти раззявы из службы наблюдения свои штаны в сортире не всегда находят, — хохотнул Фарж, — куда им ловить профессионального шпиона. Да ещё и бывшего «кронциркуля».

Тут я не могу не согласиться с помощником инспектора. Если Бомон действительно в прошлом специалист по промышленной разведке, то наблюдатели, сколько бы их ни было на вокзалах и в аэропорту Марния, никогда не перехватят его. Только если Бомону нужно будет, чтобы его поймали.

— Но зачем он вообще вернулся в Марний? — спросил я. — Что ему тут может быть нужно?

— Верный вопрос, — указал на меня пальцем Робер, — и ответ кроется в этой папке.

Он вынул из чемоданчика картонную папку и передал её мне.

— Как только ознакомишься, дай и остальным почитать. Я подожду.

Комиссар отошёл к окну, открыл его и закурил. Я, с некоторых пор вернувшийся к этой привычке, хотел было составить ему компанию, но решил пока не отвлекаться. Покурю, когда Фарж и Грубер будут читать документы по Бомону.

Первые документы не содержали ничего интересного, я быстро проглядел их и сразу передал Грубер, сидевшей рядом. Автобиография, послужной список, места назначения. Глаз зацепился только за одно — Бомон отвечал за безопасность некоего Руфуса Дюкетта и его спутника с непроизносимым руславийским именем, которые покидали столицу и перебирались на работу в Марний. Само собой, оба инженера теперь заняты на постройке сверхпушки — прямо об этом нигде не говорилось, но и без пояснений всё ясно.

А вот дальше судьба «кронциркуля» сделала резкий и весьма неприятный для него вираж. Сначала командировка в Афру — в Зону имперских колоний, осколок Экуменической империи, оставшийся на Чёрном континенте, где военные, преданные присяге кайзеру, не признали смены власти и преобразования государства в Республику Гальрия. Как оказалось, правительство Коалиции через подставных лиц поставляло повстанцам, воюющим против войск колонистов, опытную противовоздушную модификацию ракетомёта «Змей». Попади несколько образцов в руки нашей промышленной разведке, они не только стали бы ценным трофеем для военных инженеров, но и не менее ценным козырем в дипломатической борьбе. Как же, выходит, Гальрия поставляет новейшее оружие тем, кто воюет с их собственными колониями, это могло бы стать настоящим ударом по репутации всей Коалиции.

И тут Бомону крупно не повезло в первый раз — по ошибке повстанцы сбили розалийский аэроплан, проводивший разведку пограничных с Зоной имперских колоний территорий. Теперь образцы, которые Бомон успел раздобыть, стали бы слишком сильным козырем в руках «ястребов» из руководства Альянса. Самым настоящим казус белли. Войну развязывать никто не хотел, и Бомона спешно отозвали, поручив несвойственное его специальности дело — покушение на правителя Самбиленда, доктора Гриссо. И это стало второй крупной неудачей для него. Потому что повстанцы генерала Марио Огано, за которыми стояли военные из всё той же Зоны имперских колоний, получили в своё распоряжение частную армию «Солдаты без границ» — самых беспринципных и эффективных бойцов, возглавляемых человеком, не без оснований называющим себя лучшим наёмником Эрды. Гриссо перепугался настолько, что побежал за помощью в Розалию, пав в ноги королеве Анне. Его было решено поддержать, а потому покушение стало неудобным фактом, и с Бомоном, знающим слишком много, было решено покончить. Арест, обвинение в покушении на руководителя государства, трудовой лагерь — логичным завершением этой цепочки должна была стать смерть от изнурительного труда и побоев, однако Бомон оказался крепче и умнее. Он сумел сбежать из лагеря и примкнул к повстанцам Огано, точнее, к «Солдатам без границ».

Содержимое папки отвечало на многие вопросы, однако оно не могло пролить свет на главный, и я задал его сразу же, как только передал документы Фаржу с Грубер. Я подошёл к окну, втянул пахнущий табачным дымом, но всё же достаточно свежий воздух, и закурил сам.

— Откуда информация, что Бомон в Розалии? — спросил я у Робера, давившего очередной окурок в пепельнице, стоявшей на подоконнике. — И почему именно Марний? Что он забыл в нашем урбе?

— О, это отдельная история, — усмехнулся тот, раздавив окурок, но не спеша доставать новую сигарету. — Вот, смотри.

Он вернулся к столу, вынул оттуда фотокопию какого-то документа и протянул мне. Я положил недокуренную сигарету на край пепельницы, забрал у комиссара карточку и шагнул обратно к окну. Фотокопия была снята с записки, написанной ровным, убористым почерком. Всего несколько строчек и размашистая, легко читаемая подпись.

«Буду в Марнии — завершаю дело, ради которого меня отправили в Афру. С любовью, Ж. Бомон».

— Вот так нагло, — покачал головой я, возвратив фотокопию Роберу. Комиссар подошёл к окну и вынул из пачки «Житана» новую сигарету. — И что за дело он хочет завершить у нас?

— Дело в том, что доктор Гриссо, которого здорово потрепал его политический оппонент генерал Огано, примчался на аудиенцию к королеве и сумел выпросить у неё два батальона солдат Безымянного легиона. Через два дня пароход с ними отбывает из нашего порта вместе с Гриссо на борту.

— И Бомон решил доделать порученную ему работу. — К нам подошёл Фарж, также закуривший. Сигареты у него были заокеанские. — О чём, как я понял из вашего разговора, он нам объявил. — Помощник инспектора взял у комиссара фотокопию записки и кивнул самому себе с умным видом. — Всё сходится.

— Слишком нагло. — К нам присоединилась и Грубер, без церемоний взяв сигарету из пачки комиссара. Теперь дымили все мы, и пришлось открыть окно нараспашку, чтобы в кабинете не повисло облако табачного дыма. — Зачем ему так открыто заявлять о своих намерениях?

— Верно, — кивнул я. — Хотел бы убить, приехал в Марний без предупреждения и шлёпнул бы Гриссо из винтовки.

— Где? Когда? — тут же прищурился Робер, глядя на меня.

— Хотя бы когда тот на пароход подниматься будет. Высоких зданий в порту навалом, спрятаться есть где. Сел с винтовкой в сотне туазов[15] — бах! — и нет доктора Гриссо.

— Винтовку с хорошей оптикой с собой протащить в урб не так просто, — покачал головой Фарж. — А здесь её Бомону получить негде.

— Ты как всегда невнимательно читал, — осадила его Грубер. — У него есть бывший сослуживец, капитан Валера, — она сделала ударение на последнем слоге, — тот вполне может обеспечить Бомона всем необходимым.

— Валера на службе, — принялся спорить с нею Фарж, — зачем ему, даже по великой дружбе, снабжать Бомона оружием? Пускай даже тот и не скажет, для чего ему нужна винтовка с оптикой, но Валера, думаю, и сам не дурак — поймёт.

— Нас могут втягивать в игру спецслужб, — заметил я, и все трое обернулись ко мне, как будто я сказал какую-то глупость.

— Нас туда уже втянули, когда поручили взять Бомона, — ответил Робер, — и мне плевать на игры спецслужб. Я делаю своё дело, а в игры пускай играют те, кому это интересно.

— А что, если Бомон замахивается правой, — стремясь исправить неловкость, выдал версию я, — но ударит левой? Привлекает внимание к Гриссо, на охрану которого кинут все силы, сам же либо не приедет вовсе, либо провернёт у нас совсем другое дельце.

— Какое же? — Докурив сигарету, Робер затушил её в пепельнице и внимательно посмотрел на меня. — Может, у тебя и на этот счёт версия уже имеется?

— Если бы была, поехал бы проверять, — ответил я. — Но пока наша единственная зацепка — это капитан Валера.

— Вот и отработаешь её, — кивнул мне Робер. — Машину водишь?

— Давно не водил, но навыки остались, а что?

— Не на трамвае же тебе по городу кататься. Я выпишу пропуск в гараж управления, возьмёшь себе авто, какое понравится.

— Спасибо, — кивнул я. — А чем ты займёшься, пока я буду Валера отрабатывать?

— Есть и кроме него зацепки, — заявил Робер, — но о них пока рано говорить. Общий сбор в восемь вечера, будем подводить итоги дня.

Бумага за подписью Робера в самом деле дала мне пропуск в гараж управления королевской жандармерии. У меня никогда не было денег на собственное авто, однако водить я худо-бедно умел и частенько обновлял навык, когда брал напрокат машину, чтобы следить за очередным неверным мужем или любовником жены, или кем похуже. Я взял себе скромный ландолет, на каких предпочитают кататься коммивояжёры, почти такой же был у Вальдфогеля, с которого началась вся эта катавасия.

В последние недели после моего восстановления в «Континентале» расследование, которое вели мы с Дюраном, не продвинулось ни на шаг. Не помогли даже связи моего бывшего ротного в «Беззаботном городе». Наша единственная зацепка — анархисты и те прекратили свои акции, и урб вздохнул спокойно впервые за несколько месяцев. А может, все, наоборот, затаили дыхание, ожидая, когда и где революционеры устроят новый теракт. Ведь если о них так давно ничего не слышно, значит, готовят нечто грандиозное, и, скорее всего, сопровождающееся сотнями жертв.

Получить доступ в здание, занимаемое управлением промышленной разведки, мне также помогла бумага, выданная Робером. На ней красовалась подпись бригадного генерала Жербера, руководившего всей жандармерией Марния, и парочка внушительных печатей. Только благодаря им меня вообще пропустили внутрь неприметного дома высотой всего в пять этажей, перед которым дежурили двое крепких парней в жандармских мундирах и с пистолет-пулемётами на ремнях через плечо. Старший поста — высокий полуэльф с мягкими, почти женственными чертами лица — долго изучал моё удостоверение и бумагу, выданную Робером, но не нашёл к чему придраться и махнул второму постовому, чтобы открыл мне дверь.

Вторая проверка ожидала мои документы уже внутри. За стойкой примостился гном-вахтёр с седеющей бородой и большими очками на носу. Он долго возился с журналом, занося в него какие-то одному ему ведомые записи, после чего велел расписаться рядом с галочкой и поинтересовался, кто именно мне нужен.

— Капитан Валера, — ответил я. — Где я могу найти его?

— Второй этаж, — объяснил вахтёр, — третья дверь направо. — После этого поглядел в свой журнал, перелистнул страницу, кивнул и добавил: — Он у себя.

Я поблагодарил гнома и, следуя его инструкции, направился к лестнице. Изнутри здание управления промышленной разведки ничем не отличалось от любого другого, принадлежащего не самой крупной конторе. Длинные коридоры с бесконечными дверями кабинетов, правда, ни одной таблички с именем сотрудника или названием отдела я не увидел — секретность тут соблюдали весьма рьяно.

Я постучал в дверь кабинета капитана Валера, мысленно ещё раз поблагодарив вахтёра за чёткую инструкцию, где его найти. Она ничем не отличалась от остальных, а спрашивать у коллег Валера по понятным причинам у меня не было ни малейшего желания. Не те ребята здесь работают, чтобы задавать им лишние вопросы.

— Валяй! — раздалось с той стороны, и даже через дверь я почувствовал в развязном тоне говорившего напряжённые нотки.

Я вошёл в кабинет, ожидая чего угодно, вплоть до пистолета, направленного в грудь, однако капитан Валера сумел удивить меня. Он сидел на стуле, закинув ногу на ногу, а перед ним на столе стояли бутылка коньяка и пара стаканов.

— Вижу, вы не меня ждали, — сказал я, проходя к столу.

— А вы кто такой? — резко сел ровно Валера, коньяк со стаканами убирать, правда, не стал.

Я представился и положил перед ним своё удостоверение и бумагу от Робера. Документы Валера пробежал взглядом и, вернув их мне, поинтересовался:

— Чем могу помочь?

— Жосслен Бомон, вам знакомо это имя? Вы с ним вместе работали в Афре.

— Верно, — кивнул Валера, и я почувствовал, что мои слова задели его. Он был профессиональным разведчиком, однако за несколько лет работы детективом я научился слишком хорошо читать людей, чтобы от меня могли спрятать сильные эмоции. А на Валера мои слова произвели весьма серьёзный эффект. — В Зоне имперских колоний, пытались провернуть одно дело по нашему профилю, однако были вынуждены быстро покинуть регион. Деталей, сами понимаете, разглашать не имею права. А в связи с чем ваш интерес?

— Я знаю детали, читал в деле Бомона, — заметил я, чтобы сразу расставить точки над «i», — а интерес мой связан с тем, что ваш бывший сослуживец сейчас находится в Марнии и представляет угрозу для союзника короны правителя Самбиленда — доктора Гриссо.

— Это в духе Жосса, так его обычно все звали, закончить порученное дело и щёлкнуть всех по носу. Гриссо может заказывать себе гроб.

— В прошлый раз Бомону не удалось убить его.

Я без приглашения сел за стол напротив Валера, и тот поспешил убрать коньяк и стаканы в нижний ящик. Вдруг я и дальше решу своевольничать и налью себе выпить без разрешения.

— А скажите, Валера, почему в Самбиленд из Зоны имперских колоний перебросили его, а не вас?

— Я бумажный работник, в Афре моим делом были цифры, накладные, счета. По ним я вычислил поставки оружия повстанцам, просчитал цепочку подставных лиц, через которых оно шло, и выдал Бомону несколько мест, где оружие предположительно складировали. Мы должны были накрыть всех на передаче ящиков повстанцам, но тут произошёл тот самый инцидент, о котором вы, думаю, читали в досье, и пришлось срочно убираться. Мы перешли границу, и после этого я не видел Бомона. Ходили слухи, что он пропал где-то в Самбиленде, когда готовил покушение на Гриссо, но детали мне неизвестны.

Его слова несколько не вязались сами с собой, но я не стал указывать Валера на это. Пока у меня не было цели подловить его на лжи.

— Бомон однажды уже не сумел убить Гриссо, почему вы так уверены, что он сделает это теперь?

— Бросьте, вы же отлично знаете, почему Гриссо остался жив, — отмахнулся Валера. — Родина предала Бомона, и он решил щёлкнуть всех по носу. Прикончить Гриссо, пока тот ещё в Марнии, и устроить в Самбиленде форменный хаос. Неплохая месть, не находите? Я читал его письмо, оно тут ходит в фотокопии, утром прислали из жандармерии вместе с розыскным листом. Но знаете, что я вам скажу? Он прав. Бомон имеет право на месть. Я не знаю, как бы поступил, окажись на его месте, вот честное слово. А вы?

Я только плечами пожал и ответил неопределённо:

— Могу только порадоваться, что не оказался. Коньяк и стаканы предназначались Бомону? Вы думаете, он заглянет к вам по дружбе прямо в управление промышленной разведки?

— В точку, — кивнул Валера. — Именно так я и думал, когда вы постучали в дверь моего кабинета. Хотел угостить товарища и узнать его дальнейшие планы. Ну, что он думает делать после убийства Гриссо.

— Неужели надеялись снова завербовать?

— Почему бы и нет? — развёл руками Валера. — Мы не были друзьями, просто коллегами в одном деле, но Бомон доверял мне, а я — ему. И если бы он сумел пробраться в управление, то вполне мог принять моё предложение. Тогда бы я пошёл к начальству, и почти уверен, Бомона взяли бы обратно, несмотря на смерть Гриссо. Некоторые агенты важнее африйских диктаторов.

— Во время первого покушения посчитали иначе. Бомону выписали билет в один конец. Когда он приехал в Самбиленд, Гриссо уже вернулся из Рейса, получив поддержку её величества.

— Новости до Афры доходят очень небыстро, Бомону просто не повезло.

А вот тут он явно кривил душой — Валера не нравились собственные слова. Я слишком часто имел дело с неверными супругами, чтобы пропустить такое яркое, пускай и подавленное проявление эмоций. Капитан отлично владел собой, но сейчас пребывал в каком-то взвинченном настроении, а потому из-под маски абсолютного спокойствия всё же прорывались отголоски его подлинных чувств.

Я припомнил и натянутую, пускай внешне расслабленную позу Валера, которую он переменил, как только я вошёл в его кабинет. А главное, хотя и сидел капитан нога на ногу, но руки держал под столом, и взгляд у него был такой, что я ничуть не сомневался — он готов всадить мне пулю в лоб. Не мне даже, тому, кто должен войти в кабинет, а это, выходит, был Жосслен Бомон. Конечно, если Валера не лгал мне в этом вопросе, но я отчего-то почти не сомневался — именно здесь он был правдив.

— Просто не повезло, — повторил я, чтобы не затягивать молчаливую паузу. — Как и многим, знаете ли. Вот я вернулся с фронта, а многие из моих друзей и просто коллег, соседей по траншее, можно сказать, остались там. В грязи и крови. Потому что им просто не повезло.

— Понимаю. — Кажется, голос Валера звучал не слишком фальшиво.

— Уверен, если Бомон заявится-таки к вам в гости, вы ни за что не сообщите нам об этом, — произнёс я, вставая, — но не могу не попросить вас о такой услуге.

— Вы сами всё правильно сказали, — усмехнулся Валера, тоже поднимаясь на ноги и протянув мне руку на прощание.

Я пожал её и вышел из кабинета.

Хотел было вообще покинуть здание управления промышленной разведки, но решил проверить кое-что. Ещё когда читал досье Бомона, некоторые детали в деле с поставками ракетомётов повстанцам показались мне странными. Конечно, в папке, что принёс Робер, было далеко не всё, однако благодаря бумаге, которую он мне выписал, я имею все шансы получить развёрнутую информацию по тому делу. Конечно, если документы хранятся в Марнии, а вот в этом у меня были сильные сомнения. Однако чем бесы не шутят — вдруг повезёт.

За помощью я обратился всё к тому же гному-вахтёру. Тот внимательно выслушал меня и направил прямиком в канцелярию.

— Если документы касаются сотрудника, работающего в данный момент в управлении, — гном разговаривал казёнными формулировками, будто по бумажке читал, — то вся документация по делам, в которых он принимал непосредственное участие, копируется из основного архива и передаётся в архив управления. Чтобы получить к ним доступ, вам необходимо пройти в канцелярию и написать запрос. Как только ваши полномочия и допуск будут проверены, вы получите — или не получите — доступ к запрошенной информации.

Я во второй раз поблагодарил вахтёра и по его наводке отправился в канцелярию. Благо та располагалась на первом этаже, всего в двух шагах от вахтёрского поста. На заполнение бумаг, снятие копий с моего удостоверения, разрешения, выданного Робером и составление запроса в жандармерию и «Континенталь» о моём участии в расследовании ушёл почти час. Я едва не потонул в море бюрократии, наверное, если бы мне подсунули ещё пару форм, взялся бы за пистолет — и плевать на последствия. Заявил бы потом, что канцелярские крысы мешали вести расследование. На фронте подобные выходки мне, как правило, удавались, правда, вряд ли результат будет таким же, как в те годы.

— Каким образом уведомить вас об окончании проверки? — поинтересовалась, глядя на меня поверх очков-половинок, пожилая дама, с которой мы уверенно шагали по кругам бюрократической бездны. Уж она себя там чувствовала воистину как рыба в воде, она и похожа была чем-то на рыбу — сонная, спокойная, равнодушная, и чем дольше длилось наше общение, тем сильнее становилось это сходство.

Подумав, я передал ей свою визитную карточку с номерами телефонов в конторе и у меня дома.

— Если меня не будет там, — добавил я, — то телефонируйте в управление королевской жандармерии, спросите группу комиссара Робера.

Дамочка всё записала в блокнот и глянула на меня снова поверх очков, как будто говоря: «Если больше нет дел, то вы можете убираться отсюда поскорее и перестать мешать мне работать».

— Когда ждать звонка? — спросил я на прощание.

— Стандартный срок проверки до трёх рабочих дней, — заявила она, и я понял, что только зря потратил время на заполнение форм. Три дня — слишком долго. — Но в вашем случае, — сжалилась дамочка, — скорее всего, сегодня к вечеру будет ответ.

Видимо, бумага, подписанная самим генералом Жербером, имеет весьма серьёзный вес, раз с её помощью можно так сильно сократить сроки, которые обычно считаются чем-то незыблемым, некой основой, на которой воздвигнуто всё громадное здание бюрократического аппарата.

Посчитав все дела на сегодня законченными, я отправился прямиком в управление королевской жандармерии. Думал, в кабинете придётся долго дожидаться возвращения Робера со товарищи — не зря же комиссар обозначил время сбора на восемь вечера, однако вернулись они намного раньше. И вернулись не все.

Есть такое неприятное ощущение — оно постоянно преследует тебя на фронте. Оно всегда с тобой — и в окопах, и в госпитале, и даже в тылу, когда твоя часть находится на переформировании и отдыхе. Ты ждёшь, что кто-то может не вернуться. Вот просто выйти из блиндажа, госпитальной палаты или квартиры, куда определили на постой, и больше ты его никогда не увидишь. Даже в глубоком тылу можно угодить под бомбёжку, что уж говорить о фронте, где и в самые спокойные часы солдаты гибли сотнями.

Оно вернулось ко мне — ударило едва ли не сильнее, чем в военные годы, когда в кабинет вошли Робер и Фарж. Сержант Грубер могла быть где угодно — Робер мог отправить её с поручением, оставить следить за кем-то, да мало ли какое задание ещё дать. Ведь по званию Грубер была самой младшей в группе. Но я отчего-то точно знал — она мертва.

Робер широким шагом прошёл к окну, распахнул его настежь, так что рама едва не ударилась о стену. Мне показалось, что сейчас стёкла разлетятся сотней осколков и осыплются на пол, прямо под ноги комиссару. Робер потянул из кармана пачку «Житана», но та зацепилась за подкладку, он рванул посильнее, и сигареты рассыпались по подоконнику. Комиссар выругался сквозь зубы, поднял одну, несколько раз щёлкнул зажигалкой, прежде чем закурить, и наконец затянулся.

— Грубер убита, — сообщил мне Фарж, хотя я и сразу понял, что случилось.

— И как это произошло?

— Мы были в апартаментах Дорис Декуар — это элитная эскорт-шлюха, которую Гриссо подцепил ещё в столице, — начал рассказывать Фарж. Помощнику инспектора тоже явно хотелось курить, да и я бы не отказался от сигареты, однако подходить сейчас к разъярённому Роберу у нас не было ни малейшего желания. — Бомон ведь часто действует именно через женщин, а Гриссо совсем не молод и таскает с собой Декуар только для вида. Вряд ли он её пользует — возраст и здоровье не те. Патрон предположил, что Бомон может быть как-то связан с нею.

— Брось молоть чушь, Фарж, — неожиданно перебил его Робер. — Мы с одной лодке, и врать друг другу в нашей ситуации — последнее дело. У меня были несколько снимков Бомона в компании с Декуар. Фарж прав, Гриссо сам не пользовал её, а отпускал повеселиться в компании охранников. Бомона они подцепили в каком-то дорогом кабаре, и тот стал «жеребчиком» Декуар. Гриссо даже не думал, что подпустил к себе убийцу так близко.

Теперь уже мы с помощником инспектора подошли к окну — и спустя минуту все трое пускали дым на улицу.

— Мы начали мягко отрабатывать её по обычной схеме, — продолжил Фарж. — Я дал пару пощёчин, патрон оборвал меня, выгнал, потом в игру вступила Грубер. Она всегда умела найти подход к женщинам. Ко всем без исключения. Увела Декуар в ванную комнату, а там сидел Бомон. Прямо у нас под носом. Он прикончил Грубер — утопил в ванной, а после скрылся через окно.

— Договаривай, — бросил Робер.

— И велел Декуар сказать патрону, — послушно произнёс Фарж, — чтобы почаще оглядывался. Мол, он, Бомон, в любой момент может оказаться у него за спиной.

— Апартаменты не обыскали, — сказал я.

— Мы пришли поговорить с Декуар, — слова помощника инспектора звучали удивительно жалко, как и всякие оправдания, — да и там постоянно дежурили охранники Гриссо.

— Охрана Гриссо знала Бомона, он для них, как ты выразился, «жеребчик» Декуар.

— Да, — обернулся ко мне Робер, давя сигарету о подоконник (наверное, он и не заметил, что промахнулся мимо пепельницы), — это была наша ошибка. Мы сработали непрофессионально, и Бомон обыграл нас. Доволен?

— Конечно нет. Сам же говоришь, мы в одной лодке. И ты отлично знаешь, кто меня к вам определил. Провал дела с Бомоном ударит по мне куда сильнее, чем по тебе, уж поверь.

— Ты нажил себе опасных недоброжелателей наверху, да, — кивнул Робер. — Я потому и велел сейчас Фаржу говорить всё как есть, — сменил он тему. — Я не взял тебя с собой к Декуар, и ничего хорошего из этого не вышло. Теперь работаем только вместе. Какие у тебя новости? Что с этим Валера?

— Не всё там чисто в истории с командировкой в Афру и переводом в Самбиленд, — ответил я. — Надо покопаться в архивах. Валера ждал и, думаю, ждёт Бомона. Ведёт себя странно. С одной стороны — коньяк на столе, с другой — явно готов всадить бывшему коллеге пулю промеж глаз.

— Как ты всё это понял? — удивился Фарж.

— Ты на фронте был? — спросил я вместо ответа.

— Не успел, молод слишком, а что?

— Взгляд человека, который готов убить тебя, ни с чем не спутаешь.

Помощник инспектора только руками развёл.

— Так он тебя застрелить хотел или Бомона?

— Он ждал Бомона и готов был убить его, а пришёл я. У Валера на столе стояли бутылка коньяка и два стакана, но руки он держал под столешницей. Сам знаешь, что это значит обычно.

Фарж кивнул. Быть может, по взгляду он людей и не умел читать, а вот руки под столом — явный признак того, что собеседник готов выхватить оружие, — не были для него чем-то незнакомым.

— Валера говорил, что хочет снова завербовать Бомона на службу, но это — полная чушь, — продолжил я. — Бомон и до того был командантом и если бы захотел вернуться, то пошёл бы точно не к Валера. Хотя почти уверен, что Бомон заглянул-таки к нему в гости.

— Откуда такая уверенность? — Теперь в голосе Робера звучала подлинная заинтересованность.

— Бомон постоянно словно играет на публику. Письмо о приезде в Марний и покушении на Гриссо, слова, которые передала тебе Декуар. Визит к Валера — вполне логичное продолжение этой цепочки. Мне вообще кажется, что Бомон не хочет убивать Гриссо.

— Это ещё почему?

Лицо Фаржа так комично вытянулось, что мне стоило известного труда не прыснуть со смеху или хотя бы не улыбнуться. А вот Робер, кажется, пришёл к тому же выводу, потому что в ответ на мои слова кивнул самому себе.

— Бомону не нужна была винтовка с оптикой, чтобы убить Гриссо ещё вчера. Он находился в окружении доктора, его знала в лицо охрана. Дуболомам, сторожившим Декуар, и в голову не пришло предупредить вас о её «жеребчике», который торчит в апартаментах вместе со шлюхой. Бомон уже сотню раз мог убить Гриссо, но не сделал этого. Более того, он объявил о своём намерении публично и тут же засветился на фотоснимках, потеряв такой роскошный шанс прикончить доктора. Ты не думал почему, Фарж?

Помощник инспектора почесал бровь, но ничего не сказал. Когда я обрисовал ему всю картину, он как будто начал что-то понимать и сам. Два и два всё-таки Фарж сложить мог — не совсем ведь он дегенерат, в конце концов.

— Тогда что ему нужно на самом деле? — спросил Робер.

— Не знаю, — покачал головой я. — Я жду, когда мне дадут доступ в архив промышленной разведки. Покопаюсь там, если пустят, конечно, может быть, что найду.

— Я на доклад к начальству, — Робер поднял взгляд наверх, — отчитываться за наш провал, а потом к Гриссо — уговорю отказаться от эскортных шлюх до возвращения на родину. Фарж, остаёшься здесь на связи.

Комиссар не стал собирать сигареты и покинул кабинет.

Мы же с Фаржем уселись за стол. Наконец можно перевести дыхание. Несмотря на ледяное спокойствие Робера, я почти физически ощущал его гнев. Комиссар с трудом сдерживался, чтобы не сорваться на меня или Фаржа. Выдержке Робера я мог только позавидовать.

— Сейчас закажем обед прямо сюда, — сказал помощник инспектора, подходя к телефонному аппарату. Не успел он снять трубку, как тот зазвонил. — Да? — спросил в неё Фарж, вздрогнувший от неожиданности, а после протянул трубку мне. — Это тебя.

— У аппарата, — сказал я в ответ на вопрос о том, я ли сейчас на нашем конце провода.

— Вам дано разовое разрешение на посещение архива, — сообщил нудный голос. Несмотря на обычный шум, я узнал мадам-канцеляристку.

— До которого часа я могу приехать сегодня?

— Архив закрывается через два часа после окончания присутствия[16]. Для получения доступа вам необходимо будет забрать ваш одноразовый пропуск в канцелярии.

Я поблагодарил голос с того конца провода и, объяснив всё Фаржу, направился в гараж управления. Мог бы, конечно, и завтра поехать — не думаю, что время так уж критично, но впереди ещё половина дня, и терять её мне совсем не хотелось.

Гном-вахтёр искренне удивился моему скорому возвращению, однако пропустил без лишних проверок. В канцелярии дама, похожая на снулую рыбу, как раз ничуть не была удивлена моему появлению, видимо, телефонировала именно она. Она выдала мне пропуск в архив и сама проводила туда.

— Перед закрытием я обхожу все помещения, — сообщила она мне, прежде чем оставить один на один с обширным каталогом и десятками полок, уставленных папками в одинаковых кожаных переплётах.

Зачем мне было знать об этом, я плохо представлял — наверное, мадам снулая рыба решила предупредить, что просидеть до утра мне в архиве не удастся. Я и не думаю, что придётся потратить столько времени на изучение нужной мне информации.

С каталогом я разобрался быстро — в архиве управления промышленной разведки всё было устроено максимально просто и логично. Так что не прошло и четверти часа, как я засел за столом с встроенной электрической лампочкой и разложил на нём несколько папок по операции «Барракуда»: устранение доктора Гриссо и «Африйская свадьба» — перехват ракетомётов у повстанцев.

Читать пришлось долго, но картина вскоре сложилась. Стало ясно, почему Валера ждал Бомона и, скорее всего, держал пистолет под столом. Почему капитан так боялся коллеги, подставленного собственным правительством. Всё было практически на поверхности, просто никто не удосужился сложить некоторые факты друг с другом, чтобы вычислить причастность Валера к махинациям с оружием. А у Бомона было время поразмыслить — и в трудовом лагере, и после, когда он присоединился к армии наёмников, известной как «Солдаты без границ». Да и информацию, которую я брал из папок в кожаных переплётах, он вполне мог получить из других источников.

Когда за моей спиной выросла тень, я подумал, что это та самая дама с лицом снулой рыбы пришла ко мне, чтобы выставить из архива. Я собрал достаточно сведений, чтобы натуральным образом утопить капитана Валера, и завтра собирался предъявить ему свои выкладки вместе со ссылками на документы. Вряд ли он имеет такое влияние, что сможет уничтожить их, да и в Марнии хранятся только копии — оригиналы лежат в центральном архиве управления промышленной разведки. Сделать запрос туда для инспектора Надзорной коллегии, которому я могу передать сведения, не составит никакого труда. Конечно, сейчас я не мог положиться на Дюрана, как прежде, однако в таком деле мне хватит и его рекомендации. Честолюбивых инспекторов в коллегии предостаточно, и многие из них с радостью ухватятся за такие документы. Борьбу спецслужб ещё никто не отменял, да и кое-кому из международных торговцев оружием прищемить хвост давно пора.

Обернувшись, я понял, что ошибся насчёт позднего посетителя архива. Вместе унылой дамы между стеллажами стоял капитан Валера собственной персоной. На сей раз он направлял на меня пистолет, не скрываясь, и вряд ли «кронциркуль» снова ожидал увидеть Бомона.

— А ведь афера ваша была просто на поверхности, капитан, — сказал я, даже не думая тянуться за «нольтом». — Надо только внимательно прочесть документы и сложить два и два. Уверен, Бомон так и сделал.

— Он пришёл за мной, как и за Гриссо, — произнёс в ответ Валера. — Месть — вот что ему нужно.

— Помнится, в кабинете вы говорили, что Бомон имеет на неё полное право, — усмехнулся я. — Он и вам имеет право мстить, верно, Валера? Мне одно только непонятно, вас завербовали в Зоне имперских колоний или раньше? На чём вы попались, а? Карты? Девочки? Мальчики? Может, наркотики?

Я намерено пытался вывести Валера из себя, заставить совершить ошибку, однако капитан был слишком хорошим профессионалом, чтобы попасться на столь примитивную уловку.

— Когда к вам приходят люди с очень большими деньгами и просят об одолжении, — ответил он, — ты думаешь только об одном: откажешь ты — они придут к другому, и он согласится. Он получит деньги, а не ты. Тем более что одолжение-то пустяковое. Кому интересны эти повстанцы, ракетомёты и мечтающие о возрождении имперского величия вояки, застрявшие в глубоком прошлом? А есть те, кто продаёт оружие, и им плевать, кто покупает — лишь бы платили хорошо, и они готовы выделить некое пособие для меня, если я прикрою их действия в Афре. Я даже следы заметать не стал, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Кто бы сложил два и два, если бы ублюдок Бомон не вернулся, да ещё и объявив о себе urbi et orbi?[17]

Валера поднял пистолет, я напряг ноги, готовясь толкнуть себя в сторону, уходя с линии выстрела. Но этого не понадобилось. Капитан как-то странно кивнул, словно ему в затылок ткнулся тупой предмет, а после поднял руки. В тусклом свете висящих под потолком архива ламп накаливания я почти не видел фигуру, стоявшую за спиной капитана. Новый посетитель архива вынул из пальцев Валера пистолет и ткнул его снова — на сей раз в спину.

— Никогда ты не умел обращаться с оружием, — раздался голос с неуместными вроде бы весёлыми нотками. — Хоть бы с предохранителя снял.

Валера сделал пару вынужденных шагов, не опуская рук, а его место занял не кто иной, как Жосслен Бомон. Он кинул оружие капитана мне на стол, и я заметил, что предохранитель пистолета и в самом деле блокирует ударник. Выходит, мне ничего и не угрожало.

— Бери стул, — велел Валера Бомон, и сам уселся рядом с ним. Пистолета, нацеленного на капитана, Бомон убирать не стал.

— С кем имею честь? — поинтересовался у меня Бомон. Я представился. — Польщён, — усмехнулся Бомон, — что к моей поимке подключили «Континенталь». Но что вы делаете в архиве?

— Хочу понять, зачем вы затеяли эту игру, — честно ответил я. — Вам не нужны ни Гриссо, ни Валера, это очевидно. Разгадав ваш подлинный мотив, я бы нашёл вас.

— Браво! — усмехнулся Бомон. — Просто великолепно! А ты, Валера, как перехватил здесь детектива?

— Вахтёр, — объяснил мрачный капитан. — Тот поинтересовался, не встретил ли я снова сыщика из «Континенталя»? Он же сказал, что вы пошли прямиком в канцелярию, как только вернулись в наше управление. А мадам Пуасон подсказала, где вас искать. Я тоже неплохо складываю два и два, так что быстро нашёл вас в архиве.

Интересно, Пуасон — это на самом деле говорящая фамилия дамы-канцеляристки, похожей на снулую рыбу, или же прозвище, прилипшее и заменившее её?

— Какое совпадение, — рассмеялся Бомон, — именно она указала мне, где тебя искать, и напомнила, что через полтора часа пойдёт на обход помещений и выставит нас всех без зазрения совести. Я считал, что ты после моего письма кинешься уничтожать копии из здешнего архива, а после передашь весточку своим друзьям в Рейсе, чтобы и там подчистили все хвосты. Но детектив сыграл мне на руку, — Бомон благодарно кивнул мне, — и теперь я сообщу ему, куда следует передать содержимое этих папок. С мадам Пуасон я утрясу все вопросы сам, она сделает нам все нужные копии документов.

— Всегда тебя бабы любили, — с нескрываемой завистью заявил Валера.

— И я этим беззастенчиво пользовался, — кивнул Бомон.

— Из этих документов я понял не всё, — решил уточнить кое-что я, — хотя их содержания вполне достаточно, чтобы утопить капитана Валера, но общей картины у меня нет.

— Она проста, — заверил меня Бомон, — и стара, как мир. Моего друга капитана Валера с потрохами купил некто Ричард Онслоу — оружейный магнат, делающий деньги на Афре и прочих нестабильных регионах, где в его товаре всегда есть нужда. Через него сбывали ненужные армии Коалиции противовоздушные ракетомёты в Зону имперских колоний. Когда же Валера прошёлся по всей цепочке и добрался до альбийской торговой компании «Ironclad», которая принадлежит Онслоу, к нему пришли. Конечно, Валера можно было убить или запугать, но Онслоу — не глупец, он запугивает и убивает лишь тех, кого не смог купить. А тогда ещё лейтенант Валера продался без малейших угрызений совести. Чтобы скрыть поставки ракетомётов и тяжёлой техники повстанцам, якобы случайно был сбит наш аэроплан, и операцию «Африйская свадьба» спешно свернули.

— Но вы, Бомон, о чём-то начали догадываться ещё тогда, верно?

— Вы умнее полицейских ищеек и жандармских псов, — признал Бомон. — Мы ведь работали в паре с Валера, ему сложно было скрыть от меня своё предательство. Вот он через Онслоу и организовал мой перевод в Самбиленд и подключение к операции «Барракуда». Скажи, Валера, ты тогда уже знал, что Гриссо решено не убивать, и мне выдают билет в один конец?

— Я — нет, — покачал головой предпочитавший отмалчиваться капитан, — а вот Онслоу, скорее всего, знал. У него кроме меня своих людей в правительствах пруд пруди.

Ну да, все же любят деньги, даже те, у кого их и так куры не клюют.

— Ты всё узнал? — непринуждённо перешёл со мной на «ты» Бомон.

— Не всё, — честно ответил я. — Мне нужен твой подлинный мотив. Я уже сказал, что это не Гриссо и не Валера. Ты легко мог разделаться с обоими без лишнего шума. «Жеребчиком» Декуар ты заделался, чтобы без проблем попасть в Марний. Сюда пришёл, чтобы свести счёты с капитаном. Но зачем нужно было письмо? Зачем ты привлёк к себе столько внимания? Подставил Декуар.

— Бедняжка, наверное, до сих пор отходит после встречи с той сукой-садисткой из команды Робера. Я не прощу этого жандарму — с моими женщинами нельзя так обходиться.

— Мне плевать на Декуар и Робера, а заодно и на Грубер — так звали женщину, которую ты утопил в ванной, Бомон. Ты сам сказал, что я умнее полицейских и жандармов, так зачем пытаешься водить меня за нос?

— Ладно. — Улыбка Бомона была почти искренней, собой он умел владеть ничуть не хуже капитана Валера. — Мне нужно переговорить с одним весьма одарённым малым, он сейчас находится на секретном объекте, и чтобы отвлечь внимание, я и организовал всю эту игру. Риск велик, но без него мне сложно будет подобраться к тому, кто мне нужен. Все должны смотреть в другую сторону — на Гриссо.

А Валера, выходит, так — мелкая месть? Ну что ж, очень даже может быть. До Онслоу и его компании «Ironclad» Бомону точно не добраться, а вот продавшему его коллеге он может отомстить.

— Дюкетт или Пьятницки? — спросил я, припомнив имена двоих учёных, переезд которых из Рейса в Марний Бомон организовал несколько лет назад.

— А ты даже умнее, чем я считал. — Теперь Бомон не улыбался. — Какое тебе дело до них? Могу поклясться на чём угодно, что секрет сверхпушки воровать точно не собираюсь.

Сильнее давить на Бомона было просто глупо — оружие-то у него в руках. Конечно, передо мной лежал пистолет Валера, но я не стал снимать его с предохранителя во избежание, как говорится. И если завяжется перестрелка, выжить у меня шансов почти нет — Бомон явно умеет отлично обращаться с оружием.

— Теперь-то вопросов не осталось?

Я покачал головой.

— Тогда верни оружие Валера, забирай папки и идём в канцелярию. Не стоит задерживать мадам Пуасон на работе.

— Вот так запросто вернёшь мне пистолет? — удивился капитан.

— Если надумаешь стреляться, Валера, не забудь с предохранителя снять, — бросил ему на прощание Бомон, и мы вместе направились к выходу из архива.

Пистолет капитана так и остался лежать на столе, а сам Валера, поникнув, сидел на стуле и смотрел в пол. Не то что кидаться к оружию, он даже руки к нему не протянул.

Женщина была немолода и некрасива. Наверное, как истинный розалиец я обратил внимание на это в первую очередь. Потому уже понял, что родом она, скорее всего, из Астрии, о том же говорил и едва заметный акцент. Он немного усиливался, когда женщина начинала волноваться. А стоило мне выложить на стол перед ней толстую картонную папку, куда мадам Пуасон услужливо сложила для нас все копии с копий документов и рапортов Валера, что он успел передать в управление, прежде чем его купили люди Онслоу, как немолодая дама, старший инспектор Надзорной палаты, стала похожа на девочку, перед которой лежит гора подарков на день рождения. Очень даже повод для волнения.

— Я ждала… — мадам старший инспектор замялась, но быстро нашлась: — …не вас.

— Жосс передаёт самые искренние извинения и надеется, что эта папка искупит его отсутствие, — ответил я.

Бомон обладал каким-то просто-таки феноменальным обаянием. От одних моих слов о нём мадам старший инспектор зарделась и словно бы даже похорошела. Она на самом деле и не была дурнушкой, скорее, из тех женщин, что в определённом возрасте просто позволяют махнуть на себя и перестают придавать значение собственной внешности.

— Конечно, с лихвой искупает, — кровожадно произнесла она. — Теперь уж я возьму кое-кого за яйца.

Я не стал расстраивать её и говорить, что капитан Валера, бывший, скорее всего, первой из намеченных жертв, наверное, уже ушёл от правосудия, пустив себе пулю в лоб. Не знаю почему, но мне показалось, что как только мы выйдем из архива, он возьмётся-таки за пистолет.

Но и без Валера мадам старшему инспектору было с кем поработать. Прежде чем выполнять просьбу Бомона, высказанную им, когда мы шли в канцелярию, я заехал в «Беззаботный город» к моим недавним знакомцам — Бовуа и Лобенаку. Дюрана мне удалось застать у них в убежище, и тот рассказал мне о знакомице Бомона.

— Упёртая сука, так её все зовут. Одни — со злостью, другие — с уважением. Но знаешь, она из тех, кого проще убить, чем остановить. К тому же у неё ни родных, ни семьи нет — никаких слабых мест, куда можно ударить.

Бомон явно поставил на ту лошадку — мадам старший инспектор доставит множество незабываемых ощущений купленным Онслоу господам, а может быть, и самому оружейному магнату.

По дороге из архива я поинтересовался у Бомона, как он пришёл к выводам о предательстве Валера и его покупке людьми из «Ironclad».

— Мой нынешний командир, между прочим, лучший наёмник Эрды, вёл одно время дела с Онслоу. И в качестве услуги один из людей торговца оружием передал ему информацию по операции «Африйская свадьба». По моей просьбе.

— Выходит, теперь ты играешь в ущерб собственному командиру? — удивился я.

— Не совсем, — покачал головой Бомон. — «Солдаты без границ» больше не ведут дел с Онслоу, и вовсе не из-за меня. Просто тот слишком уж хотел превратить частную армию в свою личную, с чьей помощью решал бы проблемы в Афре и не только.

Мы вместе вышли из управления промышленной разведки, пожали друг другу руки и расстались. Тогда я считал, что больше не увижу Бомона. Он завершит свои дела в Марнии и покинет урб. Гриссо благополучно отправится обратно в Афру, и на этом активные поиски Бомона прекратятся, нашу группу распустят за ненадобностью. Может быть, без особых последствий. Разве что денег за это дело никто не заплатит, даже Робишо вряд ли сумеет выбить хоть какое-то вознаграждение из жандармерии.

Однако как известно, если хочешь рассмешить высшие силы, расскажи им о своих планах на будущее. Стоило мне только сесть в автомобиль, припаркованный рядом с управлением, как в затылок мне упёрся пистолетный ствол.

— Думал, Фарж — кретин, его можно обвести вокруг пальца, — раздался за моей спиной голос помощника инспектора. — Я проследил за тобой до управления, видел, как ты мило распрощался с Бомоном. Значит, того прикрывают на самом верху, раз заслали тебя к нам в группу. Правильно патрон не доверил тебе информацию об элитной шлюхе.

— Знаешь, почему ты до сих пор всего лишь помощник инспектора, Фарж? — совершенно спокойно сказал ему я. Когда во второй раз за вечер на тебя наставляют оружие, это воспринимаешь без особых эмоций. — Потому что ты и есть кретин. Бомон в двух шагах от тебя, а ты сидишь в засаде и пытаешься взять меня, хотя уж точно никак не выведу вас на Бомона. Я о нём попросту ничего не знаю.

— Без резких движений заводи авто, — велел мне Фарж с отменным презрением в голосе, — и кати в управление. Патрон разберётся, что делать с тобой и документами, которые ты насобирал.

А вот это вряд ли — я отлично помнил слова Бомона о том, что он хочет свести счёты с Робером. Скорее всего, сейчас он отправился убивать комиссара, и я почти уверен, что Робер будет мёртв ещё до того, как я приеду в управление жандармерии, но говорить об этом Фаржу я не стал.

Без лишних слов и резких движений я завёл машину и повёл её по улицам урба. Скорость набирал плавно, так что следивший только за мной и совсем не глядевший по сторонам Фарж не заметил, что мы едем с неплохим превышением. Хорошо, что нам не попалось ни одного дорожного регулировщика, который мог бы остановить нас за такое нарушение. Час был уже поздний, машин немного — в регулировщиках отпала нужда, и они остались дежурить в своих будках только на перекрёстках центральных улиц. А вот их-то я как раз старательно избегал, но и этого Фарж не заметил.

Он заподозрил неладное, только когда на полной скорости въехали в квартал с отключённым светом. Он хотел было что-то сказать, но я резко ударил по тормозам и одновременно подался в сторону. Выстрелить из своего револьвера Фарж не успел. Его бросило вперёд, впечатав в спинку моего сидения, а вытянутая рука помощника инспектора с зажатым в ней оружием оказалась в считанных дюймах от моего лица. Не теряя ни мгновения, я схватил его за предплечье и дёрнул вниз. Фарж застонал от боли, но револьвер не выпустил. Даже попытался выдернуть руку, одновременно кулаком левой чувствительно врезав по спинке моего сидения в районе почек. В чём нельзя было отказать помощнику инспектора, так это в силе, да и удар у него был поставлен хорошо — низ спины моей будто кувалдой приложили. А ведь это через сидение, погасившее силу удара!

Счёт шёл на доли секунды: опомнится Фарж — и мне точно несдобровать. Я вцепился в его предплечье обеими руками, не давая помощнику инспектора освободиться, и во второй раз дёрнул его руку вниз. Наградой мне стал громкий стон боли и треск ломающейся кости. Пальцы Фаржа разжались, и револьвер упал на пол машины. Я не стал искать его, вместо этого выдернул из кобуры свой «нольт» и, полуобернувшись назад, нацелил на помощника инспектора. Тот сидел, откинувшись на заднем сидении, баюкая сломанную руку.

— Пошёл вон из машины — быстро, — велел я ему.

— Оружие верни, — ответил Фарж.

— Вместе с машиной в гараже оставлю — в перчаточном ящике. А если задержишься ещё на секунду, то в багажнике найдут твой труп.

Для верности я взвёл курок «нольта» — обычно это действовало на жертвы весьма отрезвляюще. Избавляло от лишних иллюзий. Хотя сейчас мне как раз нужно было казаться, а не быть. Убивать Фаржа я не собирался — слишком много хлопот принесла бы мне его смерть, да и не был он врагом, просто делал своё дело. Но помощник инспектора не должен был понять этого, а потому действовать надо быстро и решительно.

Злобно сопя от боли в сломанной руке, Фарж выбрался из автомобиля.

— И дверь закрой! — крикнул я ему.

В ответ Фарж с силой пнул дверцу, так что она жалобно хлопнула. Однако открываться не собиралась, что меня полностью устраивало.

Я нажал на педаль газа и повёл машину в сторону «Беззаботного города». А следующим утром отправился в Надзорную коллегию, чтобы передать картонную папку мадам старшему инспектору, которую все звали упёртой сукой.

Бармен в кабачке на углу Орудийной и Кота-рыболова был удивительно словоохотлив. Да и новостей в урбе в самом деле оказалось хоть отбавляй. Одна только смерть комиссара Робера чего стоит, а уж если взять все версии его гибели, то и подавно. Сначала журналисты утверждали, что он был застрелен едва ли не на дуэли — лежал на тротуаре с пистолетом в руках. Даже зарисовка в углу заметки о его гибели имелась. Потом вышло официальное опровержение — по результатам вскрытия оказалось, что убит комиссар выстрелом в спину, само же убийство названо не иначе как предательским.

— Да уж, распоясались вконец эти анархисты, — говорил уже не в первый раз бармен, наливая мне очередную порцию бренди. — Застрелить комиссара, да не полицейского, а жандармского, да посреди улицы, да ещё и среди белого дня. Раньше такое немыслимо было, верно ведь?

— Бывало и хуже, — флегматично заметил я в ответ. — Сразу после войны и не такое творилось. Не помнишь разве?

— Ну ты хватил. — Как и все бармены в Эрде, он обращался к клиентам исключительно на «ты». — Тогда какое время было? Толпы злых, безработных людей, гномов, орков, им и выпить-то не на что было. И привычка убивать. — Он осёкся, словно вспомнил что-то неприятное. — Слишком много народу поняли, как дешева на самом деле жизнь.

Я потягивал бренди — напиваться сегодня настроения не было — и ждал, пока чернокожая певица выйдет на сцену. Час был довольно ранний, по крайней мере, для этого кабака, и потому из привычного трио — певица, саксофонист и пианист — остался только последний. Он играл одну спокойную мелодию за другой, почти не прерываясь. Вместо нот на подставке перед ним стоял большой стакан с виски, к которому он то и дело прикладывался, почти не отвлекаясь от игры на фортепиано.

— Думаешь, сейчас иначе? — глянул я на бармена, делая очередной глоток бренди. — Куда делись все те люди, полуэльфы, гномы, орки — все, кто прошёл войну, будь она неладна? Вымерли? Мы просто научились держать своих демонов внутри, но не у всех это хорошо получается. Вот и всё.

— И чем им только комиссар не угодил? — развёл руками бармен. — Хвост прищемил сильно?

Я ничего не стал отвечать, да ответ и не нужен был бармену. А ведь мог и рассказать, как погиб комиссар Робер. Хотя бы намекнуть, что первая версия его гибели была самой правдивой, и рисунок, сделанный ловким журналистом прямо на месте происшествия, один в один повторял позу лежащего на тротуаре мёртвого жандарма.

Так вышло, что я видел дуэль Робера и Бомона. Видел, как комиссар после взбучки, полученной от руководства, шагал к машине. Шагал широко и уверенно, но лицо его при этом замерло от злости. Робер был в ярости — его выдавали чуть более резкие, чем обычно, движения и, конечно, лицо, словно обратившееся в камень — ни один мускул не дрогнет. Он увидел меня, но никак не отреагировал, продолжил идти к автомобилю. А я никак не дал ему понять, что Жосслен Бомон, за которым он гоняется, стоит всего в шаге от него.

Бомон приткнулся спиной к фонарному столбу, вроде и в круге света, но если не присматриваться специально или не знать, что он стоит там, никогда не увидишь.

— Робер, — сказал он, выходя на свет за спиной у комиссара, — я же говорил, что всегда буду у тебя за спиной. Зря ты не оглянулся.

Бомон почти открыто носил за поясом револьвер, лишь слегка прикрыв его кожаной курткой. Робер удивительно спокойно, будто и в самом деле ждал появления того, за кем гонялся, обернулся к Бомону. И снова ни один мускул не дрогнул на лице комиссара. Он был готов к драке. Левой рукой Робер расстегнул пуговицу на пиджаке, чтобы скорее выхватить пистолет из кобуры. Бомон откинул в сторону полу куртки, показав рукоять заткнутого за пояс спереди револьвера. Такого же крупнокалиберного послевоенного «Вельдфера», какой носил помощник инспектора Фарж.

Два человека, будто два зверя, замерли перед схваткой. Они смотрели друг другу в глаза, не следя за руками. Это была самая настоящая дуэль, каких давно уже не видели улицы нашего урба. Поединок двух человек, отбросивших всякий налёт цивилизованности, обратившихся к своей звериной сущности. Только когти и зубы им заменило огнестрельное оружие.

Им не хватало лишь сигнала — любого громкого звука, который даст выход их злости. Удар часов, упавшая монета, звон стекла, — да что угодно могло послужить детонатором. На сей раз им стал трамвай. Он застучал по рельсам где-то неподалёку и зазвенел электрическим клаксоном.

Два выстрела почти слились в один. Робер оказался отменным стрелком — он выхватил из кобуры под мышкой карманный пистолет левой рукой. Комиссар был быстр — в этом ему не откажешь. Но Бомон оказался быстрее. Пуля из карманного пистолета выбила искры из тротуара под ногами Бомона. Робер же замер на месте, всё ещё сжимая в левой руке оружие, а правой пытаясь зажать рану. По синей рубашке комиссара расплывалось чёрное в вечерних сумерках пятно крови. Ноги Робера подкосились, и он упал на колени, не отрывая взгляда от стоящего над ним Бомона. А после комиссар завалился на бок и растянулся на тротуаре. Я не проверял его пульс, но был уверен — Робер мёртв.

Бомон продолжал стоять с оружием в руках, теперь ствол револьвера смотрел на меня. Но я лишь поднял руки в примирительном жесте и сказал:

— Мне нет дела до Робера, тем более что он был тем ещё ублюдком, и до тебя тоже, если уж на то пошло. Просто хотел посмотреть, убьёшь ты его или нет.

А после я развернулся и пошёл к остановке трамвая. Несколько десятков шагов я думал, что Бомон выстрелит мне в спину. Просто для верности, чтобы не оставлять лишних свидетелей. Но тот оказался лучше, чем я думал о нём.

После смерти Робера группу распустили. Доктор Гриссо благополучно отправился на пароходе домой в тёплой компании безымянных легионеров. Не знаю, что стало с Фаржем, а меня на следующий день после убийства комиссара попросту выставили прочь из управления жандармерии, отобрав пропуск и разрешение, подписанное покойным Робером. Как сказал мне в приватной беседе Робишо, на меня уже готовили документы на отзыв лицензии в «Континентале», однако неожиданно мой старый недруг ещё со времён убийства астрийского атташе мадам-дипломатесса забрала все претензии в мой адрес.

— Говорят, с ней основательно поговорили люди из Надзорной коллегии, — сообщил мне Робишо. — Сейчас многие ведомства начали серьёзно трясти, поговаривают о каких-то чистках, но подробностей даже я не знаю. Вот и пришлось твоей подружке идти на попятную. У тебя появилось неплохое прикрытие, но постарайся всё же какое-то время не влипать в неприятности.

Я подозревал, что моё прикрытие коллеги зовут упёртой сукой, но не стал говорить об этом Робишо.

Последовав совету патрона, я, чтобы не влезть в неприятности, первым делом отправился в кабачок на углу Орудийной и Кота-рыболова, хотя редко заходил туда так рано. Однако как это обычно бывает, неприятности нашли меня сами.

— Там парень пришёл какой-то, — подошёл ко мне чернокожий вышибала, — тебя спрашивает. Я его раньше не видел у нас. Могу его вежливо попросить.

Я хотел было кивнуть вышибале, чтобы тот «попросил» незнакомца на улицу, но тут вспомнил себя и мой недавний визит в кабак «Лафитова кузня», что в «Беззаботном городе». Оттуда меня тоже могли выкинуть без лишних объяснений, и как бы дальше сложилась моя судьба — не знаю. Поэтому я взял с собой недопитый стакан бренди и направился к столику, на который указал мне вышибала.

За столиком сидел не старый ещё человек с лицом художника, пишущего свой новый шедевр. От него заметно пахло ванилью, корицей и другими приправами, как будто он только вышел из булочной.

— Добрый вечер, — произнёс он и представился, протянув мне руку с длинными пальцами, какие подошли бы музыканту: — Равашоль.

— Очень приятно, — только и смог буркнуть в ответ я.

Похоже, меня нашли очень серьёзные неприятности.

Интерлюдия IV

Максим Пятницкий давно привык к тому, что все вокруг коверкают его имя. Уроженец далёкой Руславии он гордился своими именем и фамилией, а равно такой невиданной в других государствах Аурелии штукой, как отчество. Обычно отчество принимали за второе имя, и первое время молодой инженер объяснял всем, что есть разница, что в отчестве используется особый суффикс, и всё в том же духе. Однако вскоре Пятницкий понял, что его путаные объяснения мало кому интересны. Его либо слушали вполуха из вежливости, либо вовсе пропускали слова мимо ушей. По той же причине Пятницкий давно перестал поправлять тех, кто безбожно коверкал его имя и фамилию. Если Максима ещё большинство было в состоянии выговорить правильно, что Пятницкий превращалось в такой чудовищный набор звуков, что молодой инженер предпочёл, чтобы его называл просто Максом Пьятом. Про отчество же и вовсе решил позабыть — всё равно за пределами Руславии оно не входу.

Так что когда в небольшой записке, переданной уличным мальчишкой, он прочёл Максим Артурович Пятницкий, то был очень сильно удивлён. Настолько сильно, что содержание её понял лишь после того, как перечитал во второй раз. Хотя понимать там было особо и нечего — его вежливо приглашали на встречу в кафе, куда он частенько заглядывал после работы на объекте. В отличие от Руфуса Пьят жил не за стеной, отделявшей строящуюся супер-пушку от остального урба, а в высотном доме в двух шагах от проходной. На первом этаже этого здания расположились несколько забегаловок, куда Пьят заходил вечерами. В последнее же время он облюбовал одну из них из-за смазливой официантки, за которой ухлёстывал напропалую в меру сил и возможностей.

Главной же причиной удивления, заставившего молодого инженера замереть столбом, было даже не то, что кто-то так хорошо знал его привычки, а то, что кто-то мог правильно записать его имя фамилию и отчество, пользуясь розалийским алфавитом, основанным на Старой лингве. Пьят вообще был уверен, никто в урбе, за исключением нескольких человек, никогда не покидавших территорию строительства, не знает его иначе, как Макса Пьята — парня со странным восточным акцентом.

Конечно, по правилам, которые Пьят подписывал, он должен был первым делом отнести записку в службу безопасности объекта, где отправившим её занялись бы со всей серьёзностью. Однако именно правильное написание полного имени-отчества подкупило молодого инженера, а также небольшая приписка внизу, что разговор будет касаться вовсе не сверхпушки, но куда более интересного объекта из прошлого Пьята. Таким объектом могла быть только Фабрика, где Максу довелось немного поработать с такими легендарными личностями как Александр Гранин и Николай Соколов. Кому и для чего понадобились скудные его знания о Фабрике, Пьят даже представить себе не мог.

В общем, молодость, любопытство и свойственный ему бунтарский дух, который, впрочем, обычно не доводил до добра, подтолкнули Пьята к тому, чтобы принять предложение. И следующим вечером молодой инженер сел не за обычный свой столик, а устроился в углу, откуда за ним мало, кто мог наблюдать. Вместо привычного светлого пива, которое тут варили куда хуже, чем на родине Макса или даже в Крайне, но всё же достаточно сносного, Пьят заказал бутылку астрийского лагера. Дозревшее в бочке и разлитое в стеклянную тару, он сильно уступал сваренному в прямо урбе светлому. Но бутылка астрийского лагера на столе, причём обязательно закрытая и без тарелки с закуской, была знаком того, что Пьят готов к разговору.

Ждать автора записки пришлось недолго. Высокий человек с некрасивым, но странно приятным лицом подсел за столик к Пьяту. В одной руке он нёс закрытую бутылку астрийского лагера, в другой же тарелку с сырными и мясными закусками.

— Времени наш разговор много не займёт, конечно, — не утруждая себя приветствием, заявил он, ставя бутылку с тарелкой на столик, — но не на голодный желудок и сухое горло же говорить, верно, Макс?

— Верно, Жосс, — ответил инженер. Память у Пьята была хорошей, и он сразу узнал «кронциркуля», который пришёл в лабораторию к Хосе Карлосу, чтобы забрать оттуда самого Пьята и Руфуса Дюкетта. Конечно, Жосслен Бомон сменил костюм на брюки и кожаную куртку с «молниями», вроде тех, что носят пилоты, однако этого было мало, чтобы Макс не узнал его.

— Браво, — улыбнулся ничуть не сбитый с толку Бомон, салютуя Пьяту открытой бутылкой. — Ты сумел меня поймать, Макс. Раз на память ты не жалуешься, то можешь кое-чем поделиться со мной?

— Чем именно?

— Событиями прошлого, конечно.

— Тебя интересует Фабрика, Жосс?

— Во второй раз этот трюк не сработает, Макс, — вылив пиво в стакан, заявил Бомон. — Это очевидно, что интересовать меня может либо супер-пушка, либо Фабрика.

— Я мало чем могу поделиться, потому что мало знаю. Ни на объекте, ни на Фабрике меня не допускали ни к чему серьёзному. Так, работал, и сейчас работаю, на подхвате у великих.

— Не стоит недооценивать тех, кто на подхвате, они видят куда больше, нежели кажется порой даже им самим.

— Ну, попробуй выведать у меня то, чего я и сам не знаю, — скептически усмехнулся Пьят, глядя как пенится в стакане янтарный лагер.

Бомон усмехнулся в ответ — уж он-то в результате расспросов не сомневался.

Поднимаясь к себе полтора часа спустя, Пьят чувствовал себя выжатым, словно лимон или половая тряпка. Оба сравнения подходили как нельзя лучше. Бомон воспользовался им, вытянув если не абсолютно всё, что знал молодой инженер, то большую часть когда-либо услышанного им краем уха или увиденного краем глаза. Забавные случаи в лабораториях Фабрики, разговоры в «курилке» и столовой, оговорки старших коллег и самих руководителей работ по главным направлениям деятельности заводского комплекса. До встречи с Бомоном Пьят мог бы с чистой совестью поклясться, что ничего не знает о работе Фабрики, но «кронциркуль» словно опытный рыбак закидывал наживку в омут памяти Максима и как только крючок цеплялся за что-нибудь, тут же подсекал и тащил воспоминания. Обронённые фразы и обрывки фраз — всё годилось Бомону. Любопытные взгляды в закрытые лаборатории (удивительно, сколько всего может запомнить человек, прежде чем перед его носом захлопнется дверь). Таинственные намёки, которые делали важничавшие старшие товарищи, с более высоким уровнем допуска. Всю эту информацию Жосс Бомон вытянул из памяти Макса Пьята, для верности делая заметки в небольшом блокноте в кожаной обложке. Там же, на страницах блокнота, Бомон делал небольшие зарисовки коридоров и помещений Фабрики, где работал, жил и отдыхал Пьят. И информацией «кронциркуля» молодой инженер снабдил весьма и весьма интересной, теперь это понимал и сам Максим. Жаль только выручить за неё уже ничего не получится — за то, что он уже услышал, Бомон точно не заплатит, а больше Пьяту предложить было нечего. Откровенно же лгать или пересказывать небылицы, что бродили по Фабрике, Макс опасался — мало что придёт в голову Бомону, когда он проверит его слова и узнает об обмане. Уж в том, что «кронциркуль» человек опасный Пьят ничуть не сомневался.

Тяжко вздохнув, Макс открыл дверь своей квартиры, протопал в спальню и, не раздеваясь, завалился на кровать. Последней его мыслью перед тем, как он уснул было: «А всё же как обидно, что не потребовал денег…».

* * *

Видеть Дюрана снова в кабинете, одетым в форму Надзорной коллегии, которой мой бывший взводный обычно пренебрегал, было весьма непривычно. Он встал из-за стола и налил нам по бокалу коньяка. Мы выпили молча, не чокаясь, как обычно, поминая тех, кому не посчастливилось вернуться с войны.

— Валяй, — откинулся я на спинку стула и ставя опустевший бокал перед собой. — Я и не знал, что решил выйти из тени.

— После того, что ты сообщил, ротный, — усмехнулся Дюран, наполняя наши бокалы снова, — мне ничего не оставалось.

А вот это мне уже совсем не понравилось. Если Дюран не стал ограничиваться одним, традиционным для нас, бокалом коньяка, значит, дело у него ко мне из разряда не самых приятных. Я бы не отказался в любом случае, конечно же, однако насторожился и лишь пригубил спиртное. Дюран последовал моему примеру, правда, бутылку прятать в буфет не стал, и это вызвало у меня вполне законные опасения. Дело, по которому пригласил меня Дюран, могло оказаться ещё хуже, чем я думал, когда он наполнил бокалы во второй раз.

— Равашоль не того полёта птица, чтобы держать его у Бовуа долго, — добавил мой бывший взводный. — Хунган, конечно, ставленник моего отца, но у всего есть границы.

— А я тут при чём?

Глава анархистов, с которым я говорил в кабачке на углу Орудийной и Кота-рыболова, теперь безвылазно сидел в «Беззаботном городе», переданный Дюраном на попечение Бовуа. Он сообщил много ценных сведений, за ним только успевали записывать, однако о самом главном молчал, ведь ни я, ни Дюран ещё не выполнили его главное условие.

— Ты же детектив, — развёл руками Дюран, — так найди её, бесы тебя забери!

Главным условием, поставленным Равашолем, было спасение его дочери. Она, по словам анархиста, находилась в заложниках у главы шпионской сети Северной лиги, давно и прочно обосновавшейся в Марнии. И Равашоль далеко не один, кого этот эльф крепко держал за яйца.

— Вот ты простой, как три медяка, Дюран, — сделал я ещё глоток коньяку и понял, что бокал опустел. — Возьми да найти девчонку в урбе с населением без малого восемь миллионов? Меня зовут не Анри Бенколен, если ты не забыл, и такие дела мне не по зубам. У нас нет никаких зацепок, и Равашоль ничего путного сообщить не смог.

— А вот тут ты ошибаешься, ротный, — наклонился ко мне через стол Дюран и снова наполнил бокал. — Зацепка есть, просто мы с тобой её проглядели.

— Поделись.

Я тронул краем своего бокала его, и они издали мелодичный звук.

— Вторая убитая по твоему делу женщина, на чьём теле было найдено твоё удостоверение «Континенталя». Мы ведь даже не стали заниматься расследованием её убийства, а, наверное, стоило бы.

— Это случайная женщина, — пожал плечами я. — Подвернулась под руку этим ублюдкам, ей просто не повезло.

— Официальная версия, — согласился Дюран, — но знаешь, кто вёл это так называемое расследование по линии жандармерии?

Вопрос был чисто риторический и ответа не требовал.

— Хочешь, чтобы я взял это дело от «Континенталя»? — Я понял, почему Дюран наливает мне бокал за бокалом — на трезвую голову я бы на такое не согласился ни за что. — Ты понимаешь, что нужен официальный повод, а не просто моя блажь, как попавшего под удар подозреваемого. Мы ставим под сомнение решение комиссара жандармерии, да ещё и покойного, да ещё погибшего, когда я был в его группе. Слишком уж много всего набирается, не находишь?

— Сами дураки, — упрекнул нас обоих Дюран, — надо было раньше цепляться, а теперь мне придётся брать удар на себя. Ещё и ради этого я вернулся из длительной командировки в столицу.

Видимо, именно так в коллегии объяснили отсутствие Дюрана в течение нескольких месяцев. Не завидую я своему бывшему взводному, ведь ему явно пришлось проторчать «на ковре» у начальства не один час, оправдывая свою пропажу и житьё на нелегальном положении. Надзорная коллегия — организация, конечно, не военная, но всё же спецслужба, а потому порядки тут едва ли не строже, чем в армии, и поступок Дюрана вполне могли расценить как дезертирство. И тогда бы ему не помогли никакие связи отца в колониальной администрации и былые заслуги.

— Когда мне ждать официальной бумаги от твоего начальства?

Я допил коньяк и отставил бокал в сторону — пить дальше уже вредно не только для здоровья, но и для дела.

Дюран спрятал бокалы в шкаф вместе с основательно опустевшей бутылкой и вернулся к столу. Оказалось, он был готов к моему визиту и встретил меня во всеоружии. На стол передо мной лёг внушительный документ с печатью коллегии и несколькими размашистыми, истинно министерскими подписями, и тут же к нему присоединилась папка с делом убитой женщины.

— Как ни странно, жандармы расстались с ним без вопросов, — заметил Дюран, подвигая мне папку, — видимо, посчитали рутинной проверкой.

— Вот и проверим, как глубоко зарыл улики мой знакомый комиссар, — усмехнулся я, забирая дело, а документ с печатью и подписями складывая во внутренний карман пиджака.

Проверки Надзорной коллегией дел, закрытых полицией и жандармерией, были обычным делом, никто на них внимания не обращал. Оправдывая своё название, служба, где работал мой бывший взводный, надзирала за другими спецслужбами, не давая комиссарам и следователям совсем уж расслабляться. Но в том деле, что передал мне Дюран, всё должно быть шито-крыто и сработано на лучшем уровне — иначе покойный Жан-Клод Робер, не зря прозванный «комиссар-лопата», не умел. Это подтверждали все, кто знал его. И меня охватил охотничий азарт, подогретый немалой дозой коньяка, плескавшегося в желудке. Если Робер сумел зарыть улики, то я просто обязан вытащить их на свет святых, возможно, это поможет нам спасти дочку Равашоля и даст более чем серьёзный козырь в игре против шпионов Северной лиги.

Поймав такси, благо к бумаге из Надзорной коллегии и делу прилагался пухлый конверт с авансом, я быстро добрался до своей конторы. Заперев дверь, повесив на неё табличку «Закрыто. Сегодня не ждите», уселся за стол, разложив перед собой содержимое вручённой мне Дюраном папки. Мой бывший взводный хотел было налить ещё коньяку, выпить на посошок, но я отказался: час ещё ранний и терять время с этим делом не хотелось. А значит, голова мне нужна ясная, чему и так не способствовали те бокалы, что мы приговорили по ходу разговора, но хоть в такси немного протрезвел. Да ещё умылся перед тем, как приступать к делу. В общем, был готов заниматься своей непосредственной работой.

Только разложив бумаги и копии фотографий, я понял, как поиздевался надо мной патрон, прикрепив к группе Робера, когда тому потребовался детектив из «Континенталя». Ведь именно «комиссар-лопата» вёл моё дело по линии жандармерии, да и слова самого покойного Робера о том, что он может зарывать не только дела, но и людей, теперь получили несколько иной смысл. Он-то, наверное, думал, я в курсе, что прежде Бомона Роберу поручили зарыть меня.

Надо сказать, комиссару не пришлось прилагать особых усилий, чтобы закопать дело о смерти второй, якобы убитой мной женщины. В переданной мне Дюраном картонной папке лежали лишь несколько документов и пяток фотографических снимков. Ничего сверх обычного набора.

Протокол осмотра места убийства: обнаружена на кровати, в квартире многоэтажного дома, внутри никакого беспорядка, замок на двери не взломан, орудие убийства (предположительно кинжал или стилет) не найдено. Из существенных улик только удостоверение детектива агентства «Континенталь» на моё имя, найдено под кроватью. С фотокарточки на меня смотрела бледная молодая женщина, одетая в залитую кровью ночную сорочку, по ткани которой растекались чёрные пятна. Лицо её мне не было знакомо. Личность убитой установили тут же — Полин Дюссо, двадцати двух лет от роду, без особого рода занятий. Имя и фамилия убитой мне сказали не больше, чем её лицо.

Опрос соседей не дал почти ничего, кроме штрихов к портрету покойной. Несмотря на запись «без особого рода занятий», которая вроде бы говорила сама за себя, почти все соседи утверждали, что проституцией убитая не занималась или, по крайней мере, клиентов на квартиру не водила. Она вообще ни с кем не общалась толком, пропадая на какой-то работе, о которой никто ничего не знал, с утра до вечера. Вывод о том, что работа эта легальная и никак не связана с оказанием интимных услуг, полицейские сделали после беседы с несколькими соседками убитой, которые как раз занимались этим самым делом. Они сообщили, что убитая ночевала, как правило, дома, редко пропадала на несколько дней, никогда не приходила нетрезвой. «Такое себе только элитные „бабочки“ позволить могут, а такие в этой хибаре не живут», — фраза лучше всего характеризовала все показания соседок. Но о настоящей работе убитой никто ничего сказать не мог. Оно и понятно, как ни странно, но скученность людей в урбах привела к разобщению. Это в деревнях, где вроде бы у каждого свой дом и двор с огородом, все всё про всех знают, а когда обитают в одном большом здании, не ведают даже, чем живут соседи за стенкой. Вот такой парадокс.

Самым интересным документом стали результаты вскрытия. С одной стороны, ничего примечательного — несколько смертельных ударов в жизненно важные точки нанесены, скорее всего, когда жертва спала. Других следов насилия, в том числе полового, не обнаружено. Как нет и остатков какой-либо алхимической дряни в крови. Такое впечатление, что Дюссо дала себя убить, просто закрыла глаза и легла поудобнее. Вот только следы магии, особенно ментальной, никто не обнаружит уже через пару часов после смерти жертвы. Интереснее всего была пометка патологоанатома в самом конце: «Убита не аналогичным с объектом номер один образом», — гласила она.

Догадаться, кем был объект номер один, было несложно — секретарша Робишо, найденная в постели со мной. Конечно, дела о её убийстве и смерти Полин Дюссо объединили, ведь в обоих преступлениях подозревали меня. А значит, и вскрывал Дюссо тот же патологоанатом, что и мою первую мнимую жертву. Я записал в блокнот фамилию и имя врача, работавшего с обеими убитыми, переговорить с ним нужно будет в первую очередь. Никаких комментариев к финальной ремарке не было, а значит, прояснить ситуацию может только он сам.

Больше из папки выжать не удалось ничего интересного, и я решил, что пора отправиться в гости к патологоанатому. Провозился я с документами достаточно долго — пускай они и не могли пролить свет на это дело, однако все их я прочёл от корки до корки, ничего не упуская. Без этого в моём деле нельзя никак — самый здоровенный огур[18] кроется в мелких деталях вроде ремарки в конце заключения патологоанатома. Но час ещё не настолько поздний, чтобы я не застал его на рабочем месте. Тем более что поеду я туда снова на такси — средства, выделенные Дюраном на представительские расходы, это вполне позволяют.

Не очень приятно было оказаться в подвале того же полицейского участка, где пришёл в себя после псевдосмерти. Слишком уж много воспоминаний будило во мне это место. Но ничего не поделаешь — патологоанатом, вскрывавший обеих якобы моих жертв, работал именно здесь. Если мой визит в участок и вызвал у кого-то вопросы, то документ из Надзорной коллегии закрыл все рты. Да и, положа руку на сердце, могу сказать, вряд ли кто-то задавался вопросами по этому поводу. Работы у полиции всегда хватает, и даже затишье, обеспеченное Равашолем, не сильно убавило её количество.

Патологоанатом оказался человеком немного выше среднего роста, с седыми волосами и коротко остриженной бородой. И что самое удивительное, он меня узнал.

— Повезло вам, молодой человек, — сказал он, — что настроение у меня было дурное в тот день. Сказать по чести, вы сильно рисковали.

— Вы поняли, что я не умер? — удивился я.

— Да нет, — пожал плечами врач, — просто угробивший вас сыщик так кричал и топал ногами, требуя немедленного вскрытия, что я послал его подальше. Моя смена заканчивалась, и возиться ещё с одним покойником, устанавливая, отчего он скончался прямо во время допроса, не было никакого желания. Да и детектив, который допрашивал вас, как-то слишком уж юлил, явно не выдавал всей правды. Вот я и объяснил ему, куда он может отправляться со своими требованиями, пока нет официально оформленных документов на вскрытие.

Да уж, о риске вскрытия я как-то даже не думал во время допроса. А ведь окажись врач сговорчивее, и я бы превратился в настоящий труп под его скальпелем.

— Тогда я могу вас только поблагодарить, — кивнул я, — но, сами понимаете, я пришёл не за этим.

— И кто же из моих «клиентов» вас интересует?

— Те две женщины, чьи смерти хотели повесить на меня. Я видел ваш отчёт от вскрытии Полин Дюссо, той, что нашли в своей квартире, и вы утверждаете, что её и найденную в постели со мной женщину убили разными способами.

— Всё абсолютно верно, — заявил патологоанатом, — два принципиально разных случая убийства. Первая женщина, та, что нашли в вашей постели, убила сама себя. Ранения были нанесены умело, твёрдой рукой, но таким образом, что умереть не сразу. Она истекла кровью, лёжа с вами в одной кровати. Вторую женщину кто-то зарезал, на коже остались следы от рукоятки кинжала, и удары нанесены так, чтобы убить сразу. Она не истекала кровью, а скончалась через считанные секунды.

— А что ещё можете рассказать про жертву? Может быть, какие-то наблюдения вы не сочли достойным занести в официальный отчёт о вскрытии?

— Знаете ли, молодой человек, за это время я вскрыл столько покойников, что детали давно уже стёрлись, — пожал плечами патологоанатом. — Если будете задавать правильные вопросы, может, я что-нибудь и смогу припомнить.

Да уж, тут он прав: верные вопросы — ключ ко всему. Они сами по себе содержат ответы. Вот только как понять, какие из вопросов те самые, а какие просто шлак, не стоящий сотрясения воздуха, может лишь по-настоящему хороший детектив. И себя к таким я отнести никак не мог, увы.

— Что её тело могло рассказать о роде занятий? — решил я зайти издалека.

— Намекаете на проституцию, — понимающе кивнул врач. — Нет, она точно не была жрицей ночной любви. Состояние половых органов говорило о том, что половые акты у убитой случались нерегулярно. Удивительно для юной особы, потому я и запомнил эту деталь.

— А если не брать в расчёт эту сферу деятельности, то кем она могла быть?

— Никаких предположений, — развёл руками патологоанатом. — Конечно, она точно не работала на заводе, не была прачкой, вообще весь физический труд можно исключить. Ухаживала за собой, но в меру. Для содержанки жила слишком скромно. Могла быть, например, официанткой, билетёршей в театре или кинематографе, кем-то из этой области. Но делать какие-либо выводы её, как вы выразились, тело не даёт.

На этом вопросы и закончились. Я выяснил всё, что сумел, и это оказалось куда меньше, чем хотелось бы, но всё-таки больше чем ничего. Как обычно, впрочем. Будь на моём месте герой грошовых детективов в мягкой обложке Анри Бенколен, которого я упомянул при разговоре с Дюраном, он бы легко сделал нужные выводы и вышел на след убийцы. Читатели такого рода беллетристики не любят затянутых сюжетов, а ещё меньше им нравится, когда герой оказывается в тупике. Вот только жизнь сложнее любой, самой лихо закрученной выдумки.

Попрощавшись с патологоанатомом, я отправился — конечно же, снова на такси — к дому, где жила убитая якобы мною Полин Дюссо. В её квартире, само собой, давно уже обитали новые жильцы — кто же будет держать её пустой, а дурная репутация может лишь сказаться на цене аренды, — зато соседи вряд ли сменились. У меня по-прежнему не было никаких зацепок, значит, надо действовать по отработанной схеме. Беседа с соседями никогда лишней не бывает. Тем более что в отличие от полицейских я не ограничусь стандартным набором вопросов, лишь бы поскорее отделаться. Да и подогреть интерес у меня было чем.

Вот только сперва мне пришлось столкнуться с серьёзными проблемами. Приехал я к дому вечером, когда большинство жильцов уже вернулись с работы, но с детективом разговаривать мало кто захотел. И самые нужные мне жильцы — наиболее наблюдательные и памятливые — ещё не забыли громкие заголовки на передовицах «жёлтой» прессы, где моё имя как только не полоскали. Ушлые газетчики объявили меня виновным и каких только эпитетов не придумывали, чтобы описать якобы совершённые мной преступления.

— Знаю я, кто вы такой, — желчно процедила, будто ядом брызгая мне в лицо, немолодая и уродливая, даже по меркам своего народа, гномка, — читала про вас, как же. Отмазались, значит, а теперь за собой прибираете, чтобы всё шито-крыто было!

Он плюнула мне под ноги и захлопнула дверь.

— Не спешите звонить в полицию! — крикнул я ей. — За ложный вызов штраф серьёзный!

С той стороны меня припечатали парой крепких выраженьиц, от каких и у бывалых солдат на фронте уши в трубочку свернулись бы. Гномы вообще ругаться любят и умеют, наверное, лучше представителей всех других рас.

Во второй раз из квартиры, отодвинув уже готовую отвечать на вопросы супругу, вышел здоровенный полуорк, выше меня на полголовы и прилично шире в плечах. От него несло дешёвым спиртным и машинным маслом, видимо, не так давно вернулся со смены.

— Значтак, — рыгнул он мне в лицо перегаром, — жена моя с фликами уж грила. Сам у них всё спросишь.

Он выразительно принялся разминать кулаки. Я заметил, что костяшки на них весьма характерно сбиты. Махать кулаками полуорк любил и умел.

Спорить с ним я не стал и развернулся, чтобы уйти. Полуорк захлопнул дверь, однако я отчётливо услышал звук удара и женский крик. Вот этого я стерпеть уже не мог. Полуорк не запер дверь, и я распахнул её, шагнув в маленький темный коридор. Полуорк нависал над упавшей женщиной, занося кулак для нового удара.

— Грилте, не трепать с кем ни попадя! — рычал он. Женщина на полу закрывала руками окровавленное лицо.

Ничего удивительного, в общем. Я не рыцарь из сказки, знаю, что такое сейчас происходит в десятках, если не больше, квартир только в этом доме. Вот только раз стал свидетелем избиения, проходить мимо — это совсем уж полное свинство.

Как уже говорил, я не рыцарь, а потому предупреждать полуорка о своём появлении не стал. Он крупнее меня, тяжелее, может быть, и повоевать успел. Моим главным — не хотелось думать, что единственным — козырем в драке с ним была неожиданность.

Я врезал ему между ног, заставив согнуться пополам. Развернуться в тесноте коридора было для полуорка габаритов моего противника непростой задачей. Тем более когда выпрямиться не даёт острая боль ниже пояса. Я вытащил из кобуры пистолет, перехватил его и рукояткой врезал полуорку в висок. Потом ещё раз и ещё — для верности. Он растянулся на полу, по грязному линолеуму потекла кровь.

— Что ты наделал?! — закричала женщина. Не поднимаясь с пола, она подползла к полуорку.

— Да жив он, — ответил я, вытирая испачканную кровью полуорка рукоять пистолета о его домашнюю майку. — Башка у него крепкая.

— Ты-то уйдёшь, но я-то останусь, — прошипела с ненавистью женщина. — Так бы отделалась парой оплеух, а как он придёт в себя — кости мне переломает.

Может, и правда, не стоило лезть в чужую жизнь. Может, действительно, только хуже сделал. Да только сделанного-то не воротишь. Осталось только прикрыть за собой дверь. На душе было гадко и мерзко.

Повезло мне только в пятой по счёту квартире. Жила там одинокая женщина, которая ни о чём не спрашивала, а усадила меня на тесной кухне пить чай.

— Ажаны отказались от моего чаю, — приговаривала она, хлопоча вокруг плиты, — и от печенья. А зря, я его сама пеку, между прочим, и никто не жалуется.

Чай был на самом деле неплох — привозной из Альбийских колоний, да и печенье тоже. Мне оставалось только слушать, а уж рассказывать женщина любила.

— Она и правда почти ни с кем не общалась, верно, — кивала женщина сама себе, подливая мне ещё чаю, — вот только меня молчанием не проведёшь. Я так и сказала ажанам, что убитая, мол, няней была.

— Няней? — удивился я, позабыв даже взять печенье с услужливо подвинутой поближе тарелки. — Почему вы так думаете?

— А чего тут думать-то, когда оно так и есть. Или было. В общем, была она няней. Не при младенчике, конечно, и не сиделкой при старике каком или инвалиде — за теми постоянно наблюдать надо. Там или совсем с ними жить надо, или сменами, но вряд ли кто-то днём сидит, а кто-то ночью. Редко такое бывает с совсем уж беспомощными. А вот с ребёнком, что обиходить себя уже может, другое дело. Девочка же как на завод уходила — всегда к одному времени и возвращалась в одно и то же.

— Она могла быть приходящей прислугой, — предположил я.

— Приходящая в разных домах работает, а девочка ездила всё время в одно место, говорю же я вам.

— Ну, это в доме она появлялась в одно время, — делано отмахнулся я, — мало ли где время проводила.

— Она всегда уезжала и приезжала на одном и том же трамвае, уж поверьте. У меня окна прямо на остановку выходят.

— Официантка?

— Слишком рано возвращалась, — парировала женщина.

Я записал номер трамвая, на котором ездила убитая. Допил чай и отказался от добавки — пора и честь знать, а то ещё хозяйка уже нацелилась поставить на плиту второй чайник.

— Тоже для галочки беседуете, да? Прямо как ажаны.

Им-то что — у полиции было имя предполагаемого убийцы, а род занятий убитой не так уж интересен. Проще всего написать «без особого рода», выбросив из головы всё, что наговорила женщина.

— Отчего же, я на самом деле ищу убийцу, — ответил я, — а не отрабатываю часы.

Я попрощался с женщиной, давшей мне куда больше сведений, чем всё содержимое казённой папки и беседа с патологоанатомом. Вот только в коридоре я застал знакомую уже парочку — полуорк вытащил свою жену (или кем она ему приходилась) в коридор и занёс над ней ногу. Несчастная сжалась в комок, закрываясь руками, хотя вряд ли это спасло бы её. И я снова не смог пройти мимо, хотя бы потому, что они перегородили весь коридор.

Полуорк так увлёкся избиением, что не заметил меня. Я в несколько шагов миновал разделявшее нас расстояние — пистолет же словно сам собой прыгнул мне в руку. Пока шёл, прикидывал, не пристрелить ли урода, потом спишу на нападение, угрозу насилия и всё такое. Однако решил не доводить до крайности — всё же убивать даже сволочь вроде этого полуорка просто так, потому что мне захотелось и день выдался не очень, не стоит.

Я приставил к его голове пистолет — прямо к разбитому и перебинтованному, надо сказать, довольно профессионально, виску. В левой руке же держал бумагу с печатью Надзорной коллегии.

— Думаешь, я простой флик! — выкрикнул я прямо в ухо полуорку. — Хрен тебе! Видишь печать, урод! Надзорная коллегия обычно такими, как ты, не занимается, но… — Я сделал паузу, давая ему рассмотреть печать и почувствовать холод металла у виска. — Сам знаешь, у нас есть глаза повсюду, и они будут следить за тобой. Тронешь её хоть пальцем, понимаешь, что с тобой станет. — Ещё одна пауза. — Так?! — заорал я, оглушая полуорка, а как только у него должно было перестать звенеть в ушах, взвёл курок пистолета, добавляя понятливости тупым мозгам.

Убрав оружие в кобуру, предварительно вернув на место предохранитель, я оттолкнул полуорка в сторону и прошёл мимо. Не удержавшись, обернулся и увидел, что он и его женщина провожают меня взглядами. Во взгляде женщины я благодарности не увидел. Но всё равно, на душе стало как-то не так гадко, что ли. Может быть, хоть на какое-то время он перестанет поднимать на неё руку.

До дома добирался я на трамвае. Не на том, которым ездила якобы убитая мной женщина, его маршрут проходил в стороне от моего обиталища. Можно было бы снова воспользоваться такси, но тратить казённые деньги тоже надо уметь — ведь за них, вполне возможно, придётся отчитываться.

Уже сидя на тесной кухне в своей квартире, и чередуя глотки не самого дорого коньяка с затяжками сигаретой, я погрузился в раздумья. На самом деле работа моя, хоть я и был детективом, как правило, не слишком похожа на подобные расследования. Я роюсь в чужом грязном белье, ища доказательства супружеских измен; занимаюсь поисками пропавших родственников, большинство которых просто слишком устали от собственной семьи и не желают иметь с нею ничего общего; реже помогаю страховым кампаниям нарыть факты, позволяющие не платить пострадавшим или их наследникам премию. Не скажу, что оказался в тупике, вот только кроме как посетить завтра городское депо и посидеть там над картой маршрута трамвая, на котором ездила Полин Дюссо, у меня больше никаких идей не было. Ни малейших зацепок. Полиция и не думала отрабатывать какие-либо версии смерти, кроме убийства мною, и их небрежность при расследовании сейчас выходила мне боком.

Хотя информация, полученная от пожилой женщины, могла помочь в главном — поисках дочери Равашоля. Если убитая каким-то образом была замешана в этом деле, то вполне могла оказаться, к примеру, приходящей няней при похищенной девочке. Вот только за что её могли убить? Одной смерти вполне достаточно, чтобы надёжно зарыть меня. В конце концов, мёртвую секретаршу Робишо нашли в одной постели со мной, куда уж дальше — для чего убивать ещё и Полин Дюссо? Уж точно не ради того, чтобы подкинуть моё удостоверение. Вывод напрашивался только один — она либо узнала нечто такое, чего ей знать не следовало, либо распустила язык. Была ещё одна совсем уж бесчеловечная версия, хотя если мы на самом деле имеем дело с эльфами, то и она имеет право на жизнь. Ротация кадров — Дюссо убили просто потому, что она слишком долго находилась при девочке. Она ничего не узнала и не могла узнать, её зарезали просто для собственного спокойствия. Вполне в духе сидхе — для них представители всех других рас не более чем грязь, которую нужно периодически счищать с одежды. Вот кем была для их шпионов Полин Дюссо.

На следующее утро я отправился прямиком в трамвайное депо. Там даже бумаги из Надзорной коллегии предъявлять не пришлось — маршруты трамваев не были секретом, а архивариус оказался только рад побеседовать со мной. Работой он явно не сильно обременён и откровенно скучал в своей конторке, заполненной картами и расписаниями маршрутов.

— Трамваи ходят сейчас не так как раньше, — сообщил он мне, — ну, до того, как начались перебои с электричеством. Нас просто лишили выделенных линий со станций, как раньше было. В целом квартале могло не быть света, а трамваи ходили себе. Теперь такого нет — режим экономии почище чем во время войны. Отговорки только про перестройку всех линий электроснабжения — на деле же сплошное воровство. Вот что я скажу вам: воруют наше электричество и продают его, а мы вынуждены это терпеть!

— Я вас в этом вопросе полностью поддерживаю, — покивал я и обратил внимание архивариуса к карте урба с нанесёнными на неё цветными линиями трамвайных маршрутов. — Но я частный сыщик, не более, а такими делами занимаются совсем другие люди. — Я порадовался, что не предъявил бумаги из Надзорной коллегии, вот уж тогда бы точно не отвертелся. — Расскажите, этот трамвай ходит регулярно? Часто ли отключают электричество на его маршруте?

Архивариус склонился над картой, подрегулировал свои очки с несколькими линзами, чтобы лучше видеть мелкие пометки, сделанные явно его рукой. Почти что носом прошёлся по всей линии маршрута, потом обратно и лишь после этого снова посмотрел на меня.

— Он проходит по достаточно приличной части города, здесь давно нет отключений электротока и актов вандализма на путях. Так что могу сделать вывод, что данный маршрут является одним из образцовых.

— А автомобили на путях? Пробки?

— Может остановиться на перекрёстке, но не более того. Эта линия из новых — приподнята над землёй, так что заехать на неё можно только там.

Теперь пришёл мой черёд склоняться над картой. Я не пытался прочесть пометки архивариуса, понятные уж точно ему одному, меня интересовали дома, мимо которых проходил маршрут трамвая. Прятать девочку в многоквартирном доме — очевидная глупость. Слишком тонкие стены, слишком много любопытных глаз и ушей, слишком много тех, кто, даже не работая на полицию, готов сообщить туда нечто подозрительное просто в надежде на премию. А вот квартал, застроенный частными коттеджами для более респектабельной публики, но не такой, конечно, что может позволить себе жить повыше, куда интереснее.

— Если кто-то садится на трамвай здесь, — спросил я у архивариуса, — то во сколько примерно он будет здесь?

Я ткнул пальцем в нужные остановки.

— В какое время?

Я назвал то время, что было записано у меня в блокноте со слов соседки убитой.

— Минут по сорок уйдёт, плюс минуты две-три на случай пробок. Перекрёстков тут немного, больше времени на их пересечение закладывать глупо.

Что это мне даёт — да почти ничего. Хотя и косвенно подтверждает версию о том, что ребёнка могут держать именно в этом квартале.

Привлекательной была ещё частная клиника для детей, располагавшаяся тоже на маршруте трамвая. Там держать якобы больного ребёнка можно годами, никто вопросов не задаст, только бы деньги платили. Даже наличие собственной няни у ребёнка вполне оправдано, персоналу клиники могли не доверять. Мало ли у кого язык не вовремя развяжется. А так с ребёнком сидит одна женщина, выводит есть и играться в то время, когда остальных детей нет в общих комнатах и столовой, не удивляется тому, что девочке не назначено никаких процедур. Чем меньше народу знает о таком ребёнке, тем лучше.

Однако эта версия оказалась под сомнением — и занёс его архивариус.

— В эту клинику проще ездить другим маршрутом, — заявил он, когда я спросил его совета. — Смотрите. Он короче, и вагон подходит к главному входу, а не к задам.

Второй аргумент был так себе, по крайней мере, в той ситуации, что сложилась у меня в голове. Дюссо вполне могла заходить в клинику с чёрного хода, чтобы не показываться на глаза лишний раз. Но всё равно туда бы она каталась одним и тем же трамваем, в одно и то же время. Всё же клинику я сбрасывать со счетов не стал, хотя в приоритете был именно квартал с коттеджами.

Я попрощался с архивариусом и отправился туда. Ради интереса сел на трамвай, на котором ездила убитая, благо на остановке рядом с депо почти не было пассажиров, и я расположился в вагоне с комфортом. Уселся у окна и глядел на дома и улицы урба — они медленно проплывали передо мной. Вожатый никуда не торопился — в дневной час трамвай ехал со скоростью улитки, кое-где он тащился так медленно, что идущие по тротуару люди шагали с ним почти вровень. Постепенно вагон заполнялся и комфорта стало куда меньше, меня сильно потеснили на лавке, да и начали напирать стоящие.

Мимо медленно проплыли зады частной клиники, и я окончательно отмёл версию о том, что здесь могут держать ребёнка. Выходя из трамвая и направляясь к чёрному ходу, Дюссо привлекла бы к себе слишком много внимания. Остановка была не из самых популярных, да и дверей я не увидел — сплошная стена и занавешенные окна палат. Проще было бы ходить через приёмное отделение всё-таки — не так подозрительно.

А вот и квартал коттеджной застройки. Он выглядел странно на фоне возвышающихся неподалёку многоэтажных домов. Смотрелся прямо-таки чужеродно, словно кусок другой жизни или оазис с высокими пальмами в совершенно безводной пустыне. Я протолкался к дверям трамвая и выскочил на тротуар.

Что ж, вот моя последняя зацепка: не получится ничего здесь — придётся идти к Дюрану и отказываться от дела. Надеюсь, хотя бы деньги на представительские расходы возвращать не придётся.

Однако на сей раз мне улыбнулась удача. Квартал коттеджной застройки оказался даже приличнее, чем я думал. Он был огорожен невысокой стеной, а у ворот со шлагбаумом дежурил в будке пожилой гном с седой бородой и обширной плешью. Перед ним на столике лежала амбарная книга с разлинованными страницами — явно журнал, куда тот записывал всех входивших на территорию квартала и покидавших её. Именно тот, кто мне нужен.

— Доброго дня, — обратился я к нему, заглядывая в окно.

— Кто такой будете? — тут же поинтересовался гном.

Я протянул удостоверение детектива агентства «Континенталь». Гном внимательно изучил его и задал следующий вопрос:

— К кому?

— Я, собственно, хотел бы узнать, не появлялись ли у вас вот эта женщина.

Я протянул ему фотокарточку убитой, на которой крупным планом было заснято только лицо. Если не знать, что она мертва, можно было принять и за спящую.

— Может, и была, — пожал плечами гном, — да только всех не упомнишь. Точно такая тут не живёт, а приходила ли к кому — не знаю.

Он врал и врал неумело. Даже не деньги пытался выманить из меня — тут что-то другое. Он боится говорить правду, а значит, надо надавить.

— Вы понимаете, что мешаете серьёзному правительственному расследованию, — произнёс я с нажимом, добавляя к удостоверению документ из Надзорной коллегии. — Я не ищу любовницу неверного мужа. Женщина на фотокарточке не спит — она мертва. И если вы знаете что-то о ней и скрываете — это обернётся для вас неприятностями. Большими неприятностями.

Я увидел, как побледнел гном — внутри него два страха боролись друг с другом. Страх перед кем-то, кто явно был связан с убитой, и перед могущественной спецслужбой, чьим представителем сейчас являлся я. И страх перед Надзорной коллегией победил.

— Вот не нравилось мне, что она тут шляется, — процедил гном. — Как на работу шастала, право слово.

— Куда? — быстро спросил я, прежде чем гном успел одуматься. — К кому?

— Да сняли тут одни коттедж, — отмахнулся с досадой тот. — Сразу видно, ни для чего хорошего, но не моё дело о таком думать. Поселили там девочку, прислугу кое-какую приходящую, а девочка-то и не выходит почти из дома. Вот к ней-то и ходила та девица, а сейчас при ней постоянно другая живёт.

— Девочка хоть раз покидала территорию вашего квартала?

— Да почитай и нет, раз пять всего за всё время, не больше.

— А сколько она тут уже живёт?

— Почти два года уже будет.

Это совпадало с тем, что говорил Равашоль. Выходит, его дочь здесь — в коттеджном квартале. Осталось только проверить это.

На большом стенде перед дорогой внутрь квартала висела карта, и я попросил гнома указать мне тот коттедж, где поселили девочку. Правда, осмотр ничего не дал — дом не отличался от таких же, стоящих рядом с ним, был окружён лужайкой с чахлой травой. На окнах плотные занавески — внутрь не заглянешь, но это и понятно, тут земля дорогая, улицы проходят прямо перед фасадами, мало у кого будет желание, чтобы тебе в окно пялился неизвестно кто. Живёт ли кто-то внутри, вообще понять было невозможно, а стучаться в двери я не стал. Спугнуть неожиданно повернувшуюся лицом удачу очень не хотелось.

Вовсе не осмотр дома дал мне понять, что я стою на верном пути, а то, что тем же вечером меня попытались убить.

Я сидел в конторе, окружённый облаком табачного дыма. После дела с астрийским атташе я снова начал курить и сильнее всего, когда погружался в раздумья. А подумать мне было над чем. Надо идти к Дюрану с результатами расследования и делать следующий шаг. Тот, конечно, очевиден — проникнуть в коттедж и забрать оттуда дочку Равашоля. Вот только у меня не было никаких прямых доказательств того, что девочка там, и если мы так сильно нашумим, то наш противник обязательно нанесёт ответный удар. И целью его явно станет сам анархист. К примеру, из моря могут выловить труп его дочери, а это вряд ли подтолкнёт Равашоля к тому, чтобы активно сотрудничать с Надзорной коллегией. Скорее, он замкнётся в себе и перестанет нам доверять, чего, конечно же, допускать не стоит.

Именно поэтому, вернувшись из квартала с коттеджной застройкой, я засел в конторе и обдумывал сложившуюся ситуацию. И курил при этом одну сигарету за другой. Но тут раздался громкий и настойчивый стук, который вывел меня из раздумий. А следом дверь распахнулась и в контору вошли два весьма бесцеремонных типа.

Задайся кто-то целью найти двух совершенно разных человек, он бы точно указал на эту парочку. Первым вошёл долговязый полуэльф с шевелюрой растрёпанных рыжих волос и квадратными очками на лбу. Такие носят мотоциклисты, чтобы прикрывать глаза от ветра. Второй же был крепким чернокожим человеком с гладко выбритой головой. Ладони он скрывал под чёрными кожаными перчатками, что неприятно напомнило мне об одном ажане, который, наверное, до сих пор имеет на меня зуб. Роднило моих гостей только пристрастие к синим костюмам, но даже их они носили по-разному. Чернокожий застёгнут на все пуговицы, как в прямом, так и в переносном смысле, и похож на управленца высшего звена какого-нибудь промышленного концерна. Полуэльф же галстука не носил, пиджак его застёгнут всего на одну пуговицу, а поверх лацканов его лежал большой воротник сорочки, какие вышли из моды ещё до войны. Такие носили разве что младшие отпрыски старинных аристократических родов, желающие показать и свою принадлежность к нобилитету, и в то же время поддерживать некий бунтарский дух, свойственный молодости. Правда, вряд ли рыжий полуэльф имел хоть какое-то отношение к аристократии, да и дворянскому сословию вообще. Манеры у него были самые что ни на есть плебейские, свойственные тем, кто провёл большую часть жизни на улице и далеко не в лучших кварталах урба.

— Завязывал бы ты с этим делом, — заявил полуэльф, делая пару взмахов рукой, словно пытаясь разогнать повисший в конторе табачный дым.

— Если вам некомфортно, — ответил я, оставаясь в притворно расслабленной позе, но при этом прикидывая, как бы дотянуться до пистолета, лежащего в ящике стола, — то выйдите минут на пять, я проветрю.

— Я не про дым! — рявкнул полуэльф, хлопнув ладонями по столу.

— А про что? — приподнял бровь я, нагибаясь вперёд и как бы невзначай роняя правую руку под стол.

— Не трогайте ящики стола, — по контрасту с крикливым полуэльфом чернокожий говорил нарочито спокойно.

При этом он шагнул вокруг стола ко мне, поправляя на ходу перчатки.

— А вас я бы попросил оставаться по ту сторону, — сказал ему я, — так мне комфортнее…

Дальше события начали развиваться стремительно. Одним плавным, текучим движением чернокожий оказался у меня за спиной. А следом шею пронзила острая боль, и я лишился возможности дышать.

— Мой приятель очень любит работать гарротой, — усмехнулся рыжеволосый, резко взмахнув рукой. С характерным треском в его пальцах раскрылась стальная телескопическая дубинка. — А я вот предпочитаю более современные методы.

Он почти без размаха врезал мне по рёбрам, и я содрогнулся, едва не задохнувшись. Дубинка у полуэльфа была с подвохом — встроенный электрошокер скрутил всё тело жестокой судорогой.

— Мог бы и ножом прикончить, — почти пропел полуэльф, явно наслаждающийся моими мучениями, — да только пачкаться не хочу.

Он вскинул руку для нового удара, который, скорее всего, стал бы для меня последним. Но прежде чем успел опустить мне на рёбра свою дубинку, я, преодолевая боль, оттолкнулся ногами от пола. Спинка стула врезалась в живот чернокожему, отчего тот ослабил гарроту. Вторым движением я врезал ногами по столу, впечатывая его в рыжего полуэльфа. Мы с чернокожим повалились на пол, тот не перестал затягивать гарроту на моей шее, лишь сильнее потянул на себя. В глазах потемнело, но я знал, что даже мгновенная слабость отправит меня на тот свет. Я изо всех сил ударил затылком назад и был вознаграждён стоном боли. Второй удар локтем попал чернокожему по рёбрам, тот заскрежетал зубами и ослабил-таки давление. Я смог глотнуть воздуха — в голове прояснилось.

Прежде чем чернокожий снова потянул гарроту на себя, я выдернул из брюк карманный пистолет. Он, конечно, не идёт ни в какое сравнение с обычным моим «мастерсон-нольтом», зато его легко достать и пустить в ход. Я попытался впечатать его в бок чернокожему, однако тот оказался быстрее. Он перехватил мою руку в запястье, прежде чем я успел нажать на курок. Вот только для того, чтобы сделать это, ему пришлось отпустить гарроту. То, что нужно!

Я откатился в сторону, без замаха опустил локоть левой руки на живот чернокожего, однако тот снова сумел перехватить меня. Пальцы в чёрных перчатках сомкнулись на моём плече стальным капканом. Не беда — я откинул голову и обрушил лоб на и без того разбитое лицо чернокожего. Он почти успел увернуться, но наши головы врезались друг в друга с треском. Кажется, это сломался его нос.

И снова удача была на моей стороне — как только я ударил чернокожего лбом, волосы на затылке моём зашевелились. Опомнившийся полуэльф попытался достать меня дубинкой. Её потрескивающее максимальным зарядом навершие разминулось с моим затылком меньше чем на дюйм. Я не глядя пнул назад ногой — кажется, попал полуэльфу в бедро и оттолкнул его.

Опешивший от удара в лицо чернокожий выпустил мои руки, но я не стал стрелять в него. Я вскочил на ноги, хотя и у меня голова кружилась — череп у противника оказался весьма крепкий, — и бросился к столу. Полуэльф попытался перехватить меня, снова занося для удара дубинку, но он не был таким хорошим бойцом, как чернокожий. Я легко уклонился и врезал ему в живот. Рыжеволосый переломился пополам и едва оружие не выронил. Я же проскочил мимо него прямиком к столу. «Мастерсон-нольт» словно сам прыгнул мне в ладонь, стоило сунуть руку в нужный ящик стола. Вот только сейчас от него толку будет немного. Помещение конторы тесное, да и разгромили мы его основательно, здесь кулаки чернокожего и особенно дубинка полуэльфа оружие поудобнее пистолета. Был бы у меня дробовик — другое дело, но его не было, а потому придётся ретироваться.

Вскочив на стол, я, пренебрегая дверью, прыгнул в коридор, вдребезги разбив окно. По предплечьям, которыми закрывал голову, и по лицу потекла кровь из нескольких порезов, однако сейчас не время обращать внимание на такие мелочи. Я бросился по коридору к лифтам, понимая, что опережаю врагов на считанные секунды. И в самом деле, рыжий полуэльф выскочил в пробитую мной дыру в окне почти следом за мной, да и чернокожий не сильно отстал от него, распахнув дверь конторы ударом ноги. Я на бегу пару раз выстрелил в них для острастки — вряд ли сумел бы попасть. Прыти у обоих поубавилось.

Опередив их, я выскочил в просторный лифтовый холл, вызвал все кабины, но ни одну дожидаться, само собой, не стал. Вместо этого я бросился к пожарной лестнице и помчался вниз, перескакивая через полпролёта. Кто-то из преследователей попытался сунуться за мной, но я пальнул ещё пару раз наугад, заставляя его передумать. Теперь они, надеюсь, выберут лифт, благо одна, а то и несколько кабин должны скоро оказаться на этаже, и попытаются устроить засаду в общем холле, где я не смогу свободно палить из пистолета, не рискуя задеть ни в чём неповинных людей.

Но я-то был не настолько глуп, чтобы попадаться на эту очевидную уловку. На втором этаже я выбежал в коридор, быстрым шагом миновал его, зайдя в туалет. Открыл окно, глянул вниз — на улицу. В этом месте, как я хорошо знал, находилась стоянка такси. Машины на ней были всегда — недостатка в клиентах водители не знали. Убедившись, что не спрыгну на крышу автомобиля, я повис на руках и легко приземлился на асфальт. Оставалось порадоваться, что не снял кобуру, пока сидел в офисе. Прыгать с тяжёлым пистолетом в кармане — удовольствие ниже среднего.

На улице меня пробрал холод — погода сегодня стояла сырая, а день близился к вечеру и воздух успел хорошенько остыть. Я же был без пиджака, прихватить ещё и верхнюю одежду, когда бежал из конторы, времени не было. Так что я остался в одной рубашке на промозглом ветру, а потому поспешил заскочить в первую попавшуюся машину.

Главной неприятностью оказалось то, что бумажник, документ с печатью Надзорной коллегии и даже удостоверение моё остались в пиджаке, валявшемся сейчас на полу конторы. Таксист смерил меня усталым, профессиональным взглядом и выдал короткое:

— Деньги вперёд, или выметайся.

Оказалось, в кармане брюк у меня завалялось несколько мятых купюр, я сунул их водителю и выпалил:

— Знаешь кабак на углу Орудийной и Кота-рыболова? Дотуда хватит?

— Вполне, — кивнул таксист, заводя мотор своего авто.

Правда, без приключений мы далеко не уехали. Стоило мне только расслабиться, откинувшись на спинку заднего сидения, как шофёр вдруг поддал газа. Он явно нарушал скоростной режим и вряд ли стал бы делать это без причины. Я подался вперёд, нащупывая рукоять пистолета в кобуре.

— Твои друзья? — спросил у меня таксист, левой рукой поправляя зеркало заднего вида, чтобы и я смог разглядеть, о чём он говорит.

— Вроде того.

Я обернулся, чтобы лучше видеть преследующий нас современный аэромобиль, рассчитанный на двух человек. Больше всего он напоминал гоночный мотоцикл, колёса заменили панелями, позволяющими этому чуду современной техники парить в нескольких дюймах под асфальтом. За рулём сидел полуэльф, опустивший на глаза мотоциклетные очки, а за спиной его возвышался чернокожий. В руках он держал пистолет «майзер» с удлинённым магазином. Держу пари, из такого вполне можно стрелять короткими очередями. И почти тут же чернокожий подтвердил мою догадку. Он вскинул оружие и нажал на спусковой крючок.

Очередь он выдал длинную, наверное, в половину пистолетного магазина. Я нырнул вниз, а над головой моей заднее стекло автомобиля разлетелось мелкими осколками. Они посыпались мне на спину и плечи, но я старался просто не думать о том, что один из них вполне может ранить меня. Водитель за моей спиной грязно выругался, но ногу с педали газа не убрал.

— Гони! — крикнул я ему, не оборачиваясь. — Ремонт оплачу!

— А похороны?

По всей видимости, в чувстве юмора таксисту было не отказать.

Я высунулся из своего ненадёжного укрытия и пару раз выстрелил в преследователей. Пистолет был не лучшим оружием в таком деле, но другого-то не было. Полуэльф, однако, предпочёл не рисковать и бросил аэромобиль в сторону, сбивая товарищу прицел. Очередь прошла мимо такси, зато дверь ехавшей рядом машины украсили следы попаданий. Изнутри раздался крик боли.

Сразу в нескольких местах зазвучали сирены дорожной полиции. Контора моя расположена во вполне респектабельной части урба, и здесь стрельба на улицах не остаётся безнаказанной.

— Вижу, ты разозлил серьёзных людей, — заявил таксист, ловко маневрируя в потоке машин. А это не так-то просто, ведь многие водители запаниковали, услышав выстрелы, и движение было, мягко говоря, не самым упорядоченным. Ещё пара очередей от чернокожего — и на улице начнётся хаос.

— Вроде того, — согласился я, ещё дважды стреляя по приблизившемуся аэромобилю преследователей.

Полуэльф снова предпочёл уйти с линии огня, но судя по тому, что чернокожий принялся кричать ему что-то прямо в самое ухо, в следующий раз он так уже не поступит. Да и патронов в магазине «нольта» осталось всего ничего. Скоро они нагонят нас и чернокожий даст очередь из своего «майзера» с убойной дистанции.

— Держи! — услышал я голос таксиста, и в бедро мне ткнулся приклад. Не глядя, я взял его — это был обрез двустволки. Оружие нелегальное — за такое можно сразу срок в исправительном лагере схлопотать, зато просто незаменимое сейчас. Как и когда-то в траншейной мясорубке. За дробовиком последовала коробка патронов — шофёр просто кинул её на сидение рядом со мной. — Двенадцатый калибр, полноценная фронтовая картечь.

Я быстро переломил дробовик, убеждаясь, что он заряжен. Отлично! Теперь мне есть чем ответить преследователям.

— Когда крикну — пригибайся! — рявкнул я таксисту.

Вскинув пистолет, я расстрелял оставшиеся в магазине патроны. Полуэльф не рискнул приближаться к нам, когда я стрелял по нему. Чернокожий вопил за его спиной, пытаясь прицелиться, однако рыжий игнорировал его.

Я нырнул за сидение, перехватив дробовик. Теперь оставалось надеяться на самоуверенность преследователей. Поняв, что патронов у меня больше нет, полуэльф должен-таки набраться храбрости и подвести аэромобиль на убойную дистанцию.

— Если ты собираешься стрелять из моего дробовика, — бросил водитель, — то сейчас это сделать лучше всего.

Ему в зеркало заднего вида было куда лучше видно дорогу, чем мне. Я рискнул высунуться из-за сидения и буквально встретился взглядом с чернокожим. Тот вскидывал «майзер», я почти видел, как он жмёт на спусковой крючок. Я откинулся назад, распластываясь на заднем сидении такси, и выстрелил от бедра. Обрез дробовика плюнул дробью в чернокожего, как раз когда тот дал очередь по мне. На то, чтобы поправить прицел, у него ушло меньше секунды.

Пули прошили «чёртову кожу» сидения, боль рванула правое бедро, по ноге потекли неприятно тёплые струйки крови. Надеюсь, чернокожему досталось не меньше, но этого я тогда не знал. Всё, что я мог в тот момент, это подвывать от боли, зажимая рану на ноге, и молиться, чтобы пули не перебили кость или бедренную артерию.

— Гони в кабак! — успел выкрикнуть я, прежде чем провалиться в благословенное забытьё. — Никаких больниц. В кабак!

Меня не в первый раз латали в подвале кабака на углу Орудийной и Кота-рыболова. Далеко не всегда у меня есть возможность и время обратиться в нормальную больницу. Чаще, правда, туго с деньгами, чтобы оплатить услуги врачей из более-менее приличной клиники, а здесь меня всегда лечили в кредит и никогда не задавали лишних вопросов.

Таксист был так любезен, что помог мне выбраться из его автомобиля. Каким образом он сумел уйти от закрутивших стандартную карусель облавы полицейских, мне оставалось только догадываться. К кабаку он доставил меня быстро и ни разу не попался на глаза патрульным, хотя те явно просеивали улицы через мелкое сито. Стрельбу в приличных кварталах урба никто не оставит без последствий. Я очень надеялся, что мои преследователи попадут в лапы разъярённых фликов, но отчего-то был уверен, что им тоже удалось улизнуть. А это значит, что следующие пару недель полиция на улицах будет зверствовать, накрученная начальством сверх всякой меры.

В дверях пустого по дневному времени кабака меня подхватил вышибала, и вместе с таксистом они потащили меня вниз по лестнице.

— Передай хозяину, чтобы выдал денег ему, — я мотнул головой в сторону водителя, — на ремонт машины. Пусть добавит их к счёту за лечение.

— Помолчи пока, — оборвал меня вышибала. — Разберёмся с деньгами. Ты переживи ещё лечение.

Он всегда так говорил, перенимая манеру латавшего меня врача. Тот давно лишился лицензии из-за пристрастия к алкоголю и морфию, заработанному на фронте, и сейчас работал поваром в кабаке. Однако рядом с кухней у него была оборудована настоящая операционная, где он принимал тех, кто готов платить, но не желает обращаться в больницу. Вроде меня.

— Хоть раз в нормальное время заявился, — ворчал врач, — а то всё вечером да вечером, когда самая работа, понимаешь! Не успеешь бараний жир с рук смыть, как уже у тебя в потрохах копаться надо.

Пускай он не сменил поварской фартук, когда занялся мной, зато руки вымыл очень тщательно. Я всегда доверял этому врачу именно потому, что даже на фронте он не забывал о правилах гигиены. А проблемы с алкоголем и наркотиками — да у кого их нет, в конце концов? Я и сам дважды едва выкарабкался из жестокой зависимости от морфия, заработанной в госпиталях после тяжёлых ранений.

— Так, — обернулся врач к вышибале с таксистом, — живо наверх. Нечего тут торчать.

Он махнул на них руками, будто отгоняя назойливых птиц. Оба поспешили покинуть операционную, где уложили меня прямо в одежде на стол.

— Давай смотреть, что там с тобой приключилось на этот раз, — пробормотал врач.

Он срезал пропитавшуюся кровью штанину, принялся давить на бедро, прикидывая, где могут засесть пули. Я взвыл от боли, однако старался не дёргаться, чтобы не мешать доктору.

Не стану описывать, как он вводил в раны зонд, ища пули, как вынимал их, как я стонал от боли, потому что и после пары уколов обезболивающего продолжал всё чувствовать. Да, боль притупилась, но не ушла совсем, слишком уж привык мой организм к разного рода препаратам, и они давно уже не действовали на меня в полную силу. Врач сунул мне в зубы деревяшку, чтобы я не откусил себе язык, и отпустил я её, только когда он закончил перевязку.

— Давай ещё пару уколов обезбола, — сказал я, чувствуя, как доктор промокает мне лоб влажным тампоном, — у меня сегодня ещё есть дела. И на аквавит[19] не скупись.

— Тебе нельзя вставать ещё неделю и нагружать ногу — месяц. Кости, конечно, не задеты, но…

— Раз кости целы — могу ходить, пускай и с палкой, как дед. Остальное неважно. Коли, я за всё заплачу.

Врач поворчал, но больше для вида — он знал: я никогда не скуплюсь и прихожу лечиться только к нему. Боли от уколов было не больше, чем от комариных укусов, я их и не почувствовал. А уже через пять минут, когда доктор убрался обратно на кухню, я смог слезть с кушетки и похромал наверх. Подъём по лестнице стал настоящим испытанием — раненая нога отзывалась болью на каждую ступеньку, обезбол с аквавитом пускай и подействовали уже, но полностью избавить меня от страданий они не могли. По крайней мере, не так быстро, как мне нужно.

За барной стойкой таксист спокойно попивал что-то крепкое, и не думая возвращаться к автомобилю. Увидев меня, он отсалютовал мне стаканом, я подошёл к стойке и заказал чистого аришалийского кукурузного виски.

— Мешать обезбол с виски, — покачал головой бармен, но налил.

Я выпил одним глотком, почти не почувствовав вкуса. Зато боль в ноге притупилась — крепкий дрянной алкоголь всегда действовал на меня лучше лекарств.

— Не думал, что застану тебя здесь, когда поднимусь, — сказал я таксисту.

— А что мне делать? — пожал плечами тот, делая ещё глоток из стакана. От него уже хорошо пахло коньяком. — Машину я сдал ремонтникам из гаража — они её увезли минут десять назад. Так что пока не починят — свободен, могу делать что пожелаю. А я вот желаю надраться.

Я не стал препятствовать ему в этом желании.

— Телефон свободен? — спросил я у бармена, и когда тот кивнул, направился к закутку, где рядом с дверью в туалет стоял на столике телефонный аппарат. Мне нужно было срочно сделать несколько звонков. Выбора противник сделал за меня — теперь оставалось только действовать по обстоятельствам. Прямо как на фронте.

…Выстроенные по типовому проекту полицейские участки были похожи, как близнецы. Просторное помещение, служащее для приёма жителей урба, переполненное в любой час дня и ночи. Несколько ажанов в форме за длинной, изогнутой подковой стола, их лица выглядят профессионально-усталыми, даже если они только заступили на дежурство. То и дело через толпящихся людей, гномов, орков и прочих обитателей квартала, точно боевые корабли через волны не особо спокойного моря, проходят патрульные с улиц, ведущие задержанных. И шум — постоянный гвалт, напоминающий о том же море, десятки самых разных личностей переговариваются, кто-то потише, кто-то на повышенных тонах, и всё это образует ни с чем не сравнимый гомон. Говорят, такой стоит в Генеральных штатах во время обсуждения очередного законопроекта, но я там не был, сравнивать не могу.

Отвечавший за квартал коттеджной застройки офицер долго изучал мою бумагу, проверял полномочия. И это бесило до невозможности. Он не намеренно тянул время, перед ним стоял не самый простой выбор. Моя бумага с подписями и печатью Надзорной коллегии, конечно, представляла собой весьма серьёзный документ, но я не был сотрудником самой организации, а потому меня можно и не так уж сильно опасаться. Будь на моём месте Дюран, всё было бы куда проще, но, увы, мой бывший взводный не мог сам лезть в это дело. Таковы правила игры — раз нанял детектива, привлёк специалиста со стороны, то сам не вмешивайся, пусть детектив отрабатывает свой гонорар. Коттеджный квартал населяли явно одни из самых преуспевающих жителей района, и ссориться с ними офицер не имел никакого желания.

Всё же авторитет Надзорной коллегии одержал верх. Мне оставалось только благодарить святых, что сразу после разгрома, учинённого в моей конторе, частные охранники, нанятые Робишо, сразу же взяли её под свою опеку. Моё удостоверение, документ из Надзорной коллегии и даже деньги на представительские расходы, выданные Дюраном, — всё осталось в полной целости и сохранности. И лишь благодаря этому я имел шансы завершить расследование.

Действовать надо быстро — иначе девочку перевезут в другое место, и тогда найти её не будет никаких шансов. Поэтому я, едва забрав документы и деньги из разгромленной конторы, отправился прямиком в участок, отвечавший за квартал с коттеджной застройкой.

— Значит, вам нужны два вооружённых ажана, — кивнул наконец офицер. — Напомните, для какой цели?

— Освобождение заложника, незаконно удерживаемого в одном из коттеджей на вверенной вам территории.

— И доказательств того, что заложник там, вы представить не можете?

— Это уже моё дело, офицер. Я сам буду говорить с жильцами, вооружённые ажаны нужны для представительности. Чтобы у тех, кто сидит в коттедже, поджилки затряслись. Одного меня для этого недостаточно.

— Мне придётся пойти с вами, — поднялся со своего стула офицер. — На простых ажанов ваша бумага не произведёт особого впечатления. Да и в посёлке всё воспримут проще, если я буду с вами.

Я пожал плечами — спорить из-за этого не было никакого желания и необходимости. Скорее всего, у офицера есть свои резоны идти со мной. Всё, что он сказал мне, конечно, не откровенная ложь, скорее, оправдание действий для себя. Я почти уверен, ему нужно показаться в коттеджном квартале лично, чтобы живущие там господа видели — он держит ситуацию под контролем. Препятствовать офицеру в этом желании я не собирался. Его игры — пускай играется, сколько хочет.

К воротам квартала мы подъехали на патрульном автомобиле. Ажаны, которых офицер выбрал нам с помощь, были как на подбор высокими, крепкими и с лицами, не обременёнными излишками интеллекта. Один из них человек, второй же — полуорк. Оба отлично управлялись с крупнокалиберными дробовиками. Как и сам офицер, ажаны были в форме, хотя и без кирас. Настолько серьёзно демонстрировать свои намерения излишне. Тем более что я вовсе не собирался брать дом, где держали дочку Равашоля, штурмом. Я ничуть не кривил душой, говоря, что собираюсь только попугать обитателей коттеджа. Да, план мой не идеален, ведь девочку могли уже вывезти в другое место, или хуже того, охраняющие её боевики, вроде вломившихся ко мне в контору, могли запаниковать, и тогда всё закончилось бы плачевно. Но у меня просто не было времени придумывать лучший — я и так опаздывал.

Вообще, мы представляли собой весьма пёструю компанию. Два ажана в синей форме с начищенными до блеска пуговицами, вооружённые дробовиками. Их офицер, тоже в форме и кепи, с кобурой на поясе. Я видел, как он сунул в неё перед выходом угловатый штурмовой пистолет «Фромм». Ну и я в видавшем виды плаще, под которым носил нательную броню, и мятой шляпе — типичный частный детектив-неудачник, непонятно как затесавшийся в компанию к трём полицейским. Образ портила только неплохая трость с медным набалдашником, на которую я опирался.

В будке сидел уже новый вахтёр — пожилой человек с редкими седыми волосами. Он был не так уж стар, скорее, из тех, кто работал в тылу до седьмого пота, причём, судя по пигментным пятнам на коже и слезящимся глазам, явно на каком-то вредном предприятии. Хотя, может, и на фронте попал под выброс очередной алхимической дряни, какой все поливали друг друга с завидным постоянством. Бывало, ядовитый туман от недавней бомбардировки не успевает толком развеяться, а нам на головы уже сыплются снаряды с новыми порциями убойных смесей, которые не должны оставить ничего живого в траншеях. Кому-то везло и они отделывались без особых последствий, но таких счастливчиков было немного.

— Куда? — поднял на нас вахтёр слезящиеся глаза.

И как он хоть что-то видит в своих очках?

Я назвал ему адрес дома и предъявил удостоверение вместе документом из Надзорной коллегии. Представился и офицер полиции, а двух ажанов он назвал нашим сопровождением. Они, видимо, в особых представлениях не нуждались. Вахтёр скрупулёзно занёс наши имена в книгу посещения, и пока он скрипел скверным пером по бумаге, я глянул ему через плечо. Так и есть, на предыдущем листе красовалось моё имя и адрес конторы, указанный в удостоверении «Континенталя». Выходит, гном первым делом донёс о моём визите обитателям заинтересовавшего меня коттеджа. Повезло ему, что сменился уже, я бы с ним потолковал по душам.

Мы прошли к нужному дому, и, поднявшись на крыльцо, я обрушил на дверь набалдашник трости. Электрический звонок проигнорировал принципиально. Офицер полиции неодобрительно покосился на меня, однако ничего говорить не стал. Я же продолжил колотить в дверь с отменной бесцеремонностью.

— Может, никого нет дома? — предположил офицер, когда в ответ на мой стук никто не отозвался и в третий раз.

— Тогда, — заявил я, — мы имеем полное право взломать дверь и проникнуть в дом. Ответственность беру на себя.

Я занёс трость для новой серии ударов в дверь, когда с той стороны раздался скрип ключа и она внезапно отворилась. Я едва успел опустить руку — с поднятой тростью выглядел бы довольно глупо.

— Что надо? — не слишком вежливо поинтересовался немолодой человек, выглянувший в узкую щель между дверью и косяком.

— Обыск! — решительно заявил я, демонстрируя ему удостоверение и документ из Надзорной коллегии. — Со мной офицер полиции и два вооружённых ажана, так что не рекомендую вам оказывать сопротивление.

— По какому праву… — завёл обычную шарманку открывший дверь человек, но я оборвал его.

— Или вы впускаете нас в дом, или я сейчас вышибу эту дверь, и мы всё равно войдём.

Я не стал добавлять угроз про сопротивление властям или ещё чего-то в том же духе. В некоторых ситуациях лучше быть лаконичным, чтобы собеседник твой — особенно невольный, как сейчас — сам додумал невысказанное.

Человек предпочёл отступить, распахнув перед нами дверь. Уверенным шагом я вошёл в дом.

— И что мы будем искать? — спросил у меня офицер полиции.

— Не что, а кого, — важно произнёс я. — Девочку двенадцати лет по имени Мари.

Я заметил, как дёрнулась щека отрывшего нам двери человека, когда я назвал имя. Когда же я описал внешность девочки, постаравшись как можно точнее вспомнить, что нам говорил её отец, то у него и вовсе всё лицо перекосило. Однако он быстро взял себя в руки, и когда я обернулся к нему, смотрел на меня честными глазами.

— Могу заверить вас, господа, что никакой девочки здесь нет и никогда не было, — заявил он.

— Офицер, ажаны, — обернулся я к сопровождающим, — вы слышали, что сказал этот человек. Эти слова обернутся против вас, — я наставил на открывшего нам дверь слугу набалдашник трости.

Надеюсь, не переборщил с патетикой и не выглядел сейчас полным идиотом. Им я окажусь, когда мы никого не найдём в доме. Я был почти уверен в результате бессмысленного обыска, его главной целью было как раз заставить похитителей вывезти девочку из коттеджа. Вывезти прямо сейчас, в спешке, и оставалось молиться святым, чтобы они этого не сделали раньше.

Но удача — или святые — в тот вечер была на моей стороне. Пока мы с офицером полиции обыскивали дом, найдя явные следы проживания ребёнка, причём именно девочки; пока допрашивали трясущегося человека, оказавшегося приходящим слугой; пока предъявляли ему детские игрушки, найденные под кроватью, и вещи, явно принадлежавшие девочке десяти-двенадцати лет, отыскавшиеся рядом с корзиной для белья; пока выслушивали его торопливое враньё… В общем, пока мы проделывали все эти бессмысленные телодвижения, на втором выезде из квартала коттеджной застройки разыгрывалась настоящая криминальная драма.

Стоило только автомобилю, в котором сидела дочь Равашоля, покинуть закрытую территорию квартала коттеджной застройки через второй выезд, как в него на всей скорости врезался длинный «Коронет Улан». На таких обожали разъезжать чернокожие бандиты из «Беззаботного города». Именно они и выскочили из машины, накинувшись на охранявших дочку крепких парней. В дело пошли крупнокалиберные пистолеты и холодное оружие. Драка была жестокой, но короткой, и завершилась для охранников дочери Равашоля плачевно. Не прошло и пяти минут, как все они были мертвы. Девочку, которая не успела даже толком испугаться, пересадили в роскошный, хотя и потрёпанный «Ломе-де-Ламот», где её встретил улыбающийся Бовуа. Как выяснилось, хунган умел неплохо ладить с детьми.

Из кабака на углу Орудийной и Кота-рыболова я позвонил Дюрану и согласовал с ним план действий. Время было дорого, а потому я решил не тратить его на визит в Надзорную коллегию. Да и не договариваются о таких вещах в государственных учреждениях. Мне ведь нужна была помощь знакомцев Дюрана из «Беззаботного города», а их имена лучше в принципе не произносить в местах вроде здания Надзорной коллегии. Мало ли кто может услышать.

Дюран не мог сам участвовать в этом деле, а вот на стоящего по другую сторону закона Бовуа никакие правила не распространялись.

Когда допрос слуги был завершён и офицер полиции увёл его в машину, я отказался ехать с ними. Пускай сами возятся с этим типом. Во время допроса я продемонстрировал слуге несколько фотокарточек Полин Дюссо. Увидев их, тот окончательно «поплыл» и принялся признаваться. Слова лились из него рекой, не заткнёшь, и офицер кивнул ажанам, чтобы взяли слугу и тащили в машину. Признаваться будет уже под протокол в участке.

— У меня ещё остались тут кое-какие дела, — объяснил я причину своего отказа. — Копию протокола допроса отправьте мне, пожалуйста, на адрес конторы. — Я передал офицеру свою визитную карточку. — Это не совсем то дело, которым я занимаюсь, но, может быть, информация будет полезна мне в расследовании.

— Конечно, — кивнул офицер, следя за тем, как ажан-полуорк усаживает в машину слугу, а второй ажан опечатывает дверь коттеджа. Теперь переполоха в спокойном квартале уж точно не избежать. И это ещё никто не знает о том, что сотворил Бовуа со своими бойцами на втором выезде.

Мне оставалось только посочувствовать офицеру, ведь у него скоро будет очень много работы и очень злое начальство. Я же отправился на встречу с хунганом. Дюран сообщил мне место, где Бовуа будет ждать меня вместе с дочерью Равашоля. При условии, что хунгану и его людям удалось перехватить её.

Знакомый длинный лимузин стоял припаркованный в нескольких улицах от квартала коттеджной застройки. Я постучал в стекло, и Бовуа кивнул мне изнутри, чтобы забирался — двери «Ломе-де-Ламота» были открыты. Когда я кривясь от проснувшейся в ноге боли уселся на большом заднем сидении, напоминавшем роскошный диван, Бовуа продолжал развлекать девочку лет десяти-двенадцати, переплетая длинные пальцы с чёрным шнурком в замысловатой «кошачьей колыбели». Девочка, хотя и выглядела напуганной, однако уже почти улыбалась его ловким трюкам. Правда, увидев меня, вжалась в сидение. Видимо, незнакомцы не вызывали у неё приязни, и тут её не в чем было винить.

— Мари, — сказал я как можно спокойнее, — я друг твоего отца. Он попросил нас с товарищами, — другого определения для Бовуа и сидящего за рулём лимузина Лобенака у меня не нашлось, — забрать тебя и привезти к нему.

— Нет, — тихо-тихо, так что мне едва не пришлось переспрашивать, произнесла Мари, — не надо было.

Я не успел спросить почему, она опередила меня с ответом.

— Ненавижу его! Ненавижу! Он всё портит! Из-за него умерла мама. Из-за него тёте Аннет сделали плохо! Всё он виноват — он! Он! Он! Ненавижу!

И, конечно же, разревелась. Дело, наверное, не только в ненависти к отцу, но и в том, что она была всего лишь маленькой девочкой — разменной монетой в игре весьма скверных людей. Ей страшно и одиноко. Её забрали из семьи, привезли святые знают куда, держали взаперти, а потом… Даже не знаю, как она восприняла перестрелку, убитых людей и лужи крови на асфальте. Хотя, может, Бовуа что-то сделал с ней, чтобы эта картинка навсегда стёрлась из её памяти. Я ведь почувствовал толчок магии, когда садился в автомобиль — хунган не просто крутил в пальцах «кошачью колыбель», он добавлял к простым движениям малую толику своего искусства. И делал это так аккуратно, что девочка ничего не почувствовала, да и я ощутил лишь потому, что был тренирован особым образом, чтобы чуять подобные вещи.

Когда Мари успокоилась, Бовуа жестом фокусника, достающего кролика из шляпы, вынул из рукава балахона платок и протянул ей.

— Мадемуазель, вам не пристало выглядеть так, — произнёс он. — Постарайтесь привести себя в порядок к вашей встрече с отцом.

— Но я… — всхлипнула Мари, — …я не хочу… к нему.

Однако начала вытирать глаза и нос платком, а когда тот промок, вернула его Бовуа. Хунган спрятал платок в рукав, а из второго вынул новый и протянул Мари.

— Дайте ему шанс, мадемуазель, — сказал хунган. — Он любит вас, поверьте, и всей душой желает быть с вами. Ему через многое пришлось пройти, чтобы вернуть вас. Не дайте его жертве стать бессмысленной.

Он говорил с ней, как со взрослой, и это оказало своё влияние. Я никогда не умел ладить с детьми, признаюсь, вообще старался держаться от них подальше. А вот Бовуа сразу нашёл подход к Мари, и дело не только в его фокусах с «кошачьей колыбелью», он просто был серьёзен и не говорил ей банальностей. Ну, примерно то, с чего начал я, стоило мне только сесть в лимузин.

— Куда едем? — обернулся ко мне Лобенак.

— Пока вперёд до первого телефона-автомата, а потом я скажу куда.

У уличного телефона я выбрался из «Ломе де Ламота», сунул в аппарат несколько монет, чтобы хватило на разговор подольше, и набрал номер, оставленный мне Дюраном. Именно по нему мне следовало позвонить, когда дело завершится тем или иным образом.

— У аппарата, — раздался на той стороне провода голос, совершенно неузнаваемый из-за шипения и треска в трубке.

— Она со мной, — произнёс я в ответ.

В ответ Дюран назвал мне адрес апартаментов «У старого порта», занимавших несколько этажей в громадном здании бывшего портового управления. Когда военную и гражданскую гавани перенесли, дом в пять десятков этажей, прежде населённый чиновниками и таможенниками, оказался никому не нужен. Однако обветшать ему не дали многочисленные арендаторы, быстро занявшие опустевшие кабинеты и перестроившие внутренние помещения под свои нужды. Нашлось место и вполне приличным апартаментам.

Лобенак подъехал к входу в здание за пять минут до названного Дюраном времени. Пока мы катили по улицам, Бовуа сумел успокоить Мари, и я был почти уверен, что девочка не вырвется и не сбежит, как только мы выйдем из лимузина. Тем более что раненная нога давала о себе знать всё сильнее, и догнать её у меня не было никаких шансов.

— Мадемуазель, — предложил я Мари руку, помогая выбраться из автомобиля. Она даже улыбнулась мне, хотя до обаяния Бовуа мне было далеко. — Через пять минут вы встретитесь с отцом. Надеюсь, встреча вас не разочарует.

Я понял, что девочке снова стало страшно. Видимо, прежние встречи с Равашолем проходили далеко не приятно для неё. Оно и понятно, ведь Мари была заложницей, а анархист при встрече с ней всякий раз старался не показывать своего страха перед теми, кто держал девочку у себя. Так что их, без сомнения, короткие свидания были весьма натянутыми. Хотел бы, чтобы нынешняя прошла иначе.

Мари подала мне руку и выбралась с заднего сидения «Ломе де Ламота», в котором почти утонула. Я искренне поблагодарил Бовуа и кивнул Лобенаку. Орк кивнул в ответ, а Бовуа приветливо улыбнулся и помахал Мари на прощание рукой. Вокруг длинных пальцев его сами собой плясали верёвочки «кошачьей колыбели».

— Идём? — спросил я у Мари, когда мы подошли к лестнице, ведущей в просторный вестибюль здания.

— Да, — уверенно кивнула она.

Мы поднялись по ступеням, и мне стоило известных усилий не кривиться от боли, начинающей кусать бедро всё сильнее. Прошли через вестибюль, полный народу по вечернему времени. Кто-то спешил домой после рабочего дня, другие отправлялись в кафе и ресторанчики, занимающие помещения внутри, третьи заселялись или покидали апартаменты «У старого порта». Я подошёл к стойке, где приветливая девушка раздавала и принимала ключи у обитателей апартаментов.

— Четыреста шестые, — сообщил я ей. — Нас там ждут.

— Верно, — сверившись с книгой регистрации, ответила она. — От лифта направо, восьмая дверь. Добро пожаловать в «У старого порта».

Мы поднялись в переполненном лифте на четвёртый этаж. Стоявшие плечом к плечу пассажиры глядели на счётчик этажа, потели и старались двигаться как можно меньше. Даже утром в трамвае и то не так некомфортно. Представляю, что чувствовала стиснутая со всех сторон Мари. Она так крепко вцепилась мне в руку, что у меня пальцы заныли раньше, чем двери лифта закрылись, и кабина плавно поехала наверх.

К счастью, мы выходили первыми и стояли ближе всего к решётчатой двери. Покинув жаркую и душную кабину, мы с Мари несколько секунд переводили дыхание и лишь потом направились по коридору направо. На деревянной двери красовалась начищенная медная табличка с номером апартаментов, так что и без пояснения девушки у стойки регистрации мы бы легко нашли их.

Мари замерла перед дверью. Я посмотрел на девочку, ничего не говоря, и она кивнула. Лишь после этого я постучал.

— Входите, — раздался глуховатый из-за разделявшей нас двери, но узнаваемый голос Дюрана.

Я открыл дверь и пропустил девочку вперёд.

Интерлюдия V

Здание бывшего портового управления было далеко не самым высоким в своём районе. Его сильно превосходили другие дома, тянущие к серому небу бесконечные ряды этажей. Заполненные конторами или маленькими квартирами они возвышались над пятидесятиэтажной высоткой, поглядывая на неё свысока. Все они, построенные в те времена, когда Марний ещё был городом, а не урбом, носили следы прежнего архитектурного стиля, распространённого в Розалии. На фронтонах их сидели уродливые горгульи, прямо как соборах, отчего-то лет пятьдесят назад, когда шла активная застройка этого района, они считались особым шиком. Потом архитектурные веяния изменились, в основном в сторону сугубого конструктивизма вплоть до нарочитой примитивности, ушли готическим мотивы и почти все украшения, вроде тех самых горгулий. Война же и вовсе заставила позабыть обо всём подобном и сосредоточиться на быстровозводимых и легко ремонтируемых конструкциях.

В вечерней темноте, спустившейся на урб, горгульи глядели с фронтонов домов повыше на бывшее портовое управление. Они казались уродливыми тенями, обсевшими здание и готовыми броситься на незадачливого неудачника, который окажется к ним достаточно близко. Кажется, вот сейчас мелькнёт свет, и они сорвутся со своих насестов и рванут вниз, расправляя каменные крылья, готовясь сомкнуть свои обсидианово-чёрные когти на чьём горле. Но годы шли и шли, а горгульи оставались на своих местах.

Однако в тот вечер одна из них шевельнулась.

Если бы кто-нибудь оказался тем вечером на крыше, он увидел бы как от одной из горгулий отделилась тень, словно зажив своей жизнью. Она поднялась в полный рост, оказавшись вполне человеческих пропорций. Будь этот человек на крыше раньше, он увидел бы и как женщина, одетая в свободного покроя чёрный плащ, забралась на одну из горгулий, став почти невидимой. Плащ распластался по крыльям скульптуры, а сама женщина легла на неё. Горгулья, как и её товарки, была достаточно старой и под действием ветра и дождя давно уже потеряла детали, превратившись в почти бесформенную массу камня. Понять, что на ней кто-то лежит, можно было лишь подобравшись очень близко.

Сейчас же женщина поднялась на ноги и смотрела вниз — на одно из окон бывшего портового управления. Окно было задёрнуто плотными шторами и ничем не отличалось от ряда других, расположенных на том же этаже.

— Вокруг здания начинается нездоровая суета, — раздался голос в миниатюрном наушнике, закреплённом на правом ухе женщины.

Женщина вытянула из волос такой же миниатюрный микрофон и поднесла к губам.

— Подробнее, — потребовала она.

— Два фургона жандармов встали у главного и чёрного входов в здание, — ответил голос. — Высадили штурмовые группы — по десятку бойцов в каждой. Все при броне, щитах, с автоматическим оружием. Со снаряжением для вышибания дверей.

— Цель?

— Вошла в здание пять минут назад, сейчас должны подниматься в лифте. Примерно через три-пять минут они будут в номере. Готовься.

Женщина скинула длинный плащ, и тот унёсся вниз, подобно крыльям гигантской летучей мыши. Под ним она была одета в облегающее трико, вроде тех, что носят акробатки в цирке. Выглядел наряд фривольно, вот только некому было оценить по достоинству фигуру женщины. Трико дополнял пояс с двумя автоматическими пистолетами «Фромм», удлинённые рукояти их торчали из открытых кожаных кобур.

— Дверь открыта, — раздался голос в ухе женщины.

Женщина без страха шагнула с головы горгульи. Её падение было управляемым полётом, она очень хорошо умела контролировать своё тело, и двигалась в воздушных потоках, приближаясь к нужному окну. Жёлтый квадрат открытой двери отлично подсветил ей все цели. Три высоких силуэта, один — маленький, явно детский. Значит, апартаменты выбраны правильно с самого начала, но без полной гарантии открывать огонь не стоило.

Оказавшись у нужного окна, женщина ударом пистолетной рукоятки активировала устройство в виде небольшой чёрной коробочки, прикреплённой к поясу. С едва слышным звоном в стену бывшего управления порта врезался дротик, соединённый с устройством тонким канатом. Заработала лебёдка, канат со скрипом натянулся, давая женщине возможности повиснуть прямо перед окном.

Неожиданный порыв ветра дёрнул занавеску, открывая падающий женщине отличный вид на апартаменты. Бывают в жизни такие совпадения! Словно на фотокарточке перед ней замерли трое мужчин и одна девочка лет десяти-двенадцати. Теперь не нужно открывать стрельбу очередями, чтобы поразить все мишени, можно действовать с хирургической точностью — так, как привыкла женщина. Сопровождавший девочку мужчина в потрёпанном плаще с щегольской тростью и чернокожий явно не были её целью, а потому она поймала в прицелы «фроммов» среднего роста человека с печальным лицом художника, ещё не написавшего свой главный в жизни шедевр. И уже не напишущего никогда.

Шесть пуль разнесли оконное стекло вдребезги. Две попали в голову цели, разнеся затылок, четыре — в грудь, выходные отверстия расцвели на спине жертвы кровавыми гейзерами. Кровь забрызгала девочку и сопровождавшего её человека в потёртом плаще. Убитый, но ещё не понявший этого человек рухнул на колени, пытаясь обернуться к девочке, чтобы посмотреть на неё в последний раз. Это движение отняло у него последние силы, и он завалился на пол. Под телом тут же начала разливаться лужа крови.

Первым, как это ни удивительно, среагировал мужчина в плаще. Трость его полетела в сторону, в правой руке словно сам собой оказался массивный «мастерсон-нольт». Несмотря на хромоту он легко преодолел расстояние, отделявшее его от окна, почти отшвырнув с дороги чернокожего. Ствол «нольта» смотрел в лицо успевшей спланировать ниже подоконника женщине. Их взгляды встретились на мгновение, и прежде чем хромой нажал на спусковой крючок, его буквально смело. Первым выстрелил обладатель голоса, говорившего в наушнике женщины. Вооружённый крупнокалиберной снайперской винтовкой он не только обеспечивал наблюдение и связь, но и прикрывал её.

Тринадцатиграммовая пуля врезалась в грудь человеку в плаще, швырнув его на пол апартаментов. Женщина не видела, как тот растянулся на ковре почти под ногами чернокожего, закрывшего собой девочку. Не видела, как загорелся на спине видавший виды плащ человека. Не видела, как тот сорвал его и отбросил в сторону, открыв нательную броню, какую носили генералы во время Великой войны. От одной снайперской пули она вполне могла спасти.

Не видела женщина и как во всё ещё распахнутые двери апартаментов ворвались жандармы в броне, наводя на всех внутри пистолет-пулемёты. Не слышала отрывистых команд, какие обычно отдают собакам, а не людям. Зато выпрыгнувшего за ней в окно человека с «нольтом», правда, уже без плаща увидела отлично. Левой рукой он схватился за тонкий канат, рискуя остаться без пальцев, и последовал за женщиной. Апартаменты располагались на четвёртом этаже, и пускай это были довольно высокие этажи, набрать скорость, достаточную для смертельного или грозящего переломами удара об асфальт, мужчина не успел. Он крепко сжимал канат окровавленной рукой, скользя следом за планирующей вниз женщиной.

Они почти одновременно ударились о мостовую. Женщина предпочла бежать — открывать огонь на виду у опешивших жандармов, дежуривших у главного входа в здание, было не самым умным решением. Мужчина последовал за ней смешно подпрыгивая из-за заметной хромоты. Правда, на скорости бега та никак не сказывалась. Правда, женщина видела, что лицо преследователя свела гримаса боли. Сразу видно, что каждое резкое движение ногой доставляет ему серьёзные мучения. Вот только он всё равно не собирался отказываться от погони за нею.

Женщина проскочила в проулок между высотными домами. Тут отвратительно воняло мочой и кровью, под ногой хрустнуло стекло — не то ампула, не то шприц. Хорошо ещё проулок оказался пуст, разбираться с некстати оказавшимися здесь наркоманами или бандитами у женщины времени не было. Но риск был оправдан — это самая короткая дорога к фургону, на котором она уберётся отсюда.

Уже у самого выхода женщина на бегу развернулась вполоборота, вскинув пистолет. Преследовавший её человек упал на колено — может подвела раненая нога, а может успел упредить её движение. Три пули прошли над головой преследователя. Он дважды выстрелил в ответ, но женщина плавным движением ушла в сторону и скрылась за углом.

Преследовавший её мужчина, отчаянно ругаясь, поднялся на ноги и бросился следом. Вот только выдерживать прежний темп он уже не мог. Да и у выхода его ждал сюрприз.

— Не надо, — произнёс вышедший из-за угла, за которым скрылась женщина человек в кожаной куртке. — Хватит.

Преследователь и в самом деле остановился, однако пистолет в кобуру прятать не смешил.

— Ты видел, как я стреляю, — сказал человек в кожаной куртке. — Я успею раньше тебя.

— У меня фора, — ответил преследователь, всё ещё державший в руке «нольт».

— Можешь попробовать, — продемонстрировал в улыбке крупные зубы человек, расстегнув единственную пуговицу, на которую была застёгнута его куртка. Из-за пояса у него торчала рукоять крупнокалиберного револьвера. — Но я не хочу убивать тебя.

— Я не про пистолет, — сказал преследователь.

— Твоя броня может выдержать пулю из винтовки, но у тебя пиджак уже тлеет на спине.

Не отворачиваясь, преследователь пару раз хлопнул себя по пояснице и одёрнул руку, обжегшись. На ткани осталось пятно крови.

— Она вышла из строя, батарея сгорела. Так что никакой форы у тебя нет.

— Сначала стреляешь из снайперской винтовки, а теперь говоришь, что не хочешь убивать, — заявил раздосадованный преследователь.

— Я не видел лица, — пожал плечами человек в куртке. — Хочешь верь, хочешь — не верь, но я стрелял по силуэту. Когда ты спускался по верёвке, я поймал тебя в прицел снова. Но узнал, не стал стрелять.

Преследователь опустил пистолет и спрятал его в кобуру под мышку. Он демонстративно повернулся спиной к человеку в куртке и направился к противоположному выходу из проулка.

Его собеседник застегнул куртку и вышел на улицу. Там его ждала беглянка, успевшая накинуть на плечи поданный товарищем запасной плащ и скрыв под ним свой фривольный наряд вместе с поясом, отягощённым двумя пистолетами.

— Так ты ещё и сентиментален, Кронциркуль, — заявила она. — Предлагать дуэль — это было уже глупо.

— Я знал, что он не станет стрелять, Серая Лисица, — ответил мужчина в куртке. — Он профессионал, как и я, и понимает, что даже если бы взял нас, ничего не получил. Ни ты, ни я ничего не знаем о заказчике.

— И всё же надёжнее было бы застрелить его.

— Валяй, — махнул рукой за спину Кронциркуль, — он хромает и далеко не ушёл. Ты ещё успеешь нашпиговать его свинцом не хуже чем нашу цель.

Однако Серая Лисица лишь глянула в темноту вонючего проулка и последовала за Кронциркулем, направившимся к неприметному грузовичку, припаркованному неподалёку.

— Там слишком дурно пахнет, — сказала она, хотя её спутник вопросы задавать не спешил.

— Как от всего этого дела, — пожал он плечами.

Дело и впрямь было грязным, и нечасто «Солдаты без границ» брались за подобные. Однако Оцелотти счёл это хорошей проверкой для Жосслена Бомона, носившего тебе позывной Кронциркуль. И Бомон проверку прошёл.

* * *

Это был на редкость дерьмовый день. Ондерьмово начался, а закончился и того хуже. Я даже не зашёл в кабачок на углу Орудийной и Кота-рыболова, нарушив традицию. Да, дело было закончено, я получил гонорар, вот только оно оказалось настолько дерьмовым, что у меня не было никакого желания отмечать его. Я понимал, что едва только выпью первую рюмку, как тут же уйду в продолжительный запой — благо денег для этого имелось достаточно.

Я хотел выбросить из головы побелевшее от моих слов лицо клиента, не хотел помнить его дрожащие руки, как он выронил бумажник, как не удержал в пальцах купюры, и те рассыпались по полу. Я собрал их, взял свой гонорар, а остальные кинул на стол. Они лежали среди сделанных мной фотокарточек. Надо сказать, что мне удалось запечатлеть интрижку супруги клиента в самых интимных подробностях. Карточки вполне могли стать украшением порнографического журнала, правда, из тех, что запрещены церковной и светской цензурой, что сказалось толькона их стоимости.

— Моя жена и это?..

Клиент буквально свалился на стул, перебирая фотокарточки. Камера у меня была хорошей — без качественных снимков в моём деле никуда — и запечатлела любовников в самых интимных подробностях.

— Я могу понять другого мужчину, даже женщину, но это…

Я оставил его наедине с фотокарточками и ушёл, плотно затворив за собой дверь.

Почему-то не стал ловить такси и даже садиться в трамвай. Я шагал пешком, куда ноги несут. Настроение было хуже некуда, и всё вокруг было ему под стать. Погода стояла отвратительная. Тучи затянули небо, то и дело проливаясь мелкими дождиками. Те шли не дольше получаса, но успевали промочить неосторожных, кто оказался на улице. Я попал под такие трижды. Тень от сверхпушки скрывалась где-то в свинце неба, и я не раз пересекал улицы, накрытые ею. Солнце лишь ненадолго показалось, прежде чем нырнуть в серое море, окрасив его волны багрянцем, но всего минут на пять, не дольше.

Нельзя сказать, что меня преследовали неудачи, просто в жизни как-то стало слишком много дерьма. Я заканчивал дело, получал деньги, но никакой радости не было. Я спас дочь Равашоля, но его самого застрелили, прежде чем они встретились. Мне проделали несколько дырок в бедре, и оно до сих пор отзывалось болью на резкие движения. Хотя трость мне уже давно не была нужна. Последствием погони за убийцей Равашоля стали ожоги на спине от взорвавшейся батареи моей нательной брони и плохо слушающиеся безымянный палец и мизинец на левой руке. Наверное, съезжать по тонкому канату без перчаток было не самой умной мыслью на свете. К тому же я не стал сдавать убийц Дюрану, сказав лишь, что не сумел никого догнать. Нескажу, что это была прямая ложь, но и правдой мои слова назвать нельзя. Объяснять, почему не стал устраивать дуэль с изменником и убийцей комиссара жандармерии, совсем не хотелось. Тем более что мне могли задать вполне закономерный вопрос — почему я не проследил за убийцей, раз уж кинулся в погоню с риском для жизни. Очень неудобный вопрос.

Эта недосказанность повисла между мной и бывшим взводным и со временем вполне могла превратиться в стену. Терять друзей на войне тяжело, а в мирное время — и того хуже. Особенно сложно, когда друг твой вроде и жив-здоров, да только он уже не вполне твой друг.

Потому-то я с радостью взялся за первое же дело, что висело на доске объявлений в главной конторе агентства. Не всегда клиенты приходят к тебе в офис, иногда они просят помощи любого детектива «Континенталя», и первый откликнувшийся берёт его. Гонорары за такие дела меньше, зато позволяют протянуть в совсем уж тяжёлые времена. К тому же каждое успешно завершённое дело с общей доски продлевает срок действия лицензии детектива на месяц без всякой дополнительной оплаты. Так что в глухую пору это лучшее подспорье. Мне же надо было просто отвлечься от всей истории со шпионами Лиги и прочим дерьмом, а потому я взял с общей доски первое попавшееся объявление. Что может быть проще и тривиальнее супружеской измены? Муж подозревает жену в шашнях на стороне, платит неплохо, особенно для дела с общей доски. Лучше не придумаешь.

Вот только закончилось всё дрожащими руками, бледным как мел лицом и рассыпанными по столу фотокарточками. Не с мужчиной и даже не с женщиной спала жена моего клиента. Я подозревал, что она подпала под обаяние профессионального жиголо-полуэльфа, но всё оказалось ещё неприятнее. Жена клиента спала с не вполне человеческим созданием, скорее всего, выходцем из Северной лиги. Не знаю, что она нашла в козлоногом уродце, наверное, купилась на слухи о невероятно могучей потенции подобных существ. Их контрабандой провозили немногочисленные торговцы, имеющие разрешение проникать через Завесу, отделяющую земли Северной лиги от остальной Эрды. Чаще всего их товар попадал в бойцовые ямы и бордели.

Наверное, многое можно пережить — надеюсь, клиент просто разведётся с женой. Хотя он вполне может и подать на неё заявление в полицию — подобные связи запрещены законом, и всякое заведение, предоставляющее услуги подобных существ, закрывается сразу же, как только об этом становится известно. Ну а потом начинается следствие, череда судебных процессов, массовые увольнения и уходы на покой господ и дам разного калибра (всегда обеспеченных, ведь позволить себе даже пару часов с таким существом могут лишь весьма состоятельные люди), разоблачительные статьи в газетах, а то и расчехление «старой шлюхи»[20]. За межвидовые связи подобного толка смертная казнь применялась без оглядки на социальное положение и величину кошелька. В теории, конечно. Но иногда всё-таки кое-кому приходилось услышать: «Мужайтесь! Час искупления настал» — и получить последнюю сигарету или рюмку рому.

Не знаю, что выберет клиент, но я оставил его в таком состоянии, в каком мужчина готов на всё. Забегая вперёд, скажу, что спустя пару дней я из криминальной хроники, прочтённойв газете, забытой завсегдатаем кабачка на углу Орудийной и Кота-рыболова, узнал о двойном убийстве. Некий мужчина ворвался в бордель и застрелил из охотничьего дробовика свою жену и обслуживающего её проститута. Кем был убитый сотрудник борделя, не говорилось. Видимо, денег у хозяев заведения оказалось достаточно, чтобы замять этот скандал.

Но в тот вечер я ничего этого не знал, и слава святым — настроение и без этого было достаточно паршивым.

Проблемы начались, когда я поднялся на этаж. Стоило мне выйти из лифта, как я услыхал характерные звуки, доносящиеся из вечно снимаемой то на пару часов, то на ночь квартиры. Чем там занимались постояльцы, всем было отлично известно. А лучше всех — старшему по этажу: угрюмому, вечно недовольному жизнью гоблину по имени Зарбокс, которого за глаза все звали просто Жабой. Именно он собирал со всех арендную плату за неделю и он же ведал сдачей свободных квартир посуточно или почасово. Вряд ли владелец дома знал об этом приработке старшего по этажу, но это никого не интересовало. Звуки, надо сказать, из квартиры шли самые что ни на есть неприятные. Там явно закипали страсти и творился форменный скандал — мужеские и женские крики перемежались топотом и глухими ударами. Пока страдала мебель, но я не могу поручиться за то, что будет дальше.

— О! — раздался скрипучий голос Зарбокса, стоило мне только выйти из кабины лифта. — Ты именно тот, кто нужен! Утихомирь их, пока они всю квартиру не разнесли.

Я глянул на него — гоблин стоял, уперев руки в боки, и смотрел в ответ фирменным взглядом «Все вокруг мне должны». Вот только со мной это не работало.

— Зачем мне это делать? — поинтересовался я, пытаясь пройти мимо него по коридору.

— Хотя бы потому, что я прошу, — решительно заявил Зарбокс, заступая мне дорогу.

— Сначала научись просить, приятель, — отмахнулся я. — Твои слова были очень далеки от того, что зовётся просьбой.

— Послушай, друг, — вздохнул Зарбокс, — я прошу тебя помочь мне. Не то эти двое разнесут всю квартиру.

— Даже интересно, что ты расскажешь домовладельцу, — усмехнулся я. — А теперь дай пройти, Зарбокс, пока я не убрал тебя с дороги.

Настроение у меня было настолько паршивое, что я вполне мог дать ему хорошего пинка, лишь бы поскорее оказаться дома.

— Ну послушай, — сменил тон на просящий Зарбокс, — они же в самом деле там всё разнесут. Ты же знаешь, как оно, ты — мне, я — тебе. Все довольны.

Я поглядел на него самым мрачным взглядом, какой на фронте заставлял убраться подальше даже старших по званию. Однако гоблин оказался непреклонен.

— Ты мне должен, — заявил я, обходя его и направляясь к злополучной квартире.

Очень надеюсь, что меня за дверью не ждёт полугигант или ещё кто-то в том же духе. Я был не в том настроении, чтобы чесать кулаки, и вполне могу сразу пустить в дело «нольт».

Я думал об этом, пока барабанил в дверь. С той стороны кричали так громко, что услышали меня явно не сразу. Наконец вопли поутихли и мужской голос рявкнул, чтобы я убирался.

— Открывайте! Или я вышибу дверь!

— Эй-эй-эй, — нарисовался рядом сомной Зарбокс, — вообще-то у меня ключи есть.

— Валяй, — велел ему я, — и как откроешь, сразу убирайся.

Гоблины вообще весьма ловко управляются с замками. Зарбоксу и ключи-то нужны были лишь для порядка, он мог вскрыть запор на двери за считанные секунды и при помощи согнутой проволоки. Как только раздался характерный щелчок открытого замка, гоблин тут же шмыгнул в сторону. А я оказался лицом к лицу с бритоголовым здоровяком в майке и форменных брюках гарнизона.

— Я те сказал, пошёл вон! Не твоё дело!

— Это я уже слышал, — ответил я, стараясь говорить как можно спокойнее. — А вот ты не знаешь, что я хочу тебе сказать.

— Чо?! — глубокомысленно поинтересовался солдат. От него несло не самым дорогим пойлом.

— То, — сказал я, — что тебе пора. Собирай манатки и проваливай. Время вышло.

— Нет, — решительно заявил солдат. — Я много дал этой жабе и никуда не пойду!

— Так уж вышло, что теперь я решаю, когда тебе убираться. И я говорю, что тебе пора.

— Да ты чо! — выдал он очередную глубокую мысль, хватая меня за грудки и втаскивая в квартиру.

Не то чтобы я этого добивался, но вряд ли можно было решить проблему иначе.

Квартира для свиданий представляла собой просторную, скудно обставленную комнату с двумя дверьми. Одна вела на кухню, вторая — в санузел.

Солдат швырнул меня на пол. Я даже не пробовал сопротивляться, перекатился по пыльному ковру и поднялся на ноги ближе к завешенному грязными занавесками окну.

На кровати сидела девица вполне определённого рода занятий. Из одежды на ней осталось только бельё, а макияж уже, что называется, поплыл. И всё же я отметил, что она довольно хороша собой. У парня определённо неплохой вкус на женщин. Может быть, в ней есть примесь эльфийской крови, что добавляет определённого шарма. Картину портил только наливающийся на щеке кровоподтёк. Она успела-таки познакомиться с солдатским кулаком.

И мне вскоре предстояло весьма близкое знакомство с ним, потому что парень решил, что моей физиономии не хватает пары синяков. Он был крепче меня и моложе, вот только слишком много выпил, а это сильно уменьшало его шансы.

Я легко уклонился от удара, нырнул под руку и впечатал свой кулак ему в живот. Пресс у парня был что надо, и он выдержал мой удар, да ещё и тут же обрушил локоть мне на плечо. Я чудом успел перехватить его руку, заломил за спину, заставив согнуться пополам, но на большее меня не хватило. Солдат оказался неплохим бойцом, он ловко вывернулся из моего захвата. Не став освобождать запястье, он врезал мне по лицу. И на сей раз я не смог уклониться.

В голове будто фугас взорвался. В глазах потемнело, пальцы сами собой отпустили руку противника, ноги вмиг оказались набиты ватой вместо мышц. Я отступил на полшага, но не удержался и сел на задницу. Наверное, выглядело это смешно.

— Давай-давай, — захохотала девица с кровати. — Кулаками ты работаешь хорошо, а вот тем, что промеж ног болтается, не умеешь!

Солдат тут же ринулся к ней, позабыв обо мне напрочь.

Теперь стала ясна суть скандала — она была до боли проста и прозаична. Парень оплатил услуги девицы, да только сам оказался несостоятелен в половом вопросе. Слово за слово, в ход пошли кулаки, — в общем, ничего удивительного. Обычное дело. И только я тут оказался замешан за каким-то бесом.

Когда парень шагал мимо меня, я уже достаточно пришёл в себя. Не поднимаясь с пола, я врезал ему по голени. Он споткнулся, замахал руками, однако равновесие удержал. Я уже стоял у него за спиной. Поймав за руку, я сильно дёрнул его назад. Когда же он развернулся, в лицо ему уже летел мой кулак. Он попытался закрыться предплечьем, но не успел. Я сполна отыгрался за пропущенный удар — под костяшками пальцев затрещал его нос. На грудь солдата и не слишком чистую майку полилась кровь. Он покачнулся, я снова дёрнул на себя, солдат немного «поплыл» от моего удара, и я впечатал его лицом в стену. Солдат сполз по ней на пол, оставляя на обоях кровавый след. Далеко не первый, стоит заметить.

Я присел над ним, быстро связал ему руки его же ремнём и кивнул сунувшему нос в квартиру Зарбоксу.

— Забери его и выкинь на улицу.

— Ты совсем края потерял? — глянул я на гоблина с удивлением. — Я и так сделал для тебя больше, чем стоило. Сам приберёшься в квартире.

Пока Зарбокс звал жильцов, которым он предоставлял отсрочки в оплате за жильё в обмен на мелкие услуги, а девица без стеснения одевалась, собирая раскиданные по полу вещи, я вышел на балкон квартиры и закурил. Я глядел на светящийся миллионами огней урб: хоть час были не слишком поздний, но тьма уже поглотила улицы. Однако настоящая темнота стояла лишь там, где отключили электроэнергию. В последнее время перебои с нею стали совсем редким явлением, но именно в этот вечер несколько улиц чернели на фоне остального урба.

Я затянулся, выпустив дым из носа, и тут на балкон вышла девица. Она уже была полностью одета, а из сумочки вынула пачку «Голуаза». Пару раз щёлкнув поцарапанной зажигалкой, она выругалась. Я пришёл ей на помощь и сам закурил вторую сигарету.

— Слушай, — улыбнулась она мне, — а ведь тот ублюдок проплатил за всю ночь до утра. Так был уверен в себе. А сам молоко в котелке удержать не смог, сопляк, сразу кончил. На второй заход его не хватило, вот и взбесился.

— Тебе повезло, что он оружия с собой не прихватил, — пожал плечами я, затягиваясь горьковатым дымом «шевиньона». — А то пристрелить мог бы вместо того, чтобы кулаками махать.

— Да и бесы с ним, — отмахнулась она, стряхивая пепел в треснувшую чашку, стоящую на подоконнике. — Я к тому, что раз уплачено, то можно бы и провести это время с пользой, а? После этого сопляка хочется нормального мужика вроде тебя.

Она шагнула ко мне ближе и провела ладонью по моей груди. Несмотря на дурное настроение и боль от ударов её прежнего клиента, я ощутил возбуждение. Однако я подавил его — спать с кем бы то ни было не входило в мои планы.

— Я могу оказаться не лучше.

Я убрал еёладонь с груди.

— Не прибедняйся, — подмигнула она мне. — Я люблю это дело, если вставляет настоящий мужик, а таких редко найдёшь в последнее время.

Я слегка сжал её пальцы, прежде чем отпустить их.

— Не тот день, — покачал я головой.

— Зря, — заявила она, снова затягиваясь сигаретой.

Мы докурили и вернулись в комнату. Жена Зарбокса и парочка его отпрысков убирали квартиру, приводя её в более-менее подобающий вид. Солдата уже вытащили в коридор и, наверное, сейчас решали, куда бы его деть. Гоблинша, отличавшаяся особенно сварливым характером, помахала нам, чтобы убирались поскорее. В ответ девица сделала неприличный жест. Я поспешил увести её, пока не разгорелся скандал.

Я проводил девицу до лифта. Она в последний раз глянула на меня, ожидая, что я изменю решение, но я лишь задвинул решётку кабины. В тот момент я думал, что вряд ли ещё когда-нибудь увижу её.

Разбудил меня телефонный звонок.

Вот почему аппарат всегда звонит особенно противно ранним утром? Я не собирался подниматься раньше девяти-десяти утра, но настойчивые трели заставили выбраться из постели намного раньше. Телефон звонил и звонил, а значит, до меня пытается дозвониться кто-то серьёзный. Обычно на коммутаторе обрывают связь после пяти-шести безответных гудков.

Проклиная про себя правило, запрещавшее детективам «Континенталя» селиться в не телефонизированных квартирах, я сел на кровати и снял трубку.

— Крепко спишь, — услышал я искажённый шипением помех голос Робишо, — совесть чистая, что ли?

— Вроде того, — буркнул я, — но она выдержит одно убийство за телефонные звонки в такую рань.

Я глянул на часы, и если они не врали (а я их вчера точно заводил, так что вряд ли), то сейчас было полчетвёртого. Не то ночи, не то уже утра. Самое дурное время. Разбуди меня на фронте в такой час, мог бы и в самом деле убить, и любой трибунал бы меня оправдал.

— Вот и займёшься убийством, — заявил патрон. — Собирайся. Через четверть часа за тобой приедет машина.

— Я только что закрыл заказ с общей стены, Робишо, — возмутился я. — Имей совесть!

— Дело неофициальное, — ответил тот, — и мне нравится ничуть не больше твоего, когда меня поднимают в такое время и требуют детектива в своё полное распоряжение.

— И кто это был?

Я думал, что он назовёт Дюрана, однако вместо этого прозвучало совсем другое имя.

— Прокурор урба? — удивился я. — Что ему от меня понадобилось?

— Так уж вышло, что я ему должен услугу, и когда он попросил детектива для частного расследования, то я не мог отказать.

Ну что ж, это в стиле Робишо — рассчитаться со своими долгами за чужой счёт. Мне просто не повезло, а может, патрон до сих пор не простил мне интрижки с его секретаршей.

Я наскоро умылся и оделся. Сорочка, которую я надел, была не первой свежести, но другой я быстро найти не смог. Броню мою ещё ремонтировали, даже с помощью Дюрана её пока не удалось починить. Ждали деталей для сгоревшего напрочь блока, где помещалась батарея. Всё-таки на попадание из современной крупнокалиберной снайперской винтовки броня не была рассчитана. Мне очень повезло, что остался жив.

За мной приехали двое в неброских, но дорогих костюмах, характерно оттопыривающихся под мышкой. Они постучали в дверь и тут же велели ехать с ними. На улице нас уже ждал четырёхдверный «фальконер» — автомобиль далеко не новый, зато отличающийся надёжностью. Даже довоенные модели его ещё бегали по дорогам менее развитых, чем Марний, урбов. Один из не представившихся господ уселся за руль, второй занял место рядом с ним. Я же с комфортом расположился на заднем сидении.

— Куда едем-то? — спросил я, ни к кому из двоих конкретно не обращаясь.

— На месте тебе всё объяснят, — ответил тот, что не вёл автомобиль.

Сразу стало ясно, что больше мне ничего не скажут. Я откинулся на кожаное сидение и задремал. «Фальконер» отличался удивительно плавным ходом, я задёрнул шторку на окошке и вскоре уснул. Грела меня мерзкая мыслишка, что сидящие на первом сидении двое не могут себе позволить такой роскоши, как лишние несколько минут сна. Оказалось, что цель нашей поездки находится так далеко, что проспал я больше получаса. На дороге ранним утром было пусто, даже светофоры ещё не включили, так что катил «фальконер» так быстро, как только мог, выжимая из двигателя едва ли не все лошадиные силы.

Проснулся я, когда автомобиль остановился. Глянув на наручные часы, понял, сколько проспал, и удивился самому себе. Зевнув, отдёрнул шторку с окна и посмотрел, куда же меня привезли. «Фальконер» как раз снова покатил вперёд, но уже куда медленнее, чем прежде. Мы въезжали на огороженную территорию частного особняка. В такие дома меня заносило очень и очень редко. И дело, в которое втянул меня Робишо, заранее казалось мне очень и очень скверным.

Дом я снаружи толком не разглядел — небо было затянуто тучами, и лучи солнца, только-только появившегося из-за горизонта, почти не давали света. Да и провели внутрь меня довольно быстро. Одного взгляда на просторную, хорошо обставленную гостиную хватило, чтобы понять — обитатель дома стремится показать свой вкус и аристократизм, всячески подчёркивая это. А значит, представителем старой знати он точно не был.

Мы с одним из привезших меня господ поднялись по лестнице на второй этаж, где он проводил меня в спальню. Спальня размерами превосходила всю мою квартиру и обставлена была с той же нарочитостью, что и гостиная. На полу в луже крови лежала лицом вниз женщина. Над ней стоял полуэльф в форме коронерской службы урба, рядом с ним — низкорослый человек с бледным лицом книжника, поверх одежды носивший мантию волшебника на королевской службе. В нескольких шагах от них сидел в мягком кресле одетый в домашний халат и мягкие туфли господин лет за сорок с основательной плешью на голове, потерянным выражением одутловатого лица и полупустым бокалом коньяку в дрожащих пальцах. Я лично не был знаком с ним, однако сразу узнал: не так уж и редко он мелькал на передовицах газет. В кресле сидел хозяин дома прокурор нашего урба Пьер-Антуан Рюэль собственной персоной.

— Спасибо, что приехал так быстро, — раздался знакомый голос, и в спальню из соседней комнаты вошёл Дюран.

Он энергично прошагал прямо к телу и обратился к стоявшим над ним коронеру и волшебнику:

— Теперь все в сборе, можем начинать.

— Значит, мы торчали тут и ждали этого человека? — удивился прокурор, впервые поднимая на меня взгляд осоловелых от недосыпа и коньяка глаз.

— Именно, — кивнул довольный собой Дюран. — И поверьте мне, мсье прокурор, именно этот человек может спасти вас от близкого знакомства с «королевской бритвой».

Тут мой бывший взводный ничуть не лукавил и не пытался запугать Рюэля. Если вина прокурора в убийстве будет доказана, то наказание для него может быть лишь одно — публичное гильотинирование.

Рюэль в ответ икнул и приложился к бокалу, почти опорожнив его.

Коронер опустился перед убитой на колено, как будто приносил ей некую присягу, и перевернул тело. Сначала я даже не узнал её, когда же понял, кто это мёртвая лежит на ковре, пропитавшемся кровью, ноги мои враз стали ватными и едва не подкосились. Пришлось собрать волю в кулак, чтобы только устоять.

— Тело женщины, — бубнил себе под нос коронер. Ближе к креслу прокурора стоял переносной магнитофон, записывающий каждое слово. — Возраст от двадцати пяти до тридцати лет. Смерть наступила предположительно от удара тупым тяжёлым предметом по голове. Личность установить не представляется возможным.

Дюран кивнул мне, и я подошёл к нему. Слушать монотонный бубнёж коронера сил уже не было.

— В кабинете будет наш временный штаб по расследованию, — заявил мой бывший взводный. — Берём в оборот прокурора, пока он «тёпленький». Работаем по обычной схеме. Я — плохой полицейский, ты — хороший частный детектив.

— Он не убивал, — перебил я Дюрана.

— Почему ты так уверен в этом? Дядька он уже в возрасте, принял коньяку, не сладил с девицей, ну и дал ей по голове. Да только силу не рассчитал, или голова у неё оказалась не такая прочная, вот и померла.

— Девица не того сорта, что могла обслуживать прокурора урба, — заявил я.

— Да с чего ты взял-то? — развёл руками в непритворном удивлении Дюран.

— Она несколько часов назад обслуживала парня в соседней с моей квартире, — честно ответил я. — Прокурор урба может позволить себе девицу поприличнее. Да и вообще, что за встречи на дому? У персон такого уровня есть свои бордели — закрытые клубы называются.

Дюран прислушался к моим доводам. Потёр подбородок длинными пальцами.

— Но одежда на ней дорогая для девицы, обслуживающейпарней в квартире дешёвого доходного дома, — возразил мой бывший взводный.

— Пусть коронер до белья доберётся, — сказал я. — На подобных мелочах многие попадались. Да и лицо её — лучшая улика.

— В смысле?

— У неё большой кровоподтёк был на левой щеке, — пояснил я. — Скорее всего, его залечили чарами, но досталось ей тогда крепко, на костях должны быть трещинки. Её кулаком приложил солдат из гарнизона.

— Если прокурор её и в самом деле не убивал, то дело становится куда более интересным, ротный.

Вот почему — почему?! — Робишо среди ночи решил вызвать к прокурору на помощь именно меня? Ведь я уже считал, что покончил с этим делом, что началось с сухогруза «Милка», стоявшего на рейде слишком долго. Однако оно никак не желало отпускать меня.

— Мсье Рюэль, — обратился к прокурору Дюран. — Мсье Рюэль! — повторил он громче, когда тот не отреагировал на его слова. — Идёмте в кабинет, не будем мешать коронеру и магистру делать их работу. У меня есть несколько вопросов к вам.

— Для начала я хотел бы переговорить с детективом, — тут же встрепенулся Рюэль, ставя пустой бокал на столик.

— Конечно, — радушно улыбнулся ему Дюран. — Ваш кабинет в вашем полном распоряжении. На четверть часа, не дольше.

Рюэль поспешил в кабинет, соседствовавший со спальней. Он расположился за письменным столом, тут же вынул из ящика небольшую бутылку коньяка и бокал. Мне выпить он не предложил.

— Ты от Робишо? — задал он совершенно ненужный вопрос, и я ограничился коротким кивком. — Я не убивал её, понял?! Вообще впервые вижу, ясно?!

— Я знаю, — ответил я. — И более того, инспектор Надзорной коллегии согласился с моими выводами. Против вас даже дела не возбудят. Но несколько вопросов остаются, мсье прокурор, и лучше бы ответы на них мне узнать сегодня.

— Валяй, только побыстрее, мне ещё с этим из коллегии болтать.

Рюэль сделал пару глотков из бокала.

— Кто мог подкинуть тело в ваш дом? У кого из прислуги была такая возможность?

— А бесы знают, — развёл руками прокурор. — Домом заведует мой дворецкий, Жоликёр, такие вопросы по его части. Его не пустили в спальню, но если хочешь, поговори с ним.

— Тогда главный вопрос, мсье Рюэль, кто может стоять за всем этим?

Едва он открыл рот, я понял, что он собирается солгать. У прокурора уже был заготовлен ответ на этот вопрос, и я готов поставить все свои сбережения против ломаного сантима, что ни слова правды не услышу. Потому я самым невежливым образом заговорил первым.

— Поймите, мсье Рюэль, вас «топят», и делают это крайне качественно. Против вас работают профессионалы, и от ваших правдивых ответов зависит, смогу ли я помочь в борьбе с вашими противниками. Вы ведь не вызывали полицию, когда обнаружили тело, верно? Как тогда здесь оказался инспектор Надзорной коллегии?

— Вот не знаю я как, не знаю! — выпалил прокурор, от избытка эмоций размахивая руками. Коньяк выплеснулся из бокала и разлился по столу небольшой лужицей. — Я звонил только Робишо, чтобы прислал человека. А этот из коллегии приехал раньше, чем я успел к тебе отправить моих парней, понимаешь?! Они ещё к тебе, наверное, ехали, а он уже тут как тут! С коронером и волшебником в придачу.

Надо будет поговорить с Дюраном, откуда он так быстро узнал о трупе в особняке прокурора.

— Зачем кто-то взялся за вас именно сейчас? Срок полномочий у вас не на исходе, может, появился ловкач, метящий на ваше место?

Рюэль покачал головой и допил коньяк — большая часть содержимого бокала растеклась по столу и пропитывала сейчас просторные рукава шлафрока.

— Вы знаете, кто это, не так ли? — Я шагнул к нему и положил руки на столешницу, стараясь не попасть пальцами в коньячную лужу. — Они ведь не остановятся. Атака продолжится. Скорее всего, уже сейчас какой-нибудь ушлый щелкопёр строчит статейку про труп в вашем доме, который скрывают от общественности. И в статье будут фотографии тела в интерьере вашей спальни. Вас «топят», Рюэль, и если я не буду знать кто — не смогу помочь вам.

— Ублюдки, — прошипел прокурор, неясно кого имея в виду. Он даже про коньяк позабыл. — Ублюдки в синих костюмах, вот кто это был.

Я на секунду прикрыл глаза. Чего ещё можно было ожидать на самом-то деле, шпионы Северной лиги решили подсадить на крепкий крючок прокурора урба. Остаётся вопрос, почему сейчас.

— Ваше время вышло, господа, — громко хлопнул дверью, входя в кабинет, Дюран. — Теперь продолжим беседу втроём.

— Я вам ещё нужен? — спросил я у Рюэля. Тот отрицательно покачал головой. — Тогда с вашего позволения поговорю с прислугой.

Прокурор с Дюраном отпустили меня, и я вышел из кабинета. Найти старшего из слуг, дворецкого, не составило никакого труда. Вместе с остальной прислугой их усадили в просторной курительной комнате, запретив покидать её. У дверей дежурили двое — человек в форме нижнего чина Надзорной коллегии и полуорк в костюме с оттопыривающимся отворотом: по всей видимости, пистолет у него там лежал весьма приличного калибра. Оба были в курсе насчёт меня и пропустили в комнату без вопросов.

Узнать дворецкого также оказалось проще простого — он сидел, будто король, окружённый свитой. Все взгляды, что кидали на него остальные находившиеся в комнате, были какими-то неуверенно заискивающими. Так смотрят дети на родителей, когда сами не понимают, что происходит вокруг.

— Жоликёр, — обратился я к дворецкому, жестом подзывая его, — на два слова.

Он поднялся со стула — пожилой человек, несущий себя с таким достоинством, что его можно было принять за аристократа не в первом поколении. Мы вместе вышли из курительной комнаты, охранники на входе снова ничего не имели против.

— Какое помещение вы рекомендовали бы для беседы? — поинтересовался я у него.

— Идёмте, — велел мне Жоликёр, и мы вместе прошли в другое крыло особняка.

Оно явно предназначалось для слуг, а комната, куда он привёл меня, скорее всего, была его личной. Он сел на аккуратно застеленную кровать, я же занял астрийский стул с гнутыми ножками и вычурной спинкой.

— Итак, Жоликёр, — обратился я к дворецкому, — расскажите, как было обнаружено тело.

— Хозяин вернулся в особняк с ежеквартального мероприятия, — принялся рассказывать тот. — Его ванна уже была готова. Он вымылся, легко перекусил перед сном и отправился в свою спальню.

Обстоятельность рассказа не удивила меня. Слуги составляют отдельную касту в нашем обществе — они вроде людей-невидимок из бульварных фантастических романов, что продают в мягких обложках. Их не замечают, считая деталью интерьера, а вот сами слуги видят и слышат столько, что их можно считать самыми осведомлёнными людьми в мире. И рассказывать обо всём слуги вроде Жоликёра предпочитают самым подробным образом, не забывая ни о каких мелочах.

— Войдя в спальню, — продолжал дворецкий, — хозяин тут же покинул её и велел мне запереть её до приезда тех, кого он вызовет. Сам же отправился в кабинет и звонил куда-то по телефону.

Слова дворецкого ничуть не противоречили сказанному прокурором, однако Жоликёр вполне мог подготовить версию и даже отрепетировать ответы на вопросы, которые ему могут задать.

— А теперь, Жоликёр, — подался я вперёд, создавая атмосферу доверительной беседы, — сосредоточьтесь и расскажите, вчера были ли в доме те, кто мог оставить тело в спальне вашего хозяина?

— Ничего необычного не было, — пожал плечами дворецкий. — День прошёл в обыкновенных заботах по уходу за домом. Разве что коммунальная инспекция, но какое они могут иметь отношение к найденному в спальне хозяина телу, я ума не приложу.

— Что за инспекция?

— Проверка отопления, — ответил Жоликёр. — Они сообщили, что хозяева нескольких домов по соседству обратились с жалобами на недостаточное давление в трубах. Начали с подвала, а после прошли по всем помещениям, где проходят трубы отопления и находятся радиаторы.

— Вы их сопровождали лично?

— Конечно нет, — возмутился дворецкий. — У меня достаточно забот, чтобы самому ходить и следить, как бы эти рабочие не наследили слишком сильно и не попортили ковры, обои или мебель.

— А кто был с ними?

— Анатоль, младший слуга. Малый достаточно расторопный, чтобы уследить за рабочими в доме.

— Он сейчас в комнате с остальными?

— Нет, — потёр подбородок Жоликёр. — Его там нет. Не весь штат слуг проживает в доме хозяина. Он ушёл домой около десяти вечера, как обычно. Вы его в чём-то подозреваете?

Я отделался ничего не значащей фразой — дворецкий меня больше не интересовал.

Дюран тоже довольно быстро закончил допрос Рюэля, и мы вместе вышли на лужайку перед особняком, чтобы покурить и обменяться полученными сведениями.

— Картина вырисовывается примерно такая, — начал первым я. — Под видом коммунальной инспекции в дом проникли некие люди. Они осмотрели весь дом и подбросили тело в спальню. Это не составило труда — у них явно с собой были ящики с оборудованием для проверки труб и радиаторов. В одном из них и принесли тело.

— И никто за ними не следил?

— Следил, конечно, некий слуга по имени Анатоль. Он ушёл из особняка в десять вечера. Готов поставить все сбережения против ломаного сантима, что дома его не найдут, а тело его давно уже сгорело в топке Коллектора. А если сделать запрос в коммунальную службу, то выяснится, что никакой проверки отопления не было, как и жалоб на давление в трубах.

— Найти этих лжекоммунальщиков не выйдет, — кивнул, скорее, своим мыслям Дюран.

— А у тебя что? — поинтересовался я у него.

— Прокурор перешёл дорогу нашим друзьям в синих костюмах. Он очень серьёзно наступил им на хвост. Дело в том, что одного из тех, кто напал на тебя, чернокожего, нашли в частной клинике. Медсестра, присматривающая за ним, оказалась весьма законопослушной и внимательной. Она сообщила в полицию об анонимном пациенте с множественными огнестрельными ранениями. Ажаны сложили два и два и тут же взяли палату под наблюдение. Сообщили и нам, так что сейчас твой друг под надёжным колпаком. Однако недавно за ним явились другие господа в синих костюмах и попытались забрать из клиники. Персонал и врачи не в курсе, кто у них лечится, однако проинструктированы надлежащим образом. Они тянут время, но долго делать это не выйдет. На арест чернокожего нужна санкция прокурора, и Рюэль должен был её выдать, — Дюран глянул на поднимающееся над крышами домов солнце, — уже сегодня.

— А господа в синих костюмах, как всегда, сработали на опережение. Они знали о том, что прокурор должен дать санкцию, кто-то им сообщил это, верно?

— У них очень хорошая сеть информаторов, и если бы дело касалось только коллегии, я был бы уверен. Но медсестра пошла в полицию, а уж там-то болтунов хватает, особенно если язык им развязать десятком-другим крон.

— Кампания против Рюэля только начинается, — заметил я. — Сегодня стоит ждать статью о том, что в его доме найдено тело женщины, а спецслужбы пытаются замять это дело. И газета, уверен, будет далеко не «жёлтая». Скандал поставит под удар Рюэля, и его полномочия приостановят. А это даст возможность синим костюмам забрать моего чернокожего друга из клиники.

— Проклятье! — выпалил Дюран. — Они всегда на шаг впереди! У них всегда готов ответный ход на каждое наше действие. Неужто мы и в самом деле тупые обезьяны, какими считают нас сидхи?

— Наша беда в том, что мы слишком логично поступаем, — ответил я. — Наши шаги слишком просто просчитать. В логике сидхи могут превосходить нас, но они не способны кое на что, и это разительно отличает нас от них.

— И что это?

— Порыв, взводный, — я намеренно напомнил Дюрану о нашей службе, — вот что отличает нас от эльфов. Они спокойные, логичные, продумывают всё до точки. Но сколько раз мы ломали им карты, когда держались до последнего, а по их логичным расчётам должны были отступить, или когда кидались в совершенно безрассудные атаки, даже на превосходящие силы.

— Ты предлагаешь нечто в этом роде, ротный? — Дюран тоже явно не без умысла вспомнил о моей прежней должности. — Нечто такое, что можно назвать крайне нелогичным поступком?

— Совершенно верно. — Я щелчком отправил окурок в мраморную урну, установленную перед выходом на лужайку. — У меня был удивительно дерьмовый день вчера, я спал всего пару часов, так что чего от меня ещё ожидать, как не безрассудства?

Чувство юмора у судьбы развито просто до неприличных размеров. Подстреленный мной чернокожий лежал в той самой клинике, в которой, как я считал, держат дочь Равашоля. Больница была частной и не отчитывалась за своих пациентов перед медицинским управлением урба, так как находилась полностью на своём обеспечении. Этим пользовались воротилы теневого бизнеса и преступные бонзы, не первый год находящиеся в розыске. Даже без доноса медсестры чернокожего стоило искать именно там.

Звали его, кстати, Турк. Вот просто Турк. Даже не ясно, что это — имя, фамилия или прозвище. В книгу регистрации клиники он записан не был, а самого пациента вполне устраивало обходиться без фамилии.

Сам Турк не знал пока, что его взяли в оборот. Он находился в своей палате, к нему приходили медсёстры, дважды в день осматривал врач. На все вопросы, когда его выпишут, персонал отвечать конкретно отказывался, что, скорее всего, уже вызвало у Турка определённые подозрения.

Когда же в его палату, у дверей которой дежурили двое силовиков Надзорной коллегии в штатском, вошёл я, сомнения, если они и были у Турка, развеялись, как дым по ветру.

Он сел на кровати, глядя мне прямо в лицо. Выглядел он ещё неважно, отметил я не без злорадства. Большая часть дроби пришлась в правую сторону его тела и лицо. Сильно пострадала рука, до сих пор скрывающаяся под бинтами. Каждое движение доставляло Турку сильный дискомфорт, он старался не морщиться, но получалось у него не слишком удачно.

— Вот ты и попался, голубчик, — с самой мерзкой улыбкой, какую только сумел изобразить, заявил я, закрывая за собой дверь палаты. — Славно я тебе крылышки подпалил.

— Я тебя тоже хорошо достал, — ответил Турк.

Надо сказать, бесстрастный тон выдерживать ему удавалось отлично.

— Не спорю, — кивнул я, — но меня подлатали первым, как видишь. Если надеешься на своих друзей, таких же любителей синих костюмов, думаешь, что они вытащат тебя отсюда, то зря. Санкция прокурора на твой арест и перевод в тюремную больницу получена. Собирай вещи, если они у тебя есть.

Турк находился в клинике в информационном вакууме, он ничего не знал о разразившемся скандале, помешавшем Рюэлю дать санкцию на его арест. Чернокожий не был такой важной персоной, чтобы без визы прокурора урба на ордере невозможно было арестовать его. Всё дело было в состоянии здоровья, и тут тот факт, что Турка всё ещё держали в клинике, играл против следствия. Только после ознакомления с рекомендациями лечащего врача лично прокурор урба должен был давать санкцию на перевод в тюремную больницу, снимая таким образом всю ответственность с руководства больницы, где лечится подозреваемый.

Этим утром, как я и предполагал, сразу в нескольких ведущих газетах урба вышли разгромные статьи с фотографиями тела в роскошном интерьере особняка Рюэля. Надзорная коллегия вынуждена была приостановить полномочия Рюэля до конца разбирательства по этому делу.

Так что Турк находился в относительной безопасности, вот только сам он об этом не знал. На чём и строился мой расчёт.

— А ты тут при чём? — приподнял бровь, изображая крайнее удивление, чернокожий. — Или успел в полицию завербоваться ради меня?

— Может, и стоило бы, — в столь же притворной задумчивости покачал я головой, — да свобода, пожалуй, дороже. Я порадоваться за тебя пришёл — в больнице торчать ведь скука смертная. Не то что в камере.

Я подошёл ближе к его койке.

— Вы ловкие ребята, выбили у нас все козыри из рук, — продолжал разглагольствовать я, делая ещё шаг вперёд. — Подтолкнули меня к нужному вам решению, ворвавшись в контору. Вся ваша попытка убийства была игрой, верно? И это притворство нам обоим дорого обошлось. Если бы вы с твоим дружком-полуэльфом на самом деле хотели прикончить меня, уладили бы всё без этого спектакля с удавкой. С пистолетом ты обращаться умеешь, уж это я на себе почувствовал. Вы следили за мной, и когда я навёл вас на место встречи с Равашолем, убрали его при помощи первоклассных наёмников. Оборвали ниточку, а вот ты остался. Последняя зацепка в этом деле — и уж за тебя возьмутся всерьёз. Я даже удивлён, что тебя не убрали раньше твои же товарищи — любители синих костюмов.

Я подошёл к его койке неосмотрительно близко, и Турк тут же заставил меня об этом пожалеть. Всего я от него ожидал, но не того, что он схватит меня за грудки и попросту вышвырнет в окно. Чернокожий был очень силён, я даже не представлял насколько. Ноги мои будто сами собой оторвались от пола, а в следующий миг я спиной разнёс вдребезги оконное стекло, выбил раму и вылетел на улицу. Хорошо ещё, палата Турка располагалась на втором этаже, а прямо под окном была высажена полоска кустарника. Сейчас на нём почти не осталось листвы, среди голых веток весело гомонили воробьи. Они переполошились, когда я рухнул прямо на их пристанище, вылетев из кустов громогласно чирикающей стаей. Я едва успел откатиться в сторону, а на куст спрыгнул Турк собственной персоной. Больничная сорочка облепила его, будто саван покойника. В левой руке он держал пакет с одеждой, выходит, к побегу готовился заранее, а я только подтолкнул его к действиям.

Не поднимаясь с земли, я выхватил из кобуры пистолет, вскинул его, наводя на Турка. Но тот был слишком близко ко мне. Стальным захватом сомкнулись на моём запястье его пальцы. Турк ловко выкрутил мне руку, заставляя отпустить рукоять «нольта», и тут же перехватил оружие. Стрелять не стал, ограничившись болезненным и обидным пинком, оправившим меня обратно к кустам.

Вскочив на ноги, я бросился следом за Турком. Тот нёсся прямиком к трамвайной линии. Вагон как раз отошёл от остановки. Я думал, он сейчас заскочит в него, однако чернокожий оказался умнее. Он рывком проскочил перед носом трамвая. Я отставал от Турка, но не так уж сильно. Бегать босиком по мостовой — то ещё удовольствие, и даже тренированному человеку сложно оторваться от того, у кого на ногах туфли. Я рванулся следом за ним. Вагоновожатая дёрнула электрический тормоз, пронзительный сигнал ударил в уши, я будто снова оказался в окопе, и сейчас на голову посыплются снаряды. Я успел разглядеть даже бледное от страха лицо молодой девушки, управлявшей трамваем, прежде чем её вагон слегка, будто першерон грудью, боднул меня в бок. Я покатился по мостовой, трамвай скрежетал тормозами за моей спиной. Но мне сейчас былоне до него — я видел только исчезающую в переулке фигуру Турка. Белая больничная сорочка делала его слишком заметным.

Я снова поднялся на ноги, стараясь не думать о боли в ушибленном трамваем бедре. Броситься за Турком с прежней скоростью уже не вышло, но и отказываться от погони не стал. Припадая на обе ноги, я поспешил за ним в переулок. Вот только стоило мне нырнуть в него, как я увидел белеющую примерно в пяти шагах фигуру Турка и нацеленный мне в грудь пистолет.

Мой «Мастерсон-Нольт» в руке врага трижды плюнул в меня огнём и свинцом. Две пули в грудь, третья — в живот. Меня будто молотом приложили. Давно, очень давно я не получал огнестрельных ранений, уже и забывать стал, каково это. Я покачнулся, схватился на стену дома, попытался устоять на ногах. Боли не было — вообще. Я отчётливо ощущал стекающие по животу и спине горячие струйки крови, а вот больно не было. Прежде чем я успел подумать, почему так, тьма сгустилась и поглотила всё вокруг.

Последнее, что помню, — холодную грязь под щекой.

Темнота рассеивается. Первыми в ней появляются звёзды, потом бьёт барабан. Ту-у-ум! Удар и тишина. Звёзды выстраиваются в ряды. Они красного цвета. Ту-у-ум! Снова бьёт барабан. Звёзды наливаются красным, текут по небу ручьями, стекаются в реки. Ту-ум-тум! Барабан бьёт чаще, заставляя красные звёзды бежать по чёрному небу быстрее.

Тум-тум-тум!

Воздух врывается в лёгкие. Я рывком сажусь, не понимая ещё, на каком нахожусь свете. Гулко барабанит в ушах пульс. Болит грудь и живот в тех местах, куда угодили пули. Я дышу часто и неровно, словно только что вынырнул с глубины.

Собственно, так оно и было. Я только что выплыл из чёрных глубин смерти, снова вырвавшись из крепких объятий Безносой. Я чувствовал следы её пальцев на своей душе. В этот раз моя смерть не была ложной, как в полицейском участке. Теперь я умирал по-настоящему.

Я лежал на диване в закрытой комнате на верхнем этаже здания, принадлежащего Бовуа и Лобенаку. Именно сюда моё тело и должны были привезти после того, как Турк застрелит меня. Турк не подвёл, всадив в меня три пули, гарантированно отправившие на тот свет. И если бы не усилия Бовуа, следившего за мной и не давшего моей душе угодить в костлявые пальцы Безносой, я бы так и остался лежать в том переулке, а после отправился в городской морг.

Откинувшись на подушки, я огляделся. Первым, кого увидел, был посеревший от усталости Бовуа. Хунган как раз водрузил свои очки в роговой оправе на нос и потёр уголки глаз.

— Твоя душа очень тяжёлая и совершенно пустая, — заявил он. — Никогда бы не подумал, что так может быть.

— Война, — хрипло произнёс в ответ я, пожимая плечами. Кровь только начинала разбегаться по телу, и каждое неуклюжее движение отзывалось болью. — Какой только волшебной дрянью нас в окопах не обрабатывали.

— Это явно не воздействие враждебной магии, — задумчиво произнёс Бовуа.

— Я и не говорил, что поливали нас только враги, — усмехнулся я, аккуратно слезая с дивана.

Встать на ноги не удалось. Тело слишком затекло и плохо слушалось. Ноги подломились, будто чужие, и я рухнул обратно. Наверное, с полминуты я только и мог, что ловить ртом воздух. Даже выпрямиться и держать спину было для меня непосильной задачей.

— Не всё сразу, — заявил Бовуа. — Возвращаться с того света очень трудно. Не думай, что сейчас вскочишь на ноги и побежишь по делам. Восстанавливаться придётся неделю, никак не меньше.

Я снова откинулся на подушки дивана. Терять неделю в таком деле было просто глупо. Всё закончится без меня, так что можно расслабиться и возвращаться к себе домой. Я свою роль в этой партии сыграл, могу покидать сцену.

— Вряд ли ты пропустишь развязку, — добавил Бовуа, будто прочитав мои мысли. — Человек, убивший тебя (как же покоробили меня эти слова, произнесённые таким спокойным тоном), — оказался весьма умён. Он не побежал сразу к остальным, пока залёг на дно и пересиживает поднявшуюся бурю. Он мог и заподозрить что-то, ведь газеты уже наверняка прочёл.

И знает о том, что полномочия прокурора приостановлены, вот только когда — этого Турк точно знать не может. Ведь прокурор вполне мог дать санкцию на его арест до того, как разразился скандал с трупом в спальне. Турк сейчас залёг очень глубоко, скорее всего, даже подозревает, что за ним следят, а потому даже не пытается выйти на связь с остальными. Уж что-что, а своё шпионское дело он знает на отлично и сейчас делает всё, чтобы не выдать всю сеть во главе с резидентом своими опрометчивыми действиями. Вот только за ним никто не следит, по крайней мере, так, чтобы он мог это заметить.

— Как вы пометили его? — спросил я у Бовуа.

Когда мы обсуждали мою идею с Дюраном, хунгана не было. Мой бывший взводный заверил, что Бовуа сумеет поставить на Турка такую метку, какую никто не увидит. Но она безошибочно даст знать, где сейчас находится чернокожий.

— Твой пистолет он выкинул в том же переулке, — вроде бы невпопад ответил Бовуа, — я верну его тебе вместе с чистой одеждой. А вот следы пороховых газов с рук сразу смыть, конечно, не смог. Маленькие лоа очень любят жить в них, они въедаются в плоть человека и сидят там очень долго. Пока я не велю им возвращаться. Они всегда нашепчут мне, где находится человек, в чьём теле они сейчас.

— А человек не может почувствовать их?

— Вряд ли ваши враги знакомы с магией Чёрного континента, — покачал головой Бовуа. — Они слишком презрительно относятся к нашим хунганам, считая их колдовство не более чем жалким дикарским камланием. Это презрение их и погубит.

Он поднялся на ноги. Я заметил, что он опёрся о спинку кресла, в котором сидел. Бовуа постарался сделать это как можно незаметнее, но случайность движения вышла немного нарочитой. Видимо, возвращать мою тяжёлую и пустую душу с того света оказалось почти непосильной задачей даже для такого могучего хунгана, как Бовуа.

— Пока можешь располагать моим гостеприимством, — сказал он напоследок. — Девочки помогут тебе восстановиться. Нет ничего лучше теплого женского тела рядом, чтобы снова почувствовать себя живым.

И вот тут я был с ним полностью согласен.

Девочки у Бовуа были очень горячие — это я запомнил ещё по прошлому пребыванию у него в гостях. И мы себе ни в чём не отказывали, пока я приводил себя в порядок. Ни в еде, ни в спиртном, ни в сексе. Наверное, именно девочки Бовуа окончательно вернули мою душу из хватки Безносой.

Дом, где засели любители синих костюмов, обложили по всем правилам. Оказалось, они занимали особняк, находящийся даже выше дома прокурора. Любили пожить с шиком. Этот район располагался дальше всего от моря и колоссальной пушки, нависшей над остальным урбом, земля и дома здесь стоили таких неприличных денег, что не хотелось думать о подобных суммах. Как следствие, многие роскошные особняки стояли пустыми и приходили в негодность лишь потому, что у разорившейся аристократии или нуворишей, нажившихся на войне и купивших недвижимость в элитной части урба, попросту не хватало денег на их содержание.

Именно через заброшенные участки с разваливающимися от времени и отсутствия ухода некогда роскошными особняками и пробирался Турк, чтобы встретиться наконец со своими товарищами по шпионской сети. Надо сказать, чернокожий оказался даже предусмотрительнее, чем мы о нём думали. Он скрывался в самых разных районах урба почти месяц, меняя места работы и квартиры, прежде чем убедиться в том, что за ним нет никакой слежки и можно наконец дать о себе весточку другим.

Маленькие лоа, которых подсадил ему в ладони вместе с пороховыми газами Бовуа, не только сообщали хунгану о том, где находится Турк, но и нашёптывали всё, что тот говорит. Ответов, увы, слышно не было, но хватило и этого. Конечно, Турк говорил со своими товарищами по шпионской сети, пользуясь неким кодом, известным только им, однако даже самого факта того, что он говорит странные вещи по телефону, хватило, чтобы начать следить за ним более пристально. Это было сопряжено с опасностью быть замеченным, но на этот риск пришлось пойти. И он оказался полностью оправдан.

После недолгого и непонятного разговора по телефону Турк вернулся на очередную съёмную квартиру, переоделся в приличный костюм, подходящий для более респектабельной части урба, нежели та, где он обитал, и отправился на трамвае, идущем на гору. Как только он сел в вагон, следивший за ним непрерывно Бовуа сморщился, словно от зубной боли.

— Лоа не любят электроток, — процедил он, объясняя нам с Дюраном свою реакцию.

Я не покидал многоэтажного дома в «Беззаботном городе», хотя давно уже восстановился полностью. И дело тут было вовсе не в том, что я отлично проводил время здесь. Мне не стоило появляться на улицах урба, ведь для всех я снова был мёртв, мало ли кто меня может увидеть. Дюран же приезжал, лишь когда его звал Бовуа. Восстановившись на службе, он не мог, как прежде, запросто наведаться в «Беззаботный город» — эта часть урба явно не лучшее место для инспектора Надзорной коллегии. Но сегодня был такой день, когда Дюран просто обязан был присутствовать, и он примчался по первому телефонному звонку.

В конце концов, Турк привёл всех к одному из особняков в едва ли не лучшем районе урба. Ближе к вершине находились только обиталища совсем уж старых нобилей, сумевших сохранить капиталы, и высших правительственных чиновников, часто выходцев из тех же аристократических фамилий.

И вот теперь этот особняк брали в осаду по всем правилам.

Руководил штурмом уже не Дюран, но невысокий лысый старичок со смешно торчащими из-за ушей седыми прядями волос. Он был в родстве с народом гномов или полуросликов, а может, был просто коротышкой. На фоне рослых парей и особенно орков и одного полугиганта, руководивших штурмовыми группами, выглядел старичок довольно потешно. Вот только все эти рослые, одетые в броню ребята, могущие старичка, что называется, соплёй перешибить, слушали его предельно внимательно.

Дюран тоже находился тут же. Он сменил костюм на укреплённую щитками форму, правда, вместо шлема на голову водрузил уставной берет инспектора Надзорной коллегии. Да и из оружия у него имелся только табельный пистолет в застёгнутой кобуре, и ясно было, что в бой мой бывший взводный не собирается.

Я пришёл в сопровождении Бовуа. Хунган надел под привычный балахон что-то вроде формы Дюрана, щитки выпирали на плечах и груди. Вооружился он современной автоматической винтовкой М-13, а на широком поясе носил угловатую кобуру с «майзером». Не совсем патриотично, зато весьма внушительно с точки зрения огневой мощи. Я ограничился починенной наконец нательной бронёй и парой «нольтов» в кобурах под мышками. Поразмыслив, я всё же добавил к ним «фромм» с особыми пулями. Вряд ли обычных хватит, чтобы прикончить такого сильного мага, каким был эльфийский резидент.

Старичок, выслушивающий ответы командира группы разведки, кивнул тому и отпустил, после чего обернулся к нам с Бовуа.

— Это и есть твои приглашённые со стороны эксперты? — обратился он к Дюрану.

— Так точно, магистрат, — ответил тот, и я понял, что мои подозрения в отношении смешного старичка полностью оправданы. Это был глава Надзорной коллегии Марния Жан-Кристоф Монгрен собственной персоной.

— Первого я видел несколько раз в полицейских ориентировках, всякий раз под новым именем, но примерно с одним и тем же списком преступлений. Организованная преступность, содержание притонов, убийства, незаконное колдовство. Второй менее интересен, хотя и носит под плащом генеральскую броню времён войны. Разве такие защитные приспособления разрешены сотрудникам «Континенталя»?

Я нацепил на лацкан плаща значок детектива, хотя почти уверен: даже не будь его у меня, Монгрен сказал бы, кто я такой.

— В особых случаях, магистрат, — ответил я. — Параграф восьмой второй абзац уложения о деятельности частных детективных организаций в Священном союзе.

— Хорошо, что хоть у кого-то из молодого поколения есть мозги и тренированная память, — криво усмехнулся Монгрен и тут же потерял к нам интерес.

— Почему не начинают штурм? — спросил я у Дюрана, когда мы отошли на пару шагов от импровизированного командного пункта, занимаемого магистратом.

— Вы едва не опоздали, — ответил он, — штурм должны были начать четверть часа назад.

В это время отряд «приглашённых со стороны экспертов», а именно лучших боевиков Бовуа во главе со сменившим костюм на боевую броню Лобенаком, уже давно занял позиции на задах осаждённого особняка. Основной удар брали на себя штурмовики Надзорной коллегии, бойцы же Бовуа были на подхвате — на случай, если кто-то решит не складывать голову в бою, а спастись бегством. Вот только сидеть в засаде и ждать начала штурма нам надоело, и мы с хунганом отравились выяснить, в чём дело и с чем связана задержка.

— Командир разведчиков уверенно говорит, что нас заметили, вот только даже имея возможность и время уйти или прорваться с боем, любители синих костюмов заперлись в особняке. Они готовятся к бою.

Расчёт, собственно, и строился на том, что самые важные шпионы — а главное резидент — постараются сбежать до начала штурма, оставив в особняке лишь небольшой заслон. И попадут прямо в руки боевикам Бовуа. Потому-то мы и сидели в засаде битый час, да так ничего и не высидели.

— Странное поведение для шпионов, — согласился Бовуа. — Они должны понимать, что даже если отобьют первую атаку, их попросту уничтожат. На пару часов позднее и с большим шумом, но уничтожат.

— Так решил и магистрат, — кивнул Дюран. — Он приказал подождать и собрать побольше информации, как оказалось, не зря. Они ждут эвакуацию. Сейчас к особняку летит винтокрыл, которому официально открыт воздушный коридор над нашим урбом и посадка на его территории. Винтокрыл принадлежит частному лицу, который желает нанести визит проживающему в особняке юристу.

Именно профессиональным юристом, занимающимся проблемами международного торгового права, представлялся эльфийский резидент. «Легенда» у него была безупречная, подкопаться негде, и снабжена самыми лучшими документами. Марний — крупный порт, и юрист-международник здесь никогда не останется без высокооплачиваемой работы. К тому же общение с иностранцами «легенда» также объясняет идеально.

— Разрешение получено загодя, но, думаю, если копнуть как следует, можно будет выяснить, кто его выдал задним числом.

Даже не сомневаюсь, что сейчас по приказу магистрата кто-то уже занимается тем, что вычисляет этого человека.

— Значит, теперь в моих бойцах отпала надобность, — заметил Бовуа. — Жаль, они были не прочь пустить кровь эльфийским прихвостням.

Не думаю, что у его боевиков была какая-то особенная неприязнь именно к эльфам и их пособникам. Скорее всего, хунган собрал в отряд самых отпетых головорезов из своей весьма многочисленной банды. Им было всё равно, кому пускать кровь.

— Может, ещё и придётся, — покачал головой Дюран. — Эвакуация по воздуху — слишком очевидный путь, привлекает внимание. Вполне может быть для отвода глаз, а на самом деле резидент сотоварищи попробует сбежать огородами, как мы и думали сразу.

— Вряд ли, — озвучил свои сомнения я, — иначе уже попытался бы. Вы караулите особняк, ждёте винтокрыл, лучшего времени, чтобы сбежать, не будет. Зачем дожидаться неразберихи и штурма, если проще скрыться заблаговременно?

— Также считает и магистрат, — согласился Дюран, — вот только ни он, ни я не понимаем, почему резидент не пытается сбежать? Зачем ждёт воздушную эвакуацию?

— А может, ваш разведчик неправ, — предположил Бовуа, — и в особняке ничего не заметили. Я почти уверен в этом — мелкие лоа, живущие в особняке, спокойны, такого не бывает, когда кто-то готовится к бою.

— Там собрались профессионалы, — возразил Дюран, — их эмоции не так сильны, чтобы потревожить лоа.

— Здесь тоже собрались профессионалы, но лоа далеко не спокойны. Азарт, предвкушение схватки, страх за свою жизнь и здоровье. Никакой профессионал не может не испытывать никаких эмоций вовсе.

— А разве новость, принесённая Турком, и скорая эвакуация не вызывают там, — я указал на особняк, — никаких эмоций?

— Вызывают, но не такие, как перед боем. Они не тревожат лоа, потому что не сулят скорое пролитие крови.

Дюран в задумчивости потёр подбородок, и решительным шагом направился к магистрату.

— Ничего не меняется, — сообщил он, вернувшись. — Ждём винтокрыл.

И летальный аппарат не заставил ждать себя слишком долго. Спустя минут десять мы услышали шум двигателя. Все задрали головы, благо разросшийся сад, окружавший поместье, где мы расположились, хорошо закрывал нас. Листьев на деревьях уже не было, однако ветви крон переплетались настолько плотно, что, даже если высматривать специально, вряд ли разглядишь.

Винтокрыл был вполне современный, в его конструкции, скорее всего, не обошлось и без тех же технологий, что в аэромобилях. Стрекоча винтами, машина пролетела над нами и плавно опустилась на лужайку перед особняком, где засели шпионы Северной лиги. Открылась дверь в борту винтокрыла, и оттуда вышел высокий человек с белёсыми волосами и бледным лицом. Я внимательно следил за ним через линзы мощного армейского бинокля, одолженного Бовуа. Визитёр огляделся по сторонам, и я увидел его лицо — довольно неприятные черты и блёклые глаза. Не самый симпатичный тип. Одет он был в деловой костюм и тёплый плащ. Оружия, по крайней мере, на виду я не заметил.

Он подошёл к двери особняка, повернул ручку и вошёл без стука. Винтокрыл на лужайке не снижал оборотов.

— Вперёд, — негромко скомандовал Монгрен, и штурмовики Надзорной коллегии ринулись в атаку.

Как ни странно, но в боевой броне, усиленной дополнительными щитками, и с дробовиком в руках, Лобенак смотрелся как-то неправильно. Костюм ему шёл куда больше. Орк возглавлял отряд из двух десятков «экспертов со стороны» — крепких чернокожих парней и орков, явно уроженцев Чёрного континента. Они носили кожаные куртки с наклёпанными пластинами от бронежилетов и кольчужными вставками. Такие хорошо защищают от удара ножом, а от пули или заряда дроби не спасут. Вот только подчинённых Лобенака это ничуть не смущало. Вооружены они были кто чем, в основном обрезами дробовиков и крупнокалиберными пистолетами. Но куда больше при них было разнообразного холодного оружия — от коротких мечей, окопных тесаков и кинжалов до обмотанных колючей проволокой сапёрных лопаток и дубинок, утыканных гвоздями. С самого фронта такого не видал, если честно, даже не думал, что за пределами нижних улиц кто-то применяет в драках подобное оружие.

Мы с Бовуа вернулись к засаде, возглавляемой Лобенаком. В самом штурме принимать участия у нас не было никакого желания. Там работали профессионалы своего дела, и мы, несмотря на весь наш опыт, будем только путаться под ногами у давно сработавшихся бойцов.

Весь бой мы воспринимали на слух — и надо сказать, картина получалась самая что ни на есть живая. Короткими очередями стрекотали пистолет-пулемёты штурмовиков, поддерживаемые сухими, но более громкими щелчками самозарядных винтовок. Им отвечали пистолетные выстрелы, палили любители синих костюмов густо, патронов не жалели. Однако вовсе не пистолеты были главным оружием шпионов Лиги, в солнечное сплетение то и дело ударяли отголоски боевых чар. Раз они ощущались даже на столь приличном расстоянии, значит, были достаточно мощными. Бовуа и вовсе морщился, словно от зубной боли.

— У них там сильный чародей, — пояснил он. — Магия сидхе чужда лоа и тому искусству, которым владею я. Его заклинания отдаются болью у меня в душе.

Поразмыслив, я достал «фромм» из поясной кобуры, выщелкнул магазин, в нём осталось всего три патрона. Вынимать брючный ремень и передвигать кобуру так, чтобы удобно было выхватывать пистолет, желания не было, и я попросту сунул его карман плаща. Конечно, угловатый «фромм» запросто мог зацепиться за подкладку, но я знаю, как правильно доставать его. Надо просто браться не за рукоятку, а за ствольную коробку, хотя после этого приходится перехватывать оружие, но это уже вполне оправданный риск.

Выстрелы почти прекратились, и Лобенак поднял руку, подавая своим бойцам сигнал. Они рассредоточились среди укрытий, благо двор заброшенного поместья, куда выходили зады особняка, занимаемого шпионами, предоставлял их вполне достаточно. Бовуа присел за остатками декоративного колодца, сложенного из серого камня, передёрнул затвор автоматической винтовки и приник глазом к оптическому прицелу. Я же присел за углом угольного сарая, вынув оба «нольта».

Сердце застучало быстрее в ожидании драки. Прямо как на фронте, когда стихает артобстрел, ты выбирается из блиндажа в разнесённую снарядами врага траншею и ждёшь. Ждёшь, когда через ничью землю проберутся первые солдаты, чтобы обрушить на тебя весь свой гнев. И ты готовишься встретить их.

Первым ожидаемо выстрелил Бовуа. У него было лучшее оружие из всех. Короткая очередь в три патрона раздалась будто сигнал к атаке. Попал он в кого-нибудь или нет — не знаю, однако почти тут же к его штурмовой винтовке присоединились дробовики и пистолеты остальных бойцов.

Я высунулся из укрытия, чтобы оценить обстановку. Через задний двор особняка к нам бежали несколько человек в синих костюмах, стреляя на ходу из автоматических пистолетов «майзер» и «фромм». Надо сказать, палили они очень метко, заставляя вооружённых дробовиками головорезов держаться в укрытиях. Потери, как это ни удивительно, пока понесли только бойцы Лобенака. Два человека и здоровенный орк валялись на земле, подёргиваясь в предсмертных конвульсиях. Земля под ними почернела от пролитой крови.

А потом люди в синих костюмах оказались среди деревьев и принялись убивать.

Все они были профессионалами, и бойцы Лобенака не годились им и в подмётки. Головорезы — обычные бандитами с улиц урба, у кого, может, и имелся военный опыт, но его мало, чтобы справиться с профессиональными убийцами. А в том, что любители синих костюмов были настоящими профи в этом деле, не оставалось никаких сомнений. Дробовики бандитов рявкали громко, но почти всегда без толку. Один шум и почти никакого результата. Пистолеты шпионов отвечали хлёстко и точно. Чернокожие парни и орки валились на землю один за другим. Когда же любители синих костюмов сократили дистанцию, в ход пошло холодное оружие. И снова от головорезов Лобенака оказалось больше шума, нежели результата. Эльфийские шпионы проходили через засаду, словно нож сквозь масло, оставляя за собой трупы бандитов.

И тут я понял, что Бовуа и Лобенак таким образом решили избавиться от самых неконтролируемых и кровожадных бойцов. Они намеренно подставили их под удар шпионов, понимая, что большая часть головорезов погибнет. Иногда я забываю, насколько суровые нравы царят среди преступного элемента «Беззаботного города».

Стоило эльфийским шпионам миновать некую невидимую черту, как в дело вступили Бовуа и Лобенак. До того они скрывались, не открывая огня. Короткими очередями в три патрона хунган срезал одного за другим троих любителей синих костюмов. Лобенак вырос словно из-под земли, его двуствольный штурмовой дробовик Сегрена выплюнул заряды в стоящих рядом шпионов, попросту сметя их. Молодой человек и девица, только что расправившиеся с несколькими головорезами, рухнули прямо на мёртвые тела недавних врагов.

Я решил, что и дальше отсиживаться не стоит. Вынырнув из укрытия, я открыл огонь из обоих «нольтов» сразу. Конечно, стрельба была не по принципу «один выстрел — один труп», я просто заставил эльфийских шпионов пригнуть головы. Хотя парочку вроде задел. Знакомый мне рыжий полуэльф с мотоциклетными очками на лбу, державший в руках пару автоматических «фроммов» с удлинёнными магазинами, обернулся ко мне. Я навёл на него оба «нольта», он перекатился через плечо и, не поднимаясь, принялся палить по мне короткими очередями. Моя броня отвела пули, я даже не дёрнулся. Мои «нольты» плюнули огнём и свинцом. Рыжий покатился по земле, по пиджаку и брюкам его начали растекаться тёмные пятна. Он выронил один пистолет, попытался приподняться на локте, нацеливая на меня второй, я дважды нажал на спусковые крючки «нольтов», и он растянулся земле, подёргиваясь в предсмертных конвульсиях.

Эта схватка едва не стоила мне жизни. Лишь каким-то чудом я краем глаза заметил молниеносный удар. Сверкнул изогнутый клинок, я рванулся в сторону, и тот буквально на волос разминулся с моей рукой. Противник попытался достать меня обратным движением, но я успел подставить под его меч предохранительную скобу пистолета. Мы на мгновение замерли в клинче. Тощий парень, скорее всего, полуэльф с белыми волосами глядел на меня с потрясающей смесью ненависти и презрения. Типичный лигист! Я нажал на спусковой крючок, но он успел отдёрнуть голову. Пуля опалила ему волосы. Он рванул оружие вниз, но это был лишь финт. Быстрое движение кистью — и вот он, уже перевернутый клинок скользит по предохранительной скобе. Конец его нацелен прямо в основание моей шеи. Я толкнул его наверх — заточенное до бритвенной остроты лезвие полоснуло меня по лицу. Я даже боли не ощутил, только холод металла, стремительно вошедшего в плоть и также быстро покинувшего её.

Полуэльф снова перехватил меч и попытался рубануть меня сверху вниз по плечу. Но я опередил его. «Мастерсон-Нольт», зажатый в левой руке, выстрелил ему в живот. Мой противник переломился пополам, отступил на полшага. Я вскинул правую руку — и нажал на спусковой крючок второго «нольта». Пуля угодила эльфийскому шпиону прямо в висок и разнесла половину черепа.

Я рванул обратно в укрытие, однако теперь уже опередили меня. Сокрушительный удар в живот едва не заставил меня расстаться с завтраком. Второй — рукояткой пистолета в висок — и в голове моей будто фугас взорвался. Я рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух. Подняв взгляд, увидел стоящего надо мной Турка. Бритоголовый чернокожий шпион держал в правой руке «майзер», чей чёрный зрачок смотрел мне прямо в лицо.

Я оттолкнулся ногами, и три пули попали в грудь, броня отвела их в сторону. Я выстрелил от бедра, сразу из обоих «нольтов», палил на удачу, и она оказалась не на моей стороне. После первого же выстрела пистолеты замолчали — патронов в магазинах не осталось. Турк обрушил на меня удар ноги, впечатывая в землю, наступил мне на грудь, не давая дёргаться.

— Дважды я пытался убить тебя, — прохрипел он, — и сейчас сделаю это, наконец.

Но прежде чем он успел выстрелить мне в лицо, голова его буквально взорвалась. Две пули из автоматической винтовки М-13 разнесли её, словно спелый арбуз. Во все стороны полетели осколки кости и брызги крови и мозгов. Турк как-то неправдоподобно медленно осел на землю рядом со мной.

Я вскочил на ноги, хотел было перезарядить «нольты», но понял, что сейчас мне понадобится оружие помощнее. В схватку вступил сам эльфийский резидент.

Это был он — тот самый высокий эльф из моего видения-воспоминания о самоубийстве секретарши Робишо. Длинные чёрные волосы, синий костюм из дорогой ткани и особое выражение на лице, которое ни с чем не спутаешь. Смесь презрения и отвращения. Даже аристократы почившей в бозе Экуменической империи, чей род насчитывает сотни поколений, и которые могут назвать своих предков мужского пола от самого основания государства, не смотрят на всех с такой отменной спесью. Для эльфов народа сидхе мы даже не животные, а насекомые, которые пачкают подошвы их прекрасных ботинок, когда они давят нас.

Последние двое головорезов — самые отчаянные и умелые среди бойцов Лобенака — заступили ему дорогу. Они вскинули оружие, но прежде чем успели пустить его в ход, рассыпались кусками окровавленной плоти. Резидент и бровью не повёл. Он прошёл мимо их останков, брезгливо пытаясь не наступить на чью-нибудь руку, ногу, голову и просто неопознаваемый кусок мяса.

Смерть головорезов дала Лобенаку время атаковать. В унисон рявкнули оба ствола, выплюнув в резидента заряды фосфорной дроби «дракон». На мгновение фигуру в синем костюме окутало облако белого пламени. Я видел, как после попадания таких зарядов от человека в штурмовой броне оставалась лишь горстка пепла и куски оплавленных доспехов. Однако эльфу оно ничуть не повредило. Пламя спало, а он остался стоять как ни в чём не бывало.

Вскинув руку, резидент сделал в сторону Лобенака короткий жест, каким отсылают слуг, и орк покатился по земле. В его теле как будто не осталось ни одной кости. Бовуа даже не пытался стрелять в эльфа. Он поднялся из своего укрытия и скрестил с ним взгляды. Очков без линз на хунгане не было.

Резидент остановился, будто наткнувшись на невидимую стену. Я поморщился, ощутив, как в солнечное сплетение ударил откат чужой мощной магии. Пускай без огненных шаров, ветвистых молний, лезвий ветра и прочих спецэффектов, эти двое вели поединок, обмениваясь могучими заклинаниями.

Это был мой шанс. Другого уже не будет. Бовуа, несмотря на всю свою силу хунгана, не продержится долго против эльфийского резидента, тот слишком могучий маг. Не став терять время на то, чтобы убрать «нольты» в кобуры, я просто отпустил их — оба пистолета упали на землю у моих ног, я же сунул руку в карман плаща, извлекая «фромм». Перехватив пистолет, я большим пальцем сдвинул предохранитель. Патрон уже был в патроннике, несмотря на риск, я дослал его, когда перекладывал оружие из кобуры в плащ.

Как будто почувствовав опасность, резидент обернулся ко мне. Я уже поднял пистолет, нацеливая его прямо в лицо эльфу. В то самое, что преследовало меня в кошмарах после самоубийства секретарши Робишо. Эльф хотел припечатать меня каким-то заклинанием, но не успел. Я нажал на спусковой крючок раньше. Резидент вскинул руку и снова опоздал. Экспансивная пуля угодила ему точно между глаз и разнесла затылок на ошмётки. Длинные чёрные волосы эльфа взметнулись, будто диковинный плащ. Он упал на колени, покачнулся и рухнул ничком, зарывшись лицом в кровавую грязь.

Самое место для сидхе! Я едва сдержался и не плюнул на его труп.

На лужайке перед особняком стояли несколько автомобилей и даже один броневик. Суетились какие-то люди, наверное, криминалисты, собирающие все улики, какие только уцелели после штурма. Тут же врачи и санитары обрабатывали раны штурмовиков. Надо сказать, бойцам Надзорной коллегии пришлось совсем непросто, судя по тому, сколько их нуждалось в медицинской помощи.

Руководство, как обычно, стояло особняком. Магистрат Монгрен присел на деревянный стул, неизвестно как оказавшийся тут. Не удивлюсь, если его всюду возили вместе с руководителем коллегии. Дюран стоял рядом с ним, как и два командира штурмовых групп. Прямо на земле расположился связист со здоровенной установкой, которая, скорее всего, обеспечивала не только радио-, но и телефонную связь.

— Все мертвы, — доложил я Дюрану. Мы с ним отошли от основной группы, чтобы не мешать Монгрену слушать доклады командиров и передавать приказы связисту. — Бовуа забрал своих и уехал.

— Потери?

— В живых остались только мы с Бовуа, — ответил я. — Лобенака прикончил резидент.

— Резидент? — удивился Дюран. — Быть того не может, он сейчас сидит смирно в броневике.

Наверное, на лице моём было написано такое удивление, что Дюран сам рассказал, как взяли главу сети эльфийских шпионов. Мне ни о чём не пришлось спрашивать.

— Он пытался отбиваться магией, не одного штурмовика убил, но его всё же удалось взять живым. На него нацепили кандалы, заткнули рот и сунули в броневик. Там он точно не натворит дел.

— Дюран, — сказал ему я в ответ, — вы взяли не того. Я лично прикончил их резидента. Всадил ему пулю между глаз.

— Ты запросто мог ошибиться, — попытался отмахнуться он. — Драка у вас, как я понимаю, была знатная.

— Он одним жестом прикончил Лобенака, а после схватился с Бовуа и едва не прикончил его.

— А ты застрелил его?

— Той самой пулей, что все мы «позабыли» сдать после демобилизации. У меня их ещё парочка осталась во «фромме». От других бы толку не было.

Дюран втянул воздух в лёгкие, выдохнул, явно про себя сосчитав до десяти, и только после этого сказал:

— Идём, посмотришь на задержанного. Резидент ведь мог и не быть самым сильным магом среди шпионов.

В его словах было зерно истины, и я направился следом за ним к броневику. Охранявшие машину бойцы отступили в сторону по первому приказу Дюрана, не став ничего спрашивать. Дисциплина среди штурмовиков Надзорной коллегии стояла железная, тут и гвардейским частям есть чему поучиться. Дюран открыл дверцу и пропустил меня. Я не стал залезать в броневик, лишь заглянул внутрь. Там прямо на полу сидел эльф в синем костюме. Длинные чёрные волосы его спутались и лежали на его плечах и спине неопрятной копной. На усталом, опустошённом лице было написано точно то же выражение бескрайнего презрения, и мне стоило известных усилий, чтобы не всадить в него пулю ещё раз.

— Это он, — уверенно, так чтобы меня услышал сидящий в броневике эльф, произнёс я и отошёл от машины.

Дюран закрыл дверцу, со скрипом повернул ручку, запирая её, и обернулся ко мне. Я только коротко кивнул. Вместе мы вернулись к магистрату.

— Вы взяли не того, — сходу заявил я. — Настоящий резидент лежит сейчас на задах особняка с дырой в голове. А тот, кто сидит у вас в броневике, лишь носит его внешность.

— Откуда такая уверенность? — встрял Дюран. — Может, именно тот, кого ты убил, носил личину резидента?

— И намеренно подставился под пулю, чтобы все решили, что резидент мёртв? — спросил у него я. — Они шли на прорыв, явно не собираясь гибнуть там все. Зачем цеплять чужую внешность, если пытаешься скрыться, не оставив после себя никого живого? Слишком уж сложный план даже для эльфийской разведки.

— Всё верно, — кивнул мне Монгрен. — Твои слова подтверждают картину произошедшего. Шпионскую сеть не собирались эвакуировать, их должны были уничтожить. На винтокрыле прилетел ликвидатор, и он приступил к своему делу, когда мы начали штурм. Первые трупы в особняке появились прежде, чем наши бойцы вломились туда.

— И кто же он? — спросил я, невольно оглядываясь на броневик. Дюран последовал моему примеру, как и командиры штурмовых групп.

— Весьма неприятная личность, — заявил Монгрен.

Не знаю, хотел он продолжать или же ограничился только короткой фразой, потому что дальше произошло, чего никто не ожидал. Броневик сорвался с места, протаранил стоявшую рядом машину и на полной скорости помчался прочь от особняка. За ним бросились в погоню сразу несколько бойцов, вот только долго она не продлилась. Броневик и не подумал поворачивать к воротам, вместо этого продолжал ехать по прямой, пока не врезался в вековой дуб, росший рядом с декоративной каменной оградой особняка. Взревев мотором, боевая машина попыталась ехать дальше, однако дуб оказался непреодолимым препятствием для неё. Надсадно рыкнув, двигатель заглох.

К броневику подбежали штурмовики. Дверцы распахнулись, внутрь уставились стволы пистолет-пулемётов и самозарядных винтовок. Двое бойцов запрыгнули в салон. Вот только меньше чем через минуту они выволокли оттуда тело водителя броневика, голова бедняги болталась из стороны в сторону. Кто-то весьма профессионально свернул ему шею.

— Теперь дела обстоят ещё хуже, — спокойным, но удивительно мрачным тоном произнёс Монгрен.

И словно чтобы добавить его словам достоверности, по всему урбу взвыли сигналы тревоги.

Интерлюдия VI

Дисциплина в расчёте сверхорудия, нависающего над Марнием, стояла флотская. Ничего удивительного, ведь руководил всем, что касалось боевого применения суперпушки, капитан первого ранга Паскаль Годен. Прежде он занимал должность инспектора береговых батарей, отвечая за морские укрепления не только Розалии, но всего Священного Альянса. Официально он ушёл в отставку по состоянию здоровья, на деле же занялся формированием расчёта для сверхорудия, в который входили только лучшие специалисты. В основном с опытом войны на флоте или в береговой охране.

— Гальванёр, — спокойным тоном произнёс Годен, — будьте любезны, дайте максимальное приближение.

Этот спокойный, уверенный и всегда вежливый голос часто приводил в недоумение нижних чинов и офицеров. Годен всегда обращался на «вы» даже к простым матросам, что многими понималось как слабость и интеллигентское чистоплюйство. Вот только они очень быстро знакомились с железным характером Годена, и оказывались просто ошеломлены.

Рубку управления суперпушкой можно было сравнить с мостиком сверхсовременноголинкора. За несколькими пультами сидели сосредоточенные операторы — все в звании от старшины до принципала — взгляды их упирались в небольшими экраны и шкалы, руки лежали рычагах или метались над целыми россыпями кнопок, отчего они походили на пианистов-виртуозов. Сам Годен стоял позади них на небольшом возвышении, окружённый свитой адъютантов и гражданских специалистов. Среди последних выделялся своим роскошным белым костюмом Руфус Дюкетт.

Присутствие штафирок, которых флотские презирали вдвое больше, нежели сухопутные или небесные вояки, раздражало офицеров, однако никтоне показывал своей неприязни. Все брали пример с предельно вежливого капитана первого ранга.

Обзорный экран почти целиком занял колоссальных размеров монстр. Он медленной походкой двигался к урбу. От титанических ног его во все стороны бежали волны. Первые уже обрушились напорт и побережье, нанеся ущерб, прежде чем чудовище добралось до Марния. Гигантский хвост, уравновешивающий тушу, то и дело опускался в воду, создавая водовороты. На тупой морде сверкали красным глаза, каждый размером с окно в богатом особняке. Руки казались короткими для такого невероятного по размерам тела, однако каждая длинойи толщиной не уступала древнего дубу, а когтями тварь запросто могла вскрывать многоэтажные дома, как консервные банки. На плечи монстру словно уселись две крокодильих головы с закрытыми пастями.

Береговые батареи, защищавшие урб, открыли огонь по чудовищу, однако их снаряды лишь рикошетили от его белёсой шкуры, либо взрывались облаками осколков, не причиняя монстру никакого вреда. Особенно меткие старались бить в голову, надеясь задеть глаза, но и на эти снаряды монстр не обращал ни малейшего внимания.

— Господа учёные, вы можете подсказать нам, что это за существо? — поинтересовался Годен ни к кому конкретно не обращаясь.

— Оружие, — ответил вместо учёных офицер в оливковом кителе с золотым кронциркулем на лацкане. — Эльфийский монстр, которых называют оружием, — пояснил он, видя скептический взгляд капитана первого ранга. Издеваться над собой Годен никому не позволял. — Их создают или выращивают, если угодно, с одной целью — уничтожение урбов. Каждый монстр уникален, и все его особенности раскрываются только во время боя с ним.

— И он знаком вам?

— Не лично, — усмехнулся научный разведчик, — однако я знаком с результатами его нападений на урбы. Из-за цвета кожи и непробиваемости его называют алмазным оружием. Он ответственен за уничтожение двух урбов Содружества и одного нашего, однако последнее не подтверждено, так как выживших не было совсем. Он всегда выходитиз моря и уходит в море. Для контроля над оружием сидхе применяют особые ритуалы, направленные на сдерживание монстра, либо направление в нужную сторону. Для того чтобы управлять оружием маги должны находиться достаточно близко, так что их корабль или, скорее, воздушное судно, где-то в зоне видимости.

— Получено сообщение из радиоцентра урба, — раздался голос офицера связи.

Он протянул Годену бланк телефонограммы, тот пробежал его глазами и передал дальше.

— Вот же! — едва удержался от того, чтобы плюнуть прямо на пол командир охраны объекта. Здоровенный орк Радубуг Снага, с гордостью носивший полковничьи погоны и гренадуБезымянного легиона на отворотах форменного френча, являл собой полную противоположность Годена. Шумный и грубый, как и все представители этой расы, он, однако, был более чем компетентным офицером. — Не подкопаешься.

В телефонограмме, которую прочли все, находящиеся рядом с Годеном, сообщалось, что официальный представитель Империи Сидхе в Марнии уведомлен о нападении на небесный корабль, контролирующий существо, известное, как алмазное оружие, неизвестной группы террористов. Проход корабля и существа в прилегающих в территориальным водам Розалии нейтральных водах санкционирован правительством, о чём была поставлена в известность береговая охрана. Собственно именно потому её пушки сейчас лупили по монстру одна за другой без передышки, ведь все батареи были приведены в боевую готовность сразу же, как только стало известно о том, что рядом с урбом пройдёт маршрут чудовища. Неизвестные террористы перебили большую часть команды управляющего воздушного суда и всех магов, сдерживающих алмазное оружие. И теперь чудовище движется, влекомое одними только инстинктами к ближайшему скоплению живых существ. А именно к урбу Марний.

Монстр тем временем остановился, несмотря на град снарядов, осыпающий его. Громадные наросты на его плечах, напоминающие крокодильи головы, раскрылись, продемонстрировав некое подобие пусковых установок, вживлённых прямо в плоть чудовища. Несколько десятков реактивных снарядов устремились к урбу. Тут же подключилась противовоздушная оборона, исчертив вечерние сумерки очередями трассирующих снарядов. Пулемёты и пушки малого калибра превратили небо над Марнием в настоящую паутину из пересекающихся трас. Реактивные снаряды взрывались один за другим, не причиняя вреда, однако несколько всё же врезались в дома или упали на улицах урба. С неслышным на горе, где находился комплекс, грохотом начала заваливаться многоквартирная высотка, насчитывающая полтора десятка этажей. Люди пытались бежать, выпрыгивали из окон в тщетной надежде спастись. Когда верхняя половина дома рухнула на улицу, задев пару соседних, к счастью устоявших, облако пыли накрыло едва ли не целый квартал. Вряд ли там хоть кто-то мог выжить.

Монстр распахнул пасть, обрушив на береговую батарею ударную волну крика. Во всех домах порта вылетели стёкла, а бетонное укрепление, рассчитанное на попадание снарядов главного калибра с флагманских линкоров рассыпалось будто карточный домик. Стволы шести 305-миллиметровых орудий торчали в разные стороны, покорёженные невероятно мощной звуковой волной.

— Что делать? — в голосе офицера-наблюдателя звучали нотки паники. Ничего удивительного, ведь в считанные минуты чудовище уничтожило несколько тысяч человек. — Надо же что-то делать?!

Офицер обернулся к Годену, однако капитан первого ранга был холоден и спокоен, как всегда. И только стекающая по виску капля пота, хотя в помещении боевой рубки поддерживалась комфортная температура и влажность, несмотря на присутствие нескольких десятков человек, говорила о том, насколько сильные эмоции он сейчас испытывает на самом деле.

— Ждать, — произнёс он. — Мы будем ждать, и готовить к выстрелу наш главный калибр.

И тут вперёд выступил Руфус Дюкетт. Одетый видеального кроя дорогой белый костюм он смотрелся папенькиным сыночком среди суровых мужчин в военной форме. Однако давно уже сумел заслужить уважение коллег, ведь во многом именно благодаря Дюкетту буксовавший несколько лет проект получил новую жизнь и был как никогда прежде близок к завершению.

— А ведь это шанс, капитан, — сказал он. — Лучший шанс, чтобы испытать наше орудие. Я уверен, что одного залпа хватит, чтобы уничтожить это оружие.

— Вполне возможно, молодой человек, что так оно и есть, — согласился Годен. — Соблазн дать залп лучом смерти, чтобы оставить от этого чудовища лишь прах, велик. Ноне задумывались ли вы, мой юный друг, что именно этого от нас и ждут.

— Кто? — удивлённо спросил Дюкетт.

— Сидхе, — вместо капитана первого ранга ответил начальник секретного отдела комплекса, чьего имени Дюкетт так и не узнал. Они вообще редко общались, чему Руфус был откровенно рад. Контрразведчик не произвёл на него приятного впечатления при первой встрече, не улучшилось онои потом. — Вся эта история слишком сильно отдаёт эльфийской провокацией. Они хотят узнать, на что в самом деле способна наша пушка.

— Именно, — прищёлкнул пальцами Годен, — и потому стрелять мы будем самым обычным снарядом. Только очень-очень большим. Для этого ведьи нужны орудия такого размера, как наше.

— Выстрел твердотельным снарядом собьёт настройку и повредит ствол орудия, — попытался возмутиться Дюкетт, однако капитан первого ранга оборвал его нетерпеливым движением руки.

— Всё это можно будет починить, если мы не допустим, чтобы тварь разрушила урб и наш комплекс. Сожалею, что погибнет много часов и дней вашей работы, мсьё Дюкетт, однако решения менять я не намерен. Пушка выстрелит твердотельным бронебойным снарядом. Посмотрим, устроит ли алмазная шкура твари перед семью тоннами первоклассной стали.

Чудовище же продолжало наступать на урб. Ослабевшая после его звуковых атак береговая оборона теперь не могла обеспечить достаточную плотность огня, чтобы задержать его. Волны от колоссальных ног и хвоста алмазного оружия разбросали корабли в порту, многие вылетели на берег. В доках Марния царил невообразимый хаос. Там спешно развёртывали дополнительные линии обороны. Пушки меньших калибров, нежели гиганты, скрывающиеся в бетонных бункерах, обрушили на монстра град снарядов. Они палили почти безостановочно. Повисшие в воздухе дирижабли осыпали чудовище выстрелами, но ни один капитан не решился подойти настолько близко, чтобы обрушить на него свой главный смертоносный груз — несколько тонн авиабомб.

Из подводных шахт к ногам алмазного оружия устремились гигантские торпеды, впервые со времён войны их выпустили во врага. Предназначенные разрывать в клочья днища броненосцев они лишь замедлили монстра, заставив его покачнуться. Из других шахт к поверхности всплыли тысячи мин, перегородив гавань наглухо. Взрывы их вскипятили воду, пламя и брызги скрыли чудовище почти по пояс. Однако ощутимого урона мины не нанесли.

В то же время внутри комплекса кипела работа. Сотни человек и самые совершенные машины трудились для того, чтобы суперпушка смогла выстрелить в колоссального — под стать ей — врага. В казённик орудия кранами опустили семитонный бронебойный снаряд невиданного калибра тридцать один с половиной дюйм. Автомат заряжания протолкнул его в ствол. За снарядом последовал содержащий почти тонну высококлассного пороха заряд. Казённик захлопнулся с громким лязгом. Артиллеристы проверили запирание всех его замков, и лишь после их коротких выкриков: «Замок закрыт»; офицер, отвечавший за заряжание суперпушки, передал в рубку сигнал о готовности к выстрелу.

— Гальванёр, — услышав сигнал, произнёс Годен, — будьте любезны дать наведение.

На обзорный экран наложилась прицельная сетка. По экранам на пультах побежали сведения о силе и направлении ветра, скорости передвижения цели, возможных препятствиях на пути снаряда, и всём прочем, позволяя наводчикам прямо из рубки вводить поправки. Центр прицельной сетки перемещался, пока, наконец, не зафиксировался на груди наступающей твари.

— Есть прицел, — сообщил старший офицер-наводчик. — Вероятность попадания тридцать процентов.

— Шансы неплохи, — кивнул Годен, привыкший к цифрам в десять процентов максимум. — Огонь.

Выстрел суперпушки почувствовали все в Марнии. Урб содрогнулся, словно от землетрясения. Почти во всех домах поразбивались стёкла. Сотни людей на улицах и в помещениях попадали с ног. Все трамваи, спешившие вывезти застрявших в охваченном внезапной бойней порту, посходили с рельсов.

Но всё это меркло по сравнению с колоссальным огненным облаком, вырвавшемся из ствола суперпушки. Семитонный снаряд был отлично виден в небе всем, кто вовремя поднял голову. Онпролетел над урбом, волна турбулентности, идущая за ним, заставила покачнуться дирижабли. Снаряд ударил алмазное оружие прямо в основание шеи, и исчезпочти полностью в последовавшем за столкновением взрыве.

Несколько бесконечно долгих мгновений чудовище продолжало стоять в полный рост. В груди его образовалась здоровенная воронка, голова неизвестно как держалась на крокодильих пастях плеч. А потом монстр словно отдавая дань уважения убившим его врагам, склонил чудовищную башку, уронив её на дыру в груди. Он покачнулся, будто пьяный. Опомнившиеся артиллеристы из уцелевших береговых батарей открыли по нему огонь. Снаряды ударили в развороченную грудь алмазного орудия, и монстр завалился назад.

От его падения поднялось настоящее цунами. Волна обрушилась на Марний со всем гневом стихии. Больше всего досталось многострадальному порту, но и многие кварталы, расположенные дальше от гавани и выше по горе, не избежали разрушений. Жертвы чудовищной атаки алмазного оружия будут подсчитывать ещё долго.

В боевой рубке суперорудия царила почти радостная атмосфера. Первые стрельбы сверхпушки завершились воистину колоссальным успехом.

— Адъютант, — не оборачиваясь, произнёс Годен, — извольте распорядиться насчёт шампанского для присутствующих здесь.

Когда один из молодых людей, стоявших рядом с ним, почти бегом покинул рубку, капитан первого ранга обернулся к остальным.

— Конечно, праздновать в такой момент может показаться несколько циничным, — объяснил он, — однако традициям изменять нельзя. А первые успешные стрельбы принято отмечать именно шампанским.

В рубке пока мало кто осознавал масштаб разрушений, постигших Марний. Те же, кто понимал, ухватились за традицию, чтобы остаться в своём уме. Ведьименно традиции позволяют на войне не лишиться рассудка окончательно. Какими бы циничными они не казались.

Примечания

1

Баул — (франц. bahul, от кельт. bahu сундук) род дорожного сундука с выпуклой крышкой.

2

Вкус страха я почти что позабыл; а было время — слыша крик ночной, я холодел, и от зловещих сказок вставали волосы мои как будто живые. Ужасами я объелся. Они привычны для души убийцы и больше не пугают (здесь и далее У.Шекспир «Макбет» перевод А.Радловой, примечания автора).

3

Ты женщиной рожден был. Блестящий острый меч мне лишь смешон в руке того, кто женщиной рожден.

4

Стой, адский пес! Слов нет у меня! Язык — мой меч. «Кровавый негодяй!» — Он лучше скажет.

5

Я испытаю все. Мой славный щит, закрой меня! Макдуф, сражаться надо! Будь проклят тот, кто закричит: «Пощада!»

6

Прочь, колдовство! Пусть ангел зла, которому служил ты…

7

Ажан — прозвище рядовых полицейских в Розалии.

8

Аспирант (розал. Aspirant) — кандидат в офицеры, выпускник военного училища, не имеющий права командовать самостоятельно.

9

Выражение это «пропускать через табак» — passer a tabac — осталось со времени преследования курильщиков в Розалии. До сих пор у розалийцев существует глагол tabasser, что значит «отколотить».

10

Боевая психическая травма (БПТ) — психическая травма, вызванная воздействием факторов боевой обстановки. БПТ приводит к расстройствам психики различной степени тяжести. Военнослужащий, получивший БПТ, не способен вести боевые действия. БПТ следует отличать от контузии, отравления и других боевых повреждений, имеющих соматический характер.

11

Флик — жаргонное прозвище полицейских в Розалии.

12

Клошар — прозвище нищих бродяг в Розалии, произошло от слова clocher — хромать, ковылять.

13

Оунси — в культах Чёрного континента некто вроде церковного служки.

14

Камербанд — широкий пояс для талии, который часто носят со смокингом. Первоначально стал носиться альбийскими офицерами в колониях (выступая альтернативой жилету), затем перешёл в гражданскую парадную (вечернюю) одежду. В современности является формально необходимым элементом смокинга.

15

Туаз — розалийская единица длины. 1 туаз = 1,949 м.

16

Присутствие (присутственное место) — государственное учреждение в Священном Альянсе и ряде других крупных государств Аурелии. Также присутствием назывались часы работы этих учреждений.

17

Urbi et orbi (старолингва) — городу (урбу) и миру.

18

Огур (множ. число огуры) — самоназвание расы гигантов.

19

Аквавит (от aqua vita) — жаргонное наименование препарата, известного как вода жизни.

20

«Старая шлюха» — одно из прозвищ гильотины. Смысл прозвища лукавый и сальный: «Многие на неё ложились, и она никому не отказывала».

Content

Борис Сапожников
Интербеллум
Noir

* * *

Интерлюдия I

* * *

Интерлюдия II

* * *

Интерлюдия III

* * *

Интерлюдия IV

* * *

Интерлюдия V

* * *

Интерлюдия VI

Примечания