Александр Михайловский, Юлия Маркова

Оперативное вмешательство

Часть 45

Шестьсот одиннадцатый день в мире Содома. Вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Не успели отгреметь залпы второй битвы на реке Шахэ и морского сражения при Эллиотах, как запахом паленого потянуло совсем с другой стороны – точнее, сразу с двух. Во-первых – неустройства случились на северных берегах Финского залива в Гельсингфорсе, где Финляндские Сейм и Сенат отказались присягать на верность императору Михаилу Второму. Во-вторых – не успел я вернуться с морского побоища в свою штаб-квартиру в Тридесятом царстве, как энергооболочка сообщила мне, что библиотекарь Ольга Васильевна испрашивает у меня аудиенции. Вообще-то она самый тихий и незаметный член нашей команды, никогда не жалуется и ничего не просит. Поэтому я решил сам заглянуть к ней в библиотеку. И не пожалел.

– Сергей Сергеевич, – сказала мне она, – извините, я, наверное, отвлекла вас от важных военных дел, но, если календарь мне не врет, то со дня на день в Баку должна разразиться всеобщая стачка, вызванная скотскими условиями труда на местных нефтепромыслах и грошовыми зарплатами рабочих. А местные власти – бакинский губернатор Накашидзе и кавказский генерал-губернатор Голицин – не придумают ничего лучше, как перевести классовую борьбу в русло межнациональной вражды, из-за чего в Баку и окрестностях случится первая в истории армяно-азербайджанская резня. Не кажется ли вам, что проще затоптать тлеющие искры, чем потом тушить разгоревшийся пожар?

И тут меня торкнуло. Еще немного, и мне стало бы невыносимо стыдно не только перед Небесным Отцом, но и перед самим собой – за то, что мог предотвратить абсолютно ненужное смертоубийство, но не сделал этого.

– Благодарю вас, Ольга Васильевна, за напоминание, – ответил я, – в самом деле, правда ваша, замотался за военными делами и забыл о сем прискорбном факте, а может быть, и вовсе о нем не ведал, ибо мои прежние интересы лежали вне плоскости изучения истории революционного движения. Но могу вас заверить, что теперь я не только приму все меры для того, чтобы затоптать искры и отобрать у дрянных мальчишек спички, но и сделаю все, чтобы выдернуть у поджигателей руки, засунув их в такое место, которое настоящий офицер никогда не упомянет в дамском обществе.

19 (6) декабря 1904 год Р.Х., день пятнадцатый, утро. Санкт-Петербург, Зимний дворец.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Пришлось, позабыв про отдых, через портал явиться в Зимний дворец, ибо времени лететь в Санкт-Петербург на штурмоносце уже не было. И если о финских безобразиях император Михаил уже знал, и даже успел издать указ об аннулировании автономии Великого княжества Финляндского и непосредственном включении его территории в состав Российской империи на правах отдельного генерал-губернаторства, то о том, что должно случиться в Баку, мой протеже пока был ни сном, ни духом.

С вздумавшими побунтовать маленькими, но гордыми чухонскими националистами (а на самом деле шведскими элитариями) все было предрешено и без меня. Гарнизон Свеаборга и русской военно-морской базы принес присягу Михаилу и держался прочно, а Финляндским генерал-губернатором новый император назначил небезызвестного в нашей истории душителя свободы вице-адмирала Дубасова. Войска для сухопутной операции по подавлению мятежа уже сосредотачиваются в Выборге, и скоро все в Финляндии будет кончено самым жестким и решительным образом. Как говорит Ольга Васильевна, адмирал Дубасов – это такой кадр, который в нашем прошлом при подавлении первой русской революции в Москве доходил даже до расстрелов на месте всех, кого схватили с оружием в руках. Зная, во что в дальнейшем эволюционирует финское так называемое «национально освободительное движение», я бы тоже ничуть не возражал против применения самых жестких мер, но этому препятствовали некие особые соображения.

– Расстрел на месте крайне нежелателен, – в присутствии адмирала Дубасова сказал я Михаилу, – особенно против непосредственных руководителей мятежа. Этих людей сначала следует допросить на предмет установления их местных сообщников, а также связей с иностранными державами. И только потом должен состояться большой публичный процесс против мятежников, на котором всех зачинщиков и поджигателей, без различия пола, возраста и общественного положения, следует приговорить к смертной казни за государственную измену. Приводить приговор в исполнение нужно также публично, чтобы все желающие поболтать на разные политические темы могли видеть, к чему их может привести неразумное поведение. А что касается простонародья, затянутого в жернова своими вождями, то всем им, оптом, следует заменить смертную казнь десятью годами каторги. Пусть достраивают Транссибирскую магистраль и прокладывают дороги в меридианальном направлении.

С адмиралом мы прежде лично знакомы не были, и знал он меня только опосредованно, по бродившим в петербургском «обществе» разнообразным слухам, а потому слушал мои слова, скептически скривив губы.

– Сергей Сергеевич, неужели вы думаете, что эти злодеи прямо как на духу выложат вам все о своих сообщниках и иностранных доброхотах, снабжавших их оружием и деньгами? – с недоверием спросил он.

Я ответил:

– Мне, Федор Васильевич, в силу моих особых возможностей, они выложат не только то, о чем знали, но и то, о чем догадывались или подозревали. Если у меня способы превратить самого скрытного человека в некое подобие болтливого попугая, так что он начнет выблевывать перед следователями самые сокровенные свои тайны.

– Говоря так, вы имеете в виду отрока Димитрия и его особые возможности? – с явным интересом спросил Михаил.

– Именно, – подтвердил я, – если будет недостаточно «Полного Откровения», то можно будет применить «Муки Совести». Правда, такое сильное средство я предпочел бы придержать до суда. Сорную траву недостаточно просто скосить, ее следует выдергивать с корнем, чтобы не было ее больше никогда в Российской империи. Там, в мире моей супруги, вашему брату-близнецу в установлении истины помогали опытные специалисты из числа «старших братьев». Но у меня в команде нет ни опытных контрразведчиков моего времени, ни возможности положить свою жизнь на то, чтобы привести в порядок этот мир, больной предчувствием двух великих общеевропейских войн, по сравнению с которыми события столетний давности покажутся просто летними маневрами. А посему, вознаграждая добрых и карая злых, я не стану стесняться в средствах, и горе тому государству, которое силой оружия попробует вмешаться во внутренние дела Российской империи.

– Федор Васильевич, – вздохнул Михаил, – не смотрите на Сергея Сергеевича с таким недоверием. Он может и не такое, хотя далеко не все станет приводить в исполнение. Большую часть работы нам предстоит проделать самим, он только поможет нам одолеть то, что сейчас является неодолимым, но и откладывать на будущее эти дела нельзя. Поэтому я прямо запрещаю вам проводить хоть какие-то экзекуции, а всех арестованных и взятых в плен с оружием в руках приказываю направлять к нам в Петербург. А мы тут за это время из верных (главное слово), и в то же время умных офицеров организуем нечто вроде приказа Тайных дел времен императора Петра Великого. Как оказалось, без подобного учреждения немыслимо существование никакого государства.

Адмирал Дубасов ушел, и тогда я рассказал Михаилу о заварухе, что в настоящий момент вызревает в Баку. А все потому, что там в одной точке сошлись голодная нищета рабочих; безудержная алчность нефтепромышленников, перегоняющих на прибыли живых людей, политические амбиции революционеров, а также патологическое тупоумие местных крупных чиновников, играющих со спичками возле взрывоопасного национального вопроса. Если бы я рассказал это же его старшему брату, Николай от меня бы просто отмахнулся, ведь всего полтора года назад он, не задумываясь, подписал закон о конфискации имущества Армянской апостольской церкви и закрытии армянских школ, пролоббированный кавказским генерал-губернатором Голициным. Тогда одним росчерком пера был нанесен жесточайший удар по лояльности армянского населения, которое прежде видело в Российской империи защитницу своих интересов перед лицом хищного и безжалостного Османского государства. И вот в один момент все перевернулось с точностью до наоборот.

Но Михаил, напротив, услышав мой рассказ, крайне встревожился. Ему совсем не хотелось начинать свое царствование с армяно-азербайджанской резни и жестокого классового конфликта, доставшихся в наследство от брата.

– Так что же теперь, Сергей Сергеевич, делать? – спросил он. – Бог с ними, с финнами – нечто подобное, как я понимаю, в Гельсингфорсе произошло бы при любой перемене царствования. Тамошняя, как у вас говорят, элита давно уже зажралась и, не особо скрываясь, мечтала о самостоятельном существовании или даже о возвращении в состав единокровной[1] им Швеции. При этом ничего подобного описанному вами Мы в Баку допустить не хотим, да и просто не имеем права.

– Первым делом, – сказал я, – необходимо отменить тот дурацкий закон, и с извинениями вернуть армянской церкви все у нее конфискованное. Затем нужно решительно со всей возможной поспешностью вскрыть уже созревший нарыв и вычистить его, не останавливаясь даже перед самыми радикальными средствами. Разумные требования рабочих следует удовлетворить, алчность промышленников ввести в рамки закона, который вам, Михаил, еще предстоит составить, а дураков-чиновников заменить на вменяемых администраторов, нацеленных на укрепление внутреннего мира в Империи, а не на разжигание свар. Политика «разделяй и властвуй» ущербна в самой своей основе; кстати, вы должны помнить, что сказано по этому поводу в Библии.

– Помню, Сергей Сергеевич, – с серьезным видом ответил Михаил, – царство, разделившееся внутри себя, не устоит.

– Вот именно, – сказал я, – именно поэтому в моем личном прошлом и в прошлом некоторой части моих офицеров не устояла Империя вашего брата Николая, рухнувшая под тяжестью внутренних проблем. Ведь даже неудачи на фронте, которые, казалось бы, и были причиной ее краха, на самом деле проистекали из поразивших государственный организм чисто внутренних неустройств.

– Я вас понимаю, – сказал Михаил, – и сожалею, что не могу лично броситься в Баку разгребать тамошние авгиевы конюшни. Ведь стоит мне на какое-то время оставить позицию в Зимнем дворце, как уже тут может созреть какой-нибудь заговор, вроде декабристского. Очень многие в наших высоких кругах связывали свое будущее благополучие с фигурой моего дяди Владимира Александровича, и еще большее число людей являются сторонниками бездумной ориентации на французские интересы, что я намерен пресечь в самое ближайшее время. А у меня и Тайной канцелярии еще нет, я только начал собирать ее из тех своих Верных, которые имеют к госбезопасному делу определенные наклонности. Не будете ли вы так любезны побыть какое-то время моим полномочным представителем? Соответствующий карт-бланш на все необходимые действия я вам выдам.

На этом мы и договорились. Я отбыл из Зимнего дворца, имея на руках страшную бумагу, вроде той, что в «Трех мушкетерах» кардинал Ришелье вручил миледи. Только мой карт-бланш был именным, и, попади он в чужие руки, ценность его упадет до уровня туалетной бумаги. Но это было еще не все. Также, не колеблясь, Михаил приказал секретарю написать указ об отмене решения его брата конфисковать имущество Апостольской армянской церкви, и один из трех экземпляров этого документа тоже был у меня с собой. Но из Зимнего дворца направился я не в Баку (одному там делать нечего), а… в Порт-Артур, гарнизон которого после разгрома осадной японской армии выпал из активных боевых действий.

20 (7) декабря 1904 год Р.Х., день шестнадцатый, утро. Порт-Артур, ресторан «Ласточка».

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Имея на руках карт-бланш, я имел право привлечь к выполнению поставленной задачи кого угодно и на каких угодно условиях. Если мне придется отстранять от власти господина Накашидзе, то на его место надо ставить вменяемого ответственного человека. Если ставить русского – то окажется, что он не знает местной специфики, ставить армянина – ему не будут доверять азербайджанцы, ставить азербайджанца – ему не будут доверять армяне. Единственный выход из такой ситуации – временно, пока не разрядится обстановка, поставить на управление Бакинской губернией дуумвират из уважаемого губернатора-азербайджанца и его товарища (заместителя), не менее уважаемого армянина. И как только я об этом подумал, на ум пришли два Порт-Артурских артиллериста: генерал-майор Самедбек Садыкович Мехмандаров и полковник Иссаак Артемьевич Тахателов. Первый – азербайджанец, второй – армянин, оба одновременно стали моими Верными, а потом перешли под руку Михаила. А потому на их содействие в этом деле я могу рассчитывать с полной гарантией.

Но первым делом в Порт-Артуре я явился в штаб крепости к генералу Кондратенко. Задание заданием, а армейские политесы соблюдать требуется. Прежде чем разговаривать с Мехмандаровым и Тахателовым, вне зависимости от своих полномочий, необходимо поставить об этом в известность их непосредственного начальника.

Роман Исидорович внимательно прочитал предъявленную бумагу, выслушал мою просьбу, а потом, на мгновенье задумавшись (в на самом деле мысленно посоветовавшись со своим патроном Михаилом), ответил, что в любой момент готов предоставить этим двум господам бессрочный отпуск по личным обстоятельствам. Пусть только они сами об этом попросят.

Обоих нужных мне людей я обнаружил не на квартирах, а, к своему величайшему удивлению, в ресторане «Ласточка», считавшемся местом, приличествующим не сухопутным, а морским офицерам. У «сапогов» вроде меня для принятия пищи и банкетов в Порт-Артуре имелось свое заведение – ресторан «Саратов». Но как оказалось, все правильно: недавно на внешнем рейде бросила якоря победоносная русская эскадра, и теперь сухопутное и морское офицерство вперемешку шумно отмечало громкие победы при Эллиотах и на реке Шахэ. Стоило мне там появиться – и главный именинник, каперанг Эссен, громко рявкнул на все собрание:

– Господа офицеры, смирно! Самовластному Артанскому князю, Сергею Сергеевичу Серегину – наше дружное «Ура!»

И что вы думаете – все собрание дружно вскочило и рявкнуло – да так, что зазвенели стекла! Было видно, что этим людям кружит головы отнюдь не вино, а хмельной вкус победы, которого им так не доставало в предшествующие времена.

– Вольно, господа, – сказал я, – поздравляю вас с наступлением окончательного перелома в этой войне. Сейчас подавляющая часть тех сил, которые еще год назад микадо приготовил для того, чтобы оспорить у России звание главной Тихоокеанской державы, уже лежат в земле или покоятся на морском дне. Япония сейчас оказалась в том же положении, что и Франция тридцать пять лет назад после выигранной пруссаками битвы при Седане. Но смею заметить, что японский микадо решился на эту войну не сам по себе. Враждебные России державы выдали нищей Японии кредиты на создание современных армии и флота, а потом науськали свою боевую моську на русского медведя.

– Господин Серегин, – выкрикнул со своего места поручик Борейко, легко узнаваемый по своим выдающимся габаритам, – а какие державы России враждебны?

– Проще сказать, какие ей дружественны, господин поручик, – ответил я, – и ответ на это вопрос будет – никакие.

– А как же Франция? – спросил инженер Рашевский.

– А никак, – отрезал я. – Об этом говорит правило «двадцати четырех часов»[2] введенное в своих портах к востоку от Коломбо для русских кораблей якобы союзной нам Францией. Заключая союз с Россией, французское правительство ставило себе только одну цель – когда настанет удобный момент, руками русских солдат попробовать вернуть себе утраченные тридцать четыре года назад Эльзас и Лотарингию. Кто-нибудь из вас желает повоевать за интересы французских буржуа, изнеженных будто откормленные каплуны?

– В таком случае я назову вам Болгарию, Сербию и Черногорию! – снова выкрикнул поручик Борейко.

– Ну какие же это державы? – с улыбкой спросил я. – А Болгария к тому же формально является вассалом Оттоманской Порты, а неформально – Австро-Венгерской империи. Сербов и черногорцев я при этом всемерно уважаю, потому что нет народов в мире храбрее их, но братушек так мало, что они даже при своем полном желании в ходе серьезного европейского конфликта не смогут оказать России никакой серьезной помощи. Напротив, России придется спасать сербов, пробиваясь к ним на выручку через территорию Австро-Венгрии. Но худшее заключается в том, что в сербских провластных кругах сейчас бродят мысли о присоединении к Сербии территорий всех славянских наров на Балканах и создании Великосербской империи. Задача дурацкая, потому что эти самые народы отнюдь не желают попадать под власть Белграда, и нереалистичная – оттого, что сербов слишком мало, чтобы достичь этой цели. Большую войну в Европе таким образом устроить можно, а добиться создания хоть сколько-нибудь устойчивого государства – уже нет. Даже если ценой ужасающих жертв сербского народа такое государство и удастся сколотить, то через поколение или два оно с грохотом будет разорвано нарастающими межнациональными противоречиями.

– Так что же, Сергей Сергеевич, вы, с вашими возможностями, бросите сербов на произвол судьбы? – спросил инженер Рашевский.

– Нет, не брошу, – сказал я, – но речь сейчас шла не обо мне, а о Российской империи. И вообще, мое дело – не решать за вас ваши мелкие проблемы, а поставить Российскую империю в такие условия, чтобы она сама могла быстро развиваться и оказать помощь всем, кто смотрит в ее сторону с надеждой. Так что готовьтесь, господа. Спокойное и тихое время кончилось, и большинству из вас еще придется повоевать не раз и не два. Но сейчас я пришел к вам с совершенно конкретной целью – чтобы похитить из ваших рядов двух уважаемых мною людей: генерала Мехмандарова и полковника Тахателова, и переговорить с ними об одном очень важном государственном деле, не терпящем отлагательств. Государственном для Российской империи, а не для меня лично, ибо все свои дела я решаю без посторонней помощи.

И что вы думаете – и тот и другой встали и пошли за мной, не говоря не слова. Не то что некоторые интеллигенты, которые непременно замучили бы меня вопросами.

Шестьсот двенадцатый день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Из Порт-Артурской «Ласточки» мы шагнули прямо на площадь Фонтана. Яростное солнце только-только оторвалось от горизонта, так что температура воздуха была еще вполне терпимой, не то что в полдень, когда без работающего кондиционирующего заклинания и на улицу-то выйти страшно. Но все равно произошедшее немало шокировало обоих моих гостей. Одно дело слушать рассказы о том, как Артанский князь шагает через миры «одна нога здесь, другая уже там», и совсем другое – самому за один шаг очутиться незнамо где и незнамо когда.

– Сергей Сергеевич, это Великая Артания? – спросил меня полковник Тахателов.

– Нет, Исаак Артемьевич, – ответил я, – это другое мое владение – не титульное, но имеющее стратегическую важность. Тут наша штаб-квартира, тут мы набираем и тренируем своих универсальных солдат. Все в этом месте пропитано высшей магией. И фонтан, на который вы сейчас смотрите – это не просто украшение архитектурного ансамбля, а источник Живой Воды, позволяющей нам в кратчайший срок возвращать в строй раненых воинов. Если вас притащат сюда смертельно израненного, но еще живого, наши специалисты не только сохранят вам жизнь и вернут в строй, но и полностью избавят от последствий ранения. У меня, знаете ли, есть принцип, что все мои люди должны иметь все самое лучшее, в том числе и медицинскую помощь. И то же самое правило распространяется на всех, кто бьется за Россию – неважно, из каких времен он происходит и какого монарха считает своим государем. По-другому я просто не умею. Но идемте же в мой кабинет, разговор не ждет.

– Идемте, мне и самому интересно, о чем мы с вами будем говорить, – сказал полковник Тахателов.

– Да, – сказал генерал Мехмандаров, – мне тоже не терпится узнать, какое государственное дело могло потребовать нашего участия, да еще и вдвоем…

В моем кабинете я первым делом пригласил гостей садиться, после чего продемонстрировал им императорский карт-бланш, а полковнику Тахателову еще и императорский указ о возвращении Апостольской армянской церкви отнятого у нее имущества, а затем подробно изложил подоплеку грядущих Бакинских событий, закончив такими словами:

– И если сто лет спустя в этом мире армяне будут убивать азербайджанцев, а азербайджанцы армян, то виновны в этом будем мы, не сумев предотвратить того, с чего все началось.

Оба моих гостя переглянулись.

– И вы, Сергей Сергеевич, хотите, чтобы мы помогли вам урегулировать этот скользкий национальный вопрос? – спросил генерал майор Мехмандаров.

– Не мне, а себе, Самедбек Садыкович, – ответил я. – Вам и вашим детям в этом мире еще жить, а я пойду дальше. Я, конечно, могу справиться и сам, но сопротивление тогда будет больше, а вместе с ним возрастет и мера насилия. Михаила Александровича, собственно, устроит любой исход этого дела, лишь бы на какое-то время, пока он берет вожжи в свои руки, на Кавказе установилось всеобщее согласие.

– Ну хорошо, – кивнул полковник Тахателов, – предположим, господина Накашидзе вы отстраните и в силу своих драконовских полномочий назначите нас вдвоем исполнять его обязанности. Возможно, беспорядков на национальной почве в таком случае не произойдет. Но что делать с рабочими, требования которых неисполнимы для владельцев нефтепромыслов?

– Неисполнимы? Ой ли? – сказал я. – А если я пришлю к вашим нефтяным нуворишам своего казначея, и она на пальцах докажет, что владельцы нефтепромыслов не только жрут в три горла, но еще двумя руками запихивают себе за щеки, в то время как их рабочие трудятся до изнеможения, питаются впроголодь, к тому же живут в таких помещениях, куда хороший хозяин постеснялся бы загнать отару баранов?

– «Она»?! – тряхнув бородой и недоуменно вытаращившись, переспросил генерал Мехмандаров. – Ваш казначей женщина?

– Да, женщина, – подтвердил я, – мисс Мэри Смитсон, американка из верхнего, на сто лет вперед по отношению к вам мира. А еще она – высокоранговый маг богатства, и насквозь видит разных жирных котов, притворяющихся бедными овечками. У меня, как видите, все самое лучшее, а не только солдаты и доктора. А вот, кстати, и она. Привет, Мэри!

Оба моих гостя синхронно обернулись и увидели нашу магиню богатства Мэри Великолепную, которую деловые партнеры частенько кличут Рыжей Стервой. Темно-зеленое длинное платье гармонировало с рыжими волосами и висящей в разрезе декольте слабо светящейся подвеской-топазом; легкий церемониальный меч на поясе завершал композицию. Важная и очень уверенная в себе особа; из-за спины ее выглядывает немного испуганная девочка-служанка в сером платье, держа в руках ридикюль хозяйки. Мгновение – и Мехмандаров с Тахателовым, будто подброшенные пружинами, вскочили со стульев, галантно раскланиваясь с вошедшей дамой. Вот чего не отнять у местных господ офицеров, так это воспитания.

Мэри ответила на эти поклоны приветливым кивком, а потом перевела взгляд на меня.

– Здравствуйте, Сергей Сергеевич, – сказала она грудным голосом. – Вы меня вызывали?

– Да Мэри, – ответил я, – вызывал. Но сначала позволь представить тебе моих гостей: генерал-майора Самедбека Садыковича Мехмандарова и Исаака Артемьевича Тахателова – как говорится, прошу любить и жаловать.

– Очень приятно, господа, – ответила Мэри, – я Мэри Смитсон, работаю в этой корпорации начальником финансовой службы и главным казначеем. А теперь давайте не будем мешкать, сядем и приступим к делам. Ну-с, Сергей Сергеевич, я вас слушаю.

– Вам предстоит отправиться со мной на выездное задание, – сказал я. – Несколько весьма состоятельных господ в мире, где я сейчас оперирую, так урезали денежное содержание своих рабочих, что это грозит неминуемым социальным взрывом. Я хочу знать, что стало тому виной: банальная алчность или проблемы местной финансовой системы.

– Сразу скажу, – ответила наш главный финансист, – что пока вы там воевали с японцами, я по собственной инициативе решила изучить, как обстоят финансовые дела в местной России, и по результатам своего расследования пришла в тихий ужас. Человека, который в индустриальную эпоху придумал вводить золотой стандарт, из финансистов надо гнать палками. Или, наоборот, хватать руками без соблюдения мер вежливости и тащить в подвал к герру Шмидту на предмет выяснения, в чьих интересах была проделана такая глупость.

– Но почему, сударыня? – воскликнул генерал Мехмандаров. – Твердый золотой рубль – это очень хорошая вещь!

– Лично для вас – да, – парировала Мэри, – а вот для государственных финансов и для тех, кто занимается производством товаров – отнюдь. В первую очередь, потому, что количество золота в обороте невозможно увеличивать с той же скоростью, как может расти производство товаров. А урезание или невыплата денежного содержание наемным работникам усугубляет эту проблему, поскольку как раз эти люди и должны составлять основную массу покупателей. Из-за этого в вашей стране не имеет смысла строить новые заводы и фабрики, а продукция тех, что уже построены, не находит сбыта, поскольку у желающих купить эти товары просто нет денег или их недостаточно. В результате этих процессов замедляется общее промышленное развитие, и государство оказывается в критической зависимости от импорта товаров из-за границы. Я, конечно, посмотрю ваш конкретный случай, но должна сказать, что проблему нехватки денег в государстве надо решать на самом высоком уровне, и совсем не в форме займов у иностранных банкиров.

Полковник Тахателов хотел что-то сказать, но я его опередил:

– Господа, – решительным тоном сказал я, – сейчас нет времени для экономических дискуссий, тем более что вы в этом вопросе не специалисты. Поручение вашего государя-императора следует выполнить как можно скорее. А посему давайте ближе к делу.

– И что, мы отправимся на это задание прямо так, вчетвером? – спросил генерал Мехмандаров. – Или вы возьмете с собой своих головорезов, ибо на тамошний бакинский гарнизон и жандармов в плане содействия надежды мало?

– Возьму, – сказал я, – но не своих, точнее, не только своих: у меня сейчас здесь из ваших выздоравливающих после ранений солдат и офицеров можно составить до батальона включительно – вот их мы и возьмем, тем более что воевать там им не придется. Командиром этого батальона предлагаю назначить подполковника пограничной стражи Бутусова. А мои бойцы числом до пары взводов пусть будут в качестве усиления на самый тяжелый случай…

– Сергей Сергеевич, – вдруг сказала Мэри, – в качестве усиления возьмите своих первопризывных амазонок, всю роту – ибо, как говорил ваш полководец Суворов, «удивить – значит победить».

– Амазонок?! – переспросил генерал Мехмандаров, приподняв брови.

– Самедбек Садыкович, вы мадмуазель Аеллу помните? – спросил я. – Так вот, у меня таких воинствующих девиц ровно сотня, а первопризывными их зовут за то, что они первыми присоединились к моему воинству и дали клятву верности. – Немного подумав, я добавил: – Кстати, Мэри, это отличная идея. Так мы и сделаем.

– Да вы, Сергей Сергеевич, собираетесь на это дело так, будто и в самом деле готовитесь штурмовать вражеский штаб, – усмехнулся полковник Тахателов. – Я уже начинаю бояться за тамошних чиновников и господина Накашидзе – останутся ли в губернском управлении вообще живые после вашего нападения…

– Ни с чьей головы не упадет ни один волос, – сказал я, – это я вам обещаю. А амазонки нужны как раз для того, чтобы ни одна буйная голова даже не вздумала оказать сопротивление. С моей точки зрения, которую разделяет и ваш новый император, господин Накашидзе – это не просто дурак, находящийся не на своем месте, а государственный преступник, действовавший в интересах иностранных держав, и его деятельность необходимо расследовать со всем тщанием. А помощников нынешнего губернатора надо разделить на тех, кто просто выполнял начальственные указания, и тех, кто сознательно разжигал смуту. Невиновные останутся на своих местах и продолжат работать вместе с вами, ибо без чиновников невозможно никакое государство, а вторые, вместе со своим начальником, поедут в Санкт-Петербург под светлы очи вашего государя. И мало им тогда, знаете ли, не покажется. А сводный батальон, когда я покину Баку, останется в вашем распоряжении, ибо мало ли какие могут случиться рецидивы.

Тахателов с Мехмандаровым снова переглянулись, и согласились с предложенной диспозицией, после чего началась лихорадочная деятельность по сколачиванию сводного батальона.

20 (7) декабря 1904 год Р.Х., день шестнадцатый, вечер. Воздушное пространство над Баку.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

В набег на Баку мы пошли не через портал (еще чего не хватало), а на транспортном челноке с «Неумолимого», команду которого составляли выученные моей женой кадетки из юных бойцовых лилиток, мясных и волчиц. Помимо Мехмандарова и Тахателова (дополнительно подготовленных, походом в библиотеку к Ольге Васильевне на предмет ознакомления с грядущими событиями) и нашего финансового гения мисс Мэри, меня сопровождали Дима Колдун, а также мои адъютанты Профессор и Матильда. А вот Кобру я попросил остаться: не стоило тащить мага Огня в такое пожароопасное место, как Баку, ну и к тому же ее импульсивность могла бы мне дорого обойтись. Отрубит с ходу голову кому-нибудь не тому – и гадай потом, какие были в ней мысли, пока она не отделилась от тела. Взамен этой поездки я ей пообещал, что в тот момент, когда я решу заняться таким общеизвестным персонажем, как поп Гапон, а также его подельниками, она непременно будет рядом со мной.

Колдун мне был нужен, чтобы прямо на месте произвести некоторые следственные действия – не столько по делу господина Накашидзе, сколько в отношении разного рода революционеров, которых я под шумок собирался наловить широким бреднем. На контакт с этой публикой мне все равно выходить придется, так почему же не начать с товарищей из Баку. Разговаривать я буду только с теми из них, что пошли в революцию бороться за народное счастье, а остальных ждет пропадание в безвестности. Ольга Васильевна на дорогу снабдила меня списком видных большевистских и меньшевистских деятелей, которых я могу встретить в Баку. Слепков аур этих людей у меня нет, но при сканировании местности энергоооболочкой эти люди должны так же выделяться среди обычных обывателей, как на поле боя выделяются среди солдат генералы, отдающие приказы своим войскам. Генерала Ноги я засек с точностью, достаточной для нанесения по его штабу минометного удара, и на этот раз мои дополнительные способности, думаю, тоже не подведут.

Ну и, конечно, меня интересовали бакинские нефтепромышленники – главные люди в любой революции. Ибо, как гласит опыт истории, пока народ не дошел до отчаяния, и максимум, на что его можно подвигнуть, это ворчание на кухнях. Интересно мне стало, что это за люди, с таким азартом пилящие под собой сук, чтобы потом со своей высоты кувырком улететь – кто в эмиграцию, а кто в расстрельный подвал «чрезвычайки». Да и вправить мозги этим людям тоже не лишнее, а если они вдруг не поймут моего внушения, то возможны разные другие варианты, вплоть до национализации всей нефтедобывающей промышленности. Но это уже совсем крайний случай, ибо, как мне сказала Мэри, полностью огосударствленная экономика неэффективна в той же степени, что «свободный рынок», хотя и по совершенно иным причинам.

Кстати, Птица ни в какую не хотела отпускать со мной своих гавриков на это, как ей казалось, опасное задание. Пришлось ей напомнить, что мы идем по мирам уже без малого два года: за это время мальчики и девочки изрядно подросли и окрепли, превратившись в юношей и девушек. У Матильды и Профессора цепкий взгляд, и иногда они способны разглядеть то, что ускользает от моего собственного внимания. Каждый раз, когда я привлекаю их к работе, после завершения дела они пишут рапорты, которые потом бывает небесполезно прочесть даже мне. Кроме того, они видели и пережили то, что иному взрослому хватит на две-три жизни, свели знакомство с очень интересными людьми разных эпох, а Профессор какое-то время даже приятельствовал с пажами Наварры, в том числе и с будущим светилом французской литературы Оноре де Бюэй де Ракан. Латынь, усвоенная нами в мире Подвалов, да еще висящее на поясе оружие сделали моего юного адъютанта для юных представителей французской аристократии «своим парнем», равным по положению и происхождению[3]. Что касается Колдуна, то без него я буду на месте как без рук. Кто же мне еще вскроет главных фигурантов, являя окружающим их смердящее содержимое, чтобы потом герр Шмидт мог брезгливо поковыряться в нем палкой, давая полный расклад, что больной ел, что пил и какими дурными привычками страдает.

Отправлялись мы прямо из мира Содома. Конечно, хотелось бы шикануть и прокатить наших гостей вокруг Земли из Дальнего в Баку по суборбитальной траектории с выходом в ближний космос, но сие было сочтено ненужным излишеством. Как-нибудь потом, в следующий раз. Челнок вертикально, как воздушный шар, всплыл на высоту около двенадцати километров, так что Запретный город внизу стал похож на миниатюрный игрушечный макет, установленный в ящике с песком[4]. Потом мы с Колдуном открыли портал – и вот уже в разрывах облаков далеко под нами город Баку, освещенный косыми лучами заходящего солнца. С высоты хорошо видна частая гребенка причалов в Бакинском заливе, частокол деревянных вышек в так называемом Черном городе, а также хвосты дыма и копоти, которые ветер сносит к северу вглубь Апшеронского полуострова. Моих гостей, несмотря на то, что изо всех сил старались напустить на себя невозмутимый вид, потрясла открывшаяся внизу картина. Из мира в мир – одна нога здесь, а другая уже там – они уже ходили, а вот парить в воздухе будто птицам им еще не доводилось.

Зависнув в воздухе на короткое время, необходимое, чтобы навигационная система с нуля привязалась к наземным ориентирам, челнок перешел к стремительному снижению. Неопытный человек мог бы подумать, что мы падаем, и только спокойное, даже чуть расслабленное поведение членов команды говорило о том, что все идет по плану. Хотя кто его знает: бойцовые и бывшие мясные лилитки смерти не боятся в принципе, «волчицы», по схожим причинам, тоже. В случае критической ситуации их неподверженная панике команда до последнего момента будет функционировать с максимальной эффективностью, чтобы потом дружно уйти в бессмертие, оставив слепки своих душ в коллективной памяти Воинского Единства. Но сейчас не тот случай. На панели управления – ни единого тревожного сигнала, а значит, полет протекает под полным контролем пилотов.

Но нам пора. Покинув рубку, моя временная команда по узкой металлической лестнице спускается в ярко освещенный десантный трюм. Где в первых рядах наготове стоят мои первопризывные амазонки, а позади них ротными колоннами, с прикладами у ноги – сводный батальон подполковника Бутусова. По дороге генерал Мехмандаров, стараясь сохранить невозмутимый вид, оборачивается и спрашивает у меня:

– И что, Сергей Сергеевич, у вас это все так всегда происходит – так стремительно?

– Да нет, Самедбек Садыкович, далеко не всегда, – отвечаю я. – Обычно процесс снижения протекает намного более плавно и размеренно, совпадая с финальным участком горизонтального полета. Просто сейчас команда отрабатывает так называемое боевое десантирование, применяющееся для того, чтобы спуститься по максимально крутой траектории и застать ничего не подозревающего врага врасплох.

Полковник Тахателов, спускавшийся по лестнице позади меня, хмыкнул и спросил:

– Неужели господин Накашидзе так для вас страшен, что вы собираетесь упасть на него внезапно, будто снег на голову?

– Для меня, Исаак Артемьевич, никто не страшен, – ответил я, не поворачивая головы. – Просто настоящий Каменный Гость всегда должен приходить к дону Жуану внезапно. Страшен этот человек, скорее, для ваших соплеменников, которых господин Накашидзе ненавидит какой-то прямо иррациональной ненавистью. Вот я и хочу как можно скорее разобраться, откуда в этом деле растут руки и откуда ноги, и кому еще выгодно, чтобы на территории России под прикрытием классовых боев разгорелась межнациональная смута. А внезапность в этом деле нужна для того, чтобы участники этого заговора не принялись разбегаться кто куда, будто крысы. Но хватит пустых разговоров, господа – кажется, мы уже прибыли…

20 (7) декабря 1904 год Р.Х., день шестнадцатый, вечер. Баку, набережная императора Александра Второго, резиденция Бакинского губернатора.

Падающий, казалось, прямо из зенита большой десантный челнок с «Неумолимого» появился в небе над Баку совершенно внезапно, возвещая о своем прибытии сокрушительным свистом рассекаемого массивным корпусом воздуха. Головы праздношатающейся по набережной почтеннейшей публики самопроизвольно задрались вверх, на источник звука. Зрелище вызывало оторопь и трепет. С закатного неба на город валилось нечто серое, клиновидное, постоянно увеличивающееся в размерах, предназначенное для того, чтобы, преодолевая системы планетарной обороны, врываться в атмосферу на околокосмических скоростях.

Такое явление могло бы вызвать панику, если бы к тому времени в большинстве бакинских газет не вышли перепечатанные с петербургских изданий отчеты о прибытии из Манчжурии в русскую столицу молодого императора Михаила II на летательном корабле схожего вида. И в этих газетах русским по белому было написано, что летательный корабль, а также почетный эскорт, русскому самодержцу любезно предоставил Великий князь Артанский г-н Сергей Сергеевич Серегин. А это имя в последнее время было у публики на слуху. Газеты писали об Артанском князе много, но большинство материалов были весьма далеки от всяческого правдоподобия, а крупицы правды тонули в ворохах прямой лжи, домыслов и самых фантастических вымыслов.

Да и как же могло быть иначе, ведь еще недавно мир пребывал в полном неведении о самом существовании этого господина. Но прошло всего полмесяца, и вот уже Великий князь Артанский – одна из самых известных и обсуждаемых публичных фигур. Он числится главным спасителем Порт-Артура, нанесшим зловредным японцам серию тяжелых поражений, и он же стоит за спиной мощнейшей «маньчжурской» лейб-кампании, с легкостью сменившей императора Николая на его брата Михаила. По одним данным, он колдун, движением бровей с легкостью потрясающий небо и землю, по другим – святой, по одному слову которого на бой выступают легионы ангелов, по третьим – талантливейший изобретатель, вроде тех, что в своих романах описывал милейший Жюль Верн. По четвертым – международный авантюрист, за хорошую плату поставивший себе на службу целую армию беспринципных головорезов. Но, несмотря на невероятную пестроту мнений, все они сходились в том, что подданным русского царя бояться Артанского князя нечего. Вот и обыватели, наблюдавшие снижение летательного корабля, не стали с визгом разбегаться, а, напротив, приготовились наблюдать за бесплатным зрелищем.

Приближаясь к земле, летательный корабль развернулся так, чтобы опуститься вдоль набережной, и проделал это с плавностью, неожиданной в свете его предшествующего стремительного снижения. При этом двое господ, волею случая очутившиеся там, где их должно было придавить металлическим днищем, за несколько мгновений до наступления непоправимого почувствовали, как их с опасного места мягко, но неумолимо выталкивает некая сила неизвестной природы. В то же время часовой у входа в губернаторский дом ощутил нечто похожее на толчок невидимой ладонью в грудь.

Но вот летательный корабль замер, зависнув в паре дюймов над мостовой, в широкой части клина раздвинулись створки большого люка, и оттуда по аппарели на грешную землю спустилась престранная компания. Первым шел генерал восточной наружности, с широкой окладистой бородой – явно местный уроженец магометанского вероисповедания. Его шинель была распахнута, демонстрируя красную подкладку. Рядом за ним и немного позади, ярко блестя золотыми погонами с двумя просветами, шествовал короткобородый полковник, в котором даже издали опознавался армянин. Позади этих двоих шагал иностранный военный, которым мог быть только сам Артанский князь, легко узнаваемый по висящему на бедре мечу, сопровождаемый двумя отроками в такой же униформе. Замыкали начальственную компанию молодая рыжеволосая дама в стильном легком пальто и шляпке с вуалью, а также еще один отрок, внимательно оглядывающийся по сторонам. А позади всей этой компании – и вообще что-то несуразное: квадратный ящик, вроде фотографического аппарата, семенящий на тонких суставчатых ножках.

Часовой у губернаторского дома при виде генерала взял на караул, и не пошевелился даже тогда, когда следом за начальством из чрева летательного корабля колоннами стали выходить русские солдаты в полной экипировке, сопровождаемые артанскими офицерами. Часть из прибывших с Артанским князем войск тут же принялась оцеплять обиталище губернатора, а другая, не дожидаясь получения каких-то дополнительных указаний, с целеустремленным видом повзводно направилась в город, видимо, по каким-то заранее назначенным адресам. Ни строевых песен, ни разговоров, только пугающий обывателей мерный звук шагающих в ногу солдатских сапог. Все прямо как у Льва Толстого в «Войне и Мире»: Die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert. (Первая колонна марширует, вторая колонна марширует)

Губернатор Михаил Накашидзе и в самом деле оказался застигнут врасплох. Застегивая на ходу мундир, он едва успел сбежать по лестнице на первый этаж, где нос к носу столкнулся со странными гостями, которых сопровождали солдаты, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками. Бакинский губернатор, обычно высокомерный со всеми нижестоящими, вдруг затрепетал всеми фибрами своей души, хотя ничего еще, собственно, не произошло.

– Самедбек Садыкович, вы ли это? – проблеял он, узнав в пылающем гневом визитере генерала Мехмандарова – достаточно известного в Баку человека.

Герой обороны Порт-Артура был великолепен. С суровым видом кивнув, он пророкотал:

– Да, это я, Михаил Александрович, и никто другой. А вы тут кого ждали своей нечистой совестью – шайтана с вилами или ангела с пылающим мечом?

Генерал был так грозен, что в воздухе ощутимо повеяло запахом страха, и господин Накашидзе даже сделал шаг назад, будто намереваясь обратиться в бегство.

– Скажите, чем я обязан столь неожиданному визиту? – пробормотал он, бегающими глазами озирая вломившуюся в губернаторский дом странную компанию.

– Мы к вам с ревизией по поручению государя-императора Михаила Александровича, – внушительным тоном ответил Мехмандаров. – Но главные здесь не мы с господином Тахателовым, а самовластный князь Великой Артании Сергей Сергеевич Серегин, которого его Императорское Величество попросил помочь вскрыть вашу зловонную клоаку и вычистить ее омерзительное содержимое. Он – тот самый неподкупный следователь, который должен выявить все ваши прегрешения, а судить вас будет лично государь-император. В России, после периода неописуемой мягкости к таким, как вы, снова наступило время Тайной Канцелярии, Слова и Дела, а также плах и топоров, без различия к общественному положению и высокому происхождению преступников. Вот, читайте…

С этими словами генерал Мехмандаров сунул под нос Накашидзе императорский карт-бланш.

– Но я ничего не понимаю… – бакинский губернатор замотал головой, будто конь.

– Зато мы все понимаем, – сказал Артанский князь и добавил: – Дима, теперь твоя очередь. Действуй.

Дима Колдун ничего не сказал, только внимательно посмотрел на господина Накашидзе, и от этого взгляда у бакинского губернатора вдруг появилось чувство, схожее с тем, когда от несвежей еды крутит живот и хочется немедленно облегчиться, чтобы не терпеть мучительные рези. Но только крутило у него не в животе, а в голове, да так, что слова сами просились наружу.

– Э, господа, – растерянно сказал он, – я тут ни при чем. Это все главноуправляющий на Кавказе князь Григорий Сергеевич Голицын. Это он сказал, что наглые армяне стали слишком много о себе понимать, и их следовало бы укоротить. А я только в точности собирался исполнять его указания…

– И это именно князь Голицин приказал вам натравить мусульманское население Баку на армян и даже, более того, раздать погромщикам оружие из государственных арсеналов, а полиции и войскам не препятствовать убийствам? – кипящим от гнева голосом спросил полковник Тахателов.

– Честное слово, я ничего не понимаю! – замотал головой Накашидзе. – Какие погромщики, какие убийства?

– Дима, – строгим голосом сказал Артанский князь, – врата истины отрылись недостаточно широко. Добавь еще немного откровенности, а то этот господин до сих пор пытается юлить и выкручиваться.

На бакинского губернатора было страшно смотреть: пот с его лба катился градом, руки тряслись.

– Я… ненавижу армян… – сказал он через силу, – они такие наглые, пронырливые, заняли все лучшие места. Чиновники на Кавказе в своем большинстве армяне, самые богатые торговцы тоже они, и они же тут самые главные смутьяны, подбивающие простонародье на бунт против законной власти. Если их не станет, то лучше будет всем. Но я не понимаю, о каких убийствах и каком оружии вы говорите? Ни главноуправляющий на Кавказе князь Голицын, ни министр внутренних дел господин Святополк-Мирский подобных указаний мне не отдавали. А без указаний от начальства я даже мухи зря не обижу.

– Сергей Сергеевич, – тихо сказал Серегину Митя-Профессор, – этот господин и в самом деле ничего не понимает. Если Димка продолжит давить, то его мозги превратятся в омлет. Я думаю, что указания организовать погромы поступят к господину Накашидзе уже после Кровавого Воскресенья, когда можно будет все. А уж тогда он все выполнит и перевыполнит, потому что эти указания будут вполне соответствовать его убеждениям.

– Скорее всего, что это именно так, – так же тихо ответил Артанский князь, – а потому переходим ко второй части Марлезонского балета…

– Погодите, Сергей Сергеевич, о каком Кровавом Воскресенье говорит сей отрок? – спросил полковник Тахателов.

Артанский князь сначала немного замялся, потом ответил:

– Это, Исаак Артемьевич, государственная тайна, причем не моя, а вашего императора. Так что, извините, ответа на ваш вопрос не будет. Могу только сказать, что я приложу все возможные усилия, сворочу горы и переверну небо, чтобы этого события никогда не случилось. В таком случае вы никогда о нем не узнаете. Но я, кажется, знаю, кто в нашем прошлом отдал приказ господину Накашидзе устроить резню. И будьте уверены, этому человеку тоже не поздоровится.

Тогда же и там же. Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Вот паззл и сложился. С одной стороны в нем поп Гапон, плотно завязанный на эсеровскую боевку, с другой – курировавший эсеров директор департамента полиции господин Лопухин и его начальник министр внутренних дел князь Святополк-Мирский. Но решение принимали не они – слишком мелкие сошки. На самом верхнем уровне находятся Великий князь Владимир Александрович вместе со своей супругой Михенью, изо всех сил расшатывающие трон под злосчастным императором Николаем. На этом же уровне всесильный Витте, цель которого – буржуазная республика по французскому образцу.

Между собой эти двое до поры до времени ситуативные союзники. От Михени ниточка тянется к англичанам, а от Витте – к французским Ротшильдам, у которых этот поц от имени государства брал стабилизационные золотые кредиты. Договор Сердечного Согласия уже заключен, значит, англичане и французы сейчас союзники, имеющие весьма недружелюбные намерения в отношении Германской империи. Но вдвоем переть на кайзера Вильгельма у лимонников и лягушатников кишка тонка. Что бывает в таком случае, показал сороковой год. Поэтому им в компанию нужна Россия, которая отвлечет на себя половину германской армии…

А Россия себе на уме, враждебно относится к Британии и воевать с Германией тоже ни в какую не желает, тем более что у Вильгельма с Николаем неплохие личные отношения. Чтобы втянуть Россию в англо-французский альянс, ее нужно всячески ослабить и унизить, тем самым лишив геополитических амбиций. Русско-японская война и Первая Революция в России – это два хода в одной и той же операции. Чтобы ослабление и унижение не были чрезмерными, на переговорах в Портсмуте Витте добился некоторых смягчающих уступок со стороны Японии. С России не стали требовать контрибуцию и вернули ей половину Сахалина. При этом французы тут ни при чем, курировали Японию как раз англичане.

Стоп – в таком случае связь между семейством Владимировичей и Витте, скорее всего, ложная. Местный аналог гражданина Чубайса женат на разведенной еврейке, а это значит, что и ему, и его супруге закрыт доступ во все аристократические, и уж тем более великокняжеские дома. И ненавидит он аристократов, должно быть, люто. Воздействие на Владимировичей Витте должен осуществлять окольным путем, через Ротшильдов, тем более что в Британии они тоже представлены. Роль у Владимира Александровича простая, как три копейки, и к тому же одноразовая. В организации расстрела мирной демонстрации, иначе именуемым Кровавым Воскресеньем, он напустил на своего племянника страха, заставив того покинуть Санкт-Петербург, а потом организовал мизансцену так, что войска не могли не открыть огонь. Солдат вывели в оцепление намного загодя и продержали голодными на морозе весь день, после чего они были так злы на «бунтовщиков», что не задумываясь открыли огонь по толпе, несущей над собой хоругви и царские портреты.

После того как прозвучали залпы и пути назад больше не было, сошли со сцены и Владимировичи, утратив для заговорщиков всякую ценность, а вот великий интриган Витте остался. При этом, по здравому размышлению, надо признать, что между Лопухиным и Витте должна присутствовать непосредственная связь. Сколько министров внутренних дел ликвидировали эсеровские террористы, чтобы царь назначил на эту должность нужного Витте либерала? В то, что решение, на кого указать пальцем эсерам, принимал сам Лопухин, я не верю: слишком мелкая сошка. Но зато он мог дать эсерам «подходы» к Гапону, ибо его департамент полиции еще со времен Зубатова курировал этот условно «проправительственный» профсоюз. Теперь все сходится. Накашидзе в этой схеме – мелкая шестеренка: получил приказ от министра внутренних дел и выполнил его в меру своего разумения и энтузиазма. В противном случае необъяснимы две вещи. Первая – по какой иной причине сверхисполнительный губернатор Накашидзе вообще пошел на эту вопиющую провокацию, идущую вразрез с его должностными инструкциями? Вторая – почему, когда стало ясно, что произошло, его не отстранили от должности и не начали по этому поводу расследования? Еще один вывод из данного умозаключения: в настоящий момент угроза межнациональных столкновений в Баку отсутствует, ибо к их подготовке господин Накашидзе еще не приступал – иначе Колдун выдавил бы из него правду.

Тогда я сделал знак своим спутникам, чтобы они приблизились ко мне, и поставил вокруг нашего кружка полог тишины. То есть с этого момента никто не услышит, о чем мы будем говорить, зато мы прекрасно будем слышать все, что происходит вокруг.

– Из того, что я услышал сейчас от господина Накашидзе, и исходя из самой фактуры этого человека, – сказал я, – можно сделать вывод, что в деле организации азербайджано-армянской резни он только выполнял приказ своего начальника, ослушаться которого не смел. Его личная ненависть к армянам в данном случае – явление второстепенное: не будь распоряжений начальства, он выражал бы свои чувства путем мелких административных пакостей, а не через подстрекательство к беспорядкам и кровопролитию. Эту версию подтверждает и то, что в нашем прошлом господин Накашидзе за свои действия не понес никакого наказания, хотя любое вменяемое правительство должно было отстранить его от должности и начать расследование.

– И что из этого следует? – спросил генерал Мехмандаров.

– А то, что наше дело распадается на две почти не связанных между собой половины, – ответил я. – Дело о всеобщей стачке и поджогах на нефтепромыслах необходимо расследовать и предотвращать немедленно. А вот следствие по вопросам о возбуждении межнациональной армяно-азербайджанской вражды и последующей резни требуется переносить в Санкт-Петербург и искать ответ там. По-иному никак, ведь в этом деле замешан некий высокопоставленный господин, имеющий право отдавать господину Накашидзе указания…

– Таковых в России только два, – хмуро заявил генерал Мехмандаров, – главноначальствующий на Кавказе князь Голицын и министр внутренних дел князь Святополк-Мирский, но только, насколько мне известно, князь Голицын сейчас тоже в Санкт-Петербурге, а отнюдь не в Тифлисе, лечится от последствий ранения, которое он получил при покушении на него армянских террористов. Он не в отставке, но после того покушения как бы отстранился от дел по состоянию здоровья.

При упоминании об армянских террористах полковник Тахателов сморщился, будто от зубной боли – я заметил это и предпочел свернуть этот разговор.

– Одним словом, – сказал я, – расследование дела о возбуждении межнациональных беспорядков переносится в Санкт-Петербург, куда я и заберу господина Накашидзе – сразу, как только мы покончим с более насущными вопросами. Пусть там с ним разбирается ваш государь и его люди. А пока, Дима, наложи на этого деятеля заклинание стасиса. В виде статуи этот тип мне будет гораздо симпатичнее.

Колдун щелкнул пальцами – и тяжело дышащий господин Накашидзе окаменел. Все, никто никуда не идет. Господин Мехмандаров уже набрал воздуха в грудь (видно, хотел что-то спросить), но как раз в этот момент доставили первого фигуранта из числа тех, за кем я посылал по городу охотничьи команды. Точнее, вице-губернатор Лилеев пришел сам, своими ногами, не делая ни малейших попыток к сопротивлению, в сопровождении лишь подпоручика-артурца и двух мрачных солдат. С первого же истинного взгляда становилось понятно, что пределом компетенции для этого честного и прямолинейного служаки является пост градоначальника в не очень крупном городе, где круг решаемых проблем ограничивается чисто хозяйственными вопросами. В должности же вице-губернатора он и вовсе пустое место, ибо целиком под влиянием своего непосредственного начальства. Но сейчас он взвинчен и жестоко сбит с толку, а потому готов наделать глупостей. Как говорили в наши времена, стрессоустойчивость этого господина находится на уровне около нуля.

– Господа, – недоумевающе произнес господин Лилеев, оглядывая нашу престранную компанию, – я совершенно не понимаю, что тут происходит. Меня, уважаемого человека, хватают будто какого-то босяка и силой тащат сюда…

– Никто этого господина не тащил, – буркнул сопровождавший вице-губернатора подпоручик, – все было в рамках вежливости и в пределах исполнения полученного приказа.

– Но вы же, господин подпоручик, сказали, что примените ко мне силу, если я не пойду сам! – взвизгнул господин Лилеев, – а это возмутительное насилие над личностью!

– У подпоручика Егорычева был приказ доставить без грубостей, – жестко сказал я. – Что он и сделал в меру вашего нежелания подчиняться распоряжениям.

– А вы, черт возьми, кто такой, господин хороший? – гордо вскинул голову вице-губернатор. – И что происходит с Михаилом Александровичем, почему он в таком странном виде и молчит, когда тут происходят возмутительные безобразия?

– Самедбек Садыкович, – устало сказал я, – как старший по званию среди подданных российского императора, объясните, пожалуйста, господину Лилееву текущую диспозицию. Должен же он знать, кто на ком стоял, и куда ему предстоит поехать, если мы сочтем, что он был связан с господином Накашидзе несколько больше, чем положено по службе.

Интересно было наблюдать, как пылающий гневом человечек, услышав слова «сам Артанский князь» и прочитав карт-бланш, сдувается прямо на глазах, словно проколотый воздушный шарик, разве по воздуху с шипением не летает. А уж перспектива по такому поводу поехать в Петербург и предстать пред светлы очи Михаила Второго и вовсе пугает его до колик. Если такое случится, то тридцать пять лет беспорочной службы полетят псу под хвост.

«Сергей Сергеевич, – мысленно говорит мне Дима Колдун, – я, конечно, не Анна Сергеевна, но даже мне понятно, что этот человек внутри пуст и не представляет интереса».

«Вижу, – так же мысленно отвечаю я, – поэтому отставляем господина вице-губернатора в сторону. Он – специалист технический, и нужен будет при любой власти. Дождемся следующего фигуранта по списку, и будем решать уже с ним».

Следующим фигурантом оказался бакинский полицмейстер Федор Деминский – его орлы подполковника Бутусова доставили с битой мордой и заломленными за спину руками.

– Пытался отстреливаться, – коротко сказал мне старший команды поручик Енджеевский, вручая мне новенький пахнущий порохом Смит-Вессон, – да только, по счастью, ни в кого не попал.

Один Истинный Взгляд на господина полицмейстера подтвердил, что этот человек по самые уши замешан в делах господина Накашидзе, да и, по данным Ольги Васильевны, чины полицейского управления не только не препятствовали резне, но и принимали участие в ее организации. И было в господине полицмейстере нечто такое, что говорило, что у этого слуги больше чем один господин. По одной линии указания к нему поступали от господина Накашидзе, по другой – от директора департамента полиции Лопухина, но был еще и третий хозяин, не входящий в официальную иерархию – с ним господин Деминский связывал свое материальное благополучие. Сложилось впечатление, что, выполняя указания Лопухина и третьего неизвестного господина, бакинский полицмейстер может действовать отдельно от губернатора Накашидзе, и даже не ставя того в известность.

Понятно, что местное полицейское управление надо чистить под корень, но сначала нужно подобрать для Баку нового полицмейстера и проследить, чтобы тот не оказался хуже прежнего. Пожалуй, будет полезно открыть портал в мир Содома и отправить туда господина Деминского на предмет свидания с герром Шмидтом. Потрошить его прямо здесь весьма неудобно, ибо еще неизвестно, что полезет из этого человека под влиянием заклинания Полной Откровенности. Маг разума, способный наложить соответствующее заклинание, в штате нашего гестапо имеется, а Колдун во время второй части нашего Марлезонского балета, когда мы начнем разрешать классовые противоречия, понадобится мне здесь.

– Значит, так, господа, – сказал я, – план прежний. Господин Накашидзе на время расследования, – («а на самом деле навсегда», – мысленно хмыкнул я), – отстраняется от власти. Исполняющим должность губернатора назначается генерал Мехмандаров, его товарищем – полковник Тахателов. Вице-губернатор Лилеев, если хочет сохранить стаж беспорочной службы, помогает им по технической части. Господина Накашидзе мы чуть погодя переправим в Санкт-Петербург, в казематы Петропавловки, а господин Деминский прямо сейчас отправляется к нам в тридесятое царство, к герру Шмидту на предмет проведения следствия. Я бы допросил его прямо здесь, но не хочу делать присутствующих заложниками тех зловонных тайн, что хранятся в этой голове.

Сказано – сделано. Ох и кричал господин полицмейстер, когда его с заломленными руками выталкивали на ту сторону в яростное пылание Содомского полдня… Совесть у этого человека не просто была нечиста – на ней явно не оставалось ни одного светлого пятнышка.

– Сергей Сергеевич, а что нам с Исааком Артемьевичем делать прямо сейчас? – спросил генерал Мехмандаров, когда портал закрылся и вопли стихли.

– Отправляйтесь в гостиницу, – сказал я, – и до завтра хорошенько отдохните. А завтра у вас начнется основная работа. Вам предстоит встретиться с главами общин – каждый со своей – и убедить этих уважаемых людей, что, вне зависимости от того, что им обещал господин Накашидзе или его помощники, ответ государства на любую межнациональную смуту будет стремительным и сокрушительным. А мы с господином Лилеевым приготовимся к встрече с нефтепромышленниками и противостоящими им революционерами, которых мои люди прямо сейчас ведут сюда. Задача сделать так, чтобы и овцы были целы, и волки сыты, пожалуй, может оказаться посложнее улаживания межнациональных смут.

Два часа спустя, там же. Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Вскоре после того, как генерал Мехмандаров и полковник Тахателов отправились в гостиницу, в губернаторский дом стали доставлять первых «приглашенных». И вот – такая картина: входит уважаемый нефтепромышленник или пламенный революционер и первое, что видит перед собой – нерукотворный статуй господина Накашидзе. Скульптор – Д. Колдун. Весьма впечатляющее и поучительное зрелище. Ну а потом нефтепромышленников, хозяев приисков и управляющих рассаживают на мягких стульях по правую сторону от входа, а революционный элемент – по левую. Кстати, ни те, ни другие отнюдь не были довольны своим недобровольным присутствием на этом внезапном ночном совещании. Но с вооруженным караулом не поспоришь. Нефтепромышленники громко возмущались – правда, только до тех пор, пока не натыкались на мою особу и не выслушивали из уст подполковника Бутусова текст императорского карт-бланша. Однако революционеры вели себя тихо и пришибленно, воспринимая происходящее как странную разновидность ареста, после которого их всех скопом отправят в местную тюрьму. Это было совсем не так, но говорить я с ними собирался только тогда, когда все будут в сборе.

Единственными из «борцов за свободу», которых я в случае оказания ими вооруженного сопротивления приказал не тащить сюда, а кончать на месте, были члены Боевой Организации партии эсеров и дашнакские боевики. Теперь кое-где по городу будут валяться безголовые трупы, так как перестреливаться с моими первопризывными амазонками – дело дурацкое. Достал оружие – значит, уже труп. В этом смысле социал-демократы всех разновидностей мне куда милее: это люди, как правило, не вооруженные и упирающие в основном на агитацию, а не на бросание бомб и пальбу из браунингов.

А тех дашнаков, которых все-таки доставляли сюда живыми, я тут же выталкивал через портал в пылающее жаром Тридесятое царство герру Шмидту на закуску. А то возникло у меня подозрение, что одним из заказчиков резни армян было руководство партии Дашнакцютун. Кто они были для местного армянского населения, привыкшего полагаться на полицию, до тех событий? Ноль без палочки! И вдруг – стрельба, резня, бесчинства, а полиция не просто бездействует, но и подстрекает погромщиков к более решительным действиям. И тогда на сцене появляются вооруженные боевики и организуют оборону армянских кварталов от беснующейся толпы. Провокация вполне в стиле Кровавого Воскресенья. Кстати о полиции: городовые, как только в городе начался шум, куда-то попрятались – точно так же, как и при начале резни в нашей истории.

Постепенно помещение заполнялось народом. По правую сторону сидят уважаемые господа нефтепромышленники Павел и Аршак Гукасовы, Иса-бек Гаджинский, Степан Лианозов, управляющий бакинским отделением фирмы «Манташев и К» господин Карапетов, владелец завода бурового оборудования (первого в России) Муртуза Мухтаров, директор британской фирмы «Бакинское общество русской нефти» Гаджи Зейналабдин Тагиев, управляющий обществом Тер-Акопова Григорий Григорян, директор-распорядитель городской конторы «Бакинского нефтяного общества» господин Корсаков, управляющий Бакинским отделом фирмы братьев Нобелей финн Густав Эклунд, директор принадлежащего Ротшильдам «Каспийско-Черноморского общества» бывший австрийский подданный Арнольд Фейгль. По поводу последнего у меня сразу возникли вполне обоснованные подозрения. Под Истинным Взглядом этот человек смотрелся вполне однозначно – да так, что у меня от ярости на загривке дыбом вставала шерсть.

По левую сторону – весь бакинский революционный бомонд. От партии большевиков – весь местный комитет партии: Александр Стопани, Прокопий Джапаридзе, он же Алеша, Иван Фиолетов, Владимир Бобровский и его жена Цецилия Зеликсон, Петр Монтин и еще один молодой человек кавказской наружности, легкой небритостью прикрывающий оспенные шрамы. Когда его ввели, Колдун мысленно сказал мне, чтобы я обратил на него внимание… Я обратил. Истинный Взгляд – это такая штука: и захочешь, а мимо не пройдешь. Уж не знаю, взял он уже себе свой первый взрослый псевдоним «Коба» или пока пробавляется подростковым прозвищем Сосело (Хулиган)… Но с Кобой потом. Он здесь, судя по всему, не местный, а приехал на несколько дней из Тифлиса, уточнить местным товарищам программу действий.

За большевиками сидят и беспокойно ерзают армянские социал-демократы из партии «Гнчак» Тигран Арутюнян, Овсен Тер-Вартанян и Давид Тер-Даниелян. Беспокойство их связано с тем, что несколько их буйных товарищей, схватившихся за оружие, были беспощадно застрелены, а потом обезглавлены. Мешки с их сумасшедшими головами стоят тут же, в углу. А еще эти трое вздрагивают всякий раз, когда новодоставленных «пациентов» вместо того, чтобы усадить на стулья, беспощадно выталкивают куда-то через открывающуюся прямо в воздухе дыру, откуда несет жаром, как из печи, и доносятся ароматы мирры и ладана. А как еще реагировать на программный бред о возможности построения социализма в отдельно взятой Великой Армении, часть которой планировалось оторвать от Турции, а часть от Российской империи? Интересно знать, за счет чего такое государство собиралось существовать и насколько долго оно продержалось бы в полностью враждебном окружении…

За армянскими фантазерами из «Гнчак» сидят азербайджанские товарищи из организации «Гуммет». Мамед Эмин Расулзаде под Истинным Взглядом читается не как марксист или просветитель, а как русофоб и националист, так что отсюда он пойдет со мной в мир Содома, и никуда более. Совсем еще молодой Султан Меджид Эфендиев, наоборот, представляется мне скорее как пламенный большевик, чем как национальный деятель либерального толка. Надо бы попросить его пересесть, чтобы не создавать чересполосицу по идейному признаку. И то же касается Асадуллы Ахундова. Последний из гумметовцев Мешади Азизбеков – тоже скорее большевик, чем либеральный националист, а значит, из всех присутствующих у меня «неправильно» сидит только господин Расулзаде.

И наконец вводят братьев Шендриковых: Льва, Илью и Глеба – на этих у меня отдельная ориентировка. Эти тоже оказывали сопротивление, только невооруженное, поэтому, несмотря на отрихтованные фейсы, живы и почти здоровы. Махаться с моими амазонками на кулаках – такое же безнадежное занятие, как и перестреливаться с ними их пистолетов. Увидев этих трех политических акробатов, господин Фейгль бледнеет и делает попытку вскочить со стула, но Колдун без всякой моей команды пригвождает его к месту заклинанием паралича. Говорить он в таком состоянии сможет, а двигаться – уже нет. Ну что же: кворум собран, а значит, можно начинать разговор. Но сначала – еще одно дело. Увидев, что в мои сети попался будущий отец народов, я мысленно посоветовался с Михаилом и решил слегка изменить свой первоначальный план. Точнее, Михаил так заинтересовался этим молодым человеком, что счел возможным на пару часов оставить свой пост в Зимнем Дворце.

И вот открывается портал, за которым вместо пылающего жаром полдня Тридесятого царства – полутемное помещение Готической библиотеки Зимнего дворца, и оттуда чуть боком влезает всероссийский самодержец Михаил Второй, одетый в мундир генерал-лейтенанта. При его появлении, будто повинуясь мысленной команде (чего на самом деле не было), будто подброшенные пружинами, вскакивают господа нефтепромышленники (за исключением господина Фейгля), а за ними нехотя поднимаются со стульев революционеры. Одновременно в струнку вытягиваются присутствующие тут же русские солдаты и офицеры, включая подполковника Бутусова. И лишь мои первопризывные амазонки остаются стоять вольно, бросая на Михаила заинтересованные взгляды. Замуж они, за редким исключением, не выходят, но совсем не прочь, покувыркавшись с приятным им мужчиной из Верхних миров, родить от него хорошую дочь. Михаил полностью соответствует их идеалам подходящего мужчины, и к тому же он не женат, что в их глазах дополнительно увеличивает его привлекательность в качестве потенциального партнера по горизонтальным танцам. Но мои девочки службу знают, и в обстановке, приравненной к боевой, ничего личного с их стороны быть не может, так что даже оценивающие взгляды – только искоса.

Как только Михаил перешел на эту сторону, я наложил на него Истинный Взгляд, потому что он тоже должен видеть суть вещей, а не только поверхностную видимость. Дождавшись пока заклинание «осядет», он обвел глазами присутствующих и сказал:

– Вольно, господа, садитесь. Сергей Сергеевич, а почему господин Накашидзе в таком странном виде? Неужели нельзя было поступить с ним как-то по-другому, не так сурово?

– Господин Накашидзе выключен из игры, – сказал я, – потому что произнес уже свои главные слова. Вот послушайте…

Моя энергооболочка записала наш тогдашний разговор, поэтому я просто включил режим воспроизведения. И Михаила, и присутствующих (а среди них было немало тех, кого этот человек ненавидел всеми фибрами своей души) эта беседа впечатлила по полной. Гневные взгляды скрестились на статуе бакинского губернатора и с правого, и с левого флангов. И только русский самодержец остался внешне невозмутим.

– Теперь все понятно, – сказал он, – пусть стоит, пока мы не забрали его с собой. Кстати, а как долго это может продолжаться?

– Ну… – пожал я плечами, – Батый от пленения и до суда простоял так в стасисе тридцать дней. А мог бы и триста лет. Удобно же: кормить пленника не надо, караулить не надо, до ветру водить тоже не надо. Время для него стоит, так что в тот момент, когда заклинание снимут, клиент будет как новенький. Главное, чтобы слуги вовремя стирали с него пыль веков…

– Действительно удобно, – согласился Михаил, – особенно в свете того, что Тайная Канцелярия у нас только формируется. Не были бы вы, Сергей Сергеевич, так любезны добавить к господину Накашидзе и других деятелей того же толка? Расследовать их деятельность сейчас пока некому, оставлять этих людей на свободе опасно, а сажать их в тюрьму, даже в казематы Петропавловки, может выйти еще хуже, потому что там их будут по-всякому пытаться умертвить, чтобы добиться неразглашения опасных тайн.

– Разумеется, Михаил Александрович, мы окажем вам любую помощь, какая только будет в наших силах, – кивнул я. – И не только в этом вопросе. И вы знаете почему.

– Спасибо вам, Сергей Сергеевич, – поблагодарил Михаил, – а теперь давайте перейдем к главному делу сегодняшнего дня – ведь ради него мы и собрали сюда этих достойных людей. Да, господа, вы не ослышались: достойные люди имеются тут с обеих сторон, как, собственно, и недостойные.

Император обвел присутствующих взглядом и поднял вверх палец.

– Но мы не можем допустить, чтобы кто-то подрывал устои нашего государства и призывал к низвержению самодержавия, – веско произнес он. – Ни к чему хорошему такой путь борьбы за народное счастье этому самому народу не принесет. Даже в случае успеха революции, которой мы будем противиться изо всех сил, последуют несколько лет междоусобной кровавой смуты ценой в двадцать миллионов жизней в основном рабочих и крестьян, а потом снова наступит диктатура одной партии и одного человека. Революции, господа марксисты, никогда не успокаиваются, пока не сожрут всех своих детей, и через Робеспьеров и Маратов по кругу не придут к императору Бонапарту. Так стоит ли вообще городить огород и лить кровь, чтобы в итоге вернуть все на круги своя? С другой стороны, мы категорически против такого положения дел, когда капиталисты, получающие огромные прибыли (это я о вас, господа нефтепромышленники) платят своим рабочим так ничтожно мало, что те влачат нищенское существование. Это тоже дорога в ад. Богатство государства исчисляется не по капиталам высших классов, а по благосостоянию низших. Если у нашего народа не будет денег на приобретение самого необходимого, развитие индустрии станет топтаться на месте, в то время как другие державы мира уйдут далеко вперед. А в конце концов неизбежным итогом нам опять видится революция, со всеми проистекающими последствиями. А посему, как самовластный государь, тиран и самодур, Мы повелеваем, чтобы на всех бакинских промыслах оплата, а также условия труда и жизни рабочих немедленно были приведены к тому же положению, что в настоящий момент имеется на предприятиях общества братьев Нобель и на заводе бурового оборудования господина Муртузы Мухтарова. Ответственным за выполнение моего указания я назначаю… – Михаил жестко усмехнулся, – господина Стопани[5]. С этой минуты он – Наш полномочный представитель по рабочему вопросу в городе Баку и его окрестностях. Александр Митрофанович, подойдите к Нам. Ну, смелее же, товарищ большевик, Мы не кусаемся.

Присутствующие дружно переглянулись: революционеры недоумевающе, а нефтепромышленники испугано; господин Лилеев и вовсе превратился в соляной столп, забыв, как дышать. Я же мысленно зааплодировал Михаилу: в нем явно прорезался тот Великий Император, каким его запомнил мир моей супруги Елизаветы Дмитриевны. Сказанное здесь и сейчас уже само по себе тянуло на революцию, а ведь мы с Михаилом предварительно ни о чем не договаривались, если не считать формулы тождества во время принесения нами встречной клятвы.

Тем временем Александр Стопани, наконец покончив с колебаниями, встал со стула и приблизился к императору. Вид он имел такой, будто ожидал, что Михаил сейчас над жестоко надсмеется над наивным революционером и прикажет бросить его в тюрьму. Но вместо того Михаил протянул ему прямоугольник белого картона размером с игральную карту, с изображением его «портрета». Таких моему протеже мы изготовили целую колоду, чтобы он мог раздавать их для связи нужным людям, благо наличие энергооболочки позволяло ему иметь практически неограниченное количество контактов.

– Что это… государь? – неуверенно спросил Стопани, глядя на изображение императора, искусно выписанное на картоне.

Тоном инструктора, обучающего новобранца, тот ответил:

– Это, Александр Митрофанович, нечто вроде телефона, не нуждающегося ни в проводах, ни в барышнях на коммутаторе. Достаточно вам провести по портрету пальцем – и вы уже с Нами на связи.

– Возьмите и мою карточку тоже, – сказал я Стопани, протягивая свой «портрет», – если ситуация потребует срочного вмешательства – например, в случае если какая-нибудь паскуда придет вас арестовывать или убивать – то я немедленно явлюсь к вам на выручку людно и оружно, и тогда всем виновным лучше будет самостоятельно повеситься на ботиночных шнурках. Плохо будет всем, вплоть до самых высокопоставленных персон, а не только непосредственным исполнителям. А еще мы с Михаилом Александровичем непременно узнаем, если вас внезапно захватят или, не дай Бог, убьют, и вы не успеете сообщить о нападении. Карты, которые вы держите в руках, сообщат нам и об этом. И тогда я тоже выступлю в поход – ибо человек, находящийся под нашей защитой, неприкосновенен.

– Да, Александр Митрофанович, – сказал Михаил, – мое неудовольствие виновные, пустившись в бега, на какое-то время пережить смогут, а вот неудовольствие Сергея Сергеевича гораздо страшнее, ибо нет для него ничего невозможного. От него не скроешься ни в Женеве, ни даже в аду. Отовсюду достанет железной рукой и заставит пожалеть о содеянном.

– Если кто-то из виновных добежит до самого ада, – махнул я рукой, – то и черт с ним, там ему самое место. При этом я надеюсь, что присутствующие здесь будут достаточно благоразумны и не заставят меня прибегать к крайним мерам.

– Да вы, господа самовластные монархи, самые настоящие карбонарии! – воскликнула, набравшаяся храбрости Цецилия Бобровская-Зеликсон. – Это что же такое должно было произойти в мире, чтобы мы могли услышать от русского царя, что богатство государства определяется благосостоянием беднейших слоев его народа?

– Об этом, товарищ Бобровская, как-нибудь потом, в узком кругу, – сказал я. – Пока же примите программу вашего нового императора как данность. А теперь пора заслушать господ нефтепромышленников: собираются они выполнять наши с Михаилом Александровичем разумные требования или необходимо перейти к репрессиям против отдельных представителей крупной буржуазии…

– Вот именно, господа нефтепромышленники, – ухмыльнулся Михаил. – Мы вас внимательно слушаем. Начнем, пожалуй, с господ Гукасовых…

– Помилуйте, государь! – вскричал Павел Гукасов, старший из братьев в семейном тандеме, – вы же нас совершенно разорите!

– Госпожа Смитсон, – прищурился Михаил, – дайте Нам, пожалуйста, справку о благосостоянии господ Гукасовых.

Мэри смерила означенных братьев тем оценивающим взглядом, который присущ только магам Богатства. При этом оба беспокойно зашевелись, как будто у них прямо сейчас при всем честном народе вывернули карманы и заглянули в бумажники. Ну да, в свое время, заключая сделки с тевтонами, наш главный финансист всегда четко знала, какая цена для каждого вида товара является справедливой, а в случае эмиграции в мир Содома – какую сумму тот или иной богатенький буратино без ущерба для собственной платежеспособности способен уплатить за проход через портал.

– Общий капитал фирмы, именуемой «Каспийское товарищество», – мерным академическим тоном произнесла Мэри, – в настоящий момент составляет более двадцати миллионов рублей, из них семьдесят процентов принадлежат семье присутствующих здесь господ Гукасовых. При этом чистая прибыль превышает полтора миллиона рублей в год, но… – она сделала паузу, – большая ее часть, полученная за счет экспорта нефтяных товаров за границу, в Россию не возвращается, а оседает на счетах в заграничных банках. Этот насос, Ваше Императорское Величество, выкачивает не только нефть из земли, но и деньги из вашей страны. Продажи внутри России покрывают в основном только текущие расходы производственных подразделений и личные нужды владельцев компании, проживающих на территории вашей Империи. Таким образом, увеличение денежного содержания наемных работников владельцам капитала придется покрывать за счет урезания личного потребления.

– Это неправда! – воскликнул Аршак Гукасов, в то время как его брат Павел опустил голову.

– Нет, правда, – сказал я. – И еще я вижу, что в этом деле есть еще какая-то пока малопонятная мне связь с планировавшимися в Баку армянскими погромами.

– Мы тоже это видим, – сказал Михаил. – Сергей Сергеевич, не будете ли вы так любезны применить свои особые способности для окончательного проявления истины в этом вопросе?

– Буду, – буркнул я. – Дима, наложи на этого типа «Полное Откровение».

Колдун бросил на Аршака Гукасова свой внимательный взгляд – и у того в буквальном смысле полезли на лоб глаза.

Давясь словами, он начал вещать:

– Я – патриот свободной Армении, а Российская империя – это тюрьма народов. Мой несчастный истребляемый народ пытался найти в русских пределах спасение от турецкой резни, а его гонят обратно, прямо в руки палачей. Вы говорите, что освободили нас от турецкого ига, но ваше рабство еще хуже прежнего. Вы отбираете наши храмы и монастыри и глумитесь над нашими святынями. Вы не считаете армян за людей и грозитесь оставить от нас только чучела в музеях. Ненавижу! Я дам денег любому, кто будет бороться против вас, а на быдло, послушно гнущее спины на промыслах, мне наплевать, будь они хоть три раза армяне. Мне наплевать на самодовольных лавочников, думающих, что от гнева толпы их защит русская полиция. Ни кого и ни от чего она не защитит, или я не знаю господ Накашидзе и Деминского… Эти двое – такие же ненавистники армян, как и их начальник, князь Голицын. Когда прольется кровь, они будут только аплодировать. И вот тогда появятся настоящие защитники армянского народа, вооруженные и очень злые…

По мере того как этот деятель говорил, его соседи отодвигались от него, в том числе и Павел Гукасов.

– Аршак! – наконец воскликнул он. – Ты что такое говоришь?!

– Я говорю то, что думаю, – ответил тот, – и очень жаль, что вы с Абрамом[6] не на моей стороне, а на стороне наших угнетателей. Я бы мог промолчать или соврать, но пока здесь это исчадие ада, Артанский князь Серегин, это попросту невозможно. Если он тебя спрашивает, то ты ответишь правду, хочешь ты того или нет.

– Исчадие ада?! – хмыкнул Михаил, бросив беглый взгляд в мою сторону. – Сергей Сергеевич, предъявите, пожалуйста, свои верительные грамоты, да только осторожно, чтобы никто из присутствующих случайно не ослеп.

Ну я и предъявил… как когда-то генералам в Мукдене. Жмурились потом все минут пять – разумеется, кроме тех, кто был под воздействием Истинного Взгляда. Но наиболее потрясенным выглядел Аршак Гукасов: раскрытый рот и выпученные ничего не видящие глаза.

– Должен сказать, – с невозмутимым видом продолжил Михаил, – что сидящий тут Аршак Гукасов наговорил сейчас по минимуму на двадцать лет каторги, а по максимуму на плаху с топором. Ни одно государство не сделало для спасения армян так много, как Российская империя, но вместо благодарности этот человек испытывает к нам лютую ненависть. Пса, укусившего дающую руку, обычно пристреливают, и я не собираюсь отступать от этого правила. Мой пращур Петр Великий так бы и сделал. Башку с плеч, и дело в архив. Но я добрый, поэтому моим личным императорским решением Аршак Гукасов приговаривается к изгнанию из этого мира и передается в распоряжение Артанского князя Серегина, чтобы тот закинул его в какой-нибудь глухой закоулок Мироздания. При этом доля собственности этого человека в семейном предприятии следует секвестрировать в пользу государства. Что касается князя Голицына, то мы с ним по поводу его нелюбви к армянам еще пообщаемся в присутствии дотошных следователей и внимательных секретарей. Уж очень нам интересно, ставил этот человек себе целью только передел финансовых потоков, или в это дело еще затесался чей-то политический интерес. Для всех прочих присутствующих здесь армян должен сказать, что я уже подписал указ о возвращении собственности Апостольской армянской церкви и разрешении деятельности армянских школ. И на этом этот вопрос закрыт. Точка. А теперь вернемся к нашим текущим делам…

Тем временем к осужденному на изгнание подошли двое солдат, чтобы сдернуть этого человека со стула и пинком отправить через открывшийся портал в жаркий мир Содома. И тут случился сюрприз…

– Несправедливо будет карать только меня одного! – выкрикнул Аршак Гукасов, еще находящийся под влиянием Полного Откровения. – Господин Манташев, например, придерживается по отношению к Российской империи того же мнения, что и я…

– С этим господином мы поговорим в другом месте и в другое время, – изрек Михаил, делая знак, чтобы смутьяна убрали бы прочь с его глаз. – А пока меня интересует только рабочий вопрос. Господин Карапетов, как управляющий бакинскими предприятиями господина Манташева, ответьте мне: вы будете выполнять поставленные Нами условия или все-таки придется брать за жабры вашего хозяина? Сразу предупреждаю – упрямство в этом вопросе может дорого ему стоить.

– Ваше Императорское Величество… – развел руками управляющий, осклабившись в приторной улыбке, – воля ваша, но я человек подневольный, и должен в точности исполнять все указания владельца предприятия.

Михаил пожал плечами и бросил на меня вопрошающий взгляд.

– Сергей Сергеевич, вы можете обеспечить доставку сюда господина Манташева, так сказать, в своем любимом стиле, одна нога здесь, а другая там? – спросил он. – Видит Бог, я хотел этого избежать, но раз уж господин Карапетов оказался настолько упрям, то следует показать, что никто не сможет выскользнуть из ваших длинных рук, ибо расстояния вам не помеха.

Пока я задавал соответствующее задание энергооболочке, «публика» затаила дыхание: их-то сюда собирали самым обыкновенным способом – путем выколупывания из домов и доставкой под конвоем. Правда, через портал сюда пришел Михаил, а еще до этого таким же способом в мир Содома отправлялись пленные дашнакские и эсеровские боевики. И вот теперь мне в очередной раз предстояло достать кролика из шляпы – точнее, нужного императору человека из города, расположенного за четыреста пятьдесят километров от Баку. Координаты дома этого господина энергоооблочке удалось выудить из памяти присутствующих. Двухэтажный особняк на улице фельдмаршала Паскевича, дом восемь. Большинство из тех, кто сидит по правую руку от меня, были туда вхожи, и неоднократно бывали в гостях у богатейшего человека Российской империи. К моему удивлению, неплохо знал о его местонахождении и милейший Сосо. Как оказалось, выполняя функции разъездного агента Тифлисского комитета РСДРП, он неоднократно получал от господина Манташева некоторые суммы «на революцию». Михаилу я об этом пока решил не говорить. Мне с будущим товарищем Сталиным еще отношения налаживать, что само по себе дело непростое, а уж если я начну выдавать его маленькие тайны, на этом деле и вовсе можно ставить крест.

Но вот все готово. Над южной окраиной Тифлиса на высоте примерно пятисот метров отрыто просмотровое окно. Мэри подходит ко мне вплотную и начинает сканировать местность на предмет присутствия крупного финансиста. Это политик из господина Манташева неважный, а вот деньги к нему липнут как бы сами по себе. Не исключено, что он тоже маг богатства, как и Мэри, только неинициированный.

– Большой дом под красной крышей на перекрестке двух улиц в самом центре квартала, – после некоторой паузы тихо говорит Мэри. – Он там. Другого финансиста первого порядка поблизости просто нет.

Магия Богатства сочетается с моей силой даже меньше, чем магия Огня, поэтому с Коброй я могу разговаривать мысленно и имею возможность вместе с ней входить в подсознание к пациентам бойца Птицы, а вот при общении с Мэри мы вынуждены облекать свои мысли в слова. Птица говорит, что она, бедняжка, из-за этого очень переживает, считая себя неполноценной в нашей компании высших магов. Быть может, попробовать включить ее в состав нашей «пятерки», наряду с Коброй, Колдуном, Анастасией и Птицей – но только в таком случае ее состав желательно усилить Медиком и Клириком. А вот с этим есть определенные проблемы. Единственные подходящие кандидатуры – это Лилия и отец Александр, ибо магов Жизни, близких нам в подходящей степени, в нашей компании больше нет, а священник и вообще только один. Но включать в управляющую команду аватара Отца мне кажется наглостью, да и Лилия все-таки олимпийская богиня, а не простая смертная вроде всех остальных…

«Хорошо, папочка, – доносится до меня мысленный голос Лилии, – я очень рада, что ты вспомнил о моей скромной персоне, и обязательно переговорю с дядюшкиным аватаром. Не думаю, что он тебе откажет. Верхние миры – они такие, сложные, и там тебе понадобится вся мощь, какая только возможно. А еще в этом деле у меня есть личный интерес…»

Бип… Бип… Бип… Вот и поговорили…

Тем временем просмотровое окно спикировало с высоты внутрь нужного мне дома, и я открыл полноценный портал, куда тут же ринулись мои первопризывные амазонки. Задача – скрутить за тридцать пять секунд и доставить сюда. Правда, если господин Манташев уже собирался отходить ко сну, то следует дать ему одеться, а то как-то неприлично тащить пожилого человека на всеобщее обозрение в домашнем халате и шлепанцах или вовсе в ночной рубашке и босиком. Быть может, нам с этим человеком еще придется сотрудничать – так что не стоит допускать лишних унижений.

Сначала по ту сторону портала было тихо, потом треснуло несколько пистолетных выстрелов. Явно стреляли из пистолета Федорова и его прародителя – браунинга образца третьего года. Я уже было начал волноваться, но тут все закончилось. Из зева портала показался грузный седоусый старик типично кавказской внешности, который шел сам, без подталкиваний и понуканий, а следом за ним мои амазонки ввели черноволосого молодого человека лет двадцати пяти: его левая рука была заломлена за спину, а правая, в окровавленном рукаве белой рубашки, висела вдоль тела плетью. Девочки позаботились, чтобы этот поц не издох раньше времени, перетянув раненую руку жгутом у самого плеча. Вах, как хорошо получилось! С первого взгляда было видно, что неудачливым стрелком оказался старший и любимый сын старого Манташева Левон – весьма-таки легковесный человек, мот, жуир, страстный лошадник и бонвиван, и в тоже время не менее успешный финансист, чем его отец. И в тоже время, если мы крепко будем держать младшего Манташева за фаберже, то старший сделает все, что для нас необходимо, и даже больше.

Увидев Михаила, Манташев-старший неожиданно побледнел как смерть и пробормотал: «Помилуйте, государь»; только что на колени не упал. Не знаю, что он себе навоображал, когда в его дом вроде бы ниоткуда вломились наглые вооруженные девки в иностранной военной форме, но вот встреча с самим императором оказалась для него явной неожиданностью.

– А что, Александр Иванович, есть за что вас казнить? – с иронией спросил Михаил. – Ладно, вижу, что есть, но я сегодня добрый, и при условии вашего полного содействия готов начать все с чистого листа. Ваши изменнические настроения в какой-то мере извиняют злонамеренные действия некоторых сановников моего брата, по непонятным нам пока причинам ополчившихся против армянской нации. Процесс выдворения армянских беженцев обратно в Османскую империю я приказал прекратить, имущество Апостольской армянской церкви вернуть с извинениями, национальные армянские школы разрешить открыть, а в отношении князя Голицына начать следствие на предмет подрыва безопасности Российского государства. И все. Мой брат находится за пределами этого процесса, и его имя в нем не будет упоминаться вовсе. Вполне достаточно и того, что я извиняюсь перед вами от его имени.

– Да, Ваше Императорское Величество, – выпрямившись, сказал Манташев-старший, – всего, что вы сейчас сказали нам, армянам, вполне достаточно для того, чтобы восстановить веру в справедливость верховной власти. Но я не понимаю смысла этого ночного собрания, на которое эти ваши, гм, фурии, выдернули меня считайте прямо из постели… И вообще – где мы сейчас находимся, я не узнаю этого места?

– Мы, Александр Иванович, сейчас находимся в доме бакинского губернатора господина Накашидзе, – произнес Михаил, – если вы обернетесь, то увидите гостеприимного хозяина. Только он сейчас немножечко безмолвен и недвижим, потому что наряду с князем Голицыным находится под следствием по подозрению в совершении государственного преступления. А собрали Мы здесь посреди ночи уважаемых господ и не менее уважаемых товарищей для того, чтобы попытаться найти способ с наименьшими издержками предотвратить кровавую смуту, в ближайшее время уже готовую вспыхнуть в Баку и окрестностях. Сначала против нефтепромышленников должны подняться рабочие, доведенные до отчаяния нищенскими заработками, а потом против армянского меньшинства взбунтуется магометанское большинство; и все то время, пока тут будет литься кровь и полыхать нефтяные вышки, господин Накашидзе собрался честно просидеть в кустах.

– Неужели, Ваше Императорское Величество, у вас не осталось солдат и казаков, чтобы залпами винтовок и нагайками призвать к порядку взбунтовавшееся быдло? – спросил Манташев-старший.

Сказал и осекся, потому что от его слов у Императорского Величества от ярости округлились глаза и встали дыбом усы, отчего он стал похож на своего пращура Петра Великого, только без палки.

– Это Нам здесь решать, в кого стрелять из винтовок и кого бить нагайками! – прорычал Михаил. – Вы, жирные коты, владельцы заводов, нефтяных приисков и газет, считаете себя солью земли и главными людьми в государстве, но это далеко не так. Вас в случае крайней необходимости я могу перестрелять как бешеных собак или сгноить на каторге в Сибири, заменив государственными чиновниками, тем более что почти никто из вас своими предприятиями давно не руководит, переложив это дело на наемных управляющих. А вот тех, кто пашет, сеет, стоит у станка и добывает нефть, мне заменить некем. Это из их труда проистекает и ваше богатство, и мощь государства. Это простой народ, без различия на русских, армян или татар, я в случае войны должен буду одеть в шинели и послать против врага, это мужики от сохи и рабочие в первую очередь должны верить в справедливость высшей власти… Не отдавая положенного своим работникам, вы совершаете страшный грех, и горе вам, если вы вовремя не одумаетесь!

– Вот так-то, Александр Иванович, – вздохнул Степан Лианозов, – настали для нас страшные времена. Государь-император Михаил Александрович, ударившийся в народолюбство, требует, чтобы мы думали о благополучии своих работников больше, чем о своих собственных нуждах, а в случае неподчинения грозит страшными карами.

– Ну, Сергей Сергеевич, – развел руками Михаил, – времена, понимаешь, для них страшные. Этих людей, пожалуй, ничем не проймешь, алчность их такова, что сверхприбыли для них дороже собственных голов. Ты что скажешь, а то Мы уже начинаем терять терпение…

– Нет, Михаил Александрович, – сказал я, – головы буржуям рубить пока преждевременно. Это всегда успеется, да и отрубленное обратно в случае необходимости не сможет приставить даже Лилия. Для начала их следует хорошенько ударить по карману, а вот как это лучше сделать, необходимо спросить у специалиста, чтобы случайно вместе с шерстью не снять с господ буржуев шкуру.

– Госпожа Смитсон, – спросил Михаил, – а каково ваше мнение по этому вопросу?

– Ваше Величество, – ответила та, – вам какое решение выдать: поверхностное, половинчатое или полностью соответствующее интересам вашего государства?

– Последнее, – неожиданно хриплым голосом произнес Михаил, – государственные интересы для меня важнее всего.

Тут все затаили дыхание, ведь каждый воспринимал слова «государственные интересы» по-своему. Товарищи революционеры подумали, что сейчас эта женщина скажет, что надо закрутить гайки, держать и не пущать, а любое недовольство народных масс подавлять силой оружия. И в то же время господа нефтепромышленники решили, что сейчас из уст этой суровой как Немезида женщины прозвучит роковое слово «секвестр», и они одним росчерком императорского пера лишатся всего, что было нажито ими непосильными трудами, ведь Михаил уже прямо говорил им, что не исключает и такого решения этого вопроса.

Мой начальник финансовой службы еще раз обвела внимательным взглядом присутствующих владельцев нефтепромыслов и управляющих, от чего тех пробило на холодный пот.

– Первое, что я хочу вам сказать, – в полной тишине размеренно сказала Мэри, – наступающий двадцатый век можно смело назвать веком нефти. Не так давно в Североамериканских Соединенных Штатах полетел первый аэроплан братьев Райт с бензиновым двигателем, в Германии по дорогам поехали первые автомобили конструкции господ Даймлера и Бенца, у вас в России вышел в плавание первый корабль с нефтяным двигателем внутреннего сгорания, а британский адмирал Фишер уже сказал свою коронную фразу: «Кто владеет нефтью, тот правит миром». И этот господин не ошибся. В следующие десять-пятнадцать лет потребность в нефти и продуктах ее переработки будет расти в геометрической прогрессии, и одним из самых крупных потребителей нефти станут военные. Небо над полями сражений заполонят тысячи боевых аэропланов, по земле, вытесняя кавалерию, поползут сотни бронированных механических чудовищ, а в море выйдут быстроходные турбинные крейсера и линкоры на нефтяном ходу. Из этого, Ваше Величество, следует, что нефть является стратегическим товаром, от которого напрямую зависит безопасность вашего государства, а значит, ее добыча, переработка и экспорт должны находиться под непосредственным государственным контролем.

– Госпожа Смитсон, так значит, вы все-таки предлагаете мне провести секвестр или, как говорили у вас в будущем, национализацию всей нефтяной промышленности? – спросил Михаил, в упор глядя на побледневших нефтепромышленников Истинным Взглядом.

– Нет, – покачала головой Мэри, – полная национализация будет шагом отчаяния и не лучшим вариантом. Во-первых – у вас еще нет государственной структуры, которая могла бы управлять национализированным производством, и ее еще требуется создавать. Во-вторых – такое решение приведет к хаосу в экономике и бегству капиталов из страны. Владельцы капиталов подумают, что сегодня вы без объяснения причин национализировали предприятия нефтепромышленников, а завтра это же произойдет с кем-нибудь еще. Нет, секвестр должен касаться только собственности ваших врагов народа, то есть, простите, государственных преступников, а еще предприятий, принадлежащих гражданам враждебных государств, а также тех, чьи владельцы не желают исполнять ваших законов. Будет вполне достаточно, если государство в вашем лице станет контролировать от трети до половины всей нефтяной промышленности. При этом ваши собственные подданные должны сохранить свою собственность, разумеется, при полном соблюдении всех ваших законов и уплате всех положенных налогов и пошлин. Одним из таких законов должен стать обязательный возврат на территорию вашего государства экспортной выручки. При недостатке нефтепродуктов на территории России пошлины необходимо повышать, а при избытке понижать. Полностью следует запретить экспорт нефти и продуктов ее переработки в страны, проводящие враждебную России внешнюю политику. Такой экспорт можно разрешить только в крайнем случае, и только в мирное время, при условии выплаты в доход государства дополнительных пошлин. Кроме того, поскольку добыча и переработка нефти является стратегическим направлением, все организационные структуры с зарубежной регистрацией необходимо ликвидировать, а в совете директоров каждой нефтяной компании у вас должен присутствовать собственный представитель с правом вето, которому будет вменена обязанность блокировать любые решения, идущие во вред государственным интересам. Вот это и называется государственным контролем нефтяной отрасли.

– Ну что, господа нефтепромышленники, – сказал Михаил, – согласны вы на эти более чем гуманные условия, которые в кратчайший срок Нашей монаршей волей будут оформлены в виде законов? Вот вы, господин Мухтаров? Согласны? Ну и замечательно. Господин Гаджинский тоже согласен! А вас, господин Тагиев, никто и не спрашивает. Вы хоть один из самых богатых людей в России, но продали свое дело английским инвесторам, и теперь не больше, чем директор. Великобритания – весьма недружественная для нас страна, и вступая с ее подданными в деловые отношения, вы были обязаны учитывать это обстоятельство. Господин Манташев? Сомневаетесь? А вот ваш сын ничуть не сомневался, когда связался с террористами. Что же, по подвигу будет и награда. Что, вы передумали? Замечательно! Господин Гукасов, задумайтесь и вы о судьбе своего брата. Выслать в другие миры тоже можно по-разному. Можно во вполне цивилизованные времена, к моему деду Александру Николаевичу, а можно туда, где только волки воют по лесам, а люди одеты в шкуры и дерутся камнями. Вы, господин Эклунд, можете не беспокоиться, с Эммануилом Людвиговичем я переговорю в Петербурге лично. А теперь давайте закончим с вопросом назревающей забастовки. Госпожа Смитсон, вам слово.

– Вы, Ваше Величество, очень удачно выбрали себе представителя по трудовым вопросам, – сказала Мэри. – С одной стороны, этот человек не подвержен соблазну подкупа со стороны владельцев предприятий, а с другой, способен удержаться от перегибов в прямо противоположную сторону. Это я говорю потому, что трудовые споры случаются не только на частных предприятиях, но и на тех, что находятся под управлением государства. Что касается трудового спора, то его тоже следует урегулировать на основании сборника законов о труде, которые еще предстоит написать. А пока такого кодекса нет, необходимо комиссионно составить временное соглашение…

– Погоди, Мэри, – сказал я, – комиссионное составление коллективного соглашения я предлагаю перенести в мою вотчину в Тридесятом царстве, потому что на коленке такие дела не делаются.

– Мы согласны, – сказал Михаил, обводя присутствующих Истинным Взглядом. – Нашей императорской волей в состав комиссии со стороны рабочих войдут господин Стопани, госпожа Зеликсон и господин Эфендиев. Со стороны нефтепромышленников комиссию составят господин Манташев, господин Мухтаров и господин Эклунд. Тот, кто не пожелает выполнить комиссионно составленное решение, пусть потом пеняет на себя. Встречаемся завтра днем здесь же.

Так мы и сделали. При этом я был так любезен, что развел недобровольных гостей по домам по схеме «одна нога здесь, другая уже там», то есть через порталы. А вот братья Шендриковы и Арнольд Фейгль отправились в Тридесятое царство в качестве подследственных. Возникло у нас с Михаилом некое предчувствие, что по большей части заварушка в Баку была как раз их рук делом, при этом трое первых играли роли исполнителей, а последний – заказчика. Да и спокойнее будет в Баку без этих обормотов. Вернулся в Зимний дворец и Михаил, а двое солдат внесли за ним статуй господина Накашидзе. Отправился с нами в Тридесятое царство и Левон Манташев. Во-первых, его следовало немного подлечить, во-вторых – прописать хорошую епитимью, чтобы в будущем не хватался всуе за оружие и не связывался со всякой политической шантрапой.

И в самую последнюю очередь я обратился к «чудесному грузину», как называл его покойный в этом мире Ильич.

– Сосо, – сказал я, – официально приглашаю вас стать моим гостем…

– Как братьев Шендриковых, господин Серегин? – резко спросил меня будущий товарищ Сталин.

– Нет, – ответил я, – просто в гости. Неужели вам не интересно проникнуть в тайны будущих времен и понять, что и откуда взялось?

– Самовластный князь зовет в гости сына сапожника! – воскликнул Сосо. – Наверное, мир сошел с ума…

– Да нет, – ответил я, – мир в своем уме, а вот вы, если откажетесь от моего приглашения, впоследствии об этом жестоко пожалеете. Такие приглашения я делаю только один раз. Это в одной плоскости я князь, а вы революционер и сын сапожника, а в другой все может быть наоборот.

И что же? Сосо согласился. Любопытство оказалось превыше опасений, тем более что в случае отказа я пообещал без всяких проблем переправить его в любое избранное им место.

Шестьсот двенадцатый день в мире Содома. Вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Шагнув вслед за мной через портал в мир Содома, Сосо окинул внимательным взглядом площадь Фонтана, башни-пагоды, потом глубоко вдохнул грудью воздух Высокого Леса.

– Пахнет как в храме… – задумчиво произнес он. – Господин Серегин, а где мы сейчас? В Индии, да?

– Ну, Сосо, – усмехнулся я, – разве можно быть таким невнимательным… Вон, видите кружащих над нами птеродактилей? В наше время даже в Индии эти твари вымерли пятьдесят миллионов лет тому назад. Между собой мы зовем эту часть Мироздания миром Содома, а для посторонних, чтобы не пугать непричастных людей, называем Тридесятым царством. Тут, за семьдесят миллионов лет до нашего времени, находится наша главная база, отсюда мы уходим в походы по мирам, и сюда же возвращаемся, чтобы отдохнуть и обдумать новые действия.

– И в самом деле, «мир Содома» – звучит страшновато… – сказал Сосо, покачав головой и оглядевшись. – Скажите, а это название имеет какое-то отношение к известной всем библейской истории?

– Имеет, – хмыкнул я, – можно сказать, это ее продолжение, впрочем, неизвестное в верхних мирах. Именно сюда, в мир, насквозь пропитанный магией, Господь сослал население тех двух проклятых городов. Но эти люди не исправились, а только усугубили свои пороки, ибо свобода воли человека подразумевает совершенствование как к добру, так и ко злу. Однако как раз здесь я нашел своих первых униженных и оскорбленных, чье положение было даже хуже, чем у обыкновенных рабов, и поубивал их господ. А потом я сказал им: «вы – это я, а я – это вы, и я убью любого, кто скажет, что мы не равны друг другу» и составил из них костяк своей армии. И нет в подлунных мирах более преданных и умелых бойцов, чем мои Верные – остроухие воительницы. Посмотрите по сторонам: вы видите этих гордых и статных красавиц? Это я поднял их из ничего, а они ответили на это преданностью и любовью.

– Вы, господин Серегин, ненастоящий князь, – убежденно произнес Сосо. – Настоящий с презрением относится к простонародью, считая его прахом под своими ногами, а вы говорите такие вещи, которые даже мне кажутся невероятными. Теперь я понимаю, у кого наш новый император набрался таких сногсшибательных идей…

– Вы ошибаетесь, Сосо, причем в обоих случаях, – сказал я. – Я настоящий князь, чья сила состоит в преданности верных ему людей, а те князья, которых знали вы – просто надутые самомнением пустышки, глупой спесью прикрывающие отсутствие содержимого, необходимого для этого звания. Что же касается Михаила Александровича, то он изначально был таким, какой он есть сейчас. Мы только избавили его от сомнений и придали уверенности в своих силах. И с вами мы тоже обязательно проделаем то же самое.

– Со мной? – совершенно искренне удивился Сосо. – Но разве я будущий царь?

– В разных мирах вас запомнили по-разному, – глухим голосом сказал я. – В одних ваше положение было равно царскому, в других – отставало он него только на полшага, а власть, сосредоточенная в ваших руках, даже и не снилась бедняге Николаю, которого мне удалось отстранить от трона без единой капли крови и единого выстрела. Пострадавшие при этом японцы не в счет. Их микадо никто не заставлял нападать на Россию.

– Странно, – пожал плечами Сосо, – вы говорите невероятные вещи, в которые я не должен верить, а я почему-то верю. Вы, мой классовый враг, зовете меня в гости; я должен был отказаться от этого приглашения, а я соглашаюсь, хоть вы меня и не принуждали. Почему так, господин Серегин?

– Мне кажется, что вы, Сосо, согласились на мое предложение как раз потому, что я вас ни к чему не принуждал, – сказал я. – Если вас мучают сомнения, то я прямо сейчас могу переправить вас в любое место по вашему выбору.

– Нет уж, – тряхнул головой Сосо, – если вино налито, то его следует пить. Если я сейчас уйду, то потом всю жизнь не прощу себе этого малодушия, ведь здесь, у вас, я смогу узнать то, что мне не скажут больше нигде.

– Золотые слова, – сказал я, – а сейчас, слышите, бьют в гонг. Время ужина. Приглашаю вас принять участие в самой настоящей трапезе князя с его дружиной.

Он не стал отказываться, и мы пошли. Столовая располагалась в подвалах Башни Силы: огромное помещение, заставленное длинными «эскадронными» столами, магическое освещение, имитирующее свет люминесцентных ламп, заклинание (ослабленная версия Полога Тишины) смягчает стук ложек и гул разговоров.

Я веду Сосо не за гостевой стол, где сейчас ужинает назначенная Михаилом комиссия по рабочему вопросу, а туда, где принимает пищу старший командный состав вперемешку с моей первоначальной командой, Птицей и ее гавриками. Тут все его знают – правда, не такого молодого и в несколько других ипостасях, поэтому я представляю своего гостя очень коротко.

– Знакомьтесь, товарищи, это Сосо. Пока просто Сосо, а там поглядим.

– «Товарищи»? – потрясенно переспросил тот, присаживаясь на табурет, который для него оперативно принесла работница столовой из бывших мясных.

– Да, Сосо, товарищи, господ тут нет, – сказал я, усаживаясь во главе стола. – И даже моя супруга, в девичестве княжна Волконская, Елизавета ибн Дмитриевна, сидящая от меня по левую руку, тут тоже товарищ штурм-капитан. И графиня из далекого нечеловеческого мира Зул бин Шаб с дочерьми – нам тоже товарищи. Именно сейчас вы видите настоящего Артанского князя Серегина, а не тот образ, который я обычно показываю разным посторонним людям.

– А император Михаил об этом знает? – понемногу приходя в себя, спросил Сосо, принимая из рук подавальщицы глубокую миску с жарким из овощей, картофеля и мяса уткозавра.

– Император Михаил является Верным нашего Бати, – вместо меня ответила Кобра, окинув моего гостя теплым взглядом темных глаз, – а следовательно, он нам тоже товарищ. Ешьте, Сосо, не стесняйтесь, здесь вы среди друзей.

– Тебе, Кобра, партийное поручение, – сказал я, – после ужина отведешь нашего гостя в библиотеку к Ольге Васильевне и попросишь ее составить краткий обзор с тысяча девятьсот четвертого по восьмидесятые годы. Остаток истории, вплоть до нашего две тысяча семнадцатого года, доскажешь устно, чтобы Сосо понял, за что мы так не любим «товарищей» с националистическим душком, а также разных пустоголовых демократов. А потом подходи с ним на танцульки. Пообщаемся в относительно непринужденной обстановке…

– Спасибо за честь, Батя, – кивнула Кобра, – сделаю все в лучшем виде. Но почему ты сам не займешься таким дорогим гостем?

– Мне будет некогда, – отрицательно покачал головой я, – потому что в это время я вместе с мисс Мэри буду укладывать в одну постель пламенных революционеров и кондовых капиталистов, чтобы в результате они родили мне некий взаимоприемлемый документ по рабочему вопросу. А это не так просто.

Шестьсот двенадцатый день в мире Содома. Поздний вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости.

Библиотекарь Ольга Васильевна Потапова.

Два часа, что отделяют ужин от начала танцулек, в библиотеке самое горячее время. Народ торопливо приникает к книжной мудрости перед тем, как, встрепенувшись, пойти, как говорит Ася-Матильда, «колбаситься и топыриться» под звуки нашего сводного оркестра. Сначала я была в шоке от такого сочетания духовного и не очень, а потом привыкла. Народ у нас тут по большей части молодой или радикально омоложенный, и поэтому физическая активность и положительные эмоции диких танцев для него не менее важны, чем книжные знания. Да и мне самой, помимо поправки здоровья, уже неоднократно предлагали скинуть лет двадцать, да только я пока воздерживаюсь. Вот и мой Александр Семенович на радикальное оздоровление организма согласился, а на уменьшение видимого возраста – нет, и теперь бегает как молодой, сохраняя при этом солидную внешность мужчины, которому «за сорок». И только иногда, когда оркестр играет медленный танец, мы с ним выходим вспомнить молодость, в остальное же время предпочитаем оставаться в роли зрителей.

Но сегодня привычное течение событий оказалось нарушено сначала Митей-Профессором, попросившим у меня по поручению Серегина советский КЗоТ «для одного важного дела», а потом и Никой-Коброй, которая привела с собой плохо одетого молодого человека кавказской наружности, кого-то мне смутно напоминающего.

– Ольга Васильевна, душечка, вот этого юношу зовут Иосиф, – сказала она, сделав ударение на последнем слове. – Сделайте ему, пожалуйста, конспективную подборку материалов за двадцатый век, от тысяча девятьсот четвертого года по ваше время. А потом я расскажу ему, что было дальше, вплоть до нашего две тысячи семнадцатого…

Я подумала, что прежде такую же подборку мне приходилось делать для Николая Второго, только там период по понятным причинам ограничился восемнадцатым годом, а тут требуется кратко изложить весь двадцатый век, да еще потом Ника от себя собирается рассказать о том, что было уже после нас. Я, например, когда узнала, чем должна была закончиться Перестройка, то плакала долго и горько…

И только потом с неизбежной очевидностью мне вдруг стало ясно, что за Иосифа привели ко мне в библиотеку… наверняка по указанию самого товарища Серегина. Никакой другой вариант при этом даже не просматривался. Руки мои, снимая с полки учебники по истории СССР за 9-й и 10-й классы, а также учебник «Истории КПСС», дрожали. У нас об этом человеке говорили или очень плохо, или никак, но когда я завела об этом разговор с Серегиным, он сказал, что эта пропаганда была частью негативной демобилизующей обработки, результатом которой стало то, что огромная страна без единого выстрела пала перед внешним врагом. Ангелом с белыми крыльями тот человек не был, исчадием ада тоже, просто он делал, что мог и как умел в условиях жесточайшего враждебного окружения, фронды внутри собственной партии и экономической слабости страны, доставшейся большевикам от побежденного царизма. Серегину я верю, так что к столу, за который сели эти двое, я подходила, уже вполне успокоившись.

– Вот, Иосиф, – сказала я, протягивая книги, – тут все, что вам требуется.

– Благодарю вас, уважаемая Ольга Васильевна, – сказал он и вдруг спросил, подняв глаза: – Скажите, а вы из какого года?

– Из плохого года, Иосиф Виссарионович, – ответила я, вздохнув, – тысяча девятьсот восемьдесят девятого. И только попав сюда, мы узнали, что у нас там все было еще не так плохо, и после нас были годы хуже и гораздо страшней. Но прежде чем вы сможете задавать вопросы, вам следует хотя бы бегло прочесть три этих книги.

– Я обязательно прочту, – тихо сказал он, – иначе зачем я вообще сюда пришел. Но не будете ли вы любезны мне лист бумаги и карандаш, чтобы я мог делать пометки.

Ну точно – это он… Никому другому не пришло бы в голову читать школьные учебники с карандашом в руке. Хотя это для нас учебники, а для него – сборник великих откровений о том, что было в нашей истории и что никогда не случится в этом мире, потому что Серегин непременно перевернет тут все вверх дном. И потом, когда я принесла ему школьную тетрадь в клеточку (18 листов) и шариковую авторучку, потому что карандаша не нашлось, он задал мне последний вопрос:

– Ольга Васильевна, раз вы давеча назвали меня по имени-отчеству, наверное, я там у вас был известным человеком?

«Наивная святая простота… – мысленно вздохнула я, – известней его, пожалуй, был только Иисус Христос». Потом я взяла тетрадь и прямо на обложке – там, где обычно пишут имя и фамилию ученика – дурея от собственной храбрости, четкими печатными буквами начертала: «И. В. СТАЛИН» и сказала:

– Когда встретите в тексте упоминание об этом человеке, то знайте, что это ваш последний и самый главный партийный псевдоним, ставший вам второй фамилией.

– Благодарю вас, – сказал он, склонив голову, – я это учту.

Шестьсот двенадцатый день в мире Содома. Без пяти минут полночь. Заброшенный город в Высоком Лесу, Магическая танцплощадка.

Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

Сосо вместе с Коброй объявились на танцульках уже к полуночи, когда весь жар и пыл был уже позади. Вид у него, надо сказать, был такой, что краше в гроб кладут. Подойдя к моему столику, он склонил голову и сказал:

– Товарищ Серегин, – сказал он, – я прошу у вас прощения за слова, сказанные мной по неведению и сгоряча. Я не только бегло прочел книги, которые дала мне любезная Ольга Васильевна, но и переговорил в библиотеке с некоторыми из ваших людей. Теперь мои прошлые мнения мне же самому кажутся нелепыми и смешными. Я думаю, что вы тогда были правы: настоящий князь и должен быть таким как вы – гордым без гордыни, добрым без слюнтяйства, сильным без жестокости и справедливым без равнодушия.

Вот это «товарищ» вместо «господина», как говорил один политический деятель в мое время, стоило дорогого. Поэтому я поставил вокруг нашего столика Полог Тишины, встал и, пожав будущему товарищу Сталину руку, сказал:

– Садитесь, Сосо. Я вижу, что у вас еще остались вопросы, так что давайте поговорим.

– Поговорим, товарищ Серегин, – сказал он, – в первую очередь, скажите: почему вы поддержали не нас, революционеров-большевиков, а принялись укреплять изрядно обветшавший царский режим? Я понимаю, что на фоне своего брата император Михаил выглядит почти идеальным правителем, но все же устроенная вами рокировка в Зимнем дворце кажется мне полумерой.

– Сосо, а вы готовы взять власть прямо сейчас? – спросил я. – Ведь тогда потребуется не только сломать существующую систему до основания и подавить сопротивление враждебных классов. Вам будет необходимо построить новый государственный аппарат, наладить в стране жизнь по новым правилам, а также отбить вооруженное вторжение всех соседних держав, которые непременно захотят поживиться за счет ослабевшей России.

– Нет, – после некоторого размышления сказал Сосо, – к такому мы сейчас не готовы. Нас еще очень мало, и, кроме того, мы плохо представляем себе, что нужно делать после взятия власти. К тому же многие товарищи уверены в истинности постулата классического марксизма о неизбежном отмирании государства после победы коммунистической революции. А, как я теперь понимаю, это совсем не так…

– Вы правильно понимаете, – кивнул я, – отмирание государства – это возврат в пещеры. Всякое сколь-нибудь развитое общество нуждается в структурировании, которое и называется государством. Часть функций государственного аппарата при социализме и коммунизме и в самом деле может отмереть, но вместо них появятся другие, неведомые прежним социальным формациям.

– А вы не могли бы назвать пример таких новых функций? – с интересом спросил Сосо.

– Централизованное медицинское обеспечение всего населения, – сказал я, – система народного просвещения с обязательным бесплатным средним образованием, система социального обеспечения, система централизованного управления экономикой и государственного планирования производства. Если посмотреть внимательно, то социалистическое государство оказывается в разы сильнее, и даже, можно сказать, властнее, чем предшествующая феодально-буржуазная формация. И все-таки у нее есть свои недостатки, которые и привели ее к гибели.

– Да, товарищ Кобра мне об этом говорила, – прикусив губу, произнес Сосо, а потом, подняв на меня взгляд, спросил: – Так вы, товарищ Серегин, решили с помощью своего нечеловеческого могущества соединить положительные стороны двух формаций и исключить отрицательные?

– Да это, собственно, не я начал, – сказал я, пожав плечами, – в мире моей супруги, значительно более развитом и счастливом, чем наш с Коброй, вас, Сосо, знают как Иосифа Виссарионовича Джугашвили, бессменного вождя партии большевиков и премьер-министра Российской империи с шестнадцатого по пятьдесят шестой год, верного сподвижника императора Михаила Великого.

– Но я не понимаю, как так могло получиться! – воскликнул он. – Как я понимаю, товарищ Серегин, без вашей подсказки даже император Михаил, будь он и в самом деле так хорош, как вы об этом говорите, ни за что не стал бы сотрудничать с нашей партией.

– Как выяснилось еще в самом начале нашей эпопеи, – хмыкнула Кобра, – задолго до нас в некоторых верхних мирах порезвились так называемые Старшие Братья, переустроившие их в соответствии со своим представлением о прекрасном. У них, Сосо, не было наших сверхспособностей, вместо того они оседали в этих мирах, руководя и направляя их развитие.

– Зато у нас нет возможности положить свою жизнь ради благополучия этого мира, – сухо сказал я, – впереди нас ждут новые миры и новые задания, а потому мы только переведем для вас стрелки, а дальше вы уже пойдете сами. Ваш император Михаил еще до своего воцарения в общих чертах ознакомился с делами своего брата-двойника и согласился пойти тем же путем. Теперь, Сосо, дело за вами: согласитесь вы последовать примеру вашего двойника из другого мира или уйдете к новому императору в непримиримую оппозицию.

– Вы, товарищ Серегин, обращаетесь только ко мне или ко всей партии большевиков в целом? – тихо спросил Сосо. – Во втором случае вам следует обращаться не ко мне, а к лидеру нашей партии, товарищу Ленину. Он сейчас в эмиграции, в Женеве.

Мы с Коброй переглянулись.

«Ну вот, видишь, до чего нас довела твоя горячность, – мысленно сказал я. – А ну как Сосо, услышав о смерти своего учителя, с твоей, между прочим, подачи, взбунтуется и уйдет в глухой отказ? И соврать мы ему ни в каком виде не можем. Мне лгать и покрывать ложь не положено по должности, а если солжешь ты, то он это обязательно почувствует. Быть может, не сразу, но через некоторое время обязательно. И тогда он станет нам врагом – только потому, что однажды мы ему солгали по такому важному вопросу. Такая уж у этого человека натура».

«Я скажу ему обо всем сама, – так же мысленно ответила Кобра, – прямо сейчас, честно и откровенно. Знаешь, Батя, я ничуть не жалею о том, что сделала. Я и раньше не особенно любила этого политического деятеля, сначала втравившего страну в Гражданскую войну, а потом разделившего ее на пятнадцать республик. Но только попав сюда и столкнувшись с ним вплотную, я поняла, насколько с ним все плохо. Мы, маги Огня, не приходим в ужас, как обыкновенные люди, и в то же время мы не в состоянии мыслить так четко и рационально, как адепты Порядка вроде тебя. Мы знаем, что колдунов, кем бы они ни были, следует уничтожать без всякой пощады, поэтому, когда такой персонаж оказывается от нас на расстоянии прямой досягаемости, с нашей стороны следует почти непроизвольная вспышка благородной ярости, после чего от негодяя остается только горсть пепла. Женеве еще повезло, что мой удар был чисто виртуальным, а не физическим, а иначе на этой улице Каруж не миновать крупного пожара с десятками жертв».

«Не надо нам никаких лишних жертв, тем более среди ни к чему не причастных некомбатантов, – послал я ей ответную мысль. – И так того, что сделано, уже выше крыши. Пообещай мне, что в следующий раз, то есть на площадке четырнадцатого года, ты не будешь размахивать направо и налево своей Дочерью Хаоса, а дождешься момента, когда мы изымем всех причастных сюда в мир Содома, чтобы разобраться, откуда в этом деле растут руки и откуда ноги…»

«Я обещаю, Батя», – безмолвно ответила Кобра и перевела свой взгляд на нашего гостя, обеспокоенного затянувшейся паузой.

– Понимаешь, Сосо, – сказала она вслух, – мы не можем обратиться с предложением к товарищу Ленину, потому что его просто больше нет среди живых. Он скоропостижно скончался во сне несколько дней назад, и должна признаться, что непосредственной причиной его смерти была я сама.

– Но как вы, товарищ Кобра, могли стать причиной смерти товарища Ленина? – вскричал жестоко сбитый с толку Сосо. – И как так вообще могло получиться?

– Чтобы ответить на ваши вопросы, надо начать с двух главных обстоятельств, – сказал я, – Во-первых – ваш юный Володя Ульянов, будущий Ленин, пошел в революцию в основном по мотиву мести за старшего брата, казненного вполне за дело. Если убить царя, то всеобщего счастья от этого не наступит, а, скорее, наоборот. Борьба за народное счастье была для него не самоцелью, как для вас, а лишь прикрытием для тщательно лелеемой ненависти не только по отношению к царской фамилии, но и к Богу, именем которого правят Романовы, а также к тому самому народу, права которого он декларативно защищал. А как же иначе, ведь тот самый народ истово верил в доброго царя-батюшку и совсем не торопился восставать, чтобы низвергнуть ненавистное самодержавие. И отсюда происходила его непонятная вам послереволюционная политика, когда, создавая на месте Российской империи Советский Союз, товарищ Ульянов разделил его на множество национальных республик. Вы, приняв от него власть, поставили себе задачу построить новую историческую общность «советский народ», создать которую можно было только вокруг сильного великорусского ядра, но претворению ваших планов в жизнь мешали внутренние границы, проведенные самим непогрешимым отцом-основателем вашего государства. Чем это обернулось впоследствии – вы уже знаете от Кобры. После вашей смерти построенная с таким трудом система деградировала и к концу века развалилась, не только откатившись из социализма обратно в капитализм, но и утратив государственное единство…

– Но товарищ Ленин не мог предвидеть того, что случится через шестьдесят с лишним лет! – воскликнул расстроенный Сосо.

– На самом деле мог, – сказал я, – ведь при создании Советского Союза за образец он брал лоскутную империю Габсбургов, а та к двадцать второму году уже успела развалиться на множество карликовых национальных государств. И уж ни в какие ворота не лезла передача территорий с чисто русским населением в состав вновь создаваемых национальных республик с целью их так называемого «укрепления». И в том, что русские в двадцать первом веке оказались одним из самых больших разделенных народов в мире, а все окрестные народы подпали под власть националистических «элит», оказался виновен человек с двойной фамилией Ульянов-Ленин.

– И за это вы его убили, да? – спросил расстроенный Сосо, отодвигаясь от меня прочь. – Неужели нельзя было как-то по-другому доказать свою правоту и убедить товарища Ленина, что он ошибается? Наверное, вы очень сильно торопились, да? Нет человека – и нет проблемы…

– На самом деле, если бы товарищ Ленин был бы просто обыкновенным человеком, обуреваемым завиральными идеями, или мы были бы самыми обычными людьми, действующими только на физическом уровне, – ответил я, – то мы поступили бы с ним так же, как Старшие Братья из мира моей супруги. Они поставили его перед выбором: либо сотрудничество с отказом от низвержения самодержавия и воплощением всех остальных идей, либо полный отказ от политической деятельности, либо физическое уничтожение. Там он выбрал первый вариант, и здесь было бы так же. Но ни ваш Ленин, ни мы ни в коем случае не обыкновенные люди.

– Что значит «не обыкновенные люди»? – встопорщился Сосо.

– Батя – адепт Порядка и младший архангел, – сказала про меня Кобра, – бог русской священной оборонительной войны и Бич Божий для всяких негодяев. Мощь его так велика, что никто не знает ее пределов, но он пользуется ей крайне осторожно. Если бы решать довелось ему, то все было бы как обычно, и ваш Ленин остался бы жив. Я – магиня огня высшего посвящения – вот, смотри… – В подтверждение своих слов она зажгла на ладони пылающий жаром плазменный шар, – и я являюсь ему прямой противоположностью. Я, как сам огонь, импульсивна, горяча и сначала что-то делаю, а потом уже думаю. Обычно это оправданно, потому что мне приходилось иметь дело с морскими чудовищами, трехглавыми драконами и прочей мерзостью, которую и вправду следует уничтожить, а только после задумываться, что это было. Другие наши товарищи – тоже люди необыкновенные. Вьюнош Дима – сильнейший маг-исследователь, Анастасия – маг стихий ветра и воды. Второй Всемирный Потоп не устроит, но тропический тайфун ей вполне по силам. Ну или тихий грибной дождик на половине страны, в то время когда крестьянские поля изнывают от засухи. Анна Сергеевна или иначе товарищ Птица – магиня Разума. Она помогает людям разобраться в себе, избавиться от чужеродных сущностей и ловушек сознания, а также осознать, что для них главное, а что суета сует. И ваш Ленин тоже не был обыкновенным человеком, только, в отличие от нас, получивших дополнительные способности тут, в нижних слоях Мироздания, он был неинициализированным колдуном, обращающим вытянутую из последователей жизненную энергию на воплощение своих политических планов.

– Я вам не верю, товарищ Кобра! – возмущенно сказал Сосо, – товарищ Ленин – колдун? Это же смешно…

– Нет, Сосо, – с горечью сказала Кобра, – это не смешно. Иначе как он мог произвести ментальную атаку на товарища Птицу, когда та чистила сознание бывшего императора Николая, готовя его к тому, чтобы он сам, по доброй воле, передал трон своему брату? Почуяв слабость и растерянность своего старого врага, он атаковал его, желая окончательно вбить в прах, а когда Птица встала на защиту своего пациента, то насланные вашим Лениным образы революционных матросов угрожали ей немедленным убийством. Птица – это самый безобидный и беззащитный член нашей команды, она не только не применяет насилия сама, но и совершенно не умеет от него защищаться. Поэтому, когда она попадает в беду во время своих экспедиций в подсознание, мы с Батей кофе не допиваем и партию в шахматы не доигрываем. А ваш Ленин был человеком совершенно другого склада. Трус перед тем, кто сильнее него, над тем, кто не в состоянии ответить на его агрессию, он чувствовал свою полную власть и всегда доводил дело до полного морального уничтожения. Припомните случаи в партийной жизни, когда любой из ваших товарищей, хоть в чем-то не сошедшийся в мнениях с главным вождем, сразу становился объектом самой беспощадной травли. Малейшее сопротивление, которое воспринимается как покушение на ментальную кормовую базу – и человек становится ему смертельным врагом. Когда мы примчались на помощь Птице, то картина была вполне однозначна. Успей Батя раньше – и все могло бы пойти по-другому, но первой оказалась все-таки я. Я не стала уничтожать насланные сущности – это так же бесполезно, как и топтать ногами разбегающихся по полу тараканов. Не прикасалась я к вашему Ильичу и на физическом плане. У меня и мысли не было о том, чтобы открывать портал в маленькую квартиру на женевской улице Каруж и вершить там свое огненное правосудие. Клянусь вам в этом тем Огнем, который горит внутри меня. Я просто нащупала сознание того, кто атаковал нашу Птицу, и нанесла по нему ответный ментальный удар, выразившийся в виртуальной декапутации глумливого засранца. Мы, маги Огня, решительны и скоры на расправу. А потом я бросила образ головы вашего Ленина перед беснующейся революционной толпой – и та тут же истаяла в беспощадном свете наступившей новой реальности. Кровавой революции, затмившей французские художества стодвадцатилетней давности (для 1904 года), задуманной вашим вождем, уже не будет, не будет двадцати миллионов погибших, разоренной и вытоптанной страны, где брат пошел на брата, а сын на отца. А вот что будет, решать уже вам с императором Михаилом, или же только Михаилу, если вы откажетесь от сотрудничества и уйдете в глухую оппозицию.

Я думал, что после это исповеди Кобры Сосо вскочит и заявит, что он больше никогда не будет иметь с нами дела, но, видимо, великий прагматик уже начал побеждать в нем горячего кавказского парня. Минут пять он сидел в полной тишине, а потом глухим голосом сказал:

– Я признаю ваше право защитить своего товарища от кого бы то ни было, будь это хоть сам товарищ Ленин. Возможно, на вашем месте я поступил бы по-другому, но я – это я, а вы – это вы. Но меня сейчас интересует другое. Вот вы, товарищ Кобра, обвинили товарища Ленина в том, что после революции он развязал жестокую гражданскую войну. Но разве могло быть как-то иначе в условиях, когда свергнутые угнетатели будут всеми силами пытаться вернуть себе привилегированное положение и снова господствовать над народом?

– На самом деле все могло быть совершенно иначе, – жестко сказал я. – Об этом нам говорить опыт еще одного мира, из которого к нам упал офицерский костяк кавалерийского корпуса. Там те же, или почти те же Старшие Братья в самый канун социалистической революции провели рокировку в партии большевиков. Вас, Сосо, выдвинули в председатели Совнаркома, а товарища Ленина переместили на законодательную работу, ибо Советской Республикой было невозможно управлять с помощью декретов. И ничего самого страшного не произошло: не было ни позорного Брестского мира, ни бессудного расстрела царской семьи, ни Гражданской войны, ни террора против эксплуататорских классов, под которыми отчаянные поклонники люмпен-революции понимали всех образованных людей, а их и без того в России было крайне недостаточно. Вместо выборов в Учредилку – отмененных, потому что в воюющей стране вообще-то такими делами не занимаются – через полгода состоялись выборы в Верховный Совет Советской Республики, которые партия большевиков выиграла с разгромным результатом, получив мандат доверия народа на избирательных участках, а не в ходе братоубийственной бойни. Да и как же могло быть иначе, ведь все остальные политические силы к тому времени обанкротились, а большевики сделали для народа все, что обещали, или даже больше. И все это, Сосо, под мудрым руководством товарища Сталина и при полном непротивлении Ильича…

– Да, – сказал будущий товарищ Сталин, – задали вы мне задачу. Когда я услыхал о смерти товарища Ленина, то испытал от этой новости возмущение и недоверие к вашим словам. Но у вас, товарищ Серегин, тут репутация человека, который никогда не врет и не дает врать другим, а товарищ Кобра скорее обратит своего оппонента в прах, но не будет ему лгать. Теперь я должен думать над всем этим, очень хорошо думать, чтобы потом не было безумно стыдно за неправильно сделанный выбор…

– Давайте сделаем так, – сказал я, – сейчас я отведу вас, Сосо, в гостевые апартаменты, где вы сможете как следует выспаться. А завтра с утра вы переговорите с людьми, которые знали вас во всех ваших трех ипостасях, а уж затем, если у вас будет такое желание, я организую вашу встречу с императором Михаилом. Договорились?

– И вы за ночь успеете подговорить своих людей, что и как им мне говорить? – спросил Сосо. Но тут же сам ответил на свой вопрос: – Нет, я вижу, что вы никогда не будете заниматься такими вещами, потому что это совсем не в вашем характере. Ведите меня в свои «гостевые апартаменты», пусть даже это будет местная тюрьма…

К тому времени, когда мы встали из-за стола, танцульки уже закончились, оркестр прекратил играть и собрал свои инструменты, и даже магическое освещение танцплощадки пригасло до дежурного уровня. Мы с Коброй отвели Сосо в Башню Власти: если он и в самом деле будущий товарищ Сталин, то ночевка в этом месте благотворно повлияет на него, а если нет, то завтра с утра нам надо будет начинать процесс приручения партии большевиков с самого сначала. Но почему-то мне кажется, что такого не потребуется.

Шестьсот тринадцатый день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Власти.

Ночь Сосо провел так же беспокойно, как и весь предшествующий день. Ум его был занят попытками осознать свое новое место в мире, поэтому, едва он смежил веки в маленькой комнатке, похожей на номер в заштатной гостинице, только без клопов и тараканов, аура Башни Власти стала насыщать его сон образами соответствующей направленности. У Духа Города, верно служащего новому хозяину, все ходы записаны – и когда важный гость мысленно задавал вопрос, ему тут же приходил соответствующий ответ. Вроде человек спит, а на самом деле работает с документами.

Картины блистательного и победоносного мира, из которого происходит супруга Артанского князя… Чистый, будто только что вымытый, Санкт-Петербург двадцать первого века, без трущоб на окраинах. Люди на улицах, одетые так, что не понять, кто из них барин, а кто мужик. Воспоминания подчиненных майора Красной Гвардии Половцева: трепещущие на осеннем ветру алые знамена и мерный шаг курсантских коробок в день Революции. И если от первой картины веяло холодом, как с какой-нибудь заснеженной вершины, то вторая вызывала у Сосо теплые чувства. В этом мире революция не только победила, но и сумела породить крепкое государство, сохранившее ее завоевания даже в двадцать первом веке. Именно там он достиг своего максимального успеха, подняв учение Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина на недосягаемую в других мирах высоту.

Потом пошли мрачные картины из прошлого Артанского князя и его изначальных спутников. Разоренная заплеванная страна в лихие девяностые, совсем недавно пережившая величайшую геополитическую катастрофу, наглые жирные рожи нуворишей, растащивших в частную собственность общенародное достояние, и народные массы, выживающие на грани нищеты. Потом тяжкое, трудное восстановление, сопровождающееся периодическими откатами к исходным рубежам. Вот только, кажется, начали прилично жить – и опять слышно: «не смейте кошмарить бизнес» и «денег нет, но вы держитесь». Теперь Сосо была понятна та беспощадная ирония, с которой товарищ Серегин разговаривал с нефтепромышленниками. Сознавая их нужность на данном историческом этапе, Артанский князь не видел для них дальнейшей перспективы, ибо, с его точки зрения, в правильно устроенном государстве есть место только для средней и мелкой буржуазии, но отнюдь не для крупной.

Потом пошли картины похода по мирам: от первого мгновения, когда отец Александр поверг порождение Нечистого, и до разгрома японской армии при реке Шахэ. Картина напоминала катящийся с горы снежный ком, который с каждым оборотом не только увеличивался в размерах, но и становился все плотнее. Первоначальная команда, амазонки, тевтоны, волчицы, остроухие воительницы гренадерских статей, бойцы и офицеры советского танкового полка, артаны, древнерусские воины, освобожденные полоняники из мира Смуты, русские солдаты времен войны с Наполеоном – все они сбились вокруг товарища Серегина в один неразделимый монолит, без различия на эллинов и иудеев, бар и холопов. Особенно впечатлила Сосо сцена с уничтожением товарищем Коброй трехголового дракона. Только что была смертоносная бронированная тварь, дышащая огнем – но вот взметнулась в небо огненная комета, сверкнула вспышка, прогремел гром, и из облака дыма к земле падают горящие лохмотья…

Показали ему и то, как случилось несчастье с товарищем Лениным, легко узнанным в образе главного матроса. Кто ж заставлял его приказать затыкать штыками слабую женщину, всего лишь желавшую защитить своего пациента? Да и сам Николай после предписанной ему Артанским князем обработки уже не представлял собой никакой угрозы. Было в поведении Старика (один из партийных псевдонимов Ленина) что-то, заставляющее поверить во все, что о нем рассказывал товарищ Серегин, назвавший его «глумливым засранцем». Мстя за былые реальные или мнимые унижения, после победы революции этот человек будет готов благословить самый беспощадный террор против бывших правящих классов, даже несмотря на то, что такой образ действий будет вреден для первого в мире государства рабочих и крестьян. Но почему прежде никто из товарищей не замечал таких особенностей поведения будущего вождя мировой революции?

И тут ему приснилась Кобра.

– Дело в том, Сосо, – сказала она, – что ваш Ильич (такой клички Ленина Сосо не знал, но сразу понял, о ком речь) был великим конспиратором и шифровался не только от сатрапов проклятого царизма, но и от своих товарищей по партии. Даже взяв власть, он предпочитал совершать свои злодеяния чужими руками. Но в своих снах человек может позволить себе то, чего он никогда не сделал бы наяву. Ведь сон – дело обычно сугубо личное, к которому нет доступа посторонним. Должно быть, много раз он думал над тем, что сделает со всей этой камарильей после того, как добьется своего, и проклятое самодержавие падет. Вспомните Робеспьера, превратившегося в комок неприкрытой ненависти, который отправлял на гильотину не только ненавистных ему дворян, но и своих товарищей по партии.

– Вы думаете, что товарищ Ленин напал на товарища Птицу, потому что понимал, что это сон, и считал, что никто об этом никогда не узнает? – спросил Сосо.

– Да, вы правы, – согласилась Кобра, – потому что если бы ваш Ильич бодрствовал, то ограничился бы зажигательной речью с крыши броневика. Мы бы ему еще потом за нее спасибо сказали, ибо иное слово может ударить не слабее, чем штык в живот, и Николай после такой обработки немедленно сбежал бы с трона впереди собственного визга. А так нам еще потом его приходилось доламывать. Но Ленин в тот момент спал, а потому пошел совсем другим путем, который закончился для него тем, что хуже обыкновенной смерти. Это для обычного человека сны – это только сны, а для людей нашего магического сословия это либо пророчество, либо оскорбление действием. Для нас, магов, не существует отговорки: мол, это было во сне. Если мы не будем себя контролировать, то, проснувшись, можем увидеть, что кошмарный сон продолжился наяву.

– Но если это был только сон, так, быть может, товарищу Птице ничего не угрожало, кроме кошмарного пробуждения? – спросил Сосо.

– Угрожало, – покачала головой Кобра, – она у нас часто ныряет внутрь сущности разных людей, стремясь им помочь и избавить от разных личностных проблем, и не всегда это бывает безопасно. Один раз во время такой ментальной экспедиции мы недоглядели, и ее ударили ножом в живот. Можете мне поверить – рана оказалась настоящей. И настоящими были трупы засранцев по ту сторону сна – наша черная метка миру воплощенного кошмарного бреда, в который пока нет прямого доступа. Но не будем больше об этом; проблемы того мира не имеют отношения к нашим нынешним делам.

Казалось бы, Сосо спал и видел сны, но, в отличие от обычных сновидений, забывающихся сразу после пробуждения, утром, он помнил все, что ему снилось, в малейших деталях. Да и сон ли это вообще был?

– Да, – подтвердила ему товарищ Кобра за завтраком, – у нас тут не бывает обыкновенных снов даже для обыкновенных людей, а ведь вы, Сосо, у нас человек необыкновенный. Судя по вашему рассказу, Башня Власти приняла вас как законного постояльца, а это, знаете ли, весьма высокая оценка. Хотела бы я сунуть туда Кукурузного Хруща или Меченую Гниду, чтобы полюбоваться на то, в какой кисель наутро превратятся их мозги. А вы оттуда вышли как ни в чем не бывало, не заработав даже легкой головной боли.

– Головная боль есть, – признался Сосо, – но не настоящая, а в переносном смысле. Я понимаю ваше стремление переделать этот мир, не доводя дело до настоящей революционной ситуации, и в то же время получившийся результат будет для меня чужд. Умом я понимаю, что так будет лучше для всех, а сердце говорит мне, что если товарищу Михаилу удастся все задуманное, то самодержавное правление в России будет сохранено навсегда. Эта самая Башня Власти показала мне мир товарища Волконской. По сравнению с нашими нынешними делами, там величайший прогресс, наука достигла невиданных высот, государство могуче, народ благополучен, а император для своих подданных – добрый отец, а не жестокий угнетатель. И все же получившаяся картина не вызывает во мне радостного восторга. Кому-то такое может понравиться, а мне нет. Гораздо больше мне по душе мир товарища Половцева, где социалистическая революция в России все же произошла, но при этом ее постарались избавить от самых вопиющих детских болезней. Там, как мне кажется, народ и государство не разделены прозрачной, но непробиваемой стеной абсолютной монархии, а пребывают между собой в нерушимом диалектическом единстве…

– Вы понимаете, Сосо, – сказал Артанский князь, внимательно слушавший этот разговор, – что здесь, в вашем мире, мы ни в коем случае не можем предложить революционный путь развития?

– Понимаю, товарищ Серегин, – тяжело вздохнув, ответил тот, – и поэтому, когда вы пойдете дальше по мирам, я тоже хотел бы уйти с вами… Со смертью товарища Ленина партия большевиков фактически прекратила свое существование, ведь это именно он был нашей объединяющей и направляющей силой. И одновременно с началом реформ императора Михаила исчезнут и основания для дальнейшего существования большевизма как политического явления. Не с чем нам будет бороться, ибо все самые вопиющие проблемы власть собирается разрешить сама, без нашего участия, а это уже не для меня. Пока вы действуете в моем родном мире, я, конечно, помогу вам чем смогу, но потом мое место будет уже не здесь.

– Вы понимаете, что на следующих площадках в четырнадцатом и сорок первом годах будут свои товарищи Сталины, и вам там тоже не будет места? – спросил Артанский князь.

– Да, товарищ Серегин, – согласился Сосо, – и не претендую там ни на что большее, чем роль одного из ваших помощников. Ведь я еще не настоящий товарищ Сталин, а только заготовка для него. Ведь мне еще учиться и учиться, в том числе и у людей из вашей команды. На самом деле я подумал о мирах, лежащих, как вы говорите, выше пресловутого девяносто первого года – где социализм уже пал, но образовавшееся дикое буржуазное государство все равно потребуется переделывать во что-то более человекообразное.

Наступила тишина. Артанский князь переглянулся с Коброй, а потом и с Анной Струмилиной.

– В общем, мне нравится ход ваших мыслей, Сосо, – сказал он после безмолвного обмена мнениями, – а детали этой операции можно обговорить позже. А пока добро пожаловать в команду, товарищ… Бесоев. Пусть это громкое в некоторых мирах имя послужит вам псевдонимом, чтобы в Основном Потоке зря не пугать людей фамилиями «Джугашвили» и «Сталин». А сейчас мы должны заняться текущими делами. Лилия!

Хлоп! И вот возле стола стоит мелкая божественность собственной персоной, в древнегреческом хитончике и с нимбиком над головой. Непривычного человека такие появления могут довести до икоты, но Сосо даже глазом не повел.

– Слушаю тебя, папочка, – спросила она, сдувая со лба непослушную челку.

– Вот этого человека, – Серегин указал на Сосо, – необходимо обследовать и выработать рекомендации по лечению…

– Но, товарищ Серегин, – возразил тот, – я абсолютно здоров…

– Не протестуйте, товарищ Бесоев, – твердо сказал Артанский князь, – вы же сами выразили желание отправиться с нами по мирам, а это дело неизбежно начинается с медкомиссии. Такой уж у нас порядок. Потом вами займутся отец Александр, Дима-Колдун, Анна Сергеевна и наш главный специалист по иконам стиля мисс Зул. Мне не нужно делать из него слащавого красавчика, но надо добиться, чтобы, когда он будет входить в Зимний дворец, ни одна собака не посмотрела на него второй раз. Выглядеть он должен молодо, прогрессивно, и в то же время абсолютно надежно. И вообще подберите этому человеку несколько ходовых образов, которые он в случае необходимости мог бы менять как перчатки. На этом пока все, Сосо, вперед, потому что время не ждет…

Шестьсот тринадцатый день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

Отправив Сосо на комиссию, я вернулся к вопросу рабочего соглашения. Поскольку прочие мои гости ни разу не относились к категории властителей, то и поселили их в Башне Мудрости по соседству с Птицей и ее гавриками.

Еще с вечера с помощью Мэри, которая всегда знает, «сколько вешать в граммах», им удалось утрясти основные положения разрабатываемого документа. Но первым делом, просмотрев черновик, который перед переговорами набросал товарищ Стопани, я вычеркнул оттуда наиболее провокационные политические моменты, излагая свое мнение по пунктам.

– Чтобы на предприятиях можно было легально организовывать профсоюзы и кассы взаимопомощи – с этим я согласен, – сказал я, – а вот полная свобода стачек может обернуться тем, что их начнут использовать в конкурентной борьбе: например, Ротшильды против Нобелей. То же самое со свободой прессы. У вас одна типография, а у капиталистов их десятки. И в первую очередь на поверхность «свободной» прессы всплывет самая гнусная националистическая и религиозная пропаганда, натравливающая рабочих друг на друга. А вам, большевикам, оно надо?

– Сергей Сергеевич, вы имеете основания для таких утверждений? – с озабоченным видом спросил у меня Стопани.

– Разумеется, – ответил я, – таковых случаев у нас там, «наверху», в прежние времена был вагон и маленькая тележка, особенно по части националистической пропаганды, хотя и заказных забастовок тоже хватало. И уж тем более вам не стоит требовать низвержения самодержавия и созыва Учредительного собрания на основании всеобщего и тайного избирательного права. Первое означает объявление войны императору Михаилу и, соответственно, мне, а я в таких случаях бываю беспощаден. Моя задача – не допустить Смуты и краха государства, и я ее выполню, даже если придется оторвать множество упрямых голов. Второе… скажем честно, ваша партия сейчас далеко не в том состоянии, чтобы выигрывать парламентские выборы. Опять же, как и в случае со «свободной» прессой, данное требование преследует интересы крупного капитала. У кого есть деньги на проведение избирательной кампании, тот и будет заседать в Государственной Думе, или как там может называться российский парламент. А вам зачем этот геморрой, если и без того вас зовут принять участие в переустройстве политической системы Российской империи в социально-ответственном направлении? И последнее политическое требование – о включении Первого мая в число общегосударственных праздников – я тоже поддерживаю, но предъявлять его следует не бакинским нефтепромышленникам, а вашему государю-императору Михаилу Александровичу.

– И кто же эти требования предъявит? – спросил Стопани. – Неужели вы сами?

– Да нет, – ответил я, – это сделаете вы, Александр Митрофанович. Только не здесь и несколько позже. Подробности потом, когда мы закончим с вашей бакинской историей. Так что требование низвержения самодержавия и созыва представительского органа, выбрасываем во тьму внешнюю, ибо сие не в ваших интересах, а все остальное откладываем в отдельный список. Утрясанием с вами всех чисто экономических вопросов будет заниматься госпожа Мэри. А с ней не забалуешь. Это касается как вас, так и господ нефтепромышленников.

А сегодня утром я принес на финальное заседание комиссии протоколы допросов, снятых с братьев Шендриковых, господина Фейгля и полицмейстера Деминского. За ночь герр Шмидт, работая как стахановец, раскрутил эту компашку по полной программе.

– Вот, полюбуйтесь, – сказал я, – образчик заказной забастовки. Господа Ротшильды платят не такую уж и большую сумму, а братья Шендриковы обязуются организовать забастовку с беспорядками, погромами и поджогами нефтяных вышек у конкурентов. При этом власти в лице господина Деминского обязуются не препятствовать этому безобразию, ибо имеют с денежного пирога свою долю. В основном акция нацелена против предприятий господина Манташева и товарищества братьев Нобель, но при этом рикошетом достанется и остальным. А потом господа Ротшильды пойдут скупать собственность конкурентов. Налетай – подешевело. А все почему? А потому, что доведенного до отчаяния голодного человека легко подбить на что угодно… Поэтому, господа нефтепромышленники, подписываем предложенное вам коллективное соглашение, а потом исполняем его до тех пор, пока государь Михаил Александрович не издаст на эту тему соответствующие законы, что случится в самом ближайшем будущем…

– Мы-то подпишем, – проворчал господин Манташев, – уж очень хорошо вы нас убеждали. Но что будет с теми нашими коллегами, которые откажутся это делать?

– Тогда на их предприятиях произойдет забастовка, – отрезал я, – братьев Шендриковых в вашем мире уже нет, так что все будет культурно и цивилизованно, без погромов и поджогов. При этом мы с вашим государем-императором скинемся на поддержку забастовщиков, а полиция не будет вмешиваться в процесс. В том же случае, если хозяева нефтепромыслов наймут для разгона забастовки каких-нибудь бандитов, то все причастные к этому делу быстро умрут, а нефтепромыслы окажутся секвестрированы в казну. И то же самое произойдет, если господа упрямцы дотянут до момента выхода в свет новых трудовых законов. Тогда они просто станут государственными преступниками со всеми вытекающими из этого последствиями.

– Ну хорошо, господин Серегин, – сказал Манташев, поставив свою подпись под соглашением и передав бумагу дальше, – а теперь скажите, что будет с моим сыном?

– Ничего особенно страшного с вашим сыном не случится, – ответил я, – он уже большой мальчик, который, к несчастью, вырос невоспитанным засранцем. И уж точно ему ни в коем случае не стоило связываться с эсеровскими боевиками. Но сейчас это все уже неважно. Мы его вылечим от последствий ранения, а потом наложим небольшую епитимью. Ставка стандартная – сто зачатых от него детей.

– Детей? – переспросил Манташев, ошалело моргая.

– Вот именно, детей, – подтвердил я, – мальчиков и девочек. Ваш сын – не самый плохой представитель мужской половины человечества, а мои воительницы не желают рожать от кого попало. Амазонки на него, конечно, не купятся, этим в качестве отцов подавай не иначе как богоравных героев, но вот остроухие от такого папаши будут в восторге. Так что немного потрудится ваш Левон племенным жеребцом и вернется обратно в отчий дом, обремененный новыми впечатлениями. И не думайте, что я выдумал для него что-то особенное. Некоторое время назад у меня в той же роли трудились генералы и маршалы Наполеона Бонапарта, угодившие в наш плен. Но там были настоящие герои, а ваш сын – просто красавчик, поэтому и котироваться он будет пониже, примерно как Анна четвертой степени по сравнению с крестом Святого Георгия…

– Невероятно! – звонко воскликнула Бобровская-Зеликсон, быстро-быстро мотая головой. – Вместо орденов вы награждаете своих солдаток детьми. Ничего более шокирующего я в жизни не слышала!

– А вы, Цецилия Самойловна, разве еще не поняли, что в каждой избушке свои игрушки? – устало сказал я. – Этих женщин родили и вырастили в специальных питомниках ради бесславной смерти за интересы их хозяев. Я не только дал им свободу и вернул человеческое достоинство, но и стараюсь удовлетворить их самые насущные нужды. Возможность родить ребенка от хорошего отца – это, по их мнению, одно из первоочередных прав свободной воительницы. И я в меру возможности, чтобы не снижать боеспособность своей армии, обеспечиваю им реализацию их страстных желаний.

– Но кто же потом обеспечивает этих детей? – спросила Бобровская-Зеликсон. – Неужели бедные матери вынуждены сами справляться со всеми проблемами?

– Ну почему сами, – хмыкнул я, – для этого у меня в войске имеются детские ясли с няньками и кормилицами, снабженные всем необходимым. В свободное от службы время матери посещают своих детей и занимаются их воспитанием. Когда дети немного подрастут, у нас появятся детские сады и школы. Если есть желание увидеть, как устроено нормальное социалистическое государство в плане охраны материнства и детства, я могу попросить кого-нибудь показать вам это. А теперь я попрошу вас закрыть тему личной жизни моих воительниц, ибо к нашим сегодняшним делам отношения она не имеет. Как я понимаю, все члены комиссии подписали составленное соглашение – а значит, нам пора отправлять в Баку. Там люди тоже, знаете ли, ждут, оставаясь пока в полном неведении о том, получилось у нас что-то или нет.

И вот тут возникло неожиданное препятствие.

– А где наш товарищ Коба? – спросил Стопани. – Вы вчера в самом начале отделили его от нас, и мы до сих пор не ведает, что с ним произошло.

«Так значит, Сосо уже стал Кобой? Интересно. А сам он на эту тему и словом не обмолвился…», – подумал я и сказал:

– У вашего товарища все хорошо. Просто он решил задержаться в моих владениях как раз для того, чтобы пополнить свои знания о социализме, который у вас еще никто не строил, при том, что у меня тут он уже реализован.

– И все равно, господин Серегин, – продолжал настаивать Александр Митрофанович, – мы никуда не пойдем, пока не увидимся с нашим другом и не убедимся, что вы не удерживаете его здесь против воли.

– Ну хорошо, – сказал я. – Профессор, найди товарища Кобу и попроси его подойти сюда, чтобы товарищ Стопани мог убедиться, что у него все в порядке. Он сейчас, вероятно, у Колдуна, проходит проверку на магические способности.

– Слушаюсь, товарищ командир, есть привести сюда товарища Кобу! – радостно выкрикнул мой юный адъютант-всезнайка и метеором выметнулся за дверь.

– А чего это ваш мальчик так обрадовался вашему поручению? – поинтересовался азербайджанский протобольшевик Султан Эфендиев.

– Да, – подтвердил заводовладелец Муртуза Мухтаров, – можно подумать, что этот молодой грузин какая-то особенная знаменитость…

– Если бы вы знали, кем товарищ Коба должен был бы стать в будущем… – вздохнул я, – тогда вы не задавали бы таких смешных вопросов. Но это уже не моя, а как раз его тайна, поэтому просто примите этот факт к сведению и не задавайте больше вопросов.

Все замолчали, мучаясь в догадках, а минут через пять в сопровождении Профессора пришел и сам Сосо.

– Товарищ Стопани, – сказал он, – дело в том, что с появлением в нашем мире товарища Серегина обстановка в мире кардинально поменялась, при этом товарищи в ЦК не имеют об этом решительно никакого представления. Я задержусь здесь на некоторое время, чтобы во всем досконально разобраться, а иначе партия не сможет выработать по этому вопросу адекватную политику. Товарищ Серегин предложил мне в этом деле свою помощь, и я с радостью ее принял.

На этом вопрос был исчерпан. И вот ведь что важно: Сосо ни словом не обмолвился о смерти товарища Ленина – видимо, поняв и приняв ее причину. И это было хорошо.

Шестьсот тринадцатый в мире Содома. полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

Когда я впервые увидела рядом с Серегиным молодого человека кавказской наружности и вполне пролетарского вида, то в первый момент не заподозрила ничего особенного. Уж очень он был не похож на свои более поздние изображения. Первые подозрения, переходящие в уверенность, у меня возникли сегодня утром за завтраком, когда Серегин и Кобра завели с этим человеком весьма специфический разговор, называя его просто Сосо. Я девушка воспитанная, так что не стала задавать лишних вопросов. Если Серегин захочет, он сам мне все расскажет.

И вот ко мне в комнату входит тот же молодой человек в сопровождении надутого от гордости Мити. Я беру в руки его медицинскую карточку и читаю: «Иосиф Виссарионович Джугашвили, он же Коба, он же Сталин, год рождения 1878». Выходит, это и вправду ОН?!

Я еще раз внимательно посмотрела на пациента, и, стараясь скрыть свое замешательство, сказала: «Садитесь». Затем, отстранившись от прочих мыслей, углубилась в чтение записей в книжке, еле удерживаясь, чтобы не разглядывать его слишком откровенно. Сходства с «поздним» товарищем Сталиным было мало, но все же само осознание, что это он, будущий «вождь всех народов», вызывало во мне непривычное волнение. Однако следовало сосредоточиться: сейчас это был только мой пациент, которому следовало оказать помощь. И ничего сверх того.

Да уж, поломала жизнь этого человека… Последствия нескольких переломов и других травм, в том числе и головы, перенесенных в раннем детстве. Со слов пациента записано, что его отец страдал пристрастием к вину и приступами ярости, из-за чего частенько избивал жену и маленького сына. А в возрасте семи лет Сосо сбил фаэтон, после чего он едва не умер. Какой-то аристократ гнал в своем экипаже, не разбирая дороги – что ему играющие на обочине дети бедняков… Но задавленный ребенок оправился, вырос, а потом показал всему погрязшему в спеси миру богатеньких буратин, где зимуют раки и как высоко в небе летают крокодилы… Бабушка моя, царствие ей небесное, очень его уважала. Она умерла в 1997 году. Запомнились ее слова, которые она все твердила с начала девяностых: «Бардак творится! Сталина бы сейчас!». Я хоть и маленькая была, а в памяти это отложилось. И когда я бабушку спрашивала, кто такой этот Сталин, она говорила с неизменным оттенком благоговения: «Великий человек это, Аннушка…» Ну а потом я слышала много разной информации, но стойкое убеждение, что Сталин, несмотря ни на что, и вправду был великим, так и осталось во мне.

По заключению Лилии, все повреждения организма и деформация ауры устранимы в среднесрочной перспективе, предполагаемая ремиссия – более девяносто девяти процентов. Одно дело – лечить только что полученные ранения, и совсем другое – ликвидировать последствия старых травм, с которыми организм уже успел сжиться. Я подумала, что травма головы в сочетании с приступами ярости, которые этот человек мог унаследовать от отца – это уже достаточно неприятное явление. Хотя, если верить тому, что писали об этом человеке, все свои жестокости он совершал с холодным умом и без всяческих истерик. Так что, возможно, плохая наследственность тут и ни при чем. Пьянство и приступы ярости – это, скорее, про его сына Василия, которого пока еще нет в проекте.

После Лилии пациент побывал у отца Александра. Вот и его запись: «Обостренное восприятие вопросов добра и зла, а также чувство справедливости. Чрезвычайно сильная воля. Признаки наличия невротического перфекционизма».

Вот оно что… Человек, страдающий невротическим перфекционизмом, нацелен на получение наивысшего результата, и при этом никогда не сомневается в правильности своих действий. И это как раз про моего сегодняшнего пациента.

И запись Димы-Колдуна: «Аура по типу Властителя, без признаков нарушения ее целостности. Особых способностей не обнаружено. Энергооболочка в зачаточном состоянии. Генератор харизмы и возможность осуществлять Призыв недоразвиты и дезактивированы».

Впрочем, это и понятно. Кому понадобится враждебно воздействовать на личность мелкого функционера нелегальной партии? Хотела бы я посмотреть на результаты обследования ауры Сталина в сорок первом или пятьдесят третьем году. Последствия микроинсультов, говорите? Ну-ну.

Поднимаю глаза на пациента и говорю:

– Слушаю вас, товарищ Коба… или мне лучше называть вас как-то по-иному?

– Зовите меня просто Сосо, товарищ Анна, ведь мы с вами не на собрании партийной ячейки, – отвечает он.

– Хорошо, Сосо, – говорю я, – скажите, что вас беспокоит?

И тут гость Серегина ошарашил меня.

– Первым делом, как большевик, – четко выговаривая слова, сказал он, – хочу принести вам извинения за нападение на вас товарища Ленина. Я думаю, что, находясь во сне, он не осознавал, что делает, а только выражал свою ненависть в отношении существующего царского режима, к которому у него были свои кровные счеты за казненного старшего брата. Но в то же время я признаю, что товарищ Кобра, защищая вас, находилась в своем праве, и не держу на нее за это зла.

– Убийства беззащитных и ни в чем лично не виновных сложно списать только на ненависть к режиму, – возразила я, – тут, скорее, речь идет о ненависти к стране и ее народу. И вообще, я думала, что мне показали образ товарища Троцкого…

– Нынешний Троцкий, – одними губами улыбнулся Сосо, – с товарищем Лениным в жесточайших контрах. К вашему появлению они уже успели облаять друг друга в революционной прессе, не стесняясь переходить на личности. К тому же сейчас вы бы не узнали будущего Демона Революции в лицо, как не узнали меня. Не делайте такой вид: ваше удивление, когда вы прочли мою фамилию, прямо-таки бросилось мне в глаза. Скорее всего, в образе главного матроса перед вами выступило внутреннее содержимое личности товарища Ленина, которое тот скрывал ото всех, в том числе и от своих товарищей…

– Я называю такое внутренне содержимое «эго», и по его виду сужу о состоянии психики пациента, – произнесла я. – Если тот полутроцкий-полусатана действительно был истинной сущностью товарища Ленина, то тогда у Ники-Кобры просто не было иного выхода. Кстати, Сосо, откуда вы знаете, как все было?

– Я увидел эту сцену среди многих прочих во сне прошлой ночью, – честно ответил он, – и, к моему удивлению, этот сон не забылся после пробуждения. А потом Кобра объяснила мне, что тут сны – это больше, чем просто сны, и что они были на меня насланы свыше. Мол, Башня Власти, в которой я ночевал, приняла меня как законного постояльца и стала снабжать необходимой информацией… А еще я думаю, что неожиданное для многих примирение Ленина и Троцкого в мае семнадцатого года было следствием совпадения внутреннего содержимого одного и внешнего облика другого. К тому же Троцкий говорил и делал то, что глубоко законспирированный Ленин не смел произнести вслух…

– Вполне возможно, – сухо кивнула я. – А теперь, Сосо, давайте поговорим о ваших собственных проблемах…

– Понимаете, товарищ Анна, – сказал он, – в какой-то мере я чувствую сейчас себя потерянным. После вашего появления в этом мире у меня исчезла цель существования. Бороться против императора Михаила – так же, как боролся против его брата Николая – я не буду, и в то же время у меня нет желания потратить свою жизнь на укрепление монархического социализма. У товарища Серегина свое мнение, а я думаю, что это все равно тупиковый путь развития. Монарх, даже самый добрый и справедливый, все равно отделен от своих подданных непробиваемой стеной, а мне такое совсем не по душе.

– А может, дело в вашей ауре Властителя, которая требует, чтобы однажды вы стали самым-самым-самым главным в этой стране? – предположила я. – Миллионы претендентов с такими аурами во время восхождения на вершину ломают себе шеи, но, судя по тому, что я о вас знаю, вы не входите в их число, ибо никогда не сомневаетесь в правильности принятых решений.

– Это меня тоже пугает, – признался Сосо, – читая о себе в книгах, я думаю: неужели я мог совершить такое множество ошибок и, прямо сказать, преступлений исключительно ради достижения личной власти, которая на самом деле только инструмент в деле преобразования страны?

– Чтобы дать ответ на эти вопросы, – сказала я, – мне необходимо заглянуть внутрь вашей личности и познакомиться с ее внутренней сущностью. Я не буду вас ни чему принуждать, а только постараюсь помочь вам самому справиться со своими проблемами. Даете ли вы мне на это свое согласие?

– Я знаю, товарищ Анна, что вы относитесь к числу тех людей, которые не только не приемлют насилия, но и не умеют от него защищаться, – немного торжественно сказал Сосо. – Поэтому входите ко мне и чувствуйте себя как дома, а если я сделаю вам что-нибудь плохое, то пусть меня покарает рука ваших товарищей. А теперь скажите, что я должен делать?

– Ложитесь на кушетку, – сказала я, – ибо проводить сеанс, когда пациент сидит на стуле, несколько опасно. Нет, разуваться не надо и закрывать глаза тоже. Расслабьтесь, вы в полной безопасности.

В средоточие личности Сосо я действительно вошла, будто в широко распахнутые двери гостеприимного дома. Обстановка внутри была аскетичной и даже бедной: маленькое окошко с помутневшими стеклами, беленые известкой стены, грубая мебель, сколоченная из кое-как обструганного дерева, узкая кровать, заправленная серым одеялом и… множество книг – как на специальных стеллажах вдоль стены, так и стопками на столе и на стульях. Эго Сосо имело вид аккуратно, но бедно одетого юноши, не имевшего на лице даже малейших признаков ранней мужской растительности.

– Входите, Анна-джан, в келью бедного отшельника, – сказало мне Эго, оторвавшись от чтения, – сейчас я готовлюсь к вступительным экзаменам, и потому в моей комнате так много книг.

Я взяла со стола одну книгу и, тихо шизея, прочла на обложке из тисненого синего коленкора: «С. С. Серегин. Путем меча. Тактика в примерах. Том четвертый. Битва у Дороги. Создание Единства. Приручение танкового полка», и тут же рядом: «Книга Святой Лилии. Искусство врачевания. Учебное пособие для магов жизни высших ступеней».

– Сосо, зачем тебе все это, ведь ты по своей натуре не воин и не врач? – спросила я.

– Для того, чтобы стать хорошим Правителем – а именно в этом мое предназначение – я должен уметь разбираться во всем сразу, – убежденно сказало мне Эго, – а иначе по незнанию неизбежно буду совершать ошибки, которые будут даже хуже тех, что я совершал ранее…

Да уж, разительное различие с образом мышления Николая Второго… Один пытается объять необъятное, а другой «забил» даже на самое необходимое. ПапА умер – значит, учиться больше не надо. Поэтому за двадцать три года правления Николая Второго (Брежнев курит в сторонке) Россия как с сохой была, так с ней и осталась, а Сталин за чуть больший срок, несмотря на тяжелейшую войну, отбросившую страну на десятилетие назад, сумел привести СССР к атомной бомбе и космическим ракетам. Но попытка узнать все сразу – это безумие, тот самый перфекционизм в чистом виде. Да и внешний вид Эго говорит об отставании в социальном развитии и о юношеском максимализме.

– Понимаешь, Сосо, – осторожно сказала я, – если ты за один раз попытаешься запихнуть себе в голову все эти книги, то сначала она у тебя станет большой, как арбуз, а потом просто лопнет. Все надо делать постепенно, то есть по плану, а в нравственно трудные моменты ты должен советоваться со своей Совестью, имея в виду, что главное – это не достичь максимально возможного результата, а не навредить, сделав еще хуже. Древние китайцы говорили, что великой цели можно достигнуть, только делая маленькие шаги. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю?

– Понимаю, Анна-джан, – кивнуло Эго, – но внутри меня сидит кто-то, требующий, чтобы все, что я делаю, было исполнено наилучшим способом, а иначе я на всю жизнь так и останусь сыном бедного сапожника.

– Это, конечно, правильно, – сказала я, – но даже в стремлении к совершенству не стоит переходить определенной грани. Первым делом ты должен составить план своего самообразования и неукоснительно ему следовать, не забегая вперед. А появившееся свободное время тебе лучше посвящать личной жизни: приятным книгам, встречам с девушками, шепоту губ под луной и всему тому, что делают мужчина и женщина, оставаясь наедине. Иначе, если ты перестанешь чувствовать прекрасное, душа твоя на пути к совершенству высохнет и умрет, а властитель, лишившийся души, как раз и совершает те ошибки, которых ты так хочешь избежать. Сегодня вечером, через два часа после ужина, приходи на танцплощадку – и не для того, чтобы вести серьезные разговоры с Серегиным, а затем, чтобы вместе с нашей молодежью сбросить усталость прошедшего дня и завести не только полезные, но и приятные знакомства.

– Хорошо, Анна-джан, – сказало Эго, склонив голову, – хоть такие вещи мне и непривычны, но я последую вашему совету, несмотря на то, что чувство долга требует, чтобы я все свое время посвящал занятиям.

– Кроме всего прочего, – сказала я, – ты теперь не просто сын бедного сапожника, а один из нас, а потому в своем дальнейшем развитии вправе рассчитывать на нашу помощь. Если тебе что будет непонятно, то мы всегда поможем и расскажем то, что знаем сами. А если этого будет недостаточно, то ты сможешь обратиться за советом к таким великим людям, как византийский политик Нарзес, полководец Велизарий, князь Александр Ярославич, будущий Невский, французский король Генрих Четвертый, а также император Петр Второй, который на самом деле Первый… и много к кому еще…

Хлоп! – и книг в комнате стало в разы меньше: немного на полке (видно, сочтенные первоочередными) и еще одна, в раскрытом виде лежащая на столе. Эго изыскано благодарит меня за помощь… Я моргаю и оказываюсь в реальном мире.

– Спасибо за советы, товарищ Анна, – сказал Сосо, поднимаясь с кушетки, – в будущем я непременно ими воспользуюсь.

Часть 46

Шестьсот четырнадцатый день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

В Баку все у нас прошло по высшему разряду. Возражать против документа, который пролоббировали Артанский князь и император Михаил, дураков не нашлось. С нашего прошлого свидания господа нефтепромышленники навели обо мне справки у генерала Мехмандарова и полковника Тахателова, и сделались после этого как шелковые. Кроме того, Мэри все очень точно взвесила в граммах. И буржуазию ограбила далеко не насмерть (ибо нефтяной бизнес – дело прибыльное), а благосостояние рабочих и условия их труда улучшила существенно, ну и под занавес сторговала у господина Манташева полторы сотни тонн керосина для нашей техники. Первую заправку в баки, вторую в бензовозы. С магическим самогонным аппаратом, производящим для нас топливные смеси из зеленой биомассы, слишком много возни, и к тому же истраченные запасы он восполняет крайне медленно. И это еще одна причина, по которой я неохотно пускаю в ход бронетехнику и стараюсь поскорее отозвать ее обратно. Параллельно исполняющий должность губернатора и его зам провели воспитательную работу с местными уважаемыми людьми, предупредив, что в случае возникновения каких-либо межнациональных беспорядков подавлять их будут не местные солдаты, а люди Артанского князя, производящие локальные акции возмездия против зачинщиков и организаторов, после чего погромщики сами разойдутся по домам.

Таким образом, тема Баку для меня была закрыта окончательно и бесповоротно, а главным профитом с нее неожиданно оказался Сосо. Его идея уйти с нами в верхние миры оказалась для меня неожиданной, но по здравому размышлению я признал ее правоту. Ну не желает человек становиться Великим канцлером и класть свою жизнь на построение монархического социализма. Быть может, и его брат-двойник из мира моей супруги тоже не желал, но у того Сосо выбора не было, а у этого есть. Результат медкомиссии тоже оказался для нашего юного друга вполне благоприятным. Самое главное – Птица не нашла внутри него никаких демонов, которые могли бы превратить его в тирана. Единственная причина всех его бед – невротический перфекционизм, из которого проистекали спешка и максимализм. Если учение Маркса-Ленина верно – то оно всесильно. Если коллективизация – то обязательно стопроцентная. Если пятилетка – то за три года. Если борьба с троцкизмом – то так, чтобы не осталось ни одного подозрительного. Если война – то непременно малой кровью и на чужой территории. Лозунг: «Выше, дальше, быстрее» тоже оттуда. И он же приводил к катастрофам, потому что в русскую рулетку нельзя играть до бесконечности: однажды в барабане обязательно попадется боевой патрон.

С другой стороны, положа руку на сердце, стоит признать, что международная обстановка в предвоенные годы в буквальном смысле этого слова толкала руководство СССР под руку. То, что Версальский мир – это «перемирие на двадцать лет», было очевидно еще в восемнадцатом, а готовиться к этой войне Советское государство по естественным причинам начало только через десять лет, когда времени уже оставалось в обрез. Совсем по-другому дела обстояли в мире товарища Половцева. Там Старшие Братья свели гражданскую войну в России к малозаметному минимуму, а исход Первой Мировой сделали таким неочевидным, что Европе еще долго было не до походов на восток. В силу этого индустриализация и ликвидация неграмотности начались еще в восемнадцатом году, когда по бартеру, в обмен на продовольствие из Германской империи, поступили первые эшелоны с промышленным оборудованием. Тому товарищу Сталину не было нужды суетиться и рвать жилы, поэтому и развитие тамошней Советской России обошлось без вопиющих эксцессов.

Но для «нашего» Сосо это все уже не актуально, потому что тут, в этом мире, дальнейшие события будут происходить в Санкт-Петербурге и других мировых столицах, практически без его непосредственного участия. Возможно, мне еще придется по мелочи повоевать и осуществить пару локальных акций (таких же, как против королевы Виктории), но главной моей задачей будет помощь Михаилу в чистке верхушки Российской империи от окопавшейся там при Николае «почтеннейшей» публики. А Сосо все это время должен будет учиться как у меня, так и у прочих действующих лиц, параллельно развиваясь как полноценная личность. Там, наверху, куда он так стремится, игра пойдет совсем по другим правилам.

Попытка возродить могущество России на любой из площадок, лежащих выше девяносто первого года – хоть в форме обновленного СССР, хоть в форме Второй Империи – неизбежно вызовет приступ ярости у так называемого «коллективного Запада». И главным аргументом в споре с людьми, возомнившими себя владыками мира, может быть только тяжелая дубина, в роли которой выступит повисший над оспариваемым миром линкор планетарного подавления. А посему к тому моменту, как мы выйдем на соответствующий эшелон, боеспособность «Неумолимого» должна быть доведена как минимум до восьмидесяти процентов. Тут главное – не перегнуть палку, чтобы перепуганные западные элиты, следуя принципу «да не доставайся же ты никому», не бросили планету в пламя ядерной войны.

И пока я буду грубо обламывать упрямых западных дядь, демонстрируя, насколько они смертны, Сосо предстоит заниматься измученным и насмерть перепуганным населением России и окрестностей. А для этого ему понадобится опыт, который он начнет приобретать прямо в этом мире. Теперь он не мелкий партийный функционер, а член моей команды, что подразумевает совсем другой статус и манеру поведения. Поэтому в Зимний дворец мы пойдем в теплой компании из меня самого, Кобры (ее хотел видеть Михаил), Колдуна, Профессора и Матильды (которые не отстают от меня ни на шаг), мисс Мэри и Сосо. Ну и, конечно, и товарища Стопани. В его сторону даже боятся теперь даже косо посмотреть – настолько мы с Михаилом в тот вечер запугали бакинский бомонд. Еще бы: большой человек стал – третий номер в местной иерархии после двух порт-артурских героев. Кстати, в свою очередь, самого товарища Стопани шокировал новый «джентльменский» облик Сосо. Мисс Зул поработала на славу. Просто удивительно, как хороший светлый английский костюм, начищенные штиблеты, гладко выбритое лицо с короткими усиками и мягкая шляпа способны изменить восприятие человека со стороны окружающих.

И вот я открываю портал – и мы шагаем в Готическую библиотеку Зимнего дворца…

22 (9) декабря 1904 год Р.Х., день восемнадцатый, полдень. Зимний дворец, Готическая библиотека.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Михаил был в библиотеке не один. Его собеседник – среднего роста, с короткой седоватой бородой – вздрогнул, когда в полумраке (из-за задернутых штор) прямо из ниоткуда перед ним явилась престранная, на взгляд местных обитателей, компания.

– Не пугайтесь, Эммануил Людвигович, – сказал Михаил, – это брат наш Сергей Сергеевич Серегин, самовластный Великий князь Артанский. – И уже мне: – Сергей Сергеевич, добрый день…

«Эммануил Людвигович Нобель, – шепнула мне энергооболочка, – председатель правления товарищества БраНобель и прочая, прочая, прочая…»

– Добрый день, Михаил Александрович, – ответил я. – Как мы понимаем, вы с господином Нобелем в настоящий момент обсуждаете нефтяной вопрос?

– Да, – сказал Михаил, – именно его. Мы тут подумали и решили, что создавать казенную нефтяную компанию будет излишним умножением сущностей. Нет у Нас сейчас для этого ни достаточного количества государственных администраторов-управленцев, ни свободного инженерно технического персонала. Вместо того Мы решили передавать секвестрированные предприятия товариществу «БраНобель», сделав казну одним из его пайщиков. Эммануила Людвиговича мои условия, в общем, устраивают, и перед вашим приходом Мы обговаривали с ним детали предполагаемого соглашения.

– Вот, – сказал я, протягивая Михаилу папку с протоколами допросов братьев Шендриковых, Артура Фейгля и полицмейстера Деминского, – тут вполне хватит на секвестр собственности господ Ротшильдов не только в Баку, но и на всей территории Российской империи…

Михаил взял папку и, присев за стол, углубился в чтение, время от времени бормоча себе под нос отнюдь не салонные выражения.

– Да уж, – сказал он, дочитав документы до конца и захлопнув папку, – господа Ротшильды перешли все мыслимые границы. Вмешательство в наши внутренние дела, поддержка сил самого нигилистического толка и организация беспорядков – этого вполне достаточно не только для секвестра… Но об этом мы поговорим немного позже. А пока Мы хотим, чтобы господин Стопани отчитался, как обстоят дела с предотвращение всеобщей забастовки на бакинских нефтепромыслах. Ну, Александр Митрофанович, мы ждем…

– Коллективное трудовое соглашение между представителями рабочих нефтяных предприятий в Баку и нефтепромышленниками составлено и подписано договаривающимися сторонами, – сказал Стопани, отдавая Михаилу папку с документами. – Подпись под ним поставил даже господин Тагиев, хотя он формально не является совладельцем британской компании «Бакинское общество русской нефти», а всего лишь его наемный директор.

– Основной капитал корпорации «БОРН», – добавила Мэри, – принадлежит группе британских акционеров, которую возглавляет директор «Банка Англии» Эвелин Губбард, на паях со своим кузеном Уильямом Губбардом, директором крупного британского коммерческого банка «London and County Bank», владеющий, зарегистрированным в Санкт-Петербурге семейным торговым домом «Эджертон Губбард и Ко». Поскольку данное семейное предприятие, коему принадлежат в основном текстильные фабрики и лесопильные производства, служит исключительно для неумеренного выкачивания из вашего государства финансов, предназначенных для личного потребления семьи Губбардов, то оно постоянно испытывает недостаток оборотных средств. Из этого следует, что затраты на организацию труда и зарплаты рабочим на принадлежащих ему предприятиях урезаны до минимума. В Бакинском обществе русской нефти дела обстоят таким же образом, в связи с чем я ожидаю, что подписавший коллективное трудовое соглашение господин Тагиев будет отстранен от своей должности, а вместо него будет назначен директор-англичанин, который дезавуирует подпись своего предшественника под коллективным трудовым соглашением.

– И что вы предлагаете, госпожа Мэри – сразу секвестр? – спросил Михаил.

– Нет, – покачала та головой, – на данном этапе секвестр преждевременен. Ведь если предприятие Ротшильдов оказалось замешано в организацию беспорядков, то господа британские акционеры ни в чем подобном не замечены. Разработанное нами коллективное трудовое соглашение – это не закон, а продукт доброй воли договаривающихся сторон. Если одна из сторон утрачивает эту добрую волю, это не может влечь за собой никаких санкций со стороны закона. В таком случае следует прибегать к такому крайнему случаю разрешения трудовых споров, как забастовка.

– Вы считаете, что Мы должны вернуть к тому, от чего пытались уйти? – немного раздраженно спросил Михаил.

– Это должна быть цивилизованная забастовка, – сказал Стопани, – без погромов и беспорядков, и затронуть она должна только те предприятия, владельцы которых решат нарушить разработанное нами коллективное трудовое соглашение. Разумеется, такое возможно только при невмешательстве в это дело властей и при поступлении некоторых средств в забастовочный фонд, чтобы поддержать борющихся за свои права рабочих…

– Так надо, Михаил Александрович, – поддержал я Стопани, – ибо без инструмента принуждения к социально ответственному поведению подписанный при нашем содействии документ стоит не более чем лист бумаги, испачканный чернилами. Я лично внесу в забастовочный фонд часть необходимой суммы, и надеюсь, что вы последуете моему примеру. Так же, ибо подобное лечится подобным, я обязуюсь вооруженной силой пресекать любые незаконные способы прекращения забастовки, а вы на такие методы должны реагировать угрозой секвестра. Окончательно этот вопрос может решиться после того, как британское правительство, наконец, отреагирует на разгром Россией своих японских протеже. Отсутствие какой-либо реакции я списываю только на то, что события в Манчжурии произошли слишком быстро, и неповоротливый бюрократический аппарат Британской империи на них просто не успел отреагировать. Вот когда до господ в Лондоне дойдет вся полнота сложившейся картины – тогда и начнутся военные пляски с бубнами…

– Вы так думаете, Сергей Сергеевич? – с некоторым сомнением произнес Михаил. – Ну что же, тогда положимся на ваш опыт. Но только, Александр Митрофанович, эта забастовка должна быть действительно цивилизованной и не выходящей за предписанные рамки, а начать ее стоит ровно в тот момент, когда станет известно об отстранении от должности господина Тагиева. А далее – без вариантов: либо полное подчинение нашим требованиям, либо война до победного конца. Меня в этом деле волнует другое. Если Великобритания и в самом деле начнет против России враждебные действия, то Мы должны будем секвестрировать всю собственность ее подданных, а не только нефтяные месторождения и золотые прииски. Но, по Нашему глубочайшему убеждению, государству не следует владеть бумагопрядильными и ситценабивными мануфактурами, а также лесопильными предприятиями, ибо это пойдет ему только во вред…

– В таком случае, – сказала Мэри, – вам необходимо пустить секвестрированные предприятия с аукциона. Условий для участия в нем может быть только два: первое – это непременно должны быть ваши подданные, второе – новым владельцам следует выполнять все требования по выплате рабочим заработной платы и обеспечению условий труда. Передел собственности – это нормальное явление при развитом капитализме, ибо подданные обязаны расплачиваться своей собственностью за неразумные действия правительства.

– Хорошо, госпожа Мэри, – кивнул Михаил, – если правительство Великобритании поведет себя неразумным образом, то Мы так и сделаем. Эммануил Людвигович, не удивляйтесь словам госпожи Мэри – она титулованный маг Богатства, а потому способна любому деятелю из вашего буржуазного сословия устроить принудительное публичное раздевание. А сейчас, будьте добры, контрассигнуйте[7] подпись вашего управляющего господина Эклунда на коллективном трудовом соглашении. Вот здесь…

– Надеюсь, государь, вы знаете, что делаете… – с некоторой неуверенностью произнес Нобель, расписываясь рядом с подписью управляющего своими бакинскими предприятиями.

– Знаю! – подтвердил Михаил, размашисто поставив в верхнем левом углу документа свою визу: «Быть по сему. Михаил». С этого момента подписанная им бумага, ранее бывшая продуктом непротивления сторон, обрела силу закона.

Чего только ни сделает один капиталист, чтобы получить в управление секвестрированную собственность других капиталистов. Я не Мэри, но намерения господина Нобеля после состоявшегося при нем разговора читаю как открытую книгу. Когда для господ Губбардов уже запахнет жареным, но до секвестра дело еще не дойдет, этот ушлый человек выкупит их нефтяную собственность с большим дисконтом, можно даже сказать, за бесценок. Как и всякий настоящий капиталист, он даже в такие исторические моменты способен думать только о прибылях.

Не прошло и минуты, как эта истина подтвердилась в полном объеме.

– Господин Серегин, – неожиданно, как ему казалось, спросил у меня Нобель, – а почему керосин для своих нужд вы закупили у господина Манташева, за чистое, можно сказать, золото, а не на предприятии братьев Нобель? Что, наш керосин для вас недостаточно хорош?

– Да нет, – ответил я, – ваш керосин ничуть не хуже, чем у Манташева. Просто у него нет механических заводов, на которых возможно производить дизельные двигатели нового поколения, а у вас такие заводы есть.

– Наша компания приобрела патент господина Дизеля на бескомпрессионный нефтяной двигатель, – с гордостью сказал Нобель, – и уже пять лет выпускает такие моторы на своем механическом заводе в Санкт-Петербурге.

– Весьма архаическая конструкция, – с оттенком снисхождения сказал я, – низкооборотная, массой порядка трех метрических тонн и мощностью около тридцати лошадиных сил. А что вы скажете о возможности доступа к документации и рабочему образцу серийного высокооборотного двигателя с тепловым КПД порядка сорока процентов, втрое меньшей массы и вдесятеро большей мощности, чем у вашего допотопного прототипа?

– Да, Эммануил Людвигович, – подтвердил Михаил, – Сергей Сергеевич у нас происходит из будущих времен и, помимо различных сверхъестественных возможностей, имеет в своем арсенале вполне работоспособную транспортную технику с документацией и высококвалифицированными техническими специалистами для обслуживания. Если вам удастся наладить выпуск таких машин и двигателей к ним для России, то наша благодарность к вам будет безмерна, как и рост ваших доходов.

В глазах у Нобеля, сразу растерявшего весь апломб, закрутились колесики арифмометра, подсчитывающего предполагаемую прибыль. Прервал эту работу мозга прожженного капиталиста сам Михаил.

– Эммануил Людвигович, – сказал он, – этот вопрос мы, пожалуй, обсудим в следующий раз. А сейчас прошу меня извинить, у нас с господином Серегиным и его спутниками должен состояться государственный разговор. Так что ступайте. О времени следующей аудиенции вас известят особо.

Когда Нобель вышел, Михаил вздохнул, стер с лица «императорское» выражение и со вздохом сказал:

– Ну вот, одно дело сделано. А сколько их предстоит еще… И ведь что хуже всего – опереться мне фактически не на кого. Один порядочный министр, князь Хилков – но и тот торчит на Кругобайкальской дороге, потому что без его участия дело не движется. А этот Святополк-Мирский? При первой встрече, когда я только глянул на него Истинным Взглядом, мне сразу захотелось по-простонародному дать ему в морду. Но я сдержался, ибо теперь понимаю, что таким образом вести себя в моем положении негоже.

– Обопритесь на своих Верных, ведь среди них есть не только военные, – сказал я, – на Дмитрия Ивановича Менделеева, на тех людей, которые, подобно вам, при вашем брате не были удовлетворены положением дел в Российской империи. Вытаскивайте на поверхность как проверенные в истории кадры, так и тех, кому так и не дали реализоваться. Навскидку на ум приходят фамилии Григоровича, Столыпина, Зубатова. Братец ваш троюродный Великий князь Александр Михайлович, если держать его под плотным контролем, тоже может оказаться неплохим организатором. Особое доверие уделяйте людям, которые после революции не ударились в белогвардейские «подвиги» и не сбежали в эмиграцию, а продолжили служить стране и при новой власти. И, наоборот, деятелей, которые, один раз сбежав, решили вернуться в Россию в обозе гитлеровских войск, следует немедленно унасекомить по полной программе, чтобы не было их больше нигде и никак. Такие вещи не обсуждаются, потому что предавший один раз предаст и еще. Я уверен, что вы, при самой минимальной моей поддержке, справитесь с этой задачей.

– Умеете вы, Сергей Сергеевич, воодушевить перед атакой… – сказал Михаил, – но и мы тоже, наверное, напрасно паникуем. Изъятие вами дяди Владимира и бегство в Париж дяди Алексея изрядно уменьшило возможности великокняжеской фронды выступить против нас единым фронтом, а со всеми остальными делами мы и в самом деле справимся без особых проблем. Что у нас сейчас на очереди – господин Витте?

– Нет, – ответил я, – не Витте. Его надо будет брать только в теплой компании господина Коковцова, и только тогда, когда вы найдете замену на должность министра финансов. А то может получиться даже хуже, чем сейчас. В первую очередь мы должны заняться такой одиозной личностью, как поп Гапон, а то, насколько я понимаю, дерьмо под крышкой его собрания Фабрично-заводских рабочих уже бродит, и неизвестно, когда его выбьет наружу.

– Товарищ Серегин, а почему вы называете дерьмом революционное движение, борющееся за права рабочих? – спросил Сосо, уязвленный в своих лучших чувствах.

– А как еще назвать дикую смесь из эсеров и либеральных интеллигентов, возглавляемую беспринципным авантюристом геростратовского толка, который ради своих вождистских амбиций не постеснялся бросить народ под винтовочные залпы? – вопросом на вопрос ответил я. – Права рабочих для этих господ не имеют ровно никакого значения. Для них народные массы – не более чем таран, чтобы пробить путь к власти. Итогом кровавой смуты должен стать буржуазный переворот, конституционная монархия или даже республика, а господа либералы при новой власти рассядутся в парламентские и министерские кресла. Ведь мы ознакомили вас с историей вероятного будущего и тем, что эти господа творили, дорвавшись до власти – неужели и после этого вы испытываете в их отношении хоть какие-то иллюзии?

– Ну, товарищ Серегин, – с облегчением вздохнул Сосо, – если словом «дерьмо» вы обозвали не рабочих, а либералов и примкнувших к ним эсеров, то мне не остается ничего другого, кроме как присоединиться к вашему мнению. Никакой другой оценки эти люди не заслуживают.

– И что же вы собираетесь сотворить с господином Гапоном и подчиненной ему организацией? – спросил Михаил. – Просто разогнать это Собрание Фабрично-Заводских Рабочих, как мы понимаем, будет нецелесообразно.

– Рецепт у меня классический, – ответил я, – взятый из поваренной книги Старших Братьев. Гапона следует отстранить от руководства организацией или просто устранить, а вместо него выдвинуть в первые ряды нашего человека, который организует почти то же самое, но уже без всяческих провокаций. Товарищ Стопани, покажите вашему императору петицию, составленную «гапончиками», а также документ, разработанный при нашем совместном участии.

Император взял оба документа из рук своего представителя по рабочим вопросам и погрузился в чтение.

– Да, – сказал он через некоторое время, отложив бумаги, – небо и земля. Но, Сергей Сергеевич, неужели вы считаете необходимой подобную массовую манифестацию с подачей петиции?

– Понимаете, Михаил, – сказал я, – чтобы в кратчайшие сроки и с минимальными потерями перевести Россию на новые рельсы, нам надо как можно скорее подключить к вашей харизме не только офицерский корпус и самую продвинутую и инициативную часть чиновничества, но и самые широкие массы. Реформы, о которых пойдет речь в обновленной петиции, в России назрели и перезрели, и в то же время инициатива должна исходить снизу, а не сверху. Народ попросил, а царь-батюшка эту просьбу выполнил.

– И при этом, Сергей Сергеевич, – сказал Михаил, с интересом глядя на Сосо, – из своей инициативы вы полностью вычеркнули требование установления конституционной монархии и созыва представительского органа. Неужели ваши товарищи-революционеры так легко согласились с тем, что вы пустили под нож их священную корову?

– Товарищ Серегин сумел доказать нам, что совсем не наша, а либеральная священная корова, – гордо ответил Сосо, – и что выгоду от учреждения в России парламентаризма получат исключительно буржуазия и ее подпевалы. У капиталистов есть средства, чтобы организовать массовую агитацию в свою пользу и победить на выборах, а у представителей трудящихся такой возможности нет. Примером тому – большинство европейских стран, где парламентаризм имеется достаточно давно, а справедливое устройство общества так и не наступило. В ситуации, когда владельцы заводов, газет, пароходов получат возможность самим писать для себя законы, положение рабочего класса не улучшится, а только ухудшится. Так что мы с подобными требованиями пока подождем.

– Ну хорошо, – с некоторым сомнением сказал Михаил, – пусть будет так. И, как я понимаю, человеком, который сменит Гапона у руля рабочего движения, станет присутствующий тут товарищ Коба, он же Сосо?

– Нет, – отрицательно покачал я головой, – наш молодой друг решил не оставаться в этом мире, а присоединиться к моей команде в путешествии по мирам. Поэтому нашим человеком, который заменит попа Гапона, будет товарищ Стопани. Он ваш представитель по рабочим вопросам, ему и карты в руки…

– Ах вот как… – удивился Михаил, – жаль, очень жаль. Мы-то надеялись, что у нас получится сработаться. А еще хотелось бы знать, в чем причина такого неожиданного решения?

– Я думаю, что мое настоящее место в верхних мирах, – сказал Сосо, – а вы, Михаил Александрович, будете как Господь Бог, един в трех лицах. И за товарища Ленина, и за товарища Сталина, и за себя самого, а я не смею вам мешать. Не то чтобы я был против намеченного переустройства Российской империи (наверное, так и в самом деле будет лучше для всех), но монархия, пусть даже и социалистическая, мне немного не по душе. Ведь товарищ Серегин в мирах, лежащих выше семнадцатого года, не собирается реставрировать монархию, ибо она там уже безнадежно умерла?

– Да, – подтвердил я, – не собираюсь. И в то же время Сосо мне может понадобиться в мирах лежащих выше девяносто первого года – там, где левые идеи снова овладели массами, но лидеры соответствующего толка настолько мелкотравчатые, что глаза бы мои на них не глядели.

– Понятно… – прикусил губу Михаил, – буду иметь в виду, что своего Великого канцлера мне предстоит воспитать самостоятельно. Но, может, это и к лучшему. А сейчас, товарищи, поскольку в гости к Гапону следует ходить по воскресеньям, а сейчас только четверг, у меня к вам есть личная, можно сказать, семейная просьба. Речь о моей сестре Ольге и ее так называемом замужестве…

22 (9) декабря 1904 год Р.Х., день восемнадцатый, два часа пополудни. Санкт-Петербург, особняк на Сергиевской.

Великая княгиня Ольга Александровна Романова (пока еще Ольденбургская) (22 года).

Мое постылое неудачливое замужество закончилось неожиданно, а для моего супруга еще и очень страшно. Все случилось в послеполуденный час девятого декабря в нашем доме на Сергиевской, когда Петр Ольденбургский «отдыхал» перед тем, как отправиться в Английский клуб, чтобы там, за карточным столом, делать очередные «долги чести». За три года, прошедших с момента нашего бракосочетания, таким образом ему уже удалось просадить мое приданое в миллион рублей золотом. В ту же бездонную прорву уходила и большая часть нашего двухмиллионного годового дохода, не говоря уже о тех двухстах тысячах рублей, которые я ежегодно получала от казны, как Великая княгиня. Но ужасная расточительность не была главным недостатком того, кто по воле Ники и Маман стал моим мужем перед Богом и людьми. Мы с Петром, несмотря на солидный стаж совместной жизни, так и не стали близки ни в духовном, ни в телесном смысле. Мы были как два совсем чужих человека, испытывавших друг к другу стойкую неприязнь, но волей обстоятельств вынужденные обитать под одной крышей.

Мишкин появился в нашем доме внезапно, при этом как бы из ниоткуда. Он не подъезжал на экипаже и не приходил пешком, о его прибытии не докладывали слуги; он вместе со своими спутниками просто оказался в нашей гостиной. Уже некоторое время назад по Петербургу стали ходить слухи, что мой брат спутался с посланцем нечистой силы. Все началось с того, что двадцать четвертого ноября из своих апартаментов в Зимнем дворце бесследно исчезли Ники, Алики, их дети, а также находившееся в гостях у царствующей четы семейство дяди Владимира и тетки Михень. Подумать только: у Российской империи средь бела дня украли царя и царицу – да так, что никто не понял, куда они делись. Правда, уже через два дня Ники неожиданно объявился в Порт-Артуре, за шесть с половиной тысяч верст от Санкт-Петербурга, куда и в мирное-то время на курьерском поезде ехать целых две недели. Записные остряки шутили, что русского царя передали в Порт-Артур по электрическому телеграфу. Или это вообще был не Ники, а какой-нибудь ловкий мистификатор.

Но Маман, когда я обратилась к ней с вопросом, заверила меня, что в Порт-Артуре действительно был Ники, собственной персоной. И тогда же из Петербурга так же бесследно исчез Мишкин, а я впервые услышала о существовании некоего самовластного Великого князя Артанского Серегина, господина сказочного Тридесятого царства, воина и чудотворца, бросившего свою армию на помощь погибающему в тисках осады Порт-Артуру. Это в его владениях сейчас гостят Ники и Алики вместе со своими детьми, причем шагнули они туда прямо из своей гостиной… Маман от этого человека была в полном восторге, а я не знала, что и думать. Мне он казался страшным. А как же иначе, ведь господин Серегин, не ведая сомнений, решал судьбы как отдельных людей, так и целых государств. Владимировичи тут не в счет: об их исчезновении никто не жалел, но зато все остальные жертвы Артанского князя представлялись мне невинными овечками, попавшими в беспощадные жернова не ведающего жалости человека.

Отречение Ники и воцарение Мишкина только укрепили меня в этом мнении. Бедный, бедный, бедный Мишкин, думала я, как же он будет править, ведь он такой неприспособленный… Кто будет стоять у него за троном: Маман или же его новый друг Артанский князь? И что будет с бедным Ники и Алики, которые находятся у этого страшного человека в «гостях», наверное, только для того, чтобы Мишкин вел себя послушно, а иначе его брату будет угрожать страшная опасность? Но сегодня, когда я впервые увидела обновленного Мишкина в компании Артанского князя и его спутников, все мои иллюзии разлетелись вдребезги, подобно оконному стеклу, в которое запустили камнем. Я его не сразу и узнала (в смысле Мишкина, а не господина Серегина). Это был не мой милый и немного неуклюжий братец, а какой-то дикий монстр, надевший на себя его тело как костюм.

Посмотрев сначала на меня, а потом на Петра внимательным взглядом, от которого у меня зачесалось под мышками, этот незнакомец с лицом моего братца коротко, почти без замаха, но очень зло, ударил моего мужа кулаком в лицо… Тот будто кегля отлетел к стене и сполз по ней вниз.

– Паскуда! – сказал Мишкин, приноравливаясь ко второму удару, когда Петр поднялся на ноги, утирая рукой окровавленный рот.

– Мишкин, не надо! – крикнула я. – Не бей его!

– За твою испорченную жизнь, сестренка, его не бить надо, а попросту убить. Ка-а-зел! – зло сказал Мишкин, но занесенную для удара руку все-таки опустил.

При этом компания, которую братец привел с собой в наш дом, смотрела на моего постылого мучителя суровыми осуждающими взглядами. Артанского князя среди них я узнала сразу. Никем иным этот мужчина атлетического сложения в иностранной военной форме быть не мог.

– Да, Михаил, – сказал господин Серегин, – хоть я и не сторонник рукоприкладства, мне сложно вас осудить. Но сколько бы вы его ни били, Петр Ольденбургский все равно ничего не поймет, ведь этот человек от рождения считает себя вправе совершать все что угодно, и сейчас ваш гнев ему попросту непонятен. Как любит говорить в таких случаях Лилия – медицина тут бессильна…

Не успел он договорить, как раздался хлопок – и в нашей гостиной прямо из ниоткуда появилась премиленькая темноволосая девочка в белых древнегреческих одеждах и нимбом православной святой над головой. У меня даже рот открылся от удивления, но еще сильнее был потрясен Петр.

– Ты меня звал, папочка? – спросила она. – Кого тут нужно вылечить и от чего?

– Вылечить от последствий затяжного стресса, вызванного жизнью в одной семье с извращенцем необходимо вон ту женщину, – сурово сказал господин Серегин, кивая в мою сторону. – Мужчину, который с разбитой мордой стоит у стены, лечить уже бесполезно. Целить его душу будут уже черти в аду, котлами со смолой и раскаленными сковородками.

– Наш общий друг опять погорячился, – констатировала девочка, сурово посмотрев на Петра, – говорила же я, что ему нужно пить пустырник от нервов. Неужели обязательно требовалось пачкать свои руки об эту человекообразную гниду, разве нельзя было попросту позвать сюда палачей и поручить им сделать все, что полагается в таких случаях?

Потом она обошла меня по кругу, осматривая со всех сторон, будто экзотического зверька, а я от испуга даже не могла пошевелиться.

– Да уж, папочка… – сказала Лилия, закончив осмотр, – как тут все запущено… Рекомендуется санаторно-курортное лечение в стационаре под наблюдением опытных магов жизни, ванны живой воды и прочие процедуры, а также окончательная рихтовка у Анны Сергеевны и мисс Зул. Первая должна привести в равновесие ее душу, а вторая – довести до совершенства внешность, а иначе уже в ближайшие годы эта милая девушка превратится в такой кошмар, но ни один нормальный мужчина на нее даже не взглянет. Но первым делом освободите ее от так называемого брака, ибо эти двое никогда не были одним целым ни телом, ни душой, и все те клятвы, которые этот человек принес в дядюшкином храме, являлись чистейшей профанацией, ибо с самого начала он не собирался их исполнять…

Не успела эта девочка договорить, как где-то в отдалении прогремел гром, как во время грозы… что вообще-то удивительно само по себе, ибо гроз в декабре обычно не бывает.

– Действительно, госпожа Лилия, – сказал Мишкин, с сомнением глядя на моего супруга, – мы так и сделаем. Вы напишите Нам, пожалуйста, медицинское заключение о том, что брак моей сестры Ольги по не зависящим от нее обстоятельствам так и не состоялся де-факто, а я на основании этого документа добьюсь у митрополита Антония его аннулирования. Но это еще далеко не все. Поскольку присутствующий здесь Петр Ольденбургский не только нанес оскорбление Нашей семье, унизив и сделав несчастной нашу сестру Ольгу, но и совершил богохульство, поправ священное таинство церковного брака, то Мы, как самовластный монарх, тиран и самодур, на основании Уложения об уголовных наказаниях, приговариваем его к шестнадцати годам каторги: восемь лет за богохульство и восемь лет за оскорбление Величеств. Приговор окончательный и пересмотру не подлежит. Сергей Сергеевич, будьте добры, возьмите этого кадра и поместите у себя в застенках рядом с семейством дяди Владимира, чтобы у него была возможность подумать о своей печальной судьбе, пока у нас не дойдут до него руки.

Петр хотел было возмутиться и сказать, что он никуда не пойдет, но Артанский князь щелкнул пальцами – и из раскрывшейся прямо в воздухе дыры, откуда дыхнуло адским жаром, к нам в дом, пригнув головы, шагнули две вооруженные до зубов высоченные плечистые особы дамского пола и самого угрожающего вида.

У моего супруга все его протесты застряли прямо в глотке. Взяв Петра под руки – одна справа, другая слева – они поволокли его прямо в пылающую огненную пещь, не обращая внимания на слабые попытки сопротивления. Тем временем Мишкин посмотрел на меня и со вздохом сказал:

– И ты, Ольга, тоже собирайся. Если госпожа Лилия сказала, что тебе надо лечиться, то ты будешь лечиться. Когда Ники и Маман настаивали на этом дурацком браке, у меня не было возможности им помешать, да и не представлял я тогда, в какой ужас они ввергают мою любимую сестренку, устраивая таким образом ее судьбу. Да и они сами не ведали, что творили. Клянусь тебе, Ольга, в свой настоящий брак ты вступишь только по собственному выбору. Но будь при этом внимательна и рассудительна, ибо второй раз сделать бывшее не бывшим не сможет даже сам Господь. Госпожа Лилия… Уже исчезла. В таком случае, госпожа Кобра, сопроводите, пожалуйста, мою сестренку к Анне Сергеевне и попросите ее позаботиться о том, чтобы в гостях у Артанского князя моя сестра чувствовала себя как дома.

Госпожой Коброй оказалась сумрачная коротко стриженая особа в военном мундире и со старинным мечом на бедре. Окинув меня внимательным взглядом, она одобряюще улыбнулась и сказала:

– Идем со мной, Ольга. И навсегда забудь о том, что было прежде, потому что с сегодняшнего дня у тебя начинается новая счастливая жизнь.

Шестьсот четырнадцатый день в мире Содома. Вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости.

Великая княгиня Ольга Александровна Романова (уже почти не Ольденбургская).

Как завороженная, я сделала шаг вперед – и оказалась в каком-то другом, очень знойном месте. Первое, что бросилось в глаза – четыре высоченные башни-пагоды, вздымающиеся в раскаленные голубые небеса. Потом я увидела бьющий посреди мощеной площади фонтан воды, и ноги сами потянули меня туда, поближе к прохладе и отдохновению.

– Э нет, Ольга Александровна, – сказала мне госпожа Кобра, – нам туда не надо. В этом фонтане живет его Дух, известный ловелас и соблазнитель, заманивающий к себе молоденьких девиц, чтобы заняться с ними плотскими утехами. Твой брат мне голову оторвет, если я подпущу тебя к нему хотя бы на пушечный выстрел. Вот пройдешь весь курс предписанного лечения – и если после этого решишь, что без такого опыта тебе никуда, то тогда и пойдешь на свидание с этим водяным Казановой… А сейчас просто не стоит.

И точно! Стоило мне присмотреться – и среди струй воды я увидела полупрозрачный силуэт бесстыжего голого мужика, который умильно улыбался и делал мне зазывающие жесты. Сложен он был, и в самом деле, очень даже неплохо.

Я покраснела и стыдливо отвела взгляд от этого зрелища.

– А разве он не может… – спросила я, отстраняясь от фонтана.

– Не может, – ответила госпожа Кобра, – ведь он, по сути, и есть фонтан, и из своей воды ему никуда. Пойдем. Нам туда.

Она взяла меня за руку и повела к одной из башен. Едва мы поднялись по невысокой лестнице, ступени которой источали жар, и вошли в широкий дверной проем, как провеяло ласковой прохладой. Мне даже показалось, что в дверях мы прошли некий невидимый занавес, по одну сторону которого был палящий зной, а по другую – живительная прохлада.

– Это Башня Мудрости, – сказала госпожа Кобра, поднимаясь вместе со мной по лестнице на второй этаж, – тут обитает Анна Сергеевна Струмилина (для своих боец Птица), ее гаврики, а также приравненные к ним лица – например, британский принц-консорт Альберт-Эдуард, который мало чем отличается от большого ребенка.

Я хотела спросить, какой это принц-консорт Альберт-Эдуард – неужели муж королевы Виктории, который давно уже умер, – но мы, похоже, уже, пришли, очутившись посреди большой комнаты, полной играющих детей. И первые, кого я там увидела, были дочери Ники, вместе с другими детьми на пышном персидском ковре занимавшиеся рукоделием под руководством какой-то молодой женщины. Первой меня заметила Мария – она отвлеклась от своего занятия и, увидев меня, вскочила и закричала:

– Анна Сергеевна, посмотрите, это же тетушка Ольга пришла. Ура!

Вслед за ней на ноги вскочили Ольга, Татьяна и Анастасия – со всех ног они бросились ко мне. Я ведь их всех люблю, и они меня тоже.

– Дорогая тетушка, – с серьезным видом сказала Ольга, – позволь представить тебе нашу здешнюю наставницу, великую мастерицу и волшебницу Разума, контину Анну Сергеевну Струмилину. Насколько князь Серегин суров и беспощаден к врагам, настолько же она добра и милосердна ко всем малым, слабым, униженным и обиженным. Анна Сергеевна, позвольте представить вам нашу любимую тетушку Ольгу… мы все очень рады, что она навестила нас в этом месте.

Я посмотрела на подошедшую ко мне молодую женщину и составила о ней самое благоприятное впечатление. При этом сравнивать ее стоило не с Артанским князем, которому, как настоящему мужчине-самодержцу, и следовало быть суровым и беспощадным к врагам, а с госпожой Коброй – уж ей Анна Сергеевна представляла полную противоположность. И в то же время я чувствовала, что две эти молодые женщины между собой не враждовали, а являлись частями какого-то единого целого.

– Здравствуйте, Ольга Александровна, – сказала мне хозяйка этого места, – добро пожаловать к нам в Тридесятое царство. Я тоже рада, что вы теперь тут, с нами. Девочки по вам сильно скучали.

– Мне, госпожа Струмилина пока непонятно, радоваться надо или печалиться… – ответила я. – Скажите, а где сейчас находятся родители этих девочек, мой несчастный брат Ники и его супруга Алики? Надеюсь, вы не держите их в заложниках с целью обеспечить нужное вам поведение моего второго брата Мишкина?

– Дорогая тетушка… – Ольга-младшая уперла руки в боки и посмотрела на меня как взрослая на несмышленого ребенка, – ты что, белены с утра объелась? Сергей Сергеевич и Анна Сергеевна совсем не такие! МамА сейчас лечат от всех ее болезней, которые так мешали ей жить, а ПапА изо всех сил занимается любимым делом – стреляет из винтовки птеродактилей. Они оба счастливы тем, что господин Серегин, исполняя волю Всемогущего Творца, освободил их от необходимости править Россией и сподвиг на это дело дядю Михаила. Если бы все шло как раньше, ПапА и МамА к семнадцатому году запороли бы в своем монаршем труде все, что только возможно, и тогда в России неизбежно случилась революция, а мы бы все умерли, разве что за исключением малышки Настасьи… Так что перестань говорить глупости и слушай, что тебе скажут умные люди.

Услышав ТАКИЕ слова от своей племянницы, которой только недавно исполнилось девять лет, я ошарашенно замолчала. Меня шокировало, что маленькая Ольга говорила о грядущей революции как о неизбежной вероятности, и никто не прервал ее и не сказал, что это не так. Более того, по словам девочки, эта революция должна была стать результатом деятельности или бездеятельности Ники и Аликс, и это утверждение тоже не вызвало ни у кого никаких возражений, как будто считалось в этом обществе само собой разумеющимся. И только госпожа Кобра, строго сдвинув свои густые черные брови, задала вопрос – но совсем не тот, который мне хотелось бы услышать.

– Ольга Николаевна, – сказала она низким голосом, – кто вам рассказал такие недетские вещи?

– Госпожа Ника, – ответила моя племянница, опустив очи долу, – когда все говорят и думают об одном и том же, то выяснить истину до конца совсем несложно…

– Понятно, – хмыкнула госпожа Кобра, – это все боец Матильда! Вряд ли Профессор стал бы откровенничать с девчонками.

– И вовсе нет, госпожа Ника! – топнула ногой Ольга, – не виноватая она, мы с Татьяной сами на нее насели, потому что не надо держать нас за дурочек! Не просто же так вы забрали ПапА и МамА вместе с нами из Петербурга. Не наказывайте Матильду, пожалуйста…

– И в самом деле, Ника, – мягко сказала Анна Сергеевна, – утаить что-то в нашем колхозе – дело нереальное. Самое главное, что девочки сами все правильно поняли. Ведь правда?

– Да-да, уважаемая Анна Сергеевна! – закивала племянница. – Мы все поняли правильно. Нам еще никогда не было так хорошо и спокойно как здесь, у вас. Быть царевнами – это тяжкая кабала. Туда не ходи, сюда не смотри, с этими не играй, это тебе знать не положено…

– Да уж… – хмыкнула госпожа Кобра, – юные амазонки – это далеко не институт благородных девиц.

– Амазонки? – удивленно переспросила я. – Ольга, а где, собственно, ваша няня мисс Игер?

– Она сейчас в Башне Терпения, парится в бане… – ответила та.

– Парится в бане? – я недоуменно моргнула, представив, как рыжее лошадеобразное существо женского пола нахлестывает себя веником в русской парной… чего в случае мисс Игер не могло быть никогда.

– Английским словом «бан» у нас называют изоляцию от общества, – любезно пояснила Кобра. – Получилась некая игра слов. Так что слова «париться в бане» означают «находиться в полной изоляции».

– Но почему мисс Игер должна находиться в изоляции? – спросила я. – Неужели она совершила какое-то преступление?

– Она на карантине, – тихо сказала госпожа Кобра, – потому что ни один англосакс не будет иметь свободы передвижения по нашей базе до тех пор, пока не будет доказано, что его ум не оседлан враждебными потусторонними сущностями.

– Я ничего не понимаю… – растеряно пробормотала я, – объясните мне, пожалуйста, почему вы так враждебно настроены в отношении представителей британской нации? Моя няня, мисс Франклин – милейший человек, от которого я не видела ничего, кроме добра…

Госпожа Кобра мрачно ответила:

– Были уже прецеденты, когда мы, заглянув внутрь не самого плохого британца или американца, находили там такой ужас, которому лучше бы и вовсе не существовать на этом свете. Исключений из этого правила практически не бывает. У кого-то демоны тихие, просто делающие этих людей несчастными, а у кого-то буйные, вызывающие приступы немотивированной ненависти ко всему неанглийскому.

Я хотела задать еще кучу возмущенных вопросов, но она прервала меня прямо-таки с солдатской прямотой:

– Знаете что, милочка… Наш разговор выходит за рамки беседы, которую можно вести в присутствии детей. Главное – вы увидели, что ваши племянницы живы, здоровы и благополучны, чего и вам желают. Все дальнейшие вопросы – только в тесной компании между мной, тобой и Анной Сергеевной. Еще при желании можно позвать к нам Анастасию, Лилию и мисс Зул и, не откладывая дела в долгий ящик, устроить тебе экспресс-консилиум… А тут, как и всегда в подобных случаях, старшим на хозяйстве остается Его Высочество британский принц-консорт Альберт-Эдуард… Сэр, не будете ли вы добры немного побыть пастырем для подрастающего поколения?

И только тут я заметила пожилого джентльмена, одетого по британской моде примерно пятидесятилетней давности, скромно стоящего в углу.

– Разумеется, госпожа Кобра, я выполню вашу просьбу, – по-английски произнес он, – тем более что это совсем не сложно.

Потом его взгляд обратился в мою сторону, и, приподняв цилиндр, он сказал:

– Здравствуйте, сударыня, я и в самом деле супруг отставной королевы Виктории Альберт-Эдуард, а вы, как я понимаю, дочь лучшего друга моего старшего сына… Можете мне поверить: в этом странном месте вы можете встретиться с самыми разными людьми, большинство из которых давно умерли, а некоторые еще не родились. Так что ступайте за мисс Коброй и мисс Анной, и будьте уверены – все, что они вам скажут, является правдой, правдой и только правдой. Эти люди могут разгромить вашу армию, свергнуть вас с трона и приговорить к изгнанию в далекие дали, но они никогда не будут вам лгать.

– Идем! – сказала госпожа Кобра, и я пошла за ней, усилием воли переставляя непослушные ноги. При этом в моей голове билась только одна мысль: «Выпустите меня отсюда, верните в мой маленький уютный мирок, где я могла бы существовать, отгородившись как от постылого супруга, так и от страшного и ужасного внешнего мира…»

Шестьсот четырнадцатый день в мире Содома. Вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

Когда Ника сказала, что для продолжения разговора нам нужно пройти в мой рабочий кабинет, Ольгу тут же стала бить крупная дрожь. Она была испугана, и этот испуг был сродни тому, какой каждый нормальный человек испытывает, когда у него под ногами неожиданно раскрывается бездна. Всего несколько слов, сказанных Ольгой-младшей – и привычный мир моей пациентки разлетелся вдребезги, рассыпаясь мелкими осколками.

– Анна Сергеевна, голубушка… – стуча зубами, сказала она, когда я усадила ее на стул, – я ничего не понимаю. Скажите же, наконец, пожалуйста, кто вы такие, и почему с такой бесцеремонностью вмешиваетесь в нашу жизнь? Мой милый братец Мишкин, раньше такой тихий и скромный, после того как побывал у вас в этом Тридесятом царстве, стал не похож сам на себя. Едва увидев Петра, он ударил его кулаком в лицо…

– И правильно ударил, – с нажимом сказала Ника. – Твой так называемый муж, Ольга – сволочь, каких мало. Если бы на минутку воскрес твой отец, то это существо пришлось бы очень долго отскребать от стенки.

– Погоди, Ника… – сказала я, – Петр Ольденбургский, конечно, большая сволочь, но зачем же кулаками размахивать? Ты можешь представить себе Серегина, который бы бил морду в частном порядке хоть кому-либо?

– Могу, – заявила она, – последним пострадавшим от Батиных кулаков был миляга Арес. Но того сразу после драки сразу утащили хоронить, ибо он был мертв как бревно. С нашим Командиром шутки плохи.

– Арес – это особый случай, – парировала я, – Серегин его бил, защищая от издевательств и побоев слабую женщину, а не для повышения своей самооценки. И убил тоже не для того, чтобы показать свою крутость, а для предотвращения тяжких последствий.

– Последствия все же наступили, – хмыкнула Ника, – но тяжкими они были совсем не для нас. Если бы Батя не завалил этого козла, а Афина не передала бы ему энергооболочку Бога Войны, то мы до сих пор шарахались бы по миру Подвалов, отыскивая выход из того места, куда до того был только вход.

Слушая наш разговор, Ольга от удивления даже забыла, как стучать зубами.

– Анна Сергеевна, госпожа Кобра, – дрожащим голосом спросила она, – простите, я не понимаю… как господин Серегин мог убить Ареса – ведь это же мифический персонаж?

– Поверь мне, – усмехнулась Кобра, – через три тысячи лет твое имя тоже либо совершенно сотрется из людской памяти, либо ты превратишься в такого же мифического персонажа, как и боги древних эллинов. Второе, кстати, совсем не исключено, ибо в тебе есть искра потенциала, которую еще можно раздуть в бушующее пламя…

– Да, – подтвердила я, посмотрев на Ольгу внимательным взглядом, – если бы внутренняя слабость твоего брата Михаила оказалась неизлечима, то мы обратили бы свое внимание на тебя. В тебе нет зла, и в то же время внутри у тебя имеется железный стержень, просто ты пока не знаешь, как на него опереться.

– У меня внутри железный стержень? – удивленно спросила Ольга.

– Да, у тебя! – ответила я. – Или ты уже не дочь своей матери? Но только она умеет и любит манипулировать людьми, а тебе такие методы претят. В нашем прошлом этот стержень помог тебе пережить все испытания и не сломаться, хотя это была далеко не самая счастливая жизнь.

– Анна Сергеевна, милочка… – простонала Ольга, – вы говорите загадками, и я вас опять не понимаю, ведь вы не ответили толком ни на один мой вопрос…

– Мне кажется, – сказала я, обращаясь к Нике, – что Ольга достойна того, чтобы знать о нас все. Несмотря на то, что сейчас она выглядит просто как испуганная девочка, внутри она значительно больше, чем снаружи, и должна иметь право выбора, оставаться ей в этом мире или, подобно Сосо, уходить с нами наверх.

– Тогда придется рассказывать все, начиная с самого начала, – озабоченно ответила Ника, – а это долго.

– Ничего, – сказала я, – время у нас есть. Это Серегин должен спешить, чтобы успеть перебить тапком всех тараканов, пока они окончательно не загадили этот мир, а нам торопиться некуда.

– Хорошо, Птица, – согласилась Ника, усевшись на стул и закинув ногу на ногу, – я постараюсь сдержать свой темперамент и никуда не спешить. Скорее всего, ты права, и овчинка и в самом деле стоит выделки…

Я щелкнула пальцами – и в воздухе прямо перед Ольгой завис высокий стакан, до краев наполненный искрящейся живой водой.

– Выпейте это, моя дорогая, – сказала я, – и приготовьтесь слушать нашу историю. Эта вода заряжена флюидами усиленного внимания и доброй толикой адаптогенных заклинаний, чтобы суметь понять и принять вещи, которые иначе показались бы невероятными, да и просто невозможными.

Ольга какое-то время смотрела на парящий в воздухе стакан, потом взяла его дрожащей рукой – и, сначала медленно и с опаской, мелкими глотками, а потом все быстрее и быстрее, осушила до дна.

– Ну вот и хорошо, Ольга, – кивнула я. – А теперь слушайте. Все началось в далеком мире, отстоящем от вашего более чем на сто лет тому вперед. Жизнь там для вас была такой же чуждой и непонятной, как у каких-нибудь обитателей Марса. Это мы про вас знаем очень многое, если не все, а вы про нас – ничего. А все потому, что на протяжении двадцатого века Россия пережила две величайших геополитических катастрофы, сравнимых только со Смутным Временем, и одну Великую Войну, по сравнению с которой нашествие Наполеона кажется обыкновенными маневрами – и все это изменило нас до неузнаваемости…

Я рассказывала, и перед моей слушательницей развертывались картины наших приключений. Иногда, если речь шла о событиях, которым я сама не была свидетелем, на помощь приходила Ника. Ольга слушала внимательно, не перебивая и почти не задавая вопросов, и несколько раз по ходу нашего повествования с небес грохотал отдаленный гром. Ни с кем из наших гостей мы прежде так не откровенничали. Наверное, все дело в том, что и я и Ника почувствовали в Ольге родственную душу, человека, опередившего свое время.

Когда наш рассказ закончился, на улице уже царила ночь с яркими звездами на темном небе, а с танцплощадки приглушенно доносились звуки духового оркестра.

Ольга сложила ладони перед грудью и долго молилась; по щекам у нее текли слезы, и время от времени она чему-то кивала. Мы с Никой терпеливо ждали. Даже неопытному человеку было бы понятно, что это не обычная односторонняя молитва: там, на Небесах, Ольгу слышат и отвечают.

Закончив молиться, наша гостья утерла слезы платочком, который подал невидимый слуга, а потом сказала:

– Спасибо вам, мои дорогие, что были со мной откровенны. А то я уже и не знала, что и думать. Уж очень страшно со стороны выглядит господин Серегин – непререкаемый и неумолимый, будто Верховный судия. Для одних, гонимых и обиженных, он готов исполнить самые сокровенные мечты, других он низвергает в прах, не слушая никаких оправданий.

– А ты что думала, Ольга, когда ломают мир об колено, выправляя его на истинный путь – это весело? – вздохнула Ника. – Нет, это страшно и жестоко – да так, что бывалые генералы не верят, что такое вообще может быть. А в случае внутренней Смуты это еще и тягостно, ведь приходится резать по живому без наркоза, невзирая ни на какую боль. А ваш мир трудами твоего брата Николая оказался на самом краю кровавого болота. Потому-то Батя торопится и рубит сплеча. Еще немного – и спасать Российскую империю было бы поздно, пришлось бы строить первое в мире государство рабочих и крестьян. А это такая кровавая маета на несколько лет…

– Но почему?! – воскликнула Ольга и осеклась.

– А потому, – мрачно ответила Ника, – что ровно через месяц по вашему счету должно было случиться одно омерзительное событие, именуемое Кровавым Воскресеньем. Это когда один козел-псевдореволюционер повел многотысячную мирную манифестацию под церковными хоругвями и царскими портретами приносить петицию твоему брату Николаю, а другие властьимущие козлы, действующие с ним заодно, отдали приказ стрелять в безоружный народ залпами из винтовок. В результате несколько сотен убитых и больше тысячи раненых. Пуля – она и в самом деле дура, и не разбирает, кто перед ней: мастеровой, женщина или ребенок. А твой брат попросту умыл руки, смывшись в Царское Село, хотя все эти люди шли именно к нему, чтобы рассказать о своих бедах и проблемах. Батя у нас – Защитник Земли Русской, а не сословной монархии, и уж тем более не Дома Романовых, и его реакцию на расстрел безоружных русских людей русскими же солдатами ты можешь представить себе сама. Когда к Небесам вздымается пламя Благородной Ярости, мы просто перестаем считать отрубленные головы безумцев, решивших, что они превыше Божеского Закона Справедливости, и могут править как похощет их левая нога.

– Но это же ужас… – приложила Ольга ладони к щекам, – как только Ники такое мог допустить?

– Ты уж поверь мне, допустил, – сказала Ника, – при этом о предстоящем шествии и о предерзостном содержимом петиции в Петербурге знала каждая собака, а вот о том, что твой брат удрал в Царское Село, оставив за себя дядю Владимира, было известно узкой кучке лиц. Одни хотели поднять народ на царя, который глух к людским нуждам, а другие – урезать царскую власть за счет создания представительского органа, а при возможности и попереть твоего брата с трона. Именно поэтому мы вежливо попросили Николая отойти в сторонку, подать в отставку и не отсвечивать, а Командир, чтобы приучить вашу элиту жить по-человечески, сейчас мечется по вашему миру, рубит головы Гидре и заливает отрубленное горящим керосином. Ваш дядя Владимир вкупе с теткой Михень и их отпрысками уже сидит у нас в зиндане, но это только верхушка айсберга. А тебе, Ольга, предстоит решить, с кем ты будешь в этой войне за будущее России: с нами и твоим братом Михаилом или с теми, кто желает разжечь на Руси смуту.

– Конечно же, я с вами! – взмахнула руками Ольга. – Смуту непременно нужно остановить. Но что при этом могу сделать я?

– А вот об этом мы поговорим завтра, – сказала я. – А сейчас вам нужно отдохнуть. Я покажу вам вашу комнату. И если вам что нужно, то не стесняйтесь, просто подумайте об этом – и местные невидимые слуги тут же выполнят ваш заказ. Если нужно, подадут ужин в постель, или, если захотите, почешут пятки. Идем.

Шестьсот четырнадцатый день в мире Содома. Поздний вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Особа, сидящая передо мной, выглядела как старая высохшая ведьма. На глаз ей лет семьдесят, если не больше. Пару недель назад по нашему счету, когда мы только начали свою Порт-Артурскую эпопею, разъезд амазонок в мире Подвалов обнаружил ее, одетую в поношенный синий спортивный костюм, бесцельно бредущую по степи, куда глаза глядят, бормоча вперемешку русские и немецкие ругательства. После случая с танковым полком я договорился с Кибелой и Великим Магистром тевтонов Густавом де Мезьером, что всех, кто выпадет на их головы из Верхних миров, они, не мешкая, должны доставлять в наше распоряжение в целости и сохранности, кто бы это ни был. Плата – десять солидов, пополам: амазонкам и в орденскую казну. Так что амазонки не стали убивать безумную старуху, а накинули на нее аркан, скрутили за спиной руки и посадили на заводную лошадь, на манер Всадника без Головы. Через несколько дней на пограничном торговом посту они передали пленницу отряду черных улан и получили за нее свои кровные пять солидов, на чем их роль себя исчерпала.

Старший отряда пересадил эту особу на свою лошадь таким же образом, выделил двух всадников для сопровождения и приказал на рысях гнать в Тевтонбург. В тамошнем гестапо сразу распознали в недобровольной гостье соплеменницу, и попробовали было аккуратно ее допросить, но, не добившись ничего, кроме безумного смеха, специфических русско-немецких армейских ругательств и имени «Бригитта Бергман», умыли руки, передав подследственную в руки моего адъютанта Гретхен де Мезьер. Едва увидев Гретхен, обмундированную подобно офицеру Советской армии, фрау Бергман прекратила заниматься своим любимым делом (то есть изрыгать ругательства), и остаток пути до нашей базы в заколдованном городе проделала в полном молчании, лишь настороженно вертя по сторонам взлохмаченной седой головой. Но привели ее не в тюрьму, в объятия герра Шмидта, а в приемный покой госпиталя. Там ее раздели, осмотрели и на несколько часов замочили в живой воде. А по одежде удалось установить период, из которого бабушка свалилась в мир Подвалов – последняя четверть двадцатого века.

По заключению Лилии, кажущееся безумие проистекало от сильного психологического потрясения, наложившегося на существенный износ мозга – так что краткосрочная лечебная ванна, насыщенная регенерирующими, адаптогенными и транквилизирующими заклинаниями, должна была откатить этот процесс вспять, вернув нашей гостье способность рассуждать здраво. И в самом деле, когда фрау Бергман извлекли из ванны, она самостоятельно надела выданную ей форму без знаков различия, затянула ремень и согнала за спиной складки гимнастерки. Ни один штатский так не может – вот тебе и божий одуванчик… Но это был не последний сюрприз. Сначала с ней попыталась побеседовать Гретхен, но после нескольких стандартных вопросов свернула разговор и передала дело по инстанции на самый верх, то есть ко мне. Слишком уж неравные статусы получались у собеседниц: армейский лейтенант и полковник запаса министерства государственной безопасности Германской Демократической Республики. При немецком чинопочитании подобное возможно только в том случае, если полковник будет подследственной, находящейся вне системы статусов, чего на самом деле не наблюдается.

И вот передо мной ложится картонная папка с надписью на обложке: «Бригитта Бергман. Год рождения – 1922-й, место рождения – город Берлин. Член СЕПГ с 1948 года, место службы – МГБ ГДР, она же „штази“, крайнее звание – полковник, в запасе с 1982 года. Крайнее место жительства – город Фюрстенвальде, крайняя дата пребывания в родном мире – 25 июня 1990 года».

Если посчитать на пальцах, то мир фрау Бергман не может быть тем, из которого в Подвалы свалился наш танковый полк: расхождение по датам на год с лишним, или же самопроизвольный перенос в Подвалы не всегда бывает параллельным. Кого-то швырнет раньше, а кого-то позже. Но если даже это не тот же мир, он должен быть максимально похож на него (впрочем, как и на наше родное прошлое). Иначе в Основном потоке просто быть не может.

Внутри папки – два сиротливых листочка. Первый – бумага из Тевтонбургского гестапо с записью о том, что подследственную, хорошо изображающую из себя сумасшедшую, зовут Бригитта Бергман. Второй – данные первичного медицинского осмотра уже у нас, за подписью Лилии и товарища Максимовой.

– Для начала позвольте преставиться: капитан спецназа ГРУ Серегин Сергей Сергеевич, по совместительству самовластный князь Великой Артании, Бог Русской Оборонительной Войны и Бич Божий для всяческих негодяев, – на тевтонской версии немецкого языка сказал я. – А теперь, геноссе Бергман, прошу вас садиться. Или вы предпочтете, чтобы я называл вас фрау Бергман?

Фрау Бригитта просверлила меня насквозь взглядом своих светлых, почти бесцветных глаз, и, видимо, удовлетворившись увиденным, хрипло ответила на чистом русском языке лишь с небольшим немецким акцентом:

– Спецназ ГРУ – это очень серьезная контора, хотя другие ваши «титулы», товарищ Серегин, приводят меня в некоторое недоумение. Тем более что мне не известно такое государство, как Великая Артания… Впрочем, судя по вашему званию, красному знамени при часовом на первом этаже этого здания, а также форме ваших офицеров и солдат, вас больше бы устроило обращение «товарищ». Или я ошибаюсь?

– По поводу моего звания, красного знамени и предпочтительности обращения «товарищ» никакой ошибки с вашей стороны нет, – сказал я, – а вот сомнения по поводу всего остального я постараюсь рассеять…

– Так… – хрипло произнесла фрау Бригитта, – интересно девки скачут, по четыре штуки в ряд… Я-то, дура, думала, что вы меня допрашиваете как иностранку с неопределенным статусом, а тут вон как…

– Да какой там допрос, товарищ Бергман, – махнул я рукой, – допросами тут занимаются совсем другие люди, а я просто провожу установочную беседу – с целью понять, можете ли вы быть мне полезной и в каком качестве…

Та посмотрела на меня долгим внимательным взглядом, потом вздохнула и сказала:

– Знаете, молодой человек, у меня есть такое чувство, что если бы не мой возраст, то мы с вами обязательно сработались бы, даже несмотря на мою нелюбовь ко всяческим самовластным монархам и прочим аристократам. Но что взять со старушки шестидесяти восьми лет от роду… В таком возрасте думают уже о последнем пристанище, а не о поступлении на службу…

Я ответил в ней таким же внимательным взглядом. Несомненно, под пеплом множества разочарований в душе этой женщины постепенно разгорался огонь Призыва, и это было хорошо. Пройдет еще немного времени – и она не сможет противиться охватывающему ее чувству. Мечтали, товарищ капитан, о политически мотивированном особисте? Получите лучшее, что есть на складе, и не забудьте расписаться в ведомости.

– Знаете, товарищ Бергман, – с легким пренебрежением сказал я, – вы сейчас находитесь в том единственном месте Мироздания, где старость – это не более чем вполне излечимая болезнь. Были уже прецеденты. Так что вопрос с последним пристанищем для тех, кто поступил ко мне на службу, откладывается очень и очень надолго. Имейте это в виду.

В ответ на это заявление она покачала головой и сказала:

– Я все никак не могу понять, кто из нас более сумасшедший: вы, обещающий мне невозможное, или я, которая готова вам поверить…

– Ничего невозможного в моем предложении нет, – пожал я плечами, – неужели вас в этом не убедила предварительная медицинская процедура, которой вас подвергли сразу после поступления в нашу, гм, организацию?

– Вот в этом-то все и дело, – хмыкнула фрау Бригитта, – я, как видите, неплохо владею русским языком, но не поняла и половины слов, которыми обменивались осматривавшие меня доктора… если, конечно, врачом можно назвать двенадцатилетнюю соплюшку…

Хлоп! – и «двенадцатилетняя соплюшка» собственной персоной явилась ко мне в кабинет.

– Ты это слышал, папочка?! – уперев руки в боки, заявила Лилия. – И это вместо благодарности! Упрямая тевтонка! А я-то ее лечила, лечила…

– Это Лилия, – кивнул я на «малолетнюю» баламутку, – она только выглядит как маленькая девочка, а на самом деле это античная богиня, которой более тысячи лет. Основной ее специальностью являются первые подростковые любови, медицина проходит по статье «хобби», но при наличии таланта и тысячелетнего стажа это не имеет значения. Неужели вы не поняли, что у нас здесь невозможное – возможно, а невероятное – очевидно? Для Лилии, особенно в этом месте, по медицинской части возможно все, за исключением оживления мертвых, ибо этот процесс необратим. Все мои люди имеют все самое лучшее, и в первую очередь я забочусь об их здоровье…

– Ах вот оно что, – кивнула фрау Бригитта. – Ну что же, тогда я должна поблагодарить товарища Лилию за то, что впервые за двадцать лет у меня в организме ничего не болит, а думается вообще легко и ясно…

– Ура, тевтонка признала свои заблуждения! – воскликнула Лилия с интонацией кота Матроскина. – Быть может, из нее и в самом деле будет толк. Давай, папочка, договаривайся скорей, мне просто не терпится сделать из нее молоденькую красотку с обложки журнала.

Я посмотрел на фрау Бригитту, приоткрывшую в изумлении рот, и со вздохом сказал:

– Совсем молоденькую не надо – это должна быть зрелая суровая красота снаружи и железное здоровье внутри. Но пока этот разговор преждевременен, ибо товарищ Бергман пока еще не уверена сама в себе.

– Все поняла, папочка, исчезаю, – сказала Лилия и с хлопком растворилась в пространстве.

– Да, я действительно в себе не уверена, – сказала фрау Бригитта, – ведь вы, товарищ Серегин, можете являться совсем не тем, чем кажетесь на первый взгляд. И вообще, я не понимаю ни где я нахожусь, ни как я тут оказалась. Бежала себе по лесу, дышала свежим воздухом – и вдруг гроза, дождь как из ведра, молнии и гром, а когда все кончилось, я вдруг обнаружила, что нахожусь посреди какой-то дурацкой степи, где водятся звери, которые к нашему времени попросту вымерли…

– Вы в этом лесу просто гуляли и нюхали цветочки или спасались бегством от опасности? – спросил я.

– Экий вы, товарищ Серегин, проницательный… – невесело усмехнулась фрау Бригитта. – Да, я спасалась бегством. В последний момент меня предупредили, что за мной должны прийти люди из БНД (если вы знаете что это такое), и я не хотела даваться им просто так. В моей голове, знаете ли, содержится немало секретов. У меня имелся наградной пистолет с двумя обоймами, и если бы не получилось скрыться, я отстреливалась бы до предпоследнего патрона, а последняя пуля была бы предназначена мне. Кстати, а разве это имеет какое-либо значение?

– Имеет, – сказал я, – если бы вы просто шли по лесу и нюхали цветочки, то это означало бы, что вас похитили, поставив на вашем пути нечто вреде капкана, а вот в случае бегства от опасности не исключено, что вы, сами того не осознавая, силой своей воли инициировали процесс перехода между мирами.

– Между мирами? – переспросила фрау Бригитта. – Вы это серьезно?

– Вполне, – ответил я, – степь, куда вас закинуло – это так называемый мир Подвалов, куда как по мусоропроводу падает все, что не смогло удержаться на верхних ярусах Мироздания. Мы ведь тоже так начинали, только мы были не жертвой, а группой гончих, преследующими очень опасную банду. Мы ее догнали, когда из беглецов в живых остался только главарь, который использовал свой шанс и при этом утянул нас за собой, потому что мы находились к нему слишком близко, а у явления спонтанного межмирового перехода есть определенный радиус захвата.

– Я ничего не понимаю, товарищ капитан… – сказала фрау Бригитта, – вы говорите, что командовали группой спецназа, что как раз соответствует вашему званию, но сейчас у вас тут, судя по тому, что я уже успела увидеть, ничуть не меньше полка, с полевым госпиталем и штабом. Скажите, как так могло получиться? Или меня обманули, и вы тут не самый большой начальник?

– Я тут самый большой начальник, – усмехнулся я, – выше меня только Творец Всего Сущего. А получилось так, что я не стал сидеть на попе ровно, ибо под лежачий камень вода не течет, а принялся искать способы прогнуть этот мир под себя. Кстати, вы ошибаетесь и насчет численности подчиненных мне сил. Сейчас под моей командой – танковый полк, двенадцать тысяч первоклассной панцирной кавалерии, после спешивания превращающейся в отборных егерей, восемьдесят тысяч пехоты, а также кое-что еще, способное испортить настроение даже самым могущественным негодяям. И все эти люди верны мне как своему воинскому вождю, а я верен им, ибо все вместе мы сила, способная переделывать целые миры, делая их чище, добрее и благополучнее.

– Звучит просто ужасно! – воскликнула фрау Бригитта. – В моих глазах, товарищ Серегин, вы выглядите как военный маньяк, который копит силу только потому, что это ему нравится. Я бы и хотела не поверить в ваши слова, но что-то говорит мне, что каждое из них является чистой правдой… Или же у вас есть какая-то высшая цель, которая может оправдать то, что фактически частное лицо собрало в своих руках такую мощь, владеть которой позволительно только государству?

– А я и есть государство, товарищ Бергман, – ответил я, – неужели вы забыли о моей должности самовластного Артанского князя? Поэтому иные государи, встречающиеся мне по дороге, воспринимают меня и мою армию как должное, что облегчает мне выполнение поставленной задачи.

– И какова же эта самая ваша конечная цель и задача? – спросила та. – В конце концов, это для меня главный вопрос, ведь если я не смогу разделить ее с вами, то тогда наш разговор попросту не имеет смысла. Признаюсь, меня неодолимо тянет встать с вами в один строй, но я – женщина принципиальная. Вы можете меня убить, но я никогда не буду делать того, что сочту неправильным.

– Когда я набрал некоторую первичную мощь и превратился в нечто большее, чем просто капитан Серегин, – глухо сказал я, – со мной на прямую связь вышел Творец Всего Сущего и предложил мне работу по специальности. Он будет открывать мне дорогу в иные миры, а я силой оружия или политическими решениями буду исправлять в них то, что пошло не так. Пока задача не выполнена, дорога в следующий мир просто не открывается…

– Так, значит, Он все-таки существует? – прервала меня фрау Бригитта.

– Более того, – сказал я под аккомпанемент раскатов далекого грома, – здесь вы под Его Оком, и эти звуки грома без грозы говорят о том, что ваше существование Им замечено.

– Надо сказать, – моя собеседница зябко поежилась, – это откровение с вашей стороны, шокирует меня даже больше, чем возможность радикального омоложения. Но продолжайте свой рассказ, товарищ Серегин, мне становится решительно интересно.

– В моей юрисдикции находится все варианты существования Российской державы, – сказал я, – а до ее образования – славянские племена. Именно с этого я и начал, отразив нападение диких разбойников-авар на племенной союз Антов в мире, соответствующем пятьсот шестьдесят первому году христианской эры. Сил у меня тогда было не так много, как сейчас, опыта тоже, так что пришлось немного попотеть. В итоге авары исчезли из реальности того мира, а разрозненные племена объединились в великое княжество Артанское, провозгласив меня своим князем с правами Константинопольского базилевса. Как только моя задача будет выполнена, я уступлю этот титул своему преемнику из местных уроженцев, которого я сейчас воспитываю в своем окружении, чтобы он мог править разумно, честно и справедливо. Вторым моим «клиентом» был, наверное, известный вам хан Батый. Его армию я тоже вбил в землю по самые ноздри, а его самого за множественные свирепства приказал посадить на кол, а потом в виде предупреждения иным власть имущим переправил эту инсталляцию в Каракорум. Помимо этого, я запустил процесс объединения русских княжеств в единое государство под скипетром молодого Александра Невского. Третьей задачей был мир Смуты, начало семнадцатого века, когда династия Рюриковичей пресеклась, а Годуновы не усидели на троне. Вот это была настоящая школа реальной политики, когда требовалось не столько воевать, сколько заниматься интригами. Четвертым миром был год вторжения Наполеона в Россию. Армию Бонапарта я вместе с русскими войсками в Бородинской битве разгромил, а его самого взял в плен. Все кончилось тем, что я сменил в России императора Александра на его же брата Николая, назначив к нему воспитателем Кутузова. А Великого Корсиканца, после действенного внушения вернул французам императором, лишь бы Британия сидела тихо. Не в моем стиле убивать льва лишь затем, чтобы развести вместо него стаю шакалов…

– И так далее, и в том же духе… – хмыкнула фрау Бригитта. – Кажется, я вас поняла. Вы – фанатик России во всех ее видах, и делаете все для того, чтобы было хорошо только вашим любимцам, а на всех остальных вам плевать… Но все дело в том, что я-то не русская, а немка. И хоть я понимаю ваш яростный патриотизм, но мне далеко не все равно, что станет с моим собственным народом.

– А что с ним такого особенного может сделаться? – пожал я плечами. – Ни я сам, ни мой Заказчик не одобряем ненужных убийств. В мире сорок первого года, где мне еще предстоит побывать, в армии вторжения умрут все, кто не успеет вовремя поднять руки, при этом я постараюсь сделать все, чтобы с голов мирного германского населения не упал ни один волос. Могу вас заверить, что разломать на куски Третий Рейх я постараюсь без применения средств массового поражения – будь это химическое или ядерное оружие или ковровые бомбежки. Как говорил один известный персонаж, это просто не мой метод. И, кстати, разве вы не хотели бы вернуться в свой мир, причем не в качестве скрывающейся от властей беглянки, а в сплоченных рядах силы, которая отомстит людям, убившим первое социалистическое немецкое государство – неважно, будь это предатели в ваших собственных рядах, господин Коль с подельниками или могильщик Советского Союза месье Горбачев, предавший всех своих союзников? Вот это я могу обещать вам со стопроцентной гарантией.

– Туше, – сказала фрау Бригитта, – это был укол прямо в сердце… Хочу ли я отомстить за бездарно загубленное дело всей своей жизни? Непременно хочу, товарищ Серегин! Дайте мне договор, и я распишусь в нем своей кровью.

Я почувствовал, что моя визави окончательно «дозрела», и сказал:

– Не надо крови, товарищ Бергман, просто повторяйте за мной: «Я – это вы, а вы – это я, и я убью любого, кто скажет, что вы не равны мне».

Как только мой будущий начальник службы безопасности закончила говорить слова Страшной Встречной Клятвы, за окнами оглушительно саданул гром, а на сухих губах фрау Бригитты расплылась какая-то совершенно блаженная улыбка.

– Хорошо-то как… – сказала она. – Что это было, товарищ Серегин?

– Это была встречная клятва, которую дают люди, вступающие в воинское Единство, – сказал я. – Теперь вы среди своих. Здесь не злословят, не лгут, не предают и не бьют в спину. Кстати, среди моих товарищей немало этнических немцев, но у нас не принято делить людей по национальным сортам. Со временем вы привыкнете и поймете все преимущества своего нового положения, а сейчас вам нужно отдохнуть. Мой адъютант покажет вам комнату, и думаю, что она не откажется с вами поговорить, так сказать, в частном порядке. Гретхен – милая девочка, и была с нами почти с самого начала нашего приключения. А с завтрашнего дня у вас начнется новая жизнь… Полная медкомиссия, обязательная проверка на особые способности, собеседование с представителем Заказчика и встреча с магом Разума, которая поможет вам привести ваши мысли в порядок. Спокойной ночи, товарищ Бергман, я верю в то, что утро для вас будет воистину добрым…

Шестьсот пятнадцатый день в мире Содома. Ночь. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Бригитта Бергман.

От ночного разговора с лейтенантом де Мезьер я благоразумно отказалась. Было видно, что девочка устала, да и я находилась не в лучшей форме. После всего пережитого и присоединения к Единству товарища Серегина голова у меня плыла, будто я без закуски выпила бутылку русской водки. Это был уже не первый раз, когда судьба моя круто ломалась, деля жизнь на «до» и «после».

Когда сгорел рейхстаг, мне было одиннадцать, и я прекрасно понимала, в какую бездну покатилась Германия. Позже я присоединилась к антифашистскому подполью, малочисленному и бессильному, но я просто не могла оставаться в стороне от борьбы за умы моих одураченных соотечественников. Против государственной машины подавления мы не могли сделать почти ничего, но никто не посмел бы сказать, что мы сдались без борьбы. Где-то далеко Восточный фронт пожирал жизни немецких солдат как кровожадное доисторическое чудовище, на города Германии падали британские и американские бомбы, а мы старались убедить немцев, что во всех их бедах виновен только безумный от рождения Адольф Гитлер.

Затем последовал арест: нашу молодежную группу выдал гестапо малодушный предатель. Меня и моих товарищей наскоро судили, и приговорили к гильотинированию. Только на эту процедуру была еще очередь: Рейх не успевал убивать своих граждан, признанных неблагонадежными, так что мне было не привыкать хоронить себя заранее и ждать смерти. И вот февральской ночью сорок пятого года на территорию тюрьмы, сбив броней ворота, ворвались русские танки, а плохо выбритые солдаты в ватных фуфайках и зимних шапках перестреляли охрану из своих автоматов. Тогда я особенно остро почувствовала хмельной вкус жизни и свободы, и ошибочно решила, что дальше все будет хорошо.

А на двадцатом съезде Коммунистической Партии Советского Союза маленький лысый придурок ради своих сиюминутных хотелок предал нас в первый раз – и идея социализма захромала на обе ноги. После этого все, во что верила я и мои товарищи, грубо растоптали и заменили дешевым эрзацем. А после краха ГДР нас предали во второй раз, уже окончательно. Тогда мне не хотелось больше жить, но я считала, что пустить себе пулю в висок – слишком просто и как-то унизительно. Бригитта Бергман никогда не сдавалась, и боролась до конца даже в самых безнадежных условиях.

Убегая в лес, я твердо решила, что погибну в бою, но не дамся врагу живой… Но вместо этого, как сказал Серегин, «случился межмировой переход», и я загремела в неведомые тартарары. Дальше все слилось в сплошной кошмар; пистолет во время перехода куда-то делся, и я не могла даже покончить с собой. Оставалось только грязно ругаться… Потом меня захватили, связали и, словно овцу, продали людям местного Тевтонского Ордена, выглядевшим как помесь нацистов и средневековых ландскнехтов. Второй раз в жизни я очутилась в гестапо. Только на этот раз меня совсем не били и почти не допрашивали. На меня даже боялись лишний раз посмотреть. Я сразу почувствовала, что все в том месте было пропитано страхом перед той неведомой силой, которая предъявляла на меня свои права. Криминальассистент Вайс, занимавшийся моим делом, стремился как можно скорее оформить все необходимые документы и сбыть меня с рук. И я ему помогала как могла, изображая человека, который от пережитых потрясений сошел с ума.

Фельджандармы Ордена передали меня молодой девушке, обмундированной как офицер Советской Армии, и та приказала развязать мне руки, а потом повела за собой в какое-то другое место – жаркое, как адское пекло. Это был еще один шок: открывается дыра прямо в воздухе, делаешь шаг – и ты уже под иными небесами… А там вместо тюрьмы – госпиталь, вместо допроса – медицинский осмотр, а потом, «на сладкое» – ванна, до краев наполненная теплой искрящейся водой, в которой я даже умудрилась расслабиться и задремать. А уж когда вместо моей старой одежды или тюремного халата мне выдали новенькое солдатское белье и местную армейскую униформу без знаков различия, я подумала, что для чего-то нужна этим странным русским, которые возились со мной не как с нежелательной иностранкой и потенциальной заключенной, а как с важной и долгожданной гостьей…

И настал тот момент, когда я вслед за товарищем Серегиным произнесла слова встречной страшной клятвы. При этом я испытала самый настоящий оргазм… И дело было даже не в обещанной второй молодости, а в том, что здесь не делят людей по сортам, не злословят, не лгут, не предают и не бьют в спину, – так сказал мне создатель этой могущественной армии единомышленников и я сразу ему поверила. Это было для меня внове, ибо организация, в которой я служила до своей отставки, не была свободна от этих родимых пятен капитализма. Интриги и подсиживания были там обычным делом, и надо было следить в оба, чтобы кто-то из коллег не ухватил тебя за зад. Сначала я не понимала, для чего товарищу Серегину понадобился человек с моим опытом и талантами, и только через некоторое время до меня дошло, что применять свои умения мне придется за пределами круга тех, кого тут считают своими.

К новому положению дел надо было привыкнуть, и в первую очередь мне следовало разобраться в самой себе. В лейтенанте Гретхен де Мезьер (уж не знаю, какое отношение она имеет к Лотару де Мезьеру, последнему премьер-министру ГДР) я разобралась сразу. Эта девочка родилась в скверне нацизма, но потом смогла круто изменить свою жизнь, и сейчас старалась изжить стереотипы, усвоенные ею в детстве. Поэтому я поблагодарила ее за проявленную заботу, попросив оставить меня в одиночестве. Быстро, не чувствуя вкуса, съела оставленный для меня ужин, после чего, отказавшись от помощи так называемых невидимых слуг, разделась и легла в уже расстеленную постель. Едва моя голова коснулась подушки, я провалилась в глубокий сон.

Тогда же и там же. Сон Бригитты Бергман.

Это был очень странный сон, запомнившийся мне во всех деталях. Я сидела за столом в темной комнате; в круге света была только лежащий передо мной рукописный фолиант с вытесненной на черной кожаной обложке багровой надписью: «Фридрих Вильгельм фон Меллентин. Записки о Великой Войне. Книга Битв и Книга Исхода». Я женщина образованная, и фамилия «фон Меллентин» мне была хорошо известна, но вот такой книги этот персонаж не писал… Будто против моей воли, руки сами раскрыли фолиант примерно в одной трети от начала, и я прочла заглавие: «Часть пятая. Операция Блау». Сначала нехотя, а потом с все большим с интересом я принялась читать текст, записанный каллиграфическим почерком профессионального книжного переписчика.

Обычно, если читаешь во сне книгу, то либо не можешь разобрать букв, либо не понимаешь или не запоминаешь содержимого, но тут все было не так. Уже после первой страницы я поняла, что это не наша история. В моем прошлом, я это прекрасно помню, Гитлер летом сорок второго года не перебрасывал танковую армию Роммеля, в которой служил фон Меллентин, из Африки на Восточный фронт, и Британия не была союзником Третьего Рейха. И в то же время у меня не возникло сомнений в подлинности этого текста. Идея о множественности миров уже проникла в мое сознание, я лишь не могла понять, сложилось такое положение в результате естественных исторических флуктуаций или тут вволю порезвился попавший в прошлое русский патриот вроде милейшего капитана Серегина.

Дальнейшее чтение убедило меня в истинности второго варианта. Эпическое наступление, для которого Третий Рейх собрал в кулак все наличные силы, вместо прорыва к Волге и Кавказу вылилось в кровопролитное упорное сражение, затмившее знаменитый Верден, и закончилось стремительным фланговым ударом русских танковых армий и эпическим разгромом, полностью уничтожившим нацистскую группу армий «Юг». Сама по себе Красная Армия в сорок втором году на подобное была еще не способна, картина происходящего больше напоминала сорок четвертый, или даже сорок пятый год. Тут требовался кто-то, кто научит неопытных, взбодрит робких и, раздув пламя Благородной Ярости, поведет за собой в бой лязгающие гусеницами стальные лавины.

Концовка сражения была описана крайне смутно, потому что во время неизвестного в нашей истории встречного танкового сражения под Сумами фон Меллентин был тяжело ранен и отправился в глубокий тыл чуть ли не с последним санитарным эшелоном. При этом с немецкой стороны не упоминались Гудериан и Гот, а среди русских чаще всего попадалась фамилия совершенно неизвестного в нашей истории генерала Бережного. Судя по всему, он считался у своих германских коллег настоящим исчадием ада, потому что носил жутковатые прозвища «Крымский мясник» и «Вестник смерти». Везде, где появлялась его танковая армада, вермахт ожидал сокрушительный разгром и унизительное поражение. И вот тут я решила, что нашла тамошнего капитана Серегина – сверхчеловека, прогнувшего тот мир под себя…

Деликатное покашливание заставило меня оторвать взгляд от фолианта. Прямо передо мной, по другую сторону стола, сидел тот, о ком я только что подумала. Нет, не генерал Бережной, от которого прославленные германские вояки плакали как дети, а мой новый командир товарищ Серегин. Несмотря на то, что круг света выхватывал из темноты только раскрытую на столе книгу, мой визави был виден совершенно отчетливо, как будто светился собственным светом. Но я этому нимало не удивилась, ведь во сне может быть и не такое…

– Этот сон – больше, чем просто сон, – ответил он на мою невысказанную мысль. – Тут у нас, в Тридесятом царстве, так, иногда сны превращаются в селекторное совещание, а иногда в оскорбление действием со смертельным исходом. А еще наша встреча внутри вашего сна, товарищ Бергман, говорит о том, что у вас имеется ярко выраженный магический талант…

– Это у меня магический талант?! – воскликнула я. – Да вы, наверное, шутите?!

– Да, у тебя, сестра, – сказал еще один голос – низкий, хрипловатый, но, несомненно, женский, – причем талант немалой силы и заточенный, как лезвие бритвы.

Женщина, которая это произнесла, вышла из темноты и встала за плечом капитана Серегина. За исключением такой же военной формы, она во всем была ему противоположностью. Высокая полногрудая брюнетка, до краев наполненная буйной яростью вместо ледяного спокойствия.

– Это товарищ Кобра, – пояснил мне Серегин, – в миру Ника Зайко, сильнейший маг Огня и в какой-то мере мое зеркальное отражение.

– Батя у нас посвящен Порядку, а я адепт Хаоса, – сказала товарищ Кобра, – наши силы несовместимы настолько, что, будучи выпущены на свободу, мгновенно аннигилируют с выделением огромного количества энергии. И в то же время мы с ним боевые товарищи и единомышленники, несем в миры справедливость на лезвиях своих мечей.

– Очень приятно познакомиться, товарищ Кобра… – растерянно пробормотала я. – Так все же, товарищи, что там с моим предполагаемым магическим талантом?

– Об этом лучше будет поговорить завтра, наяву, – сказал товарищ Серегин, – после того как наш штатный маг-исследователь проведет обследование и подготовит для вашей инициации соответствующий камень из наших запасов…

– Какой еще камень? – удивленно спросила я. – Надеюсь, не тот, что вешают на шею, чтобы утопить в проруби?

– Ха-ха, ну ты меня насмешила, Бригитта… – сказала товарищ Кобра. – Наивная святая простота… Каждому порядочному магу (и непорядочному тоже) необходим драгоценный камень, иначе еще именуемый кристаллом, который является одновременно ключом к таланту и частью души. Без такого камня и обряда инициации в мирах, наполненных магией (вроде этого) тебя ждут множественные неприятности, а потом и безвременная смерть, потому что наполняющая тебя Сила будет не послушным инструментом, а капризной госпожой. Неужели ты не чувствуешь, как она наполняет тебя до краев, а ты и не знаешь, что делать, чтобы обуздать эту неуправляемую мощь?

Я прислушалась к своим ощущениям – вроде ничего особенного. Но я женщина совсем не легкомысленная, даже дотошная – и поэтому отнеслась к этому вопросу со всей серьезностью. Постаравшись отстраниться от всего прочего, я вдруг почувствовала, как в груди у меня едва заметно шевельнулось что-то чуждое и горячее. На мощь, наполняющую меня до краев, это походило мало, но, как говорят русские, все начинается с малого. И уж меньше всего мне хотелось, чтобы нечто, поселившееся во мне, принялось вертеть мною как хвост собакой. И самое главное, я дала клятву – и теперь ради своей мести должна выполнять приказы командира, как бы они меня ни пугали.

– Если так нужно будет для дела, то я согласна на эту вашу инициацию, – сказала я. – Надеюсь, она не превратит меня в чудовище?

– Не превратит, – усмехнулась товарищ Кобра. – Став магом, ты останешься сама собой, заполучив при этом дополнительные возможности. Меня беспокоит только то, что инициируемый маг должен быть относительно молод и практически здоров, ибо этот обряд создает немалую нагрузку… Но сейчас ты наполняешься с такой скоростью, что у нас просто нет возможности ждать пару месяцев, пока закончится процесс омоложения твоего организма. Исходя из моего опыта, у нас и недели-то нет.

– Да, верно, – сказал товарищ Серегин, посмотрев на меня внимательным взглядом, – но этот вопрос мы будем решать уже при свете дня и наяву. В первую очередь надо посоветоваться с Лилией. Быть может, у нее на такой случай имеются какие-нибудь экспресс-методы…

Хлоп! – и моя старая знакомая, прикидывающаяся несносной малолетней девчонкой, присоединилась к компании по ту сторону стола. Ну не воспринимаю я ее теперь как обычного ребенка, и все тут… И как необычного тоже. Тысяча лет жизненного опыта в вечно скандалящей и интригующей семейке олимпийских божков должны были превратить эту особу в весьма опасного противника.

– Опять экспресс-методы, папочка?! – воскликнула она, уперев руки в боки. – А ты знаешь, что такое омоложение, совмещенное с обрядом инициации? Это все равно что босыми ногами пройти по лезвию бритвы, имея на плечах мешок картошки! Чуть что не так – и пишите некролог. И в то же время я признаю твою правоту. Внутренняя емкость и приёмистость к магии у этой тевтонки вполне сопоставимы с характеристиками госпожи Кобры, и если мы промедлим, то жахнет так, что костей не соберешь.

Лилия вдумчиво посмотрела на меня и ворчливо добавила:

– Кое-что я сделала ей прямо сейчас. Бригитта, посмотри на свои руки…

Я опустила взгляд – и обомлела. Вместо старческих клешней, высохших до состояния куриных лапок, на столе лежали гладкие, чуть полноватые руки тридцатилетней (или около того) женщины. Я подняла к глазам кисти с аккуратно обстриженными ногтями, и, разглядев их со всех сторон, неожиданно для самой себя провела кончиками пальцев по собственному лицу, обнаружив вместо черепа, обтянутого морщинистой шкурой, гладкую и бархатистую молодую кожу. И только толстая коса, перекинутая через плечо, осталась такой же седой, как и прежде.

– Правильно мыслишь, – кивнула товарищ Лилия, – но это только начало, первый шаг. Я изменила облик твоего внутреннего Я, ибо он почти не подвержен инерции, а вот с физическим телом будет сложнее. После того как мы с Димой проведем твое полное обследование и точно установим силу и направление твоего таланта, придется плести сложнейшее распределенное заклинание, совмещающее в себе инициацию, регенерацию и экспресс-омоложение, и приводить его в действие потребуется всей вашей пятеркой. При этом твой внутренний облик послужит своего рода матрицей, в соответствии с которой будет меняться физическое тело. И приготовься к тому, что сидеть на табурете перед всем честным народом тебе предстоит полностью обнаженной. При заданной концентрации энергий одежда может попросту вспыхнуть. Не хотелось бы сразу после омоложения залечивать на тебе тяжелые ожоги.

– Да это же и смех и грех! – воскликнула я.

– Могу обещать только, что никого лишнего на этом обряде не будет, – сказала Лилия, – только твои боевые товарищи, которые и будут накладывать на тебя необходимые заклинания, и в этот момент им будет совсем не до любования красотами твоего тела. Праздношатающаяся публика в такие моменты просто не предусмотрена.

– Ну хорошо, товарищ Лилия, – кивнула я, – если другого выхода нет, то я согласна. А теперь, товарищ Серегин, позвольте задать вам еще один вопрос. Скажите, а с какой целью мне сюда положили вот эту книгу? Неужели то, что произошло в каком-то ином мире, так важно для выполнения нашего задания?

– Вы успели прочесть только самое начало этого повествования, – сказал он. – Дочитайте этот труд до конца – и вы поймете, как, не допуская ни одной ошибки при изменении мира, можно вызвать к жизни тяжкие последствия, а также, кто и что на самом деле является угрозой существованию немецкой нации. И вот еще что. Назвав генерала Бережного яростным русским патриотом, вы были правы, а вот определив его в сверхчеловеки – в корне ошиблись. Тот мир меняла вросшая в него сплоченная команда самых обыкновенных людей, которых мы называем «Старшими Братьями», и, несмотря на отсутствие у них особых талантов, им удалось предотвратить наступление тяжких последствий. Ну а подтирать за ними хвосты в прошлом для вас мире Подвалов пришлось уже мне со товарищи. Можно сказать, что это было нашим первым заданием на пути «наверх». Так что вы читайте, товарищ Бергман, а мы пойдем и не будем вам мешать.

Не успела я моргнуть, как компания на той стороне стола исчезла. Я вздохнула и вернулась к чтению фолианта, зачастую просто пролистывая страницы, заполненные бессмысленной похвальбой в стиле «если бы не глупый и самоуверенный ефрейтор, то мы непременно победили бы этих русских». Но чем дальше я читала, тем больше меня охватывал ужас. «Старшие братья» обрушивали на Третий Рейх и его союзников один сокрушительный удар за другим, вермахт и мобилизованный по европейским закоулкам сброд истекали кровью, фронт стремительно катился на запад, и это так напугало Гитлера, что тот отринул христианство и открыто обратился в сатанизм, потащив в эту геенну весь немецкий народ. Но ни массовые человеческие жертвоприношения во имя нового арийского бога, ни реки крови, стекающей с алтарей черных жрецов, ни фольксштурм и фраубатальоны даже на мгновение не замедлили наступательный порыв Красной Армии, наносившей поклонникам Сатаны сокрушительные поражения одно за другим. То ли Адольф взывал о помощи в пустоту, то ли божество у него получилось какое-то второсортное, но к началу сентября сорок третьего года все было кончено, и залитая жертвенной кровью Европа оказалась во власти товарища Сталина. Не как у нас, наполовину – а вся целиком, потому что, не желая таранить Третий Рейх с восточного направления, где сосредоточились основные силы вермахта, русские последовательно произвели десантные операции в Италии и во Франции, где население встречало их цветами и оркестрами. Союзником Сталина стала даже Римская Католическая Церковь, казалось бы, надежно закосневшая в антикоммунизме. И вот настал момент, когда от Третьего Рейха остался только клочок Силезского Ура – и тогда Нечистый, которого нацисты так тщательно откармливали живыми людьми, явился фон Меллентину и предложил уцелевшим бежать в другой мир, чтобы там начать все сначала.

На этом все: Книгу Исхода о том, как этот новоявленный Моисей завоевывал свою Обетованную Землю, читать я не стала, ибо мне это было противно.

Уже захлопывая фолиант, я подумала, что прочитать его я могла бы и наяву, но, видимо, товарищ Серегин по какой-то своей причине поторопился проинформировать меня об этом факте до «инициации». Или это книга вообще не существует в материальном мире, а прочитанное было наведенным на меня мороком?

Шестьсот пятнадцатый день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Бригитта Бергман.

Утро началось с того, что пришла лейтенант де Мезьер и пригласила меня на завтрак. Похоже, товарищ Серегин приставил ее ко мне кем-то вроде няньки и экскурсовода.

В большом ярко освещенном помещении, похожем на советскую армейскую столовую, меня подвели к столу высшего командного состава. Очно из завтракающих мне был знаком только товарищ Серегин, а заочно, через сон – товарищ Кобра. Место мне выделили почетное, по правую руку от вождя. Не успела я примостить свой тощий зад на деревянный табурет (материализованное заклинание, точнейшая имитация), как юная официантка с очаровательными острыми ушками поставила передо мной глубокую чашку с кашей и кружку с чаем, после чего гостеприимный хозяин стал представлять мне своих соратников. Компания весьма пестрая и крайне примечательная. Достаточно сказать, что за этим столом собрались представители сразу нескольких различных миров. Во-первых, супруга товарища Серегина, Елизавета: она, как и ее супруг, носила чин капитана и происходила из мира, в котором Российская и Германская империи были живее всех живых даже в начале двадцать первого века. И «виновны» в этом были все те же, или почти те же «Старшие Братья», вмешавшиеся в историю во время русско-японской войны. Сама мысль о том, что возможно построение монархического социализма, привела меня в шок…

Начальник штаба всей этой организации, майор Красной Гвардии Игорь Половцев, повышенный Серегиным в его ипостаси Артанского князя до полковника, попал в эту компанию из мира, где основные изменения в истории произошли во время революции семнадцатого года. Маг Разума Анна Струмилина (молодая женщина, с которой мне еще предстоит иметь дело) и Маг-Исследователь Дмитрий Абраменко (плотный коренастый мальчик примерно четырнадцати лет), как и товарищ Кобра, оказались соотечественниками товарища Серегина во всех смыслах этого слова. Именно этот мальчик, который, по словам Серегина, делает тут больше любого взрослого, будет исследовать меня на способности к магии. Маг стихийных явлений, воды и ветра, молодая женщина неопределенного возраста в фиолетовом платье, была представлена просто как Анастасия, при этом она сказала, что родным для нее был один из миров так называемой «основной последовательности», где история шла почти точно так же, как у нас. Подобно мне, она, спасаясь от опасности, сорвалась из своего мира в мир Подвалов, и там присоединилась к команде Серегина.

Американка Мэри Смитсон (она же маг Богатства) служила в этой организации начальником финансовой службы. Представителем Заказчика являлся русский ортодоксальный священник падре Александр (не представляю, о чем он будет со мной беседовать). Молодая девушка скуластой восточной внешности по имени Ольга оказалась русской принцессой из того мира, в котором товарищ Серегин сейчас разворачивает свою деятельность. Но больше всего меня потрясла особа, представленная как графиня из мира деммов Зул бин Шаб. Красная кожа, рога и хвост говорили сами за себя…

Последним мне представили молодого человека кавказской наружности.

– Это Сосо, – загадочно усмехнувшись, сказал товарищ Серегин, – пока просто Сосо, а там поглядим.

У меня от всего этого голова пошла кругом, и какое-то время я даже не знала, что сказать. Даже с учетом некоторой предварительной информации, полученной мной предыдущей ночью, то, что я услышала, было слишком неожиданно для честного сотрудника госбезопасности. И мое смятение было заметно большинству присутствующих. Из затруднительного положения меня попыталась вывести товарищ Струмилина.

– Бригитта, – мягко сказала она, – мы видим, что у вас на языке вертится множество вопросов. Задавайте их прямо сейчас, и мы постараемся развеять ваши сомнения.

– Вот именно, что множество, – сказала я, – и мне непонятно, какие из них следует задать сразу, а какие потом. В первую очередь, я еще не привыкла к мысли, что пройдет немного времени, и я сама стану магом – эта перспектива меня откровенно пугает…

Мальчик Дима положил ложку и, сунув руку за ворот рубахи, вытащил оттуда подвеску с граненым черным камнем. Сжав его в кулаке, он посмотрел на меня внимательным взглядом, потом вздохнул и убрал камень на место.

– Ваш талант – как у Анны Сергеевны, только наоборот, – сказал он. – Ее предназначение – целить души хороших людей, помогая им избавляться от проблем, а вы, доискиваясь до истины, сможете, будто скальпелем, вскрывать сознание злых. Не всегда в таких случаях помогают заклинания Откровенности или Мук Совести. Некоторые люди слишком скрытны или вовсе лишены чувства стыда за содеянное, но для вас в выяснении правды не будет никаких преград. Ваш камень – фиолетовая шпинель, иначе именуемая благородным аметистом, и чем крупнее он будет, тем лучше для дела.

– Ну вот и хорошо, – облегченно вздохнула товарищ Струмилина, – надеюсь, теперь я буду избавлена от просьб Сергея Сергеевича просветить мозги того или иного негодяя. Добрую женщину каждый обидеть может, но я вижу, что вас обижать будет себе дороже. На насилие вы ответите насилием, а на удар – ударом… а вот я так не могу.

– Так значит, мои магические таланты лежат в той же плоскости, что и моя бывшая служба? – с облегчением спросила я. – Это очень хорошо – выходит, мне не придется менять стезю деятельности.

– Когда вы услышали Призыв, товарищ Бергман, – хмыкнул товарищ Серегин, – мы взяли бы вас даже при отсутствии всяких магический талантов. Впереди – ужасный и опасный двадцатый век, а у нас начальник тайной полиции работает не за идею, а за оклад, что недопустимо в особо сложных условиях. Сразу после проведения обряда инициации и очень короткого акклиматизационного периода мы начнем передачу дел.

– Мне очень приятно это слышать, – произнесла я. – И, кстати, товарищи, неужели исследование чужого сознания так опасно?

– Бывали случаи, – нахмурившись, сказала Кобра, – что во время ментальных экспедиций Птицы нам с Командиром приходилось выручать ее из очень неприятных положений. Мы и вас выручим в случае чего, даже если на вас нападет сам дьявол. Силы у нас на это вполне хватит.

– Кстати, о дьяволе… – сказала я и высказала свои сомнения по поводу того фолианта из сна.

– Эта книга действительно существует, – сказал товарищ Серегин, – оригинал хранится у Великого Магистра Тевтонского ордена, а у нас имеется копия. Вы только не думайте, что подсунуть ее в ваш сон было моей идеей. Скорее всего, это происки Духа Города, решившего, что в вашей профессиональной деятельности вам в первую очередь придется выслеживать агентов Сатаны. Врага, как говорится, требуется знать в лицо.

– А вы сами, товарищ Серегин, были в моем сне настоящий? – спросила я.

– Да, – ответил он, – я был настоящий, и Кобра с Лилией тоже. Но сейчас у нас впереди еще множество дел. Товарищу Бергман необходимо пройти полный медосмотр, Птице – закончить работу с Ольгой Александровной, а потом нам всем понадобится собраться вместе, чтобы «пятеркой» провести обряд инициации нашего нового начальника службы безопасности.

Шестьсот пятнадцатый день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

Сказать честно, вид у новой протеже Серегина страшноватый: ну чисто Баба-Яга в арийском исполнении. Говорят, когда ее доставили к нам, эта старая женщина выглядела вообще как воплощенный ужас – краше в гроб кладут. И только восьмичасовая реабилитационная ванна живой воды позволяет ей держать спину прямо и ходить, не морщась от боли. Но это снаружи, а внутри – ум, отточенный до бритвенной остроты, и беспощадные инстинкты ищейки. А еще я вижу, что внутри этой женщины, как и в Нике, горит беспощадный огонь, иначе бы она не могла иметь такую высокую приемистость к магии, да только это пламя посвящено не Хаосу, а Порядку. С одной стороны, я рада, что избавлюсь от несвойственных мне обязанностей: все-таки ментальная гнойная хирургия – отнюдь не мое призвание, но с другой стороны, я беспокоюсь о людях, для которых еще возможны раскаяние и вразумление, но беспощадная фрау Немезида все равно затолкает их во что-то, похожее на ГУЛАГ. А это неправильно, ведь даже конченый мерзавец должен иметь возможность одуматься и встать на светлую сторону Силы.

При поверхностном взгляде (без проникновения в средоточие личности), становилось понятно, что душа моей новой знакомой покрыта множеством шрамов, а сама она выглядит подобно ощетинившемуся колючками нервному дикобразу. Допускать ее к инициации в таком состоянии крайне нежелательно, ибо маг такой мощи должен контролировать свои чувства и желания, а фрау Бригитта Бергман, несмотря на свою железную силу воли, делать этого не в состоянии. Но только подойди к такой с предложением помощи – сразу в ответ получишь резкое слово, если не больше. Я сама даже как-то и боюсь. Действовать придется через Сергея Сергеевича, ибо его прямой приказ будет выполнен без колебаний, а вот остальное уже сомнительно.

Ольгу фрау Бергман тоже напугала. Да и неудивительно: домашний ребенок и эдакое чудовище в женском облике, состарившееся в боях и походах, и к тому же успевшее увидеть крах дела всей своей жизни. Во время завтрака несчастная девушка старалась не смотреть в сторону источника своего страха, но это было невозможно: сидели они прямо друг напротив друга, и каждый раз, встретившись с фрау Бергман взглядом, Ольга непроизвольно вздрагивала. Сергей Сергеевич тоже это заметил, но сделал из происходящего свои выводы. «Ольгу Александровну необходимо закалить душой, поскольку ее детство закончилось, – мысленно сказал он, – а товарища Бергман следует немного смягчить, чтобы пугала она только разный преступный элемент, а отнюдь не мирных граждан. Ужас, вплоть до недержания мочи, должен испытывать тот, кто во время допроса сидит перед ней на привинченном к полу табурете, а отнюдь не случайный прохожий или сосед по обеденному столу».

И в результате эдакого подхода двух этих женщин послали на медосмотр вместе. Сначала процедуру предстояло пройти Ольге – у нее по медицинской части все относительно просто, а уже потом дело дойдет до фрау Бергман, для которой, как сказала Лилия, надо составить программу форсированного омоложения. Но больше всего меня шокировало то, что в этом осмотре примет участие Дима, ведь никто, кроме него, не в состоянии составить распределенное по камням интегрированное заклинание, совмещающее инициацию, омоложение и заклинание регенерации. Я знаю, каким образом Лилия проводит свои осмотры, и не думаю, что мальчику, которому еще не исполнилось четырнадцати лет, стоит глазеть на голых европейских старушек. Об этом я ему так прямо так и сказала.

– Анна Сергеевна, а зачем мне на нее смотреть? – ответил Дима, надевая темные очки, примерно как у слепца. – Через эту штуку видны только линии ауры и структура энергополей, больше ничего. Это гораздо лучше, чем просто магическое зрение, ведь теперь при разработке заклинания не надо отвлекаться на то, что не имеет для меня никакого значения. Кстати, в разработке этого заклинания принимать участие должны не только мы с Лилией, но и все члены нашей пятерки, ибо в каждый из наших камней будет помещена своя часть управляющей программы. По-другому в таком сложном случае – никак.

И тут я оказалась шокирована во второй раз. Неуклюжий и стеснительный мальчик прямо у меня на глазах повзрослел и вырос во что-то большее (а я и не заметила) – точно так же, как Митя незаметно превратился в маленькую копию Серегина, а Ася стала все больше походить на Нику. А ведь это только начало, ведь впереди у нас – ужасный и опасный двадцатый век, который сам по себе может стоить всего остального пройденного нами пути, а сорок первый год может стоить всего остального двадцатого века. Мне даже страшно подумать, во что превратятся мои гаврики к тому моменту, когда мы доберемся до нашего родного мира, и, главное, кем к тому времени станет сам Сергей Сергеевич, если уже сейчас он то и дело непроизвольно демонстрирует признаки самого неприкрытого архангелоподобия. Когда-то, год назад по нашему счету, я думала, что с нами будет, когда как мы вернемся домой, а теперь беспокоюсь, не полетят ли у нас дома клочки по закоулочкам, после того как разгневанный творящимися безобразиями Бич Божий вооруженной рукой примется устанавливать в нашем мире свои порядки.

И тут Дима добавил мне информации к размышлению.

– Кстати, Анна Сергеевна, – немного поколебавшись, сказал он, – Сергей Сергеевич попросил меня попытаться нащупать развилку в мир Елизаветы Дмитриевны. Как оказалось, от тысяча девятьсот четвертого года ответвляется целый пучок альтернативных мировых линий искусственного происхождения. Для нас все они пока заблокированы, но я смог считать с них данные ключевых фигур, вокруг которых «старшие братья» строили свою местную политику. И это не всегда был Михаил Александрович. На одной линии стоит метка ныне покойного Георгия Александровича, а на другой все строилось вокруг вашей новой знакомой Ольги Александровны. И эта линия не слилась потом с Основным Потоком, что бывает при неудаче изменений, а продолжила удаляться от него с максимально возможной скоростью. Имейте это в виду…

Да уж: одно дело – подозревать в человеке большой потенциал и совсем другое – знать, что где-то эту сказку смогли сделать былью, несмотря на все возможные в таком случае препятствия. Последний раз правящая императрица на российском престоле сидела более чем за сто лет до тысяча девятьсот четвертого года, и для местного петербургского общества воцарение Ольги было еще более шокирующим событием, чем рокировка между братьями, которую провернул Серегин…

И в этот момент, как нельзя своевременно, в моем сознании прозвучал громыхающий голос Небесного Отца. «Не удивляйся, Дочь Моя, – произнес Творец Всего Сущего, – а лучше прослушай запись того, что жених императрицы, по совместительству пришелец из будущего майор Новиков, произнес на исповеди перед обручением…»

До меня донесся голос, удивительно похожий на голос Серегина: «Я все-таки Воин, а не Властитель, а это совсем разные ипостаси. Могу дать вам слово, что моя супруга будет полностью независимой самовластной государыней. Самое большое, что может случиться с моей стороны, это совет по тем вопросам, в которых я понимаю. Но в ее распоряжении всегда будет все, что я добыл, а также мои кулаки, мой пистолет, преданность верных мне людей и мой талант командира. И если хоть кто-то посмеет обидеть или оскорбить хоть мою жену в частности, хоть Россию в целом – он об этом жестоко пожалеет, будь это хоть частные лица, хоть целые государства. Это я всем могу обещать сразу. А в остальном я собираюсь быть вполне обычным мужем, разделять с женой ее заботы и минуты счастья, а также быть с ней в горе и радости…»

Я представила стоящего за спиной Ольги влюбленного в нее вооруженного до зубов монстра, и невольно поежилась. Я бы с таким жить не смогла, а для Ольги это вполне приемлемый персонаж. Такой и на трон возведет, невзирая на побочные явления, и подчиненную ему армию превратит в силу неодолимой мощи, и проследит, чтобы злые соседи – Абдул-Гамиды, Вильгельмы и Францы-Иосифы – боялись даже смотреть в сторону России с недобрыми намерениями. Скорее всего, сначала этот человек взял над Ольгой шефство, испытывая к ней только старшебратские чувства, и только после того, как она под его влиянием отошла от своего состояния испуганного ребенка, он разглядел в ней женщину, а она в нем мужчину.

Из этого стоит сделать вывод, что Ольге остро необходима пара, ибо, в отличие от меня, она не мыслит своего существования без второй половины. Раньше, до своей смерти десять лет назад, эту роль играл ее ПапА, император Александр III. Сильный человек, защитник, единомышленник; и муж ей нужен такого же типа, который поймет ее тонкую чувствительную натуру, защитит, оборонит, пошлет подальше светские условности, и в то же время будет такой сильной и неординарной личностью, что с его мнением – не таким, как у всех – попросту смирятся. Во всех остальных случаях Ольга будет несчастна. Для нее равно убийственны как жизнь с извращенцем, которую ей навязали Маман и старший брат, так и любовь к маленькому бессильному и безвольному человеку, который не сможет дать Ольге ни чувства безопасности, ни ощущения раскрывшихся за спиной крыльев.

Вопрос только в том, где нам найти для Ольги такого сердечного друга, знакомство с которым поможет раскрытию ее внутреннего потенциала. Ни один из офицеров танкового полка до этой высокой планки не дотягивает. И даже моя отставная любовь, капитан Коломийцев, не соответствует идеалу по такому параметру, как «самостоятельность». Есть там, правда, такой персонаж, как старший лейтенант Антонов, по всем параметрам личности кроме магических способностей, являющийся точной копией Серегина, но у него уже есть пара, и не кто-нибудь, а сама Диана-Артемида. Связываться с этой мстительной и злопамятной стервой я не пожелаю и врагу, а посему Ольге лучше поискать себе счастья где-нибудь в другом месте.

И тут я вспомнила о Сосо. Одноразовые интрижки с бывшими мясными – для него это только проба пера. На самом деле душа у него просит большой и чистой любви с женщиной, равновеликой ему по масштабу. Ведь, сказать честно, ни первая жена Като Сванидзе, скоропостижно скончавшаяся от последствий брюшного тифа, ни вторая жена Надежда Аллилуева, пустившая себе пулю в висок, никогда и никоим образом не соответствовали масштабу личности этого титана нашей истории. Если Ольга, как и Сосо, соберется вместе с нами на верхние этажи Мироздания, то между ними падут все социальные и сословные барьеры, потому что у нас такое не принято. Но прежде чем строить какие-то планы в этом направлении, в первую очередь Ольгу надо вывести из состояния испуганного ребенка, а потом дать этим двоим встретиться не за обеденным столом, а, например, на танцульках, и посмотреть, как поведут себя их ауры. А то когда рядом Серегин, Ольга чувствует себя как в присутствии строгих родителей, а для Сосо наш отец-командир заменил выброшенного во тьму внешнюю Ильича.

Приняв это решение, я взяла Ольгу под руку и направилась вместе с ней в епархию Лилии и мисс Зул на медицинский осмотр. Не бойся, девочка, все будет хорошо и никто тут тебя не обидит… Наоборот, все самое хорошее для тебя только начинается, это я тебе обещаю…

Шестьсот пятнадцатый день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Терпения.

Бригитта Бергман, будущий маг Истины.

То, что со мной на медосмотре делали вчера, не идет ни в какое сравнение с тем, что происходит сегодня. Даже в гестапо меня не пытали с такой изобретательной жестокостью, как это делала сейчас товарищ Лилия. Мне было больно, временами очень больно – но я терпела, стараясь не вскрикивать, даже если неприятные ощущения казались уже нестерпимыми. И в то же время я видела, что с русской принцессой до меня товарищ Лилия возилась в сильно упрощенном режиме. Пара тычков пальцами, болезненные вскрики – и все, свободна, одевайся. И госпожа Зул, подергивая хвостом, взирала на это действо издали, лишь иногда вставляя замечания.

Зато когда госпожу Ольгу отправили мокнуть в ванне (этап, уже пройденный мною) и очередь дошла до моей собственной персоны, то вокруг собрался целый консилиум. Помимо уже знакомых мне Лилии и товарища Максимовой, присутствовали молодой человек, представленный как маг жизни Гакимариуост, лейтенант медицинской службы Петр Аласания и молодая девушка Евпраксия, а также товарищ Кобра и еще одна молодая женщина, которую все называли Анастасия Николаевна. Пришел даже мальчик Дима, представленный мне как маг-исследователь. Только он не стал глядеть на мое дряблое тело, а, отвернувшись, надел непрозрачные темные очки, и только после этого товарищ Лилия приступила к своим экзекуциям. А в самом конце появился и товарищ Серегин – он встал в уголке, скрестив руки на груди. Хоть он и не принимал непосредственного участия в осмотре, присутствовал он здесь явно не из праздного любопытства…

Когда все закончилось, одеваясь, я спросила у товарища Лилии, с чего это вдруг мне такая честь и почему вчера все делалось по значительно более упрощенной программе.

– Понимаете, товарищ Бергман, – всплеснула руками та, – вчера наша задача заключалась в том, чтобы отогнать в сторону настырного Харона (кыш, противный) и отодвинуть вас от врат Аида, потому что нить вашей жизни крайне истончилась, и вы могли бы не дотянуть до сегодняшнего утра. А сегодня, когда непосредственная угроза устранена, мы взялись за вас всерьез. В том, что нам предстоит над вами совершить, недопустимы никакие ошибки ни в применяемой магии, ни в постановке медицинского диагноза. В вашем преображении так или иначе должны принять участие все, кто присутствовал при вашем осмотре.

– И товарищ Серегин тоже? – слабо улыбнувшись, спросила я. – Про него говорят разное, но никто не замечал за ним каких-то особенных медицинских талантов, как и за товарищем Коброй…

– Папочка у нас тут главный человек, – с гордостью сказала Лилия, – и не только потому, что он самый большой начальник. Камень в рукояти его меча будет ключом к создаваемому нами заклинанию – именно к нему будут подключены управляющие нити от всех остальных камней, в том числе и из вашего собственного… Что касается товарища Кобры, то ее дело – служить нашей команде магическим аккумулятором и стабилизатором потенциала. Юноша Дмитрий вместе со мной составит программу, Анна дочь Сергея будет наблюдать за психическим состоянием участников обряда, а Анастасия, как маг Стихий, проследит за тем, чтобы мы своими манипуляциями не вызвали каких-нибудь неприятных погодных явлений, потому что во время вашего преображения мощь будет задействована просто запредельная…

– Погодных явлений? – ошарашенно переспросила я. – А они тут при чем?

– Как всякий начинающий маг, вы должны знать, – с хмурым видом сказал Дмитрий, – что если не предпринимать специальных мер, то каждое более-менее мощное заклинание или манифестация сил сопровождаются так называемыми «магическими грозами». А все потому, что магия подчиняется тем же законам природы, что и обычная физика. Цикл Карно помните? Не вся затраченная магическая энергия используется на совершение полезной работы, большая ее часть рассеивается в атмосфере над местом события, преобразуясь в тепловые восходящие потоки, вызывающие скоротечные грозы с проливными дождями. Как только заканчивается приложение сил, такая искусственная гроза рассеивается. Задача работающего в команде мага Стихий заключается в противодействии этому явлению и сведению нежелательных последствий к минимуму.

– Скажите, товарищ Дмитрий, – сказала я, – а дождь, который разразился в тот момент, когда я, гм, проваливалась из своего мира в эти ваши Подвалы, имеет какое-либо отношение к этому явлению?

– Это оно и было, – ответил он, – самопроизвольно открывающийся портал не имеет никакой компенсирующей компоненты, а разница энергетических потенциалов между одним из верхних миров и Подвалами настолько велика, что гроза получается ничуть не хуже настоящей, только очень кратковременной. Когда патрули амазонок в окрестностях Мест Силы видят рассеивающиеся в небе тучи, они знают, что у них появился очередной клиент, и понимают, где его искать. Но это, можно сказать, мелочь. Запланированное нами интегрированное заклинание омоложения и инициации потребует такого приложения энергии, что без соответствующего противодействия будет способно вызвать настоящее стихийное бедствие, вроде всемирного потопа в миниатюре.

– Имейте в виду, товарищ Бергман, – добавила Лилия, – если бы не ваша сумасшедшая приёмистость к магии, мы бы не стали рисковать, затевая авантюру с этим сверхсложным заклинанием. Сначала бы мы без спешки вас омолодили, а потом провели инициацию, но сейчас счет идет даже не на дни, а, возможно, на часы. Так что осталась совсем немного. Сейчас вы пройдете собеседование с дядюшкиным аватаром и Анной дочерью Сергея, а потом наступит время делать то, чего до нас еще никто не делал…

Последние слова, надо сказать, основательно потрясли меня. Получается, мне уготована роль подопытного кролика, на котором будет испытана еще не опробованная технология? И в то же время я серьезно отнеслась к словам о том, что другого выхода нет. Но еще больше меня шокировало, когда я увидела, что посреди комнаты – примерно там, где я сидела во время осмотра, появилось полупрозрачное, но достаточно отчетливое голографическое изображение обнаженной молодой женщины, очень похожей на меня в молодости. Единственное, что роднило ее с моим нынешним состоянием – это длинная седая коса, переброшенная через плечо. Госпожа Зул обошла это изображение по кругу, как бы прикасаясь к этой фигуре кончиками пальцев – и прямо у меня на глазах образ стал неуловимо меняться, приближаясь к некоему эстетическому совершенству. В своем прошлом я было девушкой стройной, но малогрудой, и плоской, как сушеная вобла, но сейчас все недостатки моей былой фигуры были устранены, а достоинства подчеркнуты. Впечатления не портила даже седая коса, придавая моему будущему облику вид эдакой Снежной Королевы – прекрасной, но в то же время суровой и неумолимой.

Закончив свои манипуляции, госпожа Зул отошла на два шага назад и, окинув свое творение пристальным взглядом, спросила у товарища Серегина:

– Ну как, Сергей Сергеевич, такого совершенства вам будет достаточно или требуются дополнительные изменения? В дополнение к тому, что обычно присуще самкам бесхвостых-безрогих, я могу оснастить пальцы этой особы на руках и ногах втяжными боевыми когтями…

От такого предложения меня просто передернуло. Я ведь все-таки человек, а не дикая кошка. Товарищ Серегин, кстати, тоже был не в восторге.

– Пожалуй, не надо, товарищ Зул, – покачал головой он. – И так получилось просто идеально. И, кроме того, не стоит смешивать жанры. Все-таки мы готовим новое тело не для рядового бойца диверсионного спецподразделения, а для высокопоставленного офицера следственных органов.

Эти слова «готовим новое тело» из уст товарища Серегина прозвучали так обыденно, будто речь шла о построении мундира или подборе нижнего белья. Видимо, были уже прецеденты, когда, отправляя своего Верного на задание, Артанский князь даровал ему или ей совершенно новое, еще не бывшее в употреблении тело…

И тут Командир обратил внимание на мою скромную персону, пока что пребывающую в своем прежнем теле.

– А вы, товарищ Бергман, хотите что-нибудь сказать? – спросил он. – Быть может, у вас есть вопросы, возражения или предложения по своему новому облику?

– Знаете ли, товарищ Серегин… – с некоторым сарказмом в голосе ответила я, – мне впервые приходится принимать участие в примерке нового тела. И хоть выглядит оно выше всяких похвал, как я понимаю, ушить потом «по месту» не получится…

– Правильно понимаете, – сказал мальчик Дима, – в ходе процедуры инициации, сразу после завершения вашего преображения, на вас будет наложено стационарное заклинание регенерации высшего порядка, и с этого момента никакие изменения более не будут возможны. Что бы с вами ни происходило, это заклинание будет поддерживать заложенный в него облик, противодействуя как последствиям ранений, травм и пластических операций, так и банальному старению.

– Так что же… вы собираетесь даровать мне бессмертие? – ошарашенно спросила я.

– Бессмертна только душа, и то не всегда, – пожал плечами Серегин. – Был такой Гермесий, который считал себя бессмертным – врун, болтун и хохотун, покровитель воров, мошенников и торговцев; но полез поперек батьки в пекло – и вот его нет уже нигде: ни по ту, ни по эту сторону жизни. Для вас встреча с сущностями, способными выпить чужую душу будто стакан воды, входит в профессиональный риск. Так что будьте внимательны и осторожны, и при серьезной опасности зовите на помощь нас с Коброй. Вдвоем мы в состоянии разобраться хоть с самим Сатаной. При этом ваше новое тело тоже будет смертно, ибо никакая регенерация и даже заклинание моей Поддержки не в состоянии противостоять одномоментному разрушению всего организма – например, в результате прямого попадания шестидюймового снаряда. Имейте это в виду. А во всем остальном, так сказать, с бытовой точки зрения, это действительно бессмертие – то есть жизнь настолько долгая, что обычному человеку трудно это даже себе представить. Но этот дар дан вам не просто так, а для того, чтобы в борьбе с Врагом Рода Человеческого ваш глаз был остер и рука тверда на протяжении максимально возможного времени.

– Вы меня успокоили, – сказала я, – теперь единственное, что меня волнует, это возможность отдать концы прямо во время преображения, о чем мне постоянно талдычит товарищ Лилия.

– За это не беспокойтесь, – ответил товарищ Серегин, – ведь вы же моя Верная, а значит, моя Поддержка всегда будет с вами. Поверьте, у меня достаточно сил, чтобы удержать вас по эту сторону границы между жизнью и смертью.

Я хотела задать еще целую кучу вопросов, но в этот момент вошла Гретхен, неся большую деревянную шкатулку. Когда она открыла ее передо мной, то внутри, обнаружилось множество крупных драгоценных камней, чьи грани играли всеми оттенками: от фиолетового до рубинового. То, что адъютант товарища Серегина небрежно держала в своих руках, наверняка стоило не менее сотни миллионов американских долларов…

– А сейчас, вам, товарищ Бергман, предстоит еще одна, быть может, самая главная примерка в вашей жизни, – торжественно произнес мальчик Дима, – потому что камень, который мы сейчас вам выберем, навсегда станет второй половиной вашей души.

И выбрал молодой человек, надо сказать, без малейшей скупости. Сверкающий фиолетовыми и алыми бликами тщательно ограненный драгоценный кристалл на серебряной цепочке, размером с крупную сливу, по меркам буржуазного мира должен был стоить целое состояние. Когда его повесили мне на шею, я вдруг почувствовала как внутри меня, от подошв до макушки, прокатилась горячая волна – и такой же камень, только ярко сияющий, появился на призрачном изображении моего нового тела. Чувство было такое, будто я уже стою на трапе самолета, и до вылета к месту назначения остаются считанные минуты.

Тогда же и там же.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

В тот момент, когда Дима повесил на шею Бригитте Бергман подобранный для нее камень, процесс заполнения магией внутренних накопителей этой женщины резко ускорился. Если прежде мы думали, что у нас на все подготовительные действия имеются примерно сутки, то теперь это время сократилось до одного часа.

«Что будем делать? – мысленно задала я вопрос пятерке. – Ни я, ни отец Александр попросту не успеваем провести с ней все необходимые действия, а без этого приступать к инициации опасно: вместо надежного товарища можно получить на свою голову неуправляемого монстра».

«Не забывайте, что товарищ Бергман – моя Верная, – откликнулся Серегин, – а значит, чудовищем не может быть по определению. Я больше боюсь, что, заполучив доступ к дополнительным способностям без избавления от внутренних проблем, она нанесет вред сама себе».

«Но что же делать?» – спросила я.

«План такой, – после некоторой паузы отозвался Серегин, – сажаем товарища Бергман в круг лицом к Птице. Она входит в нее до запуска заклинания Преображения и ведет за собой меня, Кобру и отче Александра. Думаю, что этого состава достаточно. Когда все внутренние вопросы будут решены, сразу же возвращаемся и проводим Преображение и Инициацию. Думаю, это единственный возможный вариант…»

Я подумала, что это действительно способ избежать серьезных проблем, и согласилась. Вслед за мной дали согласие и все остальные, включая патрона отца Александра (он выразил нам свое одобрение громом без грозы), после чего начались последние приготовления к обряду. Проводить его решили на последнем этаже нашей Башни Мудрости. Собственно, это даже не этаж, а открытая на все четыре стороны веранда под острой четырехскатной крышей. Только там будет достаточно места, чтобы Лилия смогла раскрутить свой древнегреческий хоровод, концентрирующий потоки энергии на инициируемом субъекте.

Полчаса спустя, Башня Мудрости, последний этаж.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

К обряду почти все готово. Возглавляемые Лилией танцовщицы в своих древнегреческих хитончиках замерли на исходной позиции. Тут не только девочки, участвовавшие в инициации Кобры, но еще и два десятка юных амазонок-гимнасисток. Они пошли на это дело совершенно добровольно, и теперь ждут того, что может случиться только один раз в их жизни. Наготове и самодеятельный оркестр. Как уже говорилось, все участвовавшие в обряде инициации Кобры покинули вместе с нами мир Подвалов, и теперь Гай с Корнилием взялись за тимпаны (барабаны, на которых играют руками), а Игнат держит в руках кимвалы (медные тарелочки). Уже почти два года эти мальчики находятся на моем попечении, и я горжусь тем, насколько за это время прогрессировали их души. Еще немного – и моя работа с ними будет закончена, и тогда я отведу их к отцу Александру, чтобы он преподал им те истины, которые надлежит ведать мужчинам верхних миров. Тут же моя старая знакомая Феодора, держащая в руках авлос, а также Авила и Азалия, приготовившиеся играть на сирингах. Теперь они не наложницы-любовницы, походно-полевые жены, а законные супруги, любящие своих мужей и любимые ими в ответ. Вообще-то и танцовщицы и оркестр при наличии пятерки становятся чисто декоративным элементом, но мы решили не нарушать традиций.

Обнаженная Бригитта Бергман, выпрямив спину, сидит на небольшом каменном возвышении в центре площадки, при этом видно, что ее колотит крупная дрожь. Предстоящий обряд вызывает в ней противоречивые чувства. Отчаянная материалистка в прошлой жизни, сейчас она всей кожей ощущает приближение Невозможного. Призрачное изображение ее нового облика, видимое только магическим зрением, подходит к своей хозяйке и садится, сливаясь с ее телом. В воздухе, слышимые только ушами посвященных, разносятся звуки, одновременно похожие и на стук метронома, и на тиканье часового механизма. Пошел обратный отсчет. Дороги назад уже нет…

Наша пятерка рассаживается в круг прямо на полу. Дима – прямо перед Бригиттой Бергман, потому что ему работать с камнем в момент инициации, я – по левую руку от него. Слева от меня сидит Ника, справа от Димы – Анастасия. Замыкает круг капитан Серегин. Мисс Зул и отец Александр – вне этого узора, но их роль в предстоящих событиях трудно переоценить. И вот наконец Серегин дает негромкую команду – и Феодора, Азалия и Авила начинают выводить медленную и печальную мелодию, похожую на ту, что доносилась из миллионов компьютеров в то время, когда была популярна игра «Принц Персии». Следом вступают кимвалы и тимпаны, а девочки-танцовщицы, звеня ножными браслетами, делают первый приставной шаг.

– Бригитта! – зову я нашу пациентку, – не бойся, мы с тобой…

Она поворачивает голову, переводя на меня вопрошающий взгляд – и в этот момент я плавно и почти без сопротивления вхожу в центр ее сознания. Гремит короткий гром – и вот я уже внутри, и следом за мной шагают капитан Серегин, Кобра и Отец Александр. Обстановка внутри на мгновение заставляет меня тихо ошизеть. Больше всего это напоминает служебный кабинет. Прямо передо мной – рабочий стол, за ним – шкаф с книгами и сейф, а наверху висит портрет Дзержинского: никем другим этот усатый дядька со строгим взглядом быть не может. На левой стене под надписью «Разыскиваются» от пола до потолка во множестве висят фотографии каких-то деятелей, причем некоторые из них жирно, крест-накрест, перечеркнуты черным фломастером. На правой стене – большой портрет Сталина, и под ним, как перед иконой, горят свечи, а рядом – портреты поменьше, в большинстве украшенные черными траурными ленточками. Эго Бригитты, уже в своем новом облике, одето в строгий серый мундир с витыми погонами. А я-то, наивная, думала, что мы застанем ее в «натуральном» виде, и будут крики: «простите товарищи, я неодета!». Куда там: Эго собрано и деловито; оно поднимает на нас свой взгляд, и я слышу сухой и четкий голос с небольшим немецким акцентом: «Здравия желаю, товарищ Верховный Главнокомандующий!» Эти слова, разумеется, обращены не ко мне, а к стоящему за моей спиной Серегину, и на него же направлен ее взгляд.

– Здравия желаю, товарищ полковник, – так же четко отвечает Серегин, – разрешите представить вам ваших новых боевых товарищей. Маг Разума боец Птица, в миру гражданский специалист Анна Сергеевна Струмилина; маг Огня боец Кобра; боец Поводырь, в миру честный отче Александр. Остальные ждут вас снаружи, ибо не стоит создавать здесь толпу.

И только после этого представления наше существование было замечено.

– Крайне польщена знакомством со столь выдающимися личностями, – сказало Эго. – А теперь позвольте доложить обстановку.

Все время с того момента, как мы вошли, я мучительно старалась сообразить, что здесь можно исправить. На глаз, все благопристойно и аккуратно: Эго не бухает, не сходит с ума и выглядит на назначенный нами ему возраст. И только потом я поняла, что тут не так. Вместо личных помещений (спальни там или гостиной) мы очутились в служебном кабинете, что в корне неправильно. Даже у Серегина, несмотря на то, что он у нас «заскорузлый сапог», имеется личная жизнь, любимая жена и ребенок, а также место, где он принимает пришедших в гости друзей. А у Бригитты Бергман этого нет. Она – человек-функция, беспощадная ищейка, выискивающая врагов государства, и новое роскошное тело, которое мы ей подарили, для нее красивая ненужность. Выполнять свои служебные обязанности она могла бы и в своем старом теле, но ни к чему хорошему это бы не привело. В эту душу стоило бы добавить немного чувственности и страсти, чтобы товарищ Бергман могла испытывать оргазм не только от вида пойманного и расстрелянного врага народа. Кстати, нечто подобное без моих подсказок понял и Серегин.

– Товарищ Бергман, – строгим голосом сказал он, – мы к вам, собственно, не по служебным делам. Как ваш командир, я хотел бы знать, как вы устроились на новом месте, все ли вас устраивает в смысле бытовых условий и есть ли вопросы и пожелания относительно личной жизни.

– Я не знаю, что такое личная жизнь… – растерялось Эго. – Она осталась у меня так далеко в прошлом, что я даже не помню, когда это было. Человек, которого я любила, оказался предателем, и я поклялась себе, что больше никто и никогда не нанесет мне такой раны прямо в сердце.

– Это непорядок, – с нажимом произнес Серегин, – потому что вы не только наш начальник нашей службы безопасности, но и молодая и красивая женщина, которая должна любить и быть любимой. Что касается вашего страха предательства, то, когда речь идет о моих Верных, это чувство совершенно неуместно. Среди ваших новых боевых товарищей иуд нет. Оглядитесь по сторонам, найдите подходящего человека, при виде которого ваше сердце начнет биться чаще, и поднесите ему свою любовь на протянутых ладонях.

– Сказать честно, товарищ Серегин, – вздохнуло Эго, – я влюблена именно в вас, и ни в кого другого. Но, как я понимаю, совершенно исключено, что вы ответите мне взаимностью.

– Да, – подтвердил Серегин, – это исключено. Да и не любовь это вовсе, а оборотная сторона призыва. У меня сейчас примерно пятьдесят тысяч Верных женского пола, и все они хоть оптом, хоть поодиночке готовы залезть в мою постель. Вы представляете, что начнется, если я допущу в этом отношении хоть малейшую слабину?

– Понимаю, – сухо улыбнулось Эго, – думаю, что в таком случае Декамерон показался бы образцом пуританского аскетизма. Но хотелось бы знать, какой выход вы нашли из столь затруднительного положения.

– У меня есть только одна жена и мать моих детей, – ответил Серегин, – а все остальные – мои верные-женщины, это сестры, которых я люблю чисто братской любовью, и любому, кто причинит им зло, я натяну глаза на попу и заставлю моргать. Это же правило действует и в отношении бойца Кобры и бойца Птицы, хоть они и не являются моими Верными.

– Да, это так, – сказала Ника, – мы не лезем к Бате в постель и другим не советуем. Но сходи в своем новом теле на танцульки, оглянись там по сторонам – и ты увидишь, что тут полно мужчин равного ему достоинства, способных удовлетворить тебя и как женщину, и как человека…

– Я это поняла, – сказало Эго Бригитты. – Непонятно мне только, почему молчит товарищ Анна…

– А что тут говорить, – откликнулась я, – все уже сказано без меня. Могу только добавить, что для мага крайне важно иметь сбалансированную личную жизнь, ибо любое применение магии сушит наши души. Маг, у которого высохла душа, превращается в чудовище. Любовь – единственное средство от этой болезни, и мне хочется надеяться, что ты обретешь ее в самое ближайшее время.

– Я учту это предупреждение и отнесусь к нему со всей серьезностью, – сказало Эго. – Теперь у меня есть чувство, что в вашей организации я смогу позволить себе и личную жизнь, и любовь, потому что за это никто не ударит меня в спину. Теперь я хотела бы знать, что мне хочет сказать представитель того, кто, будучи всемогущим, всеблагим и всеведущим, допустил, чтобы его дети угнетали, насиловали, предавали и убивали друг друга. Один лишь Гитлер стоит того, чтобы сказать, что земные дети стали безразличны их Небесному Отцу. Вера в него в таком случае ранит значительно сильнее, чем неверие.

– Ты не права, Дочь Моя, – громыхающим голосом ответил отец Александр, – я дал вам, своим детям, частичку своей огненной души и свободу воли, после чего вам самим предстояло достичь истинного богоподобия. Изгоняя Адама из рая, я понимал, что иначе никак, ведь младенец вырос, и не помещался в колыбели. Но почему вы, имея право выбирать, часто поворачиваете свое лицо ко злу, а не к добру? Кем был бы Гитлер, если бы за ним не пошли миллионы немцев? Чтобы исправлять перекосы исторического развития, и служат такие люди, как Серегин. Он мой лучший сын, специальный исполнительный агент и беспощадный бич, карающий разных негодяев. Менять историю можно только руками людей, а иначе может получиться как с Моисеем. Я ему – скрижали с вечными истинами, а он мне в ответ – жесточайшую резню, когда кровь невинных потекла по земле рекой. Присоединяясь к команде Серегина, ты делаешь правильный выбор, и я за тебя очень рад, как рад за любого, кто встал на дорогу борьбы со злом.

– И эти слова я тоже учту… – Эго Бригитты склонило перед священником седую голову. – Прошу простить меня за злые слова, принять исповедь и благословить на грядущие подвиги.

Дальше отец Александр поставил полог тишины, и мы не слышали ни слова из их беседы. Но вот все кончилось, полог тишины пал – и Эго обернулось в нашу сторону, при этом на ее лице было написано явное облегчение.

– Ну вот и все, товарищи, – сказала она, – у меня такое чувство, что время моей прошлой жизни уже почти вышло…

– Да, пора, – сказал Серегин, – сейчас мы уходим; следующая встреча будет уже в реальном мире. А вы, товарищ Бергман, держитесь и помните, что моя поддержка всегда с вами. Пока.

Всего одно мгновение – и мы снова сидим в реальном мире. Хоровод уже раскрутился, но это пока еще холостые обороты. Но вот Серегин поворачивает ключ, цепь замыкается, и в заклинание преображения начинают вливаться мегаватты мощи. Воздух гудит от напряжения, а над головой Бригитты Бергман колышется раскаленное марево. Правильно сказала Лилия: одежда, будь она на ней, уже вспыхнула бы ярким пламенем. От человеческой плоти избыток энергии мы отвести можем, а вот от всего косного и неживого – нет.

Я смотрю на сидящую перед мной женщину и вижу, как прямо на глазах меняется ее облик: разглаживаются морщины на коже, наливаются соком обвисшие груди и втягивается дряблый живот. Преобразование идет по заранее расписанной программе, и нам надо лишь следить, чтобы не было сбоев. К тому моменту, когда операция Преображения завершилась, над Запретным городом, несмотря на все противодействие Анастасии, стали собираться клубящиеся тучи. Наша пациентка жива, хотя чувствует себя как после жесточайшей пытки. Я вижу, как между ней и Серегиным протянулась толстая розовая нить, по которой тот вливает в женщину свое заклинание Поддержки. Аметистовая шпинель между ее грудями светит таким ярким светом, что на него больно смотреть.

Но вот Преображение завершено; Дима накладывает на Бригитту заклинание Регенерации, подключая его подпитку на внутренние магические ресурсы женщины, после чего встает и берет ее сияющий камень в правую руку. В левой у него зажат его черный кристалл, а взгляд устремлен прямо в расширенные глаза реципиентки. Хоровод убыстряет свой бег, и я понимаю, что процесс инициации начался. В воздухе пахнет озоном, тимпаны и кимвалы бьют в такт ударам сердца. Кажется, что это продолжается целую вечность; но вот Дима выпускает камень Бригитты из руки и делает неуверенный шаг назад. Грохочет оглушительный удар грома, и начинается проливной дождь. Дело сделано и ничего улучшить или исправить больше нельзя. Музыка смолкает, а хоровод распадается на отдельные элементы, при этом танцовщицы без сил опускаются на пол там, где их застал этот момент. Я тоже чувствую себя как выжатый лимон. Бригитта, шатаясь от слабости, встает со своего места, и к ней кидаются Серегин и Ника, чтобы поддержать и уберечь от падения. Наши главные бойцы невероятно круты, и горазды не только рубить головы. Они поддерживают товарища Бергман под руки, а мисс Зул помогает новоявленной магине Истины надеть мягкий банный халат. Операция прошла успешно, и теперь всем нам, и Бригитте в первую очередь, требуется длительный отдых.

– Сутки мертвого сна, и ни минутой меньше, – выносит свой вердикт Лилия, которая сама выглядит взмокшей, как будто только что разгрузила вагон с цементом.

Нам, магам, участвовавшим в этом обряде, тоже не мешало бы поспать, а танцоров с музыкантами после подобных нагрузок и вовсе следует на несколько часов погрузить в ванны с живой водой, а иначе срок их жизни изрядно сократится. Лишь Серегин и Кобра, несмотря ни на что, бодры и свежи, – но тем, кому много дано, с того много и спрашивается. Не хотела бы я нести на своих плечах ответственность за судьбы множества миров…

Часть 47

Шестьсот шестнадцатый день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

В рамках подготовки к операции «Антигапон» я собрал небольшое совещание в узком составе. Помимо магической пятерки, в моем кабинете находились: от моей первоначальной команды – Змей и Док, от мира «Победившего Октября» – полковник Половцев, от танкового полка – замполиты гаубичного дивизиона и разведбата капитан Юрченко и старший лейтенант Антонов, ну и, конечно же, начальник моей службы безопасности полковник Бергман.

К Юрченко и Антонову у меня совершенно особое отношение; единственные из всех политработников танкового полка они стали моими Верными, а следовательно, изначально являлись борцами за коммунистические идеалы, а не просто попугаями, произносящими заученные фразы. Поэтому в составе моей армии они остаются действующими офицерами в ранге заместителей командиров соответствующих подразделений, а все остальные профессиональные говоруны дисквалифицированы мной в разнорабочие. И вот сейчас, когда обсуждаемый вопрос скорее является политическим, чем военным, они заседают в моем кабинете, а не чистят сортиры и не работают грузчиками.

В качестве приглашенных гостей с правом совещательного голоса присутствуют товарищ Стопани и товарищ Сосо, а в качестве заказчика – император Михаил Второй. Сосо еще не член моей команды, пока он числится как бы на стажировке – поэтому мы выслушаем все, что он скажет, но поступим исключительно по собственному разумению.

– Итак, товарищи, – сказал я, открывая совещание, – мы подошли к решающему моменту в нашей деятельности по стабилизации этого мира. Я имею в виду нейтрализацию так называемого попа Гапона…

– Сергей Сергеевич, – сказал Михаил, – а Мы думаем, что решающим моментом должна быть нейтрализация господина Витте, а отнюдь не Гапона. Вы бы еще мастера Тетявкина вспомнили, с которого и началась вся та история….

– Витте в связи с последними событиями сидит тихо, как мышь под веником, – ответил я, – а вот Гапон, как я понимаю, разухарился. В Манчжурии вместо поражений одни победы, в стране патриотический подъем – и такой ход событий его заказчикам и покровителям как серпом по фаберже. С их точки зрения, в эту бочку меда сейчас следует влить изрядное ведро дегтя. Момент передачи власти эти люди упустили, уж слишком быстро все было проделано, но если сейчас вам подкинут такую же хамскую петицию, как и вашему брату, то Кровавого Воскресенья, может, и не будет, ибо не такой вы человек, но вот ущерба в репутации вашей власти не избежать. Потенциальные условия для возникновения первой русской революции пока никуда не делись: в стране экономический кризис, рабочие бесправны перед произволом хозяев, крестьянство, придавленное выкупными платежами, нищает, а нувориши-миллионщики, помимо барышей, жаждут политической власти, которая принесет им дополнительные прибыли. Именно из этого проистекает повсеместно проникающее требование о введении в России парламентской системы. Я уже неоднократно объяснял местным товарищам, чем чревата ситуация, когда буржуазия сможет писать законы сама для себя.

– При этом, – глухо сказал старший лейтенант Антонов, – крупная буржуазия по определению труслива, политически импотентна и способна действовать исключительно чужими руками. Для достижения поставленных целей ей необходимы поражение России в войне и крупные народные возмущения. С поражением Сергей Сергеевич им малину обломал, и теперь на повестке дня стоит крупная провокация с человеческими жертвами, виновным в которых должен оказаться прогнивший «царский режим».

– А вы-то сами, Сергей Петрович, советский человек и коммунист, как относитесь к этому самому «царскому режиму»? – сказал Михаил.

– Ну как вам сказать, Михаил Александрович… – с некоторой иронией ответил старший лейтенант, – первоначально, под влиянием советской пропаганды, я относился к времени «до без царя» резко отрицательно. И, согласитесь, к этому были все предпосылки. Ваш брат вел страну через голод и нищету, от катастрофы до катастрофы, пока не расплатился за все своей собственной головой. Но потом, после знакомства с Сергеем Сергеевичем и, самое главное, с его супругой, я изменил свое мнение, так сказать, о монархии вообще. Ваш, гм, двойник-близнец дал мне для этого достаточно оснований. При этом мнение о предыдущем монархе у меня осталось неизменным. И вообще, у меня есть теория, что, взяв власть, товарищ Ленин помучился с годик с попытками построить советскую республику, а потом плюнул на это дело и назначил свою партию коллективным монархом. Иначе постулат о руководящей и направляющей роли ВКП(б) КПСС воспринимать невозможно. И конец у двух систем был одинаковый: отречение императора Николая привело к краху Российской империи, а отказ от руководящей роли КПСС разрушил Советский Союз…

– Интересное мнение, – хмыкнул со своего места Сосо, – в таком разрезе этот вопрос еще никто не рассматривал.

– А я согласен с товарищем Антоновым, – с места сказал полковник Половцев, – одним из ключевых признаков республиканского устройства считается выборность и сменяемость руководства государства. В нашем Советском Союзе председателя Совнаркома избирают прямым всеобщим тайным голосованием на пять лет, без ограничений количества сроков, а в основном потоке это было не так.

– Именно поэтому у вас советская власть цветет и в двадцать первом веке, – сказал я, – а в основном потоке она неизбежно загибается к девяносто первому году. Двойной отбор в виде внутрипартийных праймериз и последующих прямых выборов прекрасно защищает вашу власть от проникновения в нее людей, подобных Хрущеву и Горбачеву, и служит инструментом по сохранению связи с массами…

– Но почему в мире вашей супруги к началу двадцать первого века сохранилась и продолжает процветать монархия, хотя она должна была исчерпать себя если не к началу, то к середине двадцатого века? – спросил меня капитан Юрченко.

– А потому, что это правильная монархия, – ответил я, – в которой император также сохраняет связь со своим народом, хотя и не такими же способами, как при правильно устроенной республике. Впрочем, мы отклонились от темы, ибо сравнительный анализ этих двух систем не является задачей нашего сегодняшнего разговора. В точке истории, соответствующей тысяча девятьсот четвертому году, альтернативы переходу к правильной социально-ответственной монархии попросту не существует, потому что во всех остальных случаях поставленная перед нами задача будет считаться проваленной.

Отдаленный гром за окном подтвердил истинность моих слов.

– Вот видите? – сказал я. – Так что переходим к обсуждению персонального вопроса попа Гапона. Кто хочет высказаться?

– К этому персонажу я отношусь с омерзением, как к гниде, – ответил Антонов. – Имеется желание взять его на палочку и сунуть в топку, ибо никакой научной ценности данный экземпляр не имеет. Тоже мне, нашелся борец за права рабочего класса…

– Не будьте так категоричны, товарищ Антонов, – усмехнулась Бригитта Бергман, – определенную научную ценность представляют связи этого человека – как среди чиновников департамента полиции, так и среди революционеров. В эту же коллекцию стоило бы добавить господина Азефа и кое-кого еще. А вот после того, как будут произведены все аресты и сделаны необходимые очные ставки, вот тогда его, вместе со всей компанией, можно и отправить в топку. Но не раньше.

– Поп Гапон – это не только ценный мех, то есть связующее звено между участвующими в заговоре чиновниками Департамента полиции и главарями эсеровской боевки, – сказал я, – но и человек, контролирующий многочисленный и весьма влиятельный профсоюз. В мирах Основного Потока Собрание фабрично-заводских рабочих стало одним из инструментов дестабилизации Российской империи, а в мире моей супруги, наоборот, исполнило прямо противоположную роль. Поэтому у нас есть два – нет, три – пути. Первый – явиться прямо на Собрание и учинить разбор полетов на месте. В таком случае, если мы не убедим рабочую массу в своей правоте, то с ее стороны возможны эксцессы в защиту любимого вождя. Второй – тихонько изъять фигуранта, допросить со всем тщанием, а потом организовать его хладный труп со следами ограбления. В таком случае Собрание, скорее всего, распадется, а присутствующий здесь Михаил Александрович лишится мощного инструмента влияния на рабочую среду. Третий – незаметно изъять Гапона сюда, но не убивать после допроса, а потребовать от него написать одному из местных товарищей рекомендательное письмо с передачей полномочий. Именно так старшие братья поступили в мире моей супруги. Но с этим есть одна сложность. Чтобы с гарантией найти этого деятеля в ночное время прямо на квартире (а иначе тихого ареста не получится) необходим слепок его ауры, которого у нас нет…

– В кругу своих почитателей поп Гапон будет вести себя нагло и попробует поднять на вас всех своих людей, – сказал капитан Юрченко. – Его и после Кровавого воскресенья не стали брать, ибо опасались, что это только усугубит беспорядки. Так что не исключено, что, явившись прямо в Собрание без предварительной подготовки, вам с Коброй придется мочить всех, невзирая на лица, а это – то же разрушение Собрания и возможные массовые беспорядки. Первым делом я предлагаю брать его бывшего начальника господина Зубатова, который и сам преизрядно многогрешен. В настоящий момент он пребывает в ссылке во Владимире, а в этом тихом омуте такая мятущаяся полная противоречий душа будет заметна для вас так же, как цыган с медведем на ярмарке.

– Согласна, – сказала Бригитта Бергман, – господин Зубатов для следствия тоже очень интересный персонаж. Насколько я помню азы этой истории, он входит в клику Витте, и в свое время принимал участие в вербовке небезызвестного Азефа-Толстого. А все, что связано с этим персонажем, пахнет даже гаже, чем деревенский сортир.

– Решено, – сказал я, – начинаем операцию с Зубатова. В состав оперативной группы входят: я сам с адъютантами, Кобра, Дима-Колдун, мисс Зул и Бригитта Бергман; находящимся в резерве взводом силовой поддержки из первопризывных амазонок командует Змей. Но это так, на всякий случай. Не думаю, что нам там хоть с кем-нибудь придется воевать. Михаил Александрович, вы с нами или посмотрите спектакль из партера?

– С вами, Сергей Сергеевич, – сказал Михаил. – Это все-таки мой подданный, и я хотел бы быть в курсе происходящего, тем более что этот человек входил в команду Витте.

24 (11) декабря 1904 год Р.Х., день двадцатый, вечер. Владимир, квартира Зубатова.

Надворный советник (подполковник полиции) Зубатов Сергей Васильевич.

Когда взбешенный моим непокорством фон Плеве с треском выпер меня со службы и упек во владимирские тьмутаракани, я дал себе слово никогда более не участвовать ни в какой политической деятельности. Все мои устремления поставить рабочее движение в легальные конструктивные рамки, ограничив его борьбой за экономические интересы трудящихся, были грубо растоптаны этим министром-держимордой, знавшим только один метод – «держать и не пущать». Моего решения не изменила даже смерть Плеве, взорванного эсеровскими бомбистами, и, как ни звали меня обратно на службу новый министр внутренних дел Святополк-Мирский и сам Сергей Юльевич Витте, я давал им твердый отказ. А причина моей неуступчивости была в том, что, когда Плеве изгонял меня со службы и разрушал выпестованную мной систему легальных организаций, никто из так моих высоких «покровителей» не счел возможным вступиться за меня перед государем.

Война с Японией, начавшаяся вскоре после моей опалы, подтвердила правильность моих суждений. Россия терпела неудачи не из-за какого-то особенного могущества врага, а в силу своей внутренней слабости, особенно в высших эшелонах власти. Когда решения принимают тупоголовые кретины вроде фон Плеве, ничего, кроме поражений, ждать не стоит. Русские корабли гибли, армия отступала под натиском врага, и общество, первоначально всколыхнувшееся в патриотическом подъеме, все больше предавалось пессимизму. Вот уже и героический Порт-Артур висел на волоске: враг подошел к нему вплотную и бомбардировал город и порт из тяжелых осадных орудий. Еще немного, еще чуть-чуть – и русская твердыня на Квантунском полуострове падет, а остатки Тихоокеанской эскадры окажутся полностью уничтоженными.

А потом пришло время внезапных побед. Только это были не наши победы. В войну вступила, несомненно, дружественная России, но внешняя по отношению к нам, могущественнейшая сила, и от японской армии полетели клочки по закоулочкам. И это не были ни наши так называемые «союзники» французы, ни набивающиеся к нам в друзья немцы. Нет. На помощь сражающемуся уже почти в безнадежном положении гарнизону Порт-Артура явились до зубов вооруженные, решительные и беспощадные пришельцы из-за пределов нашего мира. Они явили нам как образцы вооружения, превосходящие все, что имеется в наше время, так же, как винтовка Мосина и трехдюймовая пушка превосходят оружие наполеоновских войн, так и могущественнейшие магические манифестации, на какое то время превратившие русских солдат и матросов в подобие древних скандинавских берсеркеров.

Но страшнее всего выглядел предводитель этого воинства, назвавшийся самовластным князем Артанским, Защитником Русской Земли и Бичом Божьим. Чрезвычайно решительный и бесцеремонный, этот человек (или уже не совсем человек) не ограничился одним только разгромом японцев, но и саму Российскую империю принялся переустраивать в соответствии со своими представлениями о том, что правильно, а что нет. Его влияния хватало не только на то, чтобы двигать генералов и адмиралов будто пешки по шахматной доске, но даже на то, чтобы убедить государя Николая Александровича передать трон своему брату Михаилу. В газетах писали, что наш новый монарх прибыл в Петербург из Маньчжурии на борту фантастического летательного корабля, с каким-то там истребительным эскортом. Не то что я был против подобного оборота событий, потому что господин Плеве расправлялся со мной при полной индифферентности правящего монарха, но все же хотелось бы, чтобы это произошло вполне естественным путем, а не под влиянием могущественнейшего пришельца извне. Но даже в самом страшном сне мне не могло прийти в голову, что однажды я тоже стану объектом приложения талантов этого жутковатого господина.

Все произошло внезапно. Я как раз собирался ужинать, как прямо у меня в гостиной в воздухе открылось нечто вроде дыры, из которой дыхнуло жаром, как из финской бани. Квартирная хозяйка, уже приготовившаяся подавать на стол, застыла соляным столбиком с супницей в руках, когда с той стороны к нам шагнули несколько человек в иностранной военной форме, имеющих самый угрожающий вид. Главным среди них явно был подтянутый мужчина со старинным прямым мечом у бедра, которого сопровождали три молодые женщины и трое недорослей, находящихся в том возрасте, когда мальчики превращаются в юношей. Я сразу понял, кто почтил меня визитом – несомненно, это был сам господин Серегин, о котором две последние недели писали все российские и зарубежные газеты. А следом за людьми Артанского князя немного боком вошел и государь-император Михаил Александрович в мундире генерал-лейтенанта русской армии. Было видно, что наш новый монарх находится в весьма раздраженном состоянии духа.

– Бе-е-е-е… – от неожиданности только и смог сказать я, пытаясь встать из-за стола, но непослушные ноги мне отказали. Одно дело, когда тебе устраивает разнос фон Плеве и совсем другое – видеть перед собой разъяренного государя Михаила Александровича, сопровождаемого Господним Посланцем. Душа у меня ушла в пятки.

– Господин Зубатов, – сурово сказал император, – вы подозреваетесь в сопричастности к совершению государственной измены и предательстве интересов службы. Поскольку ваша родная организация насквозь прогнила и не способна более обеспечивать государственную безопасность Российской империи, я передаю вас для производства расследования в распоряжение моего союзника Великого князя Артанского, и умываю при этом руки. Dixi! Госпожа Бергман, он ваш!

Суровая незнакомка с длинной седой косой с угрожающим видом сделала шаг вперед. Так могла бы выглядеть сама Смерть, если бы вместо облика древней старухи она захотела бы принять вид молодой и красивой женщины. Ее взгляд обещал мне то, что хуже самой смерти, и только в этот момент я сумел восстановить контроль над своими членами и речью.

– Помилуйте, государь! – возопил я, наконец, сумев подняться из-за стола. – Не виноват я!

– Миловать и не подумаю! – отрезал император. – А виновны вы или нет, покажет вскрытие, то есть следствие.

– Но я все равно ничего не понимаю, государь! – сказал я. – Какие мои действия можно трактовать как государственную измену, а какие как предательство интересов службы?

– Сергей Сергеевич, – с иронической усмешкой сказал император, – объясните, пожалуйста, этому персонажу, какими своими деяниями он заслужил к себе визит Бича Божьего…

– Первая вина господина Зубатова, – сказал Артанский князь, – состоит в том, что он стоял у истоков нынешней системы, когда верхушка Охранного отделения фактически срослась с руководством боевой организации партии социалистов-революционеров. Сделано это было в интересах возглавляемого господином Витте клана франкобанкиров, чтобы эти достойные, в кавычках, люди имели возможность убивать своих политических конкурентов руками эсеровских боевиков. Вторая его вина заключается в том, что он поощрял или, по крайней мере, не препятствовал деятельности националистических групп и партий – только на том основании, что они имели левую направленность. В частности, речь идет о Еврейской независимой рабочей партии, чьи лидеры находились в прямой связи с зарубежными сионистами и курирующими их господами Ротшильдами. И ведь дело даже не в том, что это была именно еврейская организация. В условиях многонациональной Российской империи любые национальные движения – финские, армянские, украинские, грузинские и прочие – могут быть нацелены только на разрушение единого государства. Это что касается государственной измены. Предательством интересов службы можно признать мнимую вербовку охранным отделением некоего Евно Азефа по кличке Толстый, в силу чего этот опаснейший, но весьма приметный субъект получил иммунитет от ареста и преследования. Если эсеры хотели убить кого-то не того, Толстый сдавал террористов полиции на этапе подготовки покушения, а если заказ приходил от франкобанкиров, то аресты следовали уже после акции. Гапон, которому господин Зубатов оставил руководство Собранием фабрично-заводских рабочих, тоже был встроен в эту систему, только разговор об этом зловонном деле должно вести уже не здесь…

Сказанное Артанским князем, потрясло меня до глубины души. Все это было правдой, но не всей. Налаживая связи с руководством революционных организаций, я имел в виду всего лишь перевод их деятельности в легальное русло и предотвращение самых опасных преступлений, а отнюдь не то, что мне инкриминировал господин Серегин.

– Товарищ Серегин, – с немецким акцентом произнесла дама с седой косой, которую император назвал госпожой Бергман, – этот человек признает все сказанное вами, но отрицает злонамеренность своих действий и участие в заговоре франкобанкиров. Не исключено, что господин Витте использовал этого типа втемную, играя на его благих намерениях легализовать рабочее движение.

– Разберемся, товарищ Бергман, – решительно сказал Артанский князь и посмотрел на меня. – Ну что, господин Зубатов, вы пойдете с нами сами, или необходимо вызвать конвой, который отправит вас на ту сторону пинками?

– С-сам, – сказал я, выходя из-за стола, – но я клянусь, что у меня и в мыслях никогда не было совершать государственную измену…

– Об этом мы уже знаем, – значительно мягче сказал господин Серегин, – Товарищ Бергман не только квалифицированный работник госбезопасности, но и инициированный маг Истины, от которого невозможно скрыть ничего.

– Товарищ Серегин! – воскликнула дама с косой, – зачем вы так легко раскрыли перед подследственным все карты?

– Ничего, товарищ Бергман, – усмехнулся Артанский князь, – пусть попробует не думать о желтой обезьяне, то есть о господине Витте, а вы посмотрите, что у него из этого получится.

«Витте, Витте, Витте… – закружилось у меня в голове, – интриган и мерзавец, несомненно, виновный во всех моих злоключениях! И если эта дама-смерть действительно может читать мысли, то пусть видит, что я тут ни при чем, ни при чем, ни при чем, меня обманули и использовали, играя на самых лучших побуждениях…»

– Наказывают не за намерения, а за результат, – сказала дама-смерть, защелкивая на моих запястьях браслеты наручников. – Иди вперед, господин Зубатов, и не оглядывайся. Будешь хорошо себя вести, и для тебя станут возможны самые благоприятные варианты.

– Мы уходим, – сказал Артанский князь, – так что, Дима, сними с этой женщины заклинание стасиса…

Раздался громкий звук «бздынь!» от упавшей на пол супницы и восклицание квартирной хозяйки: «О Господи!»

– Господа тут нет, есть только Его полномочный представитель, – назидательно сказал Артанский князь. – Господин Зубатов уходит с нами, и если он не явится за своими вещами в течение недели, то считайте его покойником. На сем прощаюсь. Идемте, Михаил Александрович.

Последние слова я слышал уже как-то издали, потому что перешагнул порог и очутился в каком-то другом месте, под яркими знойными небесами, где как в храме оглушительно пахло миррой и ладаном…

Шестьсот шестнадцатый день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Терпения.

Бригитта Бергман, инициированный маг Истины.

Сон после инициации и в самом деле оказался мертвым; последнее, что я помню из того дня – это дикая боль во всем теле и бешеная усталость, зато, проснувшись через сутки, я не ощущала ничего, кроме ясности мыслей и легкости во всем моем новом молодом теле. Я провела руками по высокой груди, плоскому животу и стройным бедрам, наслаждаясь ощущением гладкой бархатистой кожи. От прошлого мне остались только длинная седая коса и крепкая память. Я ничего не забыла и никого не простила, и, насколько я понимаю, товарищ Серегин по поводу моих врагов имеет точно такое же мнение.

Потом я снова закрыла глаза и вспомнила все, что со мной происходило в тот день. Главным событием при этом был визит внутрь моего Я товарища Анны, товарища Серегина, товарища Кобры и пастора Александера. Тогда я получила последние наставления перед преображением и инициацией, а также примирилась с Творцом всего Сущего. Я не могла с Ним не примириться, потому что Ему в качестве младшего архангела был посвящен товарищ Серегин, с которым мы принесли друг другу встречные клятвы. И это не был пустой звук. С первых же мгновений в качестве Верной товарища Серегина я почувствовала, что попала туда, где и должна была находиться изначально, и для меня было бы бессмысленно продолжать состояние ссоры с верховным покровителем этой организации. И в то же время я уверена, что в многочисленных Его храмах, натыканных в разных мирах, состояния святости нет ни в каком виде, потому что их прихожане продолжают изменять своим клятвам, лгать, предавать и делать своим ближним разные гадости. Есть, конечно, и среди них честные люди, но не они делают погоду среди верующих.

Приведя свой дух в порядок, я вскочила с постели и принялась одеваться. Форма, которую мне положили на тумбочку, была уже другой, чем та, что я носила до преображения и инициации. Во-первых – она была офицерской и подходила по размерам к моему новому телу, во-вторых – на ней были пришиты русские полковничьи погоны имперского образца, то есть с двумя просветами и без звездочек. Одевшись, я захотела увидеть себя со стороны, и тут же часть стены прямо передо мной превратилась в большое овальное зеркало, немного туманное по краям, но очень четкое в центре. Чуть поправив фуражку с красной пятиконечной звездочкой, я пришла к выводу, что мой внешний вид идеально соответствует внутреннему содержимому. Прекрасна и очень опасна. У меня не будет причин комплексовать в том цветнике, который развел тут товарищ Серегин, при этом далеко не каждый решится подойти ко мне с неприличным предложением. Да, я действительно намерена последовать совету своих новых товарищей открыть свое сердце для новой любви, только собираюсь делать это осмотрительно и очень осторожно.

А дальше началось то, что можно описать русским выражением «с корабля на бал». Не успела я как следует освоиться в новом теле, как товарищ Серегин привлек меня к разматыванию того хитрого политического клубка, который опутал Россию в начале двадцатого века. Нам предстояло предотвратить сползание этой огромной страны к хаосу гражданской войны[8], а ключевым моментом в этом вопросе товарищ Серегин посчитал дело попа Гапона. Я тоже думаю, что он прав, потому что так называемое Кровавое Воскресенье в нашем прошлом стало спусковым моментом, после которого Хаос вырвался на свободу. Если не допустить такой ход событий, то у нового русского императора Михеля появится возможность без особой суеты переделать свое государство на человекообразный лад.

Кстати, именно Михель стал тем, на ком я испытала свой талант, правда, в щадящем «внешнем» режиме, без проникновения в глубинную сущность его «я», потому что для меня это допустимо делать только с подследственными, а для товарища Анны – с пациентами. Но все равно мое недоверие к разного рода монархам требовало от меня понять, достоин ли этот человек моего, то есть, нашего сотрудничества? Товарищ Серегин является апологетом голой мощи, и сам говорит, что лучше всего ему удается отражать вражеские вторжения, а в интригах он несколько «плавает», поэтому такие дела лягут на мои хрупкие плечи – разумеется, под его чутким руководством. Итак, о товарище Михеле. То, что я смогла увидеть в нем своим магическим взглядом новопроизведенного мага Истины, мне вполне понравилось. Не слишком часто раньше в монархи прорывался человек, одновременно болезненно честный и обостренно воспринимающий творящиеся в этом мире несправедливости, а также не отягощенный сопутствующими пороками пьянства и распутства. А еще товарищ Михель оказался Верным Серегина, моим товарищем по воинскому Единству, и я отбросила все свои сомнения.

Но начинать мне пришлось не с Гапона, а с его бывшего начальника господина Зубатова, на данный момент находящегося в опале и пребывающего в ссылке в глубоко провинциальном городе Владимире. Явились мы туда через межмировой переход, в компании русского императора, который тут же отдал этого человека в наши руки, обвинив того в государственной измене и предательстве интересов службы. Этот господин оказался сломан еще в ходе ареста, и дальнейшие следственные действия не требовали от меня каких-то экстраординарных усилий. Мне даже не потребовалось проникать вглубь его сущности, и без этого было видно, что он признает все предъявленные ему обвинения, хотя и считает, что все это делалось из самых лучших побуждений.

С первых же минут допроса у меня сложилось впечатление, что это дилетант и тряпка, которому было не место в высшем руководстве тайной полиции. Это надо же было додуматься – некритически перенести методы работы с не признающими насилия революционными агитаторами на боевиков террористической организации! Естественно, что люди, которым была не дорога ни своя, ни чужая жизнь, водили его за нос, как теленка на веревочке, а ушлые подчиненные, непосредственно участвовавшие в заговоре, в обход своего начальника установили с террористами «взаимовыгодные» связи. Сначала господин Зубатов был встроен в эту схему втемную, ну а потом от него просто избавились, чтобы не мешал, подставив под гнев вышестоящего начальства по поводу, не имевшего никакого отношения к терроризму. В силу крайней неосведомленности этого персонажа о закулисных делах мне не удалось выжать из него ничего, кроме подтверждения уже имеющихся у нас фактов.

– Отработанный материал, и даже, более того, пустышка, – сказала я товарищу Серегину. – Из лучших побуждений он действовал в чужих интересах, но до самого конца так ничего и не понял. Единственное, что мне удалось выяснить у него точно, так это адрес нашего следующего фигуранта: Санкт-Петербург, Петербуржская сторона, Церковная улица, дом номер десять…

– Адрес Гапона – это хорошо, – сказал товарищ Серегин, скептически глядя на клиента, – да и лучшие побуждения с его стороны тоже не так плохо. Вот что, товарищ Бергман… отправьте-ка вы пока господина Зубатова в камеру, подумать о своей печальной судьбе. Будь это кто иной, я попросил бы Диму-Колдуна наложить на него Муки Совести в легкой форме, да только боюсь, что этот персонаж и без того чрезмерно совестлив. Как бы руки на себя не наложил ненароком, чего нам совсем не надо.

– Вы тоже думаете, что нет отбросов, а есть кадры? – с интересом спросила я.

– Ну, господина Зубатова сложно отнести к категории отбросов, – ответил товарищ Серегин. – Талантливый в своем роде человек, который влез на территорию, где игру должны вести другие люди и по другим правилам. Вступать в какие-то сношения с террористами – такое же дурацкое занятие, как и попытки приручать крокодилов. Эту братию следует отлавливать, а еще лучше отстреливать как бешеных шакалов, чтобы даже их главари, прячущиеся по Женевам и Лондонам, не чувствовали себя в безопасности. На войне как на войне: пули летают в обе стороны и бомбы взрываются не только под царскими министрами.

– Сказать честно, товарищ Серегин, – произнесла я, – у меня нет сочувствия ни к тем чиновникам, которых взрывали, ни к террористам, ни к заговорщикам, заказывавших эти преступления. Сочувствия достоин один только ваш страдающий многотерпеливый народ.

– Я, товарищ Бергман, думаю точно так же, – ответил он. – При этом, как я уже говорил, единственный путь, возможный в данных условиях – это превращение Российской империи в просвещенную, социально-ответственную, но абсолютную монархию. Буржуазия в настоящий момент готова взять власть, но не готова управлять страной в общенациональных интересах, ибо главный мотив ее деятельности – это алчное извлечение прибылей из всего, что возможно. Совестливых людей в ее рядах самый минимум: на ум приходит только Савва Морозов, и на этом, пожалуй, все. Остальные готовы грабить всех подряд: своих поставщиков, работников и даже покупателей. Их принцип – покупать подешевле (в том числе и труд) и продавать подороже, а вырученные денежки складывать в германских, французских и британских банках. И в то же время их оппоненты из числа революционеров социалистической направленности не способны даже к захвату власти. Слишком их мало, слишком уж они неорганизованны, и к тому же над этой средой подобно ядовитому туману витают догмы бородатых классиков о неизбежном отмирании государства. А это идея отнюдь не коммунистическая, а даже, напротив, ярко буржуазно-империалистическая. Вы не поверите, но у нас там, в начале двадцать первого века, на коллективном Западе со всей решительностью продвигалась мысль о том, что после краха системы социализма время национальных государств и их суверенитета безвозвратно ушло в прошлое, и что власть теперь следует передать крупным транснациональным корпорациям. Джек Лондон, который тут десять лет спустя должен написать свою «Железную Пяту», громко аплодировал этим деятелям из могилы. И господин Витте, что представляет тут конечную цель нашей охоты – один из первых апологетов этой мутной идейки. Цель таких, как он – окунуть мир в кровавый хаос революций и мировых войн, чтобы в итоге получить власть империалистических монополий, железной цепью охвативших весь мир, после чего, по мнению некоторых умников, наступит конец истории.

– Шайзе! – выругалась я. – Так вот где собака зарыта! А я-то думала, с чего это вы, со всеми своими, прямо сказать, коммунистическими убеждениями вдруг бросились поддерживать абсолютную монархию…

– Как и при коллективной советской системе, при абсолютной монархии реальное наполнение государства зависит от личности руководителя, – сказал я. – Сменив Николая на Михаила, мы поменяли полярность российской власти, и теперь в нашу задачу входит помощь новому императору в очистке страны от разных пережитков предыдущего царствования…

В этот момент господин Зубатов, до того сидевший, скорчившись, на своем табурете, поднял голову и хрипло произнес:

– Да вы, господин Серегин, настоящий карбонарий – куда там нашим революционерам… Во имя абстрактного будущего блага вы меняете царей на троне, и говорите об этом, даже не скрываясь…

– А чего мне скрываться, – пожал тот плечами, – и ваш новый государь Михаил Александрович, и добровольно уступивший ему место бывший император Николай Второй целиком и полностью посвящены в то, что побудило меня действовать подобным образом. Ничего хорошего в случае моей пассивности в этом вопросе ни их лично, ни Россию в целом не ожидало. Что касается вас, то вы либо выйдете отсюда моим сознательным союзником, либо не выйдете вообще.

– Союзником? – переспросил Зубатов. – И с чего вы взяли, что я соглашусь с вами сотрудничать ради каких-то непонятных мне целей?

– Если не согласитесь – тем хуже для вас, – хмыкнул Серегин. – Цель у меня только одна – процветание России, в каком бы мире она ни находилась. К тому же мы с вами в какой-то мере единомышленники. Я, знаете ли, полностью разделяю вашу убежденность в том, что рабочие должны иметь легальную возможность бороться за свои права, и в то же время уверен, что эта борьба прямо противоречит интересам крупного капитала, проводником которых является господин Витте. Там, у себя дома, я предостаточно нагляделся на подобных людей, куда более опытных и теоретически подкованных – и могу сказать, что и вы, и любимое вами рабочее движение, и даже верно подгавкивающая им либеральная интеллигенция подобными деятелями воспринимаются как мелкая разменная монета, не более. Впрочем, сейчас это разговор просто не имеет смысла. Продолжить его лучше чуть позже, когда мы начнем разбираться с господином Гапоном, и нам понадобится организовать вам очную ставку. А сейчас, товарищ Бергман, вызывайте конвой, этот человек мне наскучил, и к тому же у нас еще много других дел.

Все время, пока товарищ Серегин давал отповедь этому запутавшемуся в своих принципах и деяниях человеку, я внимательно наблюдала за изменением внутреннего состояния подследственного, и могу сказать, что теперь все предоставленное ему время он будет спорить сам с собой. И в результате одна его половина убедит другую, что сотрудничество с нами – это наименьшее из всех возможных зол.

24 (11) декабря 1904 год Р.Х., день двадцатый, 11:05. Санкт-Петербург, Церковная улица, дом 10, квартира отца Гапона.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Ну вот и все. Кажется, бег с заносами на поворотах подошел к концу. В квартиру Гапона мы пошли узкой компанией: я, мои юные адъютанты, Кобра, Дима-Колдун, Бригитта Бергман и отец Александр. Первый же сюрприз случился сразу, как я открыл просмотровое окно с целью убедиться, что мы попали куда надо, а не на квартиру к какому-нибудь железнодорожному технику Пупкину. Оказалось, что в столь поздний час Гапон был не один. Помимо его сожительницы Александры Уздалевой, хлопотавшей над колыбелью с маленьким ребенком, в квартире присутствовал еще один персонаж, одетый как прожженный городской интеллигент. Если добавить к этому специфический «одесский» акцент, семитские черты лица и погоняло Петр Моисееевич (то и дело вылетающее из уст Гапона), то получалось, что в наши сети случайно попалась жирная рыба – опекун попа-провокатора со стороны партии эсеров «товарищ» Пинхас Рутенберг собственной персоной.

И разговор-то какой у них интересный… Как мы тут и предвидели, от последних событий руководство эсеровской партии оказалось в панике в стиле «гипс снимают, клиент уезжает», и теперь требовало от Собрания фабрично-заводских рабочих решительных действий. А у Гапона еще и собаки не кормлены, петиция хамского содержания с политическими требованиями уже составлена, но единого мнения среди руководства Собрания, стоит ли ее подавать и когда это делать, до сих пор нет. Положение разного рода революционеров осложняет то, что в этом мире еще не отгремело эхо внезапных побед, а общество полно надежд на то, что неожиданная смена власти приведет к значительному улучшению жизни народа. Поэтому у многих деятелей (в том числе и у самого Гапона) возникли сомнения, следует ли вообще злить нового царя и его ужасного союзника (то есть меня), для которого оторвать дурную голову – все равно что выпить стакан воды.

К тому же из Артура, куда уже выходят из моего госпиталя раненые солдаты и офицеры, доходят сведения, что Артанский князь – не только самовластный монарх и Божий Посланец, но и большой оригинал, почти социалист, не делящий людей по сортам на бар и быдло, и другим не советующий исполняться сословной спеси, а то как бы чего не вышло… Владимировичи, вон, сгинули бесследно, и кого другого тоже может ждать такая же участь. Если простой народ смотрит на моего протеже с надеждой, то для либеральной интеллигенции явленный образчик справедливого социального устройства выглядит страшновато, а крупная буржуазия и вовсе подозревает во мне своего могильщика. Это они еще госпожу Мэри в деле не видели, а то бы сразу завыли дикими голосами, будто с них живьем снимают шкуры.

Одним словом, Рутенберг давил и уговаривал, а Гапон юлил как мог, не давая конкретного ответа относительно того, где, что и когда. Послушав эти недозволенные речи минут пять, я плюнул и приказал готовиться к инвазии. Мгновение – и просмотровое окно превращается в полноценный портал, и мы шагаем в полутемную комнату, освещенную только светом семилинейной керосиновой лампы. Гапон сидит лицом к нам; при виде вспыхнувшего светового круга, из которого в его затхлую квартирку шагнули семь темных фигур, его глаза расширяются, а смуглая кожа бледнеет. Он пытается привстать, но, повинуясь повелительному жесту Кобры, плюхается задом обратно на стул. Пинхас Рутенберг, сидящий к нам спиной, видя такое поведение своего визави и чувствуя появление чужих за спиной, тоже пытается встать и обернуться, но в затылок ему упирается ствол Федорова, который держит в своей руке Профессор.

– Сидеть, – юношеским баском командует мой адъютант, – руки на стол и не шевелиться.

Тем временем Матильда наклоняется и извлекает из правого кармана рутенберговского пиджака новенький браунинг третьего года, после чего, продемонстрировав всем свою добычу, аккуратно, двумя пальчиками, передает ствол Бригитте Бергман. И хоть этот поц, как уверяют нас историки, не состоит в Боевой организации, но все равно зачем-то таскает в кармане заряженную пушку. Ай-ай-ай, как нехорошо получилось… И Гапон явно того же мнения, потому что не ожидал, что его визитер окажется вооружен.

А я подумал, что пистолет при этом визите мог понадобиться Рутенбергу только для того, чтобы, если хозяина квартиры не удастся уговорить на немедленное выступление, совершить тут тройное убийство и обвинить в этом деле кровавых сатрапов царя Михаила. При том, фактически религиозном, обожании, которое члены Собрания испытывают в отношении своего вожака, бессмысленный и беспощадный русский бунт на улицах Санкт-Петербурга будет обеспечен. Идейка как раз в духе таких любителей сакральных жертв. Опять, получается, мы успели в последний момент. И кстати, если все «срастется», то Гапона можно будет вербовать по полной программе – уж больно специфическое у него сейчас выражение лица.

Бригитта Бергман, которая, несмотря на свой небольшой стаж в статусе инициированного мага, уже успела освоить азы мысленной связи, так же беззвучно подтвердила мои догадки: «Да, товарищ Серегин, это вполне рабочая версия для следствия. А все остальное – это уже моя работа».

И уже вслух со своим специфическим немецким акцентом произнесла:

– Вот ты и попался, Мартын Иванович. Очень рада с тобой познакомиться. А теперь, швайнехунд, заложил руки за голову. Медленно… вот так.

От этих слов Рутенберг дернулся, как от разряда электротоком, и начал поднимать свои грабли вверх. На тот случай, если он бросится, у Димы-Колдуна на языке вертится заклинание стасиса, потому что если реагировать начнет Кобра, то мы будем иметь тут обугленный труп, если не горстку пепла.

Но все обошлось. Профессор чуть отодвинулся в сторону, и товарищ Бергман ловко защелкнула на запястьях клиента браслеты наручников. А наручники не простые, а производства мастерских «Неумолимого»: вскрыть их гвоздиком или отмычкой совершенно невозможно, как и распилить ножовкой. Проще отрубить кисти рук. Теперь можно и поговорить… Но первый вопрос задает пришедший в себя Гапон.

– Кто вы? – растерянно спрашивает он, щурясь из-за света, падающего из-за наших спин через открытый портал.

– Отче Александр, – говорю я, – разъясните, пожалуйста, своему коллеге положение дел.

Аватар Небесного Отца выступил вперед, воздел вверх большой наперстный крест и нараспев, с громыхающими нотками в голосе, речитативом начал читать молитву «Отче Наш»:

«Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли.

Хлеб наш насущный даждь нам днесь и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго.

Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь!»

С первыми же словами святой молитвы в полутемной до того комнате стало светло, как в самый яркий полдень, при этом поп Гапон раскрыл от изумления рот, став похожим на деревенского простака, неожиданно оказавшегося на шумной городской площади, а Рутенберг вжал голову в плечи. При этом с ними не произошло никаких эксцессов, вроде корчей и пены изо рта, говорящих о том, что эти двое были оседланы темными силами. Рутенберг был одержим ненавистью к русскому государству и вообще к гоям, из которых за людей считал только точно таких же революционеров, а Гапоном в его деятельности руководило исключительно тщеславие. Ничего сатанинского, чисто человеческие пороки. Но был там еще и третий участник этой драмы – точнее, участница. Сожительница Гапона Александра Уздалева, выглянувшая на шум из соседней комнаты, упала на колени и, молитвенно сложив на груди руки, взмолилась к отцу Александру: «Прости меня, Господи, грешную!»

При этом на лице обернувшегося Гапона не нарисовалось ничего, кроме досады. И вдруг я понял, что этот маловерующий человек, прохвост и карьерист, образно говоря, путает плоское с мягким, воспринимая явленную ему Божественную манифестацию всего лишь как ловкий технологический прием из будущих времен. И потому нет на его лице никакого почтения – только удивление и раздражение на то, что глупая баба, которой он вертел как хотел, не дает ему посмотреть это спектакль до конца. И ничем его не проймешь: ни нимбом аватара, ни призрачными крыльями архангела, ни даже обнаженным мечом Бога Войны. Меч может только срубить его глупую голову, но не переубедить засевшего в ней закосневшего дурака в том, что все до предела серьезно. И правильно писали некоторые историки, что вел он себя не как настоящий священник, а как интеллигент в рясе. Как бы Небесный Отче не осерчал от такого и не превратил этого нового Фому Неверующего в некое подобие соляного столпа… А вот Пинхас Рутенберг все понимает правильно, оттого и вжимает голову в плечи, ожидая разящего удара молнии в спину. Но с ним товарищ Бергман поговорит позже, а сейчас все внимание на Гапона, а то как бы мы случайно не остались без одного из ключевых фигурантов.

«Дим, – мысленно сказал я Колдуну, – наложи на этого кадра Муки Совести и постепенно повышай интенсивность. Мне нужно, чтобы он перестал воспринимать происходящее как бесплатный цирк и отнесся ко всему серьезно».

«Нет у него совести в заметных количествах, – так же беззвучно ответил Дима, – а потому и каяться он не будет ни при каких обстоятельствах. Только себя он считает правым, а всех остальных воспринимает как досадную помеху своим блестящим планам».

«Христос, когда поднимался на Голгофу, сопереживал всему человечеству и ради его спасения шел на смерть, – так же мысленно сказала Кобра. – А это существо любит только себя, и все остальные для него не более чем пешки. Если бы этот персонаж не был нужен тебе для дела, то горел бы он сейчас у меня свечкой, ибо правильно сказал старлей Антонов – гнида, она и в двуногом облике гнида».

Весь этот беззвучный обмен мнениями занял не более доли секунды, при этом я чувствовал, что Бригитта Бергман, хоть и не высказала ни одной вербально оформленной мысли, относится с этого мгновения к господину Гапону как прозектор к лежащему на столе трупу. Даже Рутенберг воспринимается ей как живой, а этот – мертвяк мертвяком.

«В таком случае надо наложить на него заклинание стасиса, – послал я мысль Колдуну. – Разбираться будем уже у нас, в застенках государственной безопасности, а то как-то эта мизансцена затянулась…»

Хлоп! – и Гапон, не утративший скептически-раздраженного выражения на лице, вдруг окаменел, а аватар Небесного Отца, опустив крест, внимательно посмотрел на коленопреклоненную женщину.

– Встань, дочь моя, – сказал он с громыхающими нотками в голосе, – мне не за что тебя прощать. Грех твоей несчастной любви был совершен по неразумию, и настолько незначителен, что не виден с моих высот. Все последствия падут на твоего соблазнителя и сожителя, ты же для меня – лицо невинное и страдающее. Но возьми ребенка и приготовься – вы навсегда покинете этот мир…

– О Господи! – не поднимаясь колен, воскликнула сожительница Гапона. – Неужели ты хочешь забрать нас с Костичкой[9] прямо к себе на небо?

– Нет, – отрицательно покачал головой аватар, – Тридесятое царство, главная вотчина Артанского князя – это далеко не небо, хотя теперь оно гораздо ближе ко мне, чем любой другой мир. Там ты очистишься душой и телом, после чего начнешь новую жизнь. А сейчас поспеши, дорогая, ибо время твое здесь почти вышло.

Если Александра Уздалева пошла к нам в Тридесятое царство сама, только подхватив в одеяла ребенка, которому едва исполнился год, а Рутенберг переставлял ноги лишь при небольшом понукании Матильды с Профессором, то погруженного в стасис Гапона пришлось нести. Впрочем, это не составило большого труда. Вошла бойцовая остроухая, взвалила на плечо это чучело вместе со стулом, и под ойканье несчастной Шурочки поволокла его прочь. Следом за нашими недобровольными гостями квартиру Гапона покинули и остальные. Мы с Коброй уходили последними, задув керосиновую лампу и закрыв за собой портал. Все, никого тут больше нет, и полиция, если войдет в это место, будет премного удивлена. Впрочем, не в первый и не последний раз.

Шестьсот шестнадцатый день в мире Содома. Вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Терпения.

Бригитта Бергман, инициированный маг Истины.

Ну вот, теперь у меня целых два новых подследственных, и я, подобно Буриданову ослу, не знаю, с которого мне начать. Шутка. Обоих фигурантов посадили на табуреты в камере для допросов и наложили на них заклинание, которое парализовало их ниже шеи. Поворачивать голову и отвечать на вопросы они могли, а вот двигаться – нет. Кроме того Дима-Колдун наскоро научил меня заклинанию «колпак тишины». Этим колпаком по своему выбору я могла накрывать любого из допрашиваемых, чтобы тот не мог слышать моих вопросов, обращенных к другому подследственному и, соответственно, его ответов. Так очная ставка могла переходить в раздельный допрос, и обратно. Помещение разделял напополам полог односторонней проницаемости – за ним расселись лояльные нам революционеры, русский император Михель, политические консультанты товарищи Юрченко, Антонов и Половцев, а также господин Зубатов и Шурочка Уздалева, приведенные к состоянию «молчи и слушай» (должны же эти двое знать всю глубину того болота, в которое вляпались по своей наивности). Свидетели могли слушать и видеть все происходящее в допросной, а подследственные и не подозревали об их существовании. При этом товарищ Серегин находился в допросной рядом со мной, и я могла общаться с ним мысленно; наблюдатели же со стороны не обладали такой возможностью. Итак, все готово.

Господин Гапон (назвать его священником не поворачивается язык) при внешнем осмотре выглядит как человек, руководимый исключительно мотивом жажды большой славы. Все остальное для него побочно, он равнодушен к деньгам, бытовым удобствам, а также ему безразличны интересы тех, кто доверил ему свою судьбу. Он согласен предавать доверившихся ему рабочих, обманывать «кураторов» и, с той и с другой стороны, толкать людей на смерть – лишь бы мутная революционная волна любой ценой взметнула его на недосягаемую высоту и сделала хоть на мгновение равным самому царю. Отсюда и текст петиции, больше похожий на ультиматум – смотрите, мол, какой я храбрый… В нашем общем с товарищами прошлом это принесло ему желаемую известность, затмившую славу Иуды: ведь тот предал на смерть одного человека, а Гапон ради своей отравленной геростратовской славы погубил сотни и тысячи душ.

К тому же Дима-Колдун, в нашей организации считающийся экспертом по людям с разного рода особыми способностями, уже здесь, посмотрев на этого человека внимательным взглядом, выдал заключение, что тот является неинициированным колдуном – то есть человеком с особыми способностями, но без доступа к межмировым энергетическим потокам. Необходимую ему энергию Гапон собирает с толп своих последователей и почитателей, и тут же неосознанно транслирует ее в направлении увеличения своей известности. И эта система, раскручивающая все больше и больше, не может закончиться ничем хорошим, потому что по своим интеллектуальным и моральным качествам господин Гапон годен в народные вожди не более, чем дрессированный медведь – для дирижирования симфоническим оркестром.

Господин Рутенберг рядом с Гапоном выглядит почти обыкновенно. Злодей, помешанный на тираномахии[10], но пока равнодушный к сионизму[11], при этом не лишенный некоторых положительных качеств, чего и в помине нет у первого фигуранта. Если Гапон любит только себя (точнее, свою будущую славу), то Рутенберг переживает за свой страдающий бездомный народ. Но только извращенная любовь к «своим» выливается у этого человека в равнодушие и ненависть к «чужим» – то есть к тем людям, что являются для его народа вмещающей нацией. Одних русских он называет «тиранами» и призывает к их истреблению, других считает бессловесным «быдлом» и намеревается использовать для достижения своих целей. Это очень опасная практика, ибо, как говорят русские, «посеявший ветер пожнет бурю». Только вот пострадают от этой бури не такие, как этот Рутенберг, образованные выходцы из состоятельных слоев[12], а самые бедные и незащищенные представители гонимого народа, и совсем не обязательно на территории России.

В нашем прошлом единомышленники господина Рутенберга (примкнувшие, впрочем, к совсем другой, более успешной, политической силе) устроили в России такой кошмар, что, посмотрев на это, народ Германии разом откачнулся от левых идей в сторону сторонников национал-социализма. Я это знаю, потому что сама была свидетельницей тех событий. Товарищ Серегин называет систему, практикуемую единомышленниками Рутенберга, «нацизмом наоборот». Если Гитлер (на первом этапе) хотел подавить и уничтожить национальные меньшинства, входящие в большую немецкую нацию, то эти, напротив, революционным путем желают установить диктат меньшинства над большинством. Они хотят, чтобы русские, повинуясь их пропаганде, сами надели на себя цепи и вручили им в руки кнут, сменив феодально-монархическую диктатуру на гораздо более жестокую тиранию «малого» народа. О таких намерениях этих людей говорит то, что они отказываются поддерживать идеи «классических» сионистов о репатриации еврейского народа на Обетованную Землю Палестины, потому что свой Эрец-Исраэль они собираются строить прямо по месту нынешнего проживания. Причем это – меньшинство из меньшинства. Большая часть этого народа давно впала в нищету и сейчас занята добычей хлеба насущного, и если оттуда и идут в «революцию» отдельные представители, то только в рядовые боевики, быстро оказываясь на каторге или заканчивая жизнь на эшафоте.

Сам товарищ Серегин лишен всяческих национальных предрассудков: среди его Верных встречаются представители самых разных наций, и даже подвидов человечества. Своих остроухих воительниц и даже деммок из далекого нечеловеческого мира он любит и ценит ничуть не меньше (но и не больше), чем обычных людей. С ним я спокойна за будущее своей немецкой нации, которую я тоже очень люблю, ибо являюсь ее частью. Он совершенно лишен обычных для европейцев мстительных рефлексов, и, вбив в прах напавшего на его страну вооруженного врага, начинает исповедовать принцип «ты ответственен за тех, кого победил». Зато любых носителей идей разного рода национальной исключительности, обосновывающей право на господство над другими народами, товарищ Серегин будет истреблять до последнего человека, при этом не допуская никаких репрессий по принципу принадлежности к какой-нибудь расе, религии или полу.

«Этот допрос должен выявить истинную сущность этих двух господ, не имеющую ничего общего с борьбой за народное счастье, – мысленно сказал он мне перед тем, как все началось. – При этом от Гапона нам требуется рекомендательное письмо на имя товарища Стопани, чтобы тот мог перехватить управление Собранием фабрично-заводских рабочих, а показания господина Рутенберга должны превратить партию эсеров в быстро остывающий политический труп. Несмотря на свою показную отстраненность от действий Боевой организации, он вполне в курсе шашней Азефа с департаментом полиции. Дальнейшая судьба этих двоих для меня безразлична, только ни один из них не должен вернуться в свой мир…»

«Как я понимаю, вы уже отказались от идеи полной вербовки Гапона?» – так же мысленно спросила я.

«Посмотрев на этого кадра вблизи, я понял, что затея безнадежна, – беззвучно ответил товарищ Серегин. – Даже если после вас с ним поработает боец Птица, у меня имеются большие сомнения, что этот персонаж в принципе поддается позитивной реморализации. На протяжении своей „карьеры“ он был воинствующе неверен всем, с кем вступал в соглашения, а его единственным желанием было заполучить немеркнущую славу и запечатлеть себя в веках. Окормление разного рода людей, оставшихся без средств к существованию, ему показалось слишком мелким занятием, и он переключил внимание на рабочее движение, желая остаться в Истории в качестве победителя „прогнившего царского режима“. Мы, конечно, можем попытаться убедить его сотрудничать, да только эта убежденность будет весьма недолгой. Пройдет совсем немного времени – и господин Гапон решит, что мы мешаем ему самовыражаться. В таком случае, как уже было в его проектах с приютами для бездомных, он тут же станет настраивать против нас как рабочих членов Собрания, так и широкую либеральную общественность. По-иному действовать этот человек просто не умеет».

«Пожалуй, вы правы, – подумала я, – господин Гапон – действительно тип скользкий. Но что вы собираетесь с ним делать после того, как получите от него нужный документ? Убьете?»

«Нет, – ответил Серегин, – убийство – не наш метод. Мы не собираемся убивать даже Рутенберга, хотя он мерзавец каких мало. Это слишком просто, а значит, может оказаться ошибкой. Надо подумать о создании отстойника для подобного отработанного политического материала – лагеря повышенной вместимости и комфортности, где эти люди могли бы доживать свой век почти на свободе, но без возможности сбежать и повлиять на политическую ситуацию в своих родных мирах. Эти двое будут первыми, но далеко не последними. Сейчас в тюрьмах и каторгах по всей Российской империи чалится немало политических заключенных, среди которых следует провести сортировку, кого выпустить и привлечь к сотрудничеству, а кого навсегда вывести за скобки местной политики».

«Пусть будет так, – мысленно пожала я плечами, – но, с вашего позволения, я начинаю. Все внимание на подследственных».

Разумеется, весь этот беззвучный диалог остался тайной – как для подследственных, так и для тех, кто должен был наблюдать за допросом из-за полога односторонней проницаемости.

– Итак, – сказала я вслух, – вопрос первый, к господину Рутенбергу. С какой целью вы пришли на встречу с присутствующим здесь Георгием Гапоном, имея в кармане пиджака заряженный браунинг? И не говорите мне о самозащите, потому что в таком случае этот пистолет лежал бы у вас в кармане пальто…

Гапон повернул голову и с выражением напряженного ожидания посмотрел на своего недавнего собеседника. Видно, его тоже немало озадачивал этот вопрос. А у Рутенберга мысль в голове забегала в поисках правдоподобной лжи, подобно крысе в хитром лабиринте. А я, отслеживая метания этого загнанного зверька, вдруг увидела, как все должно было произойти, если бы мы не пришли и не арестовали этих двоих. Сначала – первый неожиданный выстрел в Гапона прямо под столом, чтобы тот не смог ни увидеть свою смерть, ни попытаться ее предотвратить. Потом, когда, привлеченная шумом, в дверях появится Александра, вторая пуля была должна достаться уже ей. И самым последним этот швайнехунд собирался убить ребенка – не потому, что тот мог его выдать, а лишь затем, чтобы потом кричать о нечеловеческой жестокости царских сатрапов. Сейчас от одной мысли об этом у него дрожат руки, но тогда он был полон решимости претворить свой план в жизнь.

«Синдром Раскольникова, – беззвучно ответил товарищ Серегин, когда я мысленно сообщила ему результаты своих наблюдений. – Хотел узнать, тварь он дрожащая или право имеет. Выяснилось, что все-таки тварь, а вот дрожащая или нет – уже неважно. Там, в нашем с вами общем прошлом, он с той же целью грохнул Гапона на даче в Озерках, а потом долго оправдывался, обвиняя в этом деянии неких рабочих, которые решили убить своего вожака, узнав о его связях с департаментом полиции. Дурацкая отмазка – ведь об этих связях с самого начала знала каждая собака, ибо Гапон их вовсе не скрывал. Впрочем, как мне кажется, в данном случае все выглядит гораздо серьезней, поэтому спросите его, с какой целью он собирался совершить это тройное убийство».

Когда допрос ведет маг Истины, ему даже не требуется формальных вербальных ответов. Подследственный отвечает на вопрос мысленно, не может не ответить. Такая вербализация требуется только в том случае, когда допрос проходит в присутствии свидетелей, не имеющих возможности считывать мысли подследственного прямо из черепной коробки. Чтобы я могла добиваться такого эффекта, Дима научил меня заклинанию Откровенности, а товарищ Зул показала мне свою чисто деммскую пакостную штучку, называемую Эль-Скандаль. Откровенность накладывается во время одиночных допросов, а Эль-Скандаль лучше использовать во время очных ставок, ибо для него требуется двое или более лиц. При применении этого заклинания значительно повышается вероятность того, что подследственные начнут взаимно выгораживать себя и топить подельника[13], и особенно эффективно оно срабатывает как раз в присутствии сторонних наблюдателей. Не каждый маг-человек способен освоить приемы из деммской магии, но товарищ Зул сказала, что у меня все получится. Мол, есть во мне толика их крови, а посему пробуйте, товарищ Бергман.

Я мысленно произнесла формулу инициации заклинания, щелкнула пальцами, и стала ждать результата, который не замедлил воспоследовать.

– Что же вы молчите, Петр Моисеевич? – немного визгливым истеричным голосом (что как раз и говорило о начале действия заклинания) спросил Гапон. – Неужели в моем доме вам грозила какая-нибудь опасность, что вы притащили в своем кармане этакую пакость?

– Вы, Георгий Аполлонович, сами по себе опасность, – стараясь оставаться в рамках сдержанности, ответил Рутенберг. – Неужели вы думали, что я не знал о ваших отношениях с департаментом полиции, а следовательно, не подозревал, что на вашей квартире меня может ожидать попытка ареста?

– Мое сотрудничество с департаментом полиции – явление чисто формальное! – взвизгнул в ответ Гапон. – И вы знали о нем с самого начала! Я никогда никого не выдавал и не собирался выдавать, связь с господами Зубатовым и Лопухиным нужна мне была только для того, чтобы они не мешали мне бороться с проклятым самодержавием.

– Так почему вы вдруг отказались от давно задуманного массового выступления? – парировал Рутенберг, под действием заклинания позабывший о том, где находится. – Сейчас, когда все уже готово вы вдруг отказались выводить свое Собрание на улицы, чтобы потребовать от нового царя, пока его власть слаба, выполнить наши бескомпромиссные требования по ограничению царской власти. Неужели вы думаете, что я не знаю, что от господ Витте и Лопухина к вам пришла команда на время свернуть всякую активную деятельность?

– Неужели вы не знали, что Витте и Лопухин тут ни при чем? – сказал Гапон. – Против выступления оказалась большая часть рабочих, надеющихся, что новый царь сам даст им все положенное, без всякой борьбы. Я бы повел за собой людей под пули и нагайки, да только никто за мной не пойдет. Слишком сильна в народе вера в доброго царя-батюшку, который снизойдет к их нуждам и без того, чтобы тыкать в него палкой.

– О, как я ненавижу всех вас, трусливых и подлых гоев! – заорал в ответ Рутенберг. – При малейшем признаке опасности или намеке на доброту власти тут же отказывающихся от борьбы! Я знал, что так может получиться, и поэтому, при неудаче нашего последнего разговора, задумал убить вас, вашу жену и ребенка, чтобы обвинить в этом проклятых царских палачей – и вон тогда народная ярость всколыхнула бы Петербург! Иисус Навин, завоевывая Палестину бросил под пилы и молотки весь тот нечестивый народ, закосневший в идолопоклонстве и разных пороках, включая женщин и детей, и мы будем должны поступить с вами также! Вся ваша страна должна стать нашей Обетованной землей. Будь вы все прокляты, нечистые гойские свиньи! Тьфу!

Рутенберг плюнул, и этот плевок повис на бороде у Гапона.

– Сами вы, мерзкие жиды[14], палачи и нечистые свиньи! – взвизгнул тот. – Если бы не указания так ненавидимого вами господина Лопухина я бы не подошел к вам и на пушечный выстрел! Вы должны были помочь нам поколебать нынешнюю власть и убить царя, а уж потом мы бы поступили с вами так, как вы того заслуживаете! Погром в Кишиневе должен был показаться вам легкой забавой. Тьфу на вас в ответ!

Встречный плевок Гапона прилетел Рутенбергу прямо в глаз, после чего тот встряхнул головой, будто конь – и оба бывших подельника, тяжело дыша, уставились друг на друга ненавидящими взглядами.

«Туше, товарищ Бергман, – мысленно изрек товарищ Серегин, – все сделано наилучшим образом. Все всё видели и слышали, поэтому господин Рутенберг нам, пожалуй, и вовсе не нужен, ибо свою арию он уже пропел до конца. Да и Гапон сказал почти все, что мог, особенно ценно его признание, что на контакт с эсерами его толкнул именно Лопухин, а так же то, что цареубийство изначально входило в их общий план».

«Не думаю, что Лопухин всерьез собирался убивать вашего царя Николая, – безмолвно ответила я. – В его замысел входило подбить на такой шаг этих двух швайнехундов, а потом так напугать этими сведениями свое начальство, чтобы оно убрало императора из Петербурга. А то неизвестно, что могло прийти в голову этому достаточно неустойчивому человеку – вдруг он выйдет к демонстрантам и испортит им весь замысел. Ведь, если не ошибаюсь, личная подача петиции в руки монарху не запрещена местным законодательством».

«Вы не ошибаетесь, – послал мне ответ товарищ Серегин, – но о том, что он хотел, а что нет, мы будем разговаривать непосредственно с господином Лопухиным. А сейчас пора заканчивать с этим делом, убирать отсюда Рутенберга и заниматься непосредственно Гапоном. Ибо время не ждет».

– Итак, господин Гапон, – сказала я, опустив на Рутенберга колпак тишины, – как видите, ничем хорошим для вас эта история закончиться не могла. Рано или поздно вы должны были стать отработанным материалом, и тогда вас прикончили бы если не эсеры, мстящие за провал своего плана, то господа из департамента полиции, которым тоже очень бы не хотелось, чтобы вся правда вышла на свободу. Но мы не такие злые, и стараемся не убивать понапрасну, и уж тем более нам не придет в голову делать сакральные жертвы из вашей сожительницы и ребенка.

– Александра – моя жена! – хрипло каркнул Гапон.

– Женой она может стать только в том случае, если вы откажитесь от сана, – парировал Серегин, – но вы же дорожите своей рясой, как знаком своего статуса. Мы люди не злые, и готовы организовать вам эмиграцию в такое место, где никто и не будет подозревать о ваших прегрешениях. И уж тем более туда не дотянутся руки таких, как этот Рутенберг. Но вот только Господу вы служить больше не будете, ибо Он более не желает знать вас ни в каком виде.

– Я вас не понимаю… – пробормотал Гапон, зыркая глазами, – кто вы такие и чего от меня хотите?

– Я – Сергей Сергеевич Серегин, самовластный Артанский князь, Защитник Земли Русской и Бич Божий, и хочу от вас только того, что бы вы перестали гадить русскому государству и смиренно отошли в сторону. При соблюдении этих условия я буду весьма милосерден и щедр, но в противном случае не обессудьте. Я отдам вас таким людям, что адские муки начнутся для вас еще при жизни. Единственное, чего я не буду делать, так это обращать свою ярость на вашу женщину и ребенка, ибо это противно моим моральным убеждениям.

– О Господи! – воскликнул Гапон, и тут же его лицо перекосила судорога сильнейшей боли; широко открытые глаза остекленели, а из угла приоткрытого рта на рясу побежала струйка слюны.

– Сам напросился, – прокомментировал товарищ Серегин и, обращаясь куда-то в пространство, добавил: – Лилия, ты мне нужна!

– Я здесь, папочка! – откликнулась вечно малолетняя богиня подростковой любви, с легким хлопком возникнув в допросной. – Кого тут нужно вылечить и от чего?

– Вот с этим многогрешным человеком сейчас беседует сам Небесный Отец, – сказал товарищ Серегин, – мне нужно, чтобы в ходе этой беседы он не испустил дух, а то всякое может быть, когда совесть нечиста. Гражданин Кондрат, как я понимаю, уже наготове.

– Поняла, папочка, – сказала Лилия, подходя к Гапону со спины и накладывая ладони тому на виски. – Дядюшка – он такой, мощный…

Минут пять ничего не происходило, потом Гапон вздохнул, а взгляд его приобрел осмысленное выражение.

– Я все понял, господин Серегин, – сказал он безжизненным голосом, – и сделаю все, что вы мне прикажете, только больше не надо делать со мной такого, что вы проделали только что.

– Я ничего не делал, – пожал тот плечами, – вы сами напросились на личную беседу с Творцом Всего Сущего. Хорошо еще, что вы не сказали какой-нибудь глупости вроде «разорви меня пополам» или «выверни меня наизнанку» – а то были уже прецеденты исполнения и таких извращенных желаний. Все, что мне от вас нужно, это рекомендательное письмо для товарища Стопани к членам вашего Собрания, в котором вы назначите его новым руководителем. А вам при этом предписывается в течение сорока дней очищать вашу душу постом и молитвами, после чего ваша судьба может быть решена в самом благоприятном ключе…

Тут Гапон вдруг дернул щекой, как от пощечины – и, обернувшись, я увидела, что односторонний полог пал, и свидетели смотрят на Гапона и Рутенберга с омерзением. И самое главное – с покрасневшим от ярости лицом и слезами на глазах на Гапона смотрела Александра Уздалева.

– Георгий, ты подлец и мерзавец! – с яростью произнесла она, – я никогда тебя не прощу! Забудь про нас с Костичкой! Будь ты проклят!

Шестьсот шестнадцатый день в мире Содома. Поздний вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

Мне в прежней жизни доводилось быть знакомой с женщинами, похожими на Александру. Встретив человека, выразившего готовность заботиться о ней, такая женщина считает, что ей крупно повезло. Выросшая в приюте, Александра нуждалась в любви – как все дети с похожей судьбой. Настоящей жизни она не знала и боялась ее. Никакого опыта общения с мужчинами, молодыми людьми у нее не было, ограниченный круг общения не позволял ей приобрести умение разбираться в людях. Конечно же, она с радостью ухватилась за возможность быть «за мужчиной», и неважно для нее было, что это не совсем то же, что быть замужем. Самое главное, это избавляло ее от необходимости заниматься тяжким трудом и терпеть лишения по выходу из приюта, борясь с соблазнами, чреватыми падением на самое дно…

А Шурочка бы долго не протянула на «стезе добродетели» – это мне сразу стало понятно. Доверчивая, добрая, глупенькая – именно такие в конечном итоге попадают в бордели и спиваются. Нет в ней ни здоровой злости, ни хватки, ни сильного характера. Наверное, ребенком она была такой же, как наша Яна до всех наших приключений. Но Яна-то наша уже совсем не та… Характер этой девочки закалился, а общение с самыми разнообразными личностями плюс наставничество здравомыслящих людей сделали ее цельной и уверенной в себе. Она поняла, что ее любят, ее принимают – просто за то, что она есть, пусть даже звезд она с неба не хватает. Ведь каждый человек нужен на этой земле, но, увы, не каждый может найти свое предназначение.

Так что с Георгием Гапоном Александре в какой-то степени и вправду повезло. Он ее не обижал. Жили они вполне дружно, этакой патриархальной парой (если не считать того, что союз их не был освящен церковью). Она любила его любовью-благодарностью, почитала за благодетеля и великого человека, благоговела перед ним. Да и она его вполне устраивала: все-таки он был неплохим психологом, и «жену» себе выбрал вполне подходящую – послушную, тихую и непритязательную. Собственно, такие, как Гапон, умных жен себе не выбирают. Как цинично выражался один мой знакомый еще в той, прошлой, жизни: «таким нужен кухонный комбайн с „дыркой“».

Так получилось, что при аресте Гапона Серегин изъял Александру из того мира, так как она не приспособлена к самостоятельному существованию, и вместе с ребенком передал на мое попечение. Вот, мол, боец Птица, возьми еще одного брошенного двуного котенка, сделай мне из него человека. И теперь мы сидим с ней у меня в кабинете и пьем чай с плюшками. За окнами стемнело, пахнущий миррой и ладаном теплый ветерок колышет кисейные занавески. Издали, с танцплощадки, доносятся чуть слышные звуки духового оркестра. Теплым ярким светом горят магические светильники, придающие комнате уют, а на столе пышет жаром начищенный медный самовар. Александра робеет; даже рука ее, что держит чашку, чуть подрагивает. Сидит напряженно: чинно, с прямой спиной, на краешке стула. Голова ее опущена, но время от времени она бросает на меня быстрый взгляд. То и дело она принимается покусывать губы, и совершенно очевидно, что она страдает. Страдает от стыда. Искренне раскаивается. Обвиняет и корит себя, несмотря на то, что Господь устами отца Александра уже простил ее и отпустил ей грехи как незначительные.

Сама Шурочка вовсе не красавица, но есть в ней какое-то милое обаяние, которое усиливают ее глаза – светло-голубые, в глубине которых таится теплый блеск. Эта женщина – чистый лист. Она фактически еще не жила реальной жизнью, укрывшись за спиной своего соблазнителя-благодетеля в уютном мирке своей семьи. А семья эта была лишь фикцией – и вот сейчас она это осознала. Ведь она верующая. О том, что она живет во грехе, Александра старалась не думать. Но наверняка в каждой своей молитве она просила у Него прощения за этот грех, осознавая, что ничего не может изменить. И вот теперь все, чем она жила прежде, рухнуло – причем совершенно неожиданным образом. А главное, что рухнул образ ее благодетеля… Благородный, почти святой человек оказался низким интриганом, жаждущим одной только славы. Белые одежды пали, обнажив смердящие и гноящиеся язвы… И грех ее предстал перед ней во всей своей красе.

Она немногословна. Стыд и робость мешают ей открыться, даже несмотря на то, что грех ее был прощен. Она – из тех людей, которые, не перенеся искупляющих страданий, не чувствуют себя очищенными. Но это ничего. Разговор у нас непременно состоится, и думаю, что мне удастся ей помочь, не заставляя страдать. Главное – подводить ее к этому постепенно. Это я умею…

– У вас очаровательный ребенок, Александра, – говорю я, – такой спокойный и улыбчивый малыш…

– Да… – Лицо ее расцветает улыбкой, – Костичка – моя радость, мое любимое солнышко… – И тут же закусывает губу и опускает голову. После чего тихо добавляет, не глядя на меня: – Мой ребенок рожден во грехе… И сама я жила во грехе… Виновата я…

– Александра, – говорю я, – это хорошо, что вы понимаете греховность такой связи. Но Господь милостив. Он уже простил вас и отпустил этот грех.

– Нет, – качает она головой. – Это неправильно. Ведь я осознавала, что делаю, и я все равно виновата. Но я… я любила его… Он был такой… такой добрый, такой… ох, как же сказать… почти святой. Все девочки в приюте были влюблены в него. Он говорил такие речи… Все от него были без ума, я слышала много похвалы в его адрес… – Кажется, она хотела еще что-то добавить, но сдержалась, как-то испуганно глядя на меня – наверное, опасаясь заметить осуждение.

Чтобы она снова не замкнулась, я сказала:

– Да, он, конечно, красивый мужчина и умеет красиво говорить, что для нас, женщин, очень важно. В такого можно влюбиться…

Видя, что я ее не осуждаю и вполне понимаю, она глянула на меня уже более доверчивым взглядом.

– Но я полюбила его не за красоту, Анна Сергеевна, и не за сладкие речи… а за то, что он хотел позаботиться обо всех сирых и обездоленных – таких, как я сама… Он говорил, что жизнь готов положить за всех угнетенных, несправедливо обиженных… Он был, знаете, словно… словно Христос… – Последние слова она произнесла шепотом, и сразу как-то испуганно оглянулась, словно ожидая наказания за столь кощунственные слова. Рука ее нервно потирала край стола.

Нужно было помочь ей выговориться до конца. Я подалась к ней поближе и накрыла ее руку своей.

– Шурочка, – ласково сказала я, отбросив всяческий официоз, – в этой комнате никого нет, кроме нас. Никто не узнает, о чем мы говорили. Ты можешь рассказать мне о том, что у тебя на душе. Тебе станет легче, и, быть может, ты увидишь для себя какой-то путь…

– Спасибо… – произнесла она и в глазах ее блеснули слезы. – Я… я вправду ни с кем не могла бы об этом поговорить, а это меня просто меня убивает! Я сама себя простить не могу! Как можно было так обманываться? Ведь я – не маленький ребенок…

И тут слезы потекли по ее щекам бурным потоком – и я поняла: душа ее лежит передо мной как на ладони… Душа, которую мне надлежит вылечить и утешить, подготовив к новой жизни, в которой больше не будет иллюзий.

– Ох, душечка Анна Сергеевна… – говорила она, всхлипывая и утирая слезы белоснежным кружевным платочком, – я так была счастлива, когда он забрал меня – я поверить не могла, ведь он мог выбрать и покрасивей, и поумней меня… Но он говорил, что я удивительная, что у меня чистое сердце, он заглядывал в мои глаза и говорил, что видит мою душу… Вы знаете, он никогда не произносил слова «люблю». Он говорил, что это пошлость, и что любовь – это один путь двух душ. Я как-то без сомнений последовала за ним… я доверилась ему. Он говорил, что мой грех он берет на себя. Что он меня никогда не оставит… И он был хорошим мужем, Анна Сергеевна… – На несколько мгновений она замолчала и замерла с платочком в руке, возведя глаза к потолку – в них отразилась какая-то ностальгическая мечтательность, словно тень хороших воспоминаний.

Я не торопила ее. Мне нравилось наблюдать за ней – она была похожа на милое дитя: ни малейшего жеманства не было в ней, ни притворства, ни расчетливости. Я все больше проникалась симпатией к этой молодой женщине, испытавшей жестокое разочарование в человеке, которого любила.

– Я была так счастлива быть рядом с ним… – продолжила Александра, отхлебнув чаю; слезы перестали литься из ее глаз – они как-то сразу стали сухими. – Я считала, что это честь для меня. Что я вроде как избранная… Быть спутницей такого человека… такого, который думает не о себе, а о благе человечества… И вдруг оказалось, что все это совсем не так… Совсем не так! Анна Сергеевна… – она посмотрела прямо мне в лицо, – разве можно быть таким лицемером?! Ведь получается, что я жила с чудовищем! А раз он чудовище, то он не может взять на себя мой грех, так как самого его Господь не простит! И проклятие Господне ляжет и на мою голову! Он погубил меня… Меня и моего ребенка…

И она вновь застыла, и теперь на лице ее был написан страх перед вечным проклятием. Рука ее судорожно комкала ни в чем не повинный кружевной платочек…

– Послушай, дорогая моя… – ласково сказала я, – перед Господом каждый отвечает сам за себя. Поскольку ты согрешила по неразумению, то Он уже простил тебя – потому что ты признала свои заблуждения и раскаялась. Перед собой признала, перед людьми: вот, мне же ты все рассказала. И перед самим Господом ты это тоже признала. Отец Александр, которому ты давеча бросилась в ноги, моля простить тебя за грехи – он не просто священник, а носитель Божьего Гласа, а также Его глаза и уши. Если слышишь в его голосе такое басовитое громыхание, то значит, с тобой разговаривают прямо с горних вершин. За ребенка же своего не беспокойся: чисты дети перед ликом Всевышнего…

И в этот момент, заглушая звуки далекой музыки, прогремел едва слышный гром без грозы.

– Слышишь гром? – сказала я. – Это знак, что Он слышит нас и одобряет все происходящее, главное, чтобы ты нашла в себе силы изменить свою жизнь и само отношение к ней.

– Да! – воскликнула Александра со страстью и решимостью. – Да, я готова! Меня мучала эта скверна, что лежала на мне! Все думала: «Исповедаться бы… Пасть пред Господом на колени, да молить о прощении! Все готова сделать я, чтобы направил Он меня по пути чистому, праведному…» – Она подалась ко мне и схватила мою руку своими горячими ладонями. – Спасибо вам, душечка Анна Сергеевна! Спасибо, что выслушали греховодницу, утешили, вразумили, научили и подсказали… Просто камень с плеч… Вы такая необыкновенная… Вы словно добрый ангел… Среди всех этих чужих людей вы словно родная мне теперь…

– Милая Шурочка… – мягко сказала я, – я совсем не ангел. Я просто человек – такой же, как и вы. И у меня случались ошибки, и мне приходилось быть жестоко разочарованной в любимом человеке… да-да, это так. И мне доводилось падать в пучину отчаяния и потом выплывать из нее – к жизни, к свету, к радости… Никогда нельзя боготворить человека – надеюсь, теперь вы это поняли. Мы не боги и не ангелы – мы всего лишь люди, со своими ошибками и заблуждениями, но главное в том, чтобы вовремя их признавать. И поверьте: отныне вы не одиноки. И о вас, и о вашем ребенке позаботятся. И даже Сергей Сергеевич, хоть выглядит он суровым и неприступным, будет защищать вас всей мощью своей немереной силы. Ему Господь поручил быть Защитником для всех робких и бессильных, вроде вас, и Бичом Божьим для разных негодяев. А ко мне вы можете обращаться в любой момент, с любыми затруднениями или просто если захочется поговорить…

Отрадно было у меня на душе, когда Шурочка, вполне умиротворенная, вышла из моей комнаты. Я всегда чувствую ни с чем не сравнимую радость, когда мне удается помочь человеку поверить в хорошее, приобрести уверенность в себе и избавиться от страхов и чувства стыда. В такие моменты у меня у меня за спиной будто вырастают крылья…

Шестьсот семнадцатый день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

– Итак, товарищи, – сказал я, собрав в своем кабинете Антигапоновский комитет в расширенном составе, – осталось совсем немного. Рекомендательное письмо от господина Гапона получено, и теперь необходимо сформировать делегацию, которая вместе со мной и товарищем Стопани отправится для разговора с руководством Собрания. Вот что скажете вы, товарищ Сосо?

– Мы в данном случае предпочтем постоять в стороне и посмотреть, – сказал тот. – Ведь мы еще далеко не тот товарищ Сталин, которого помнят большинство присутствующих, и не имеем никакой известности за пределами территории Кавказа. – Он помолчал и добавил: – Меня больше волнуют такие, как господин Рутенберг. Тошнотворное зрелище. Идею установления всеобщей социальной справедливости эти люди стремятся превратить в ее полную противоположность. Хотя и такие, как Гапон, с их первобытным антисемитизмом, тоже хороши. Погромы им подавай. В связи с этим, не думает ли присутствующий здесь товарищ Михаил вернуться к политике своего отца, люто ненавидевшего представителей этой национальности и считавшего, что еврейский вопрос должен решаться совершенно иначе, чем другие национальные вопросы Российской империи?

– Никакого «еврейского вопроса» в общем и целом не существует, – медленно произнес Михаил. – На самом деле мы имеем два еврейских вопроса. Вопрос еврейской бедноты, запертой в своих местечках, как в клетке, и вопрос жаждущего политических свобод еврейского капитала, для которого никакая черта оседлости не помеха. Вопрос еврейской бедноты отменой этого архаического безобразия не решается. Если поступлю так прямо сейчас, то толпы молодых людей этой национальности рванутся из своих затхлых местечек в большие города, но не найдут там ничего, кроме разочарования. Отменять эту черту можно только тогда, когда новая социально-экономическая политика принесет свои первые плоды и российская промышленность перейдет к быстрому росту на основе внутреннего платежеспособного спроса, требуя все новых и новых рабочих рук. Мой, так сказать, двойник тоже отменил черту оседлости только через три года после того, как взял власть. И, самое главное, он сделал это только тогда, когда полностью обновил российское законодательство. То, что было допустимо и позволительно прежде, по новым законам стало жестоко караться, и, наоборот, ранее запрещенные проявления солидарности трудящихся стали приемлемыми и даже поощряемыми. Эти изменения в законах были необходимы и для борьбы с властными аппетитами представителей крупного капитала. Эти люди воспринимают власть как одну из разновидностей товара. Перефразируя вашего Маркса, можно вывести формулу «деньги-власть-деньги», но только работает она исключительно при демократических парламентских системах, когда капитал вкладывает в избирательные кампании огромные суммы, рассчитывая получить взамен власть, которую он намерен использовать для увеличения своих прибылей. Отсюда и повсеместное требование наших либералов и революционеров о внедрении парламентаризма. Зато при абсолютной монархии или при том, что называлось «советским строем», власть не продается…

– При абсолютной монархии капитал вместо выборов вкладывает деньги в революцию, – сказал капитан Юрченко, – и тоже добивается успеха, ибо власть при этой системе передается по наследству, а не делегируется лучшим из представителей народа…

– Успех может сопутствовать революции только в том случае, если выполняется формула революционной ситуации, – сказал я, – то есть когда низы не хотят жить дальше прежней жизнью, а верхи теряют способность к управлению ситуацией. И такое возможно не только при негодном к делу абсолютном монархе. При вашем развитом социализме никаких политически активных капиталистов не было и в помине, цеховики, придушенные ОБХСС, сидели тихо как мыши под веником, а советская власть в девяносто первом году все равно рухнула – точно так же, как и монархия царя Николая. А все потому, что выродившиеся коммунистические вожди без всякой войны и глобальных стихийных бедствий довели народ до нищего полуголодного состояния, разгула национализма и парада суверенитетов.

Капитан Юрченко хотел еще что-то сказать, но тут в Сосо неожиданно прорезался товарищ Сталин.

– Брэк, товарищи, – веско сказал он. – Вы, товарищ Юрченко, должны учитывать, что все сказанное товарищем Серегиным есть печальная, но объективная правда, в истинной подоплеке которой нам еще предстоит разобраться, а вы, товарищ Серегин, должны помнить, что нет здесь вашего и нашего, а есть одна общая боль по погибшей Великой Стране. Совсем не исключено, что в свое время нам придется разбирать и те авгиевы конюшни, причем не один раз. Есть у меня такое мнение. А сейчас давайте вернемся к текущему вопросу, оставив судьбу господина Горбачева на потом… Продолжайте, товарищ Серегин.

«Сергей Сергеевич, – послал мысль Дима-Колдун, машинально сунувший руку за отворот рубашки, – только что у товарища Сосо скачкообразно изменилась структура ауры и произошла активация генератора харизмы, который в настоящий момент пока работает на холостом ходу…»

«Спасибо, Дима, – беззвучно поблагодарил я своего юного товарища, – буду иметь это в виду».

– Наша с вами задача, – сказал я вслух, – привести Российскую империю в такое состояние, когда народ будет уверен, что новый император делает все возможное для улучшения его благосостояния, а власть получит возможность оперативно и адекватно реагировать на складывающиеся вызовы и угрозы. И тогда, сколько бы ни вкладывалось денег в революцию, все они вылетят в трубу с легким пшиком, потому что люди за революционерами попросту не пойдут. Но с народом нельзя разговаривать лишь языком законов и указов, люди должны видеть в своем монархе не только солнцеликое божество, но и живого человека.

– Это вы, Сергей Сергеевич, говорите, опираясь на личный опыт? – поинтересовался Михаил.

– Вот именно, – подтвердил я, – одна из важнейших задач для меня – не покрыться бронзовой патиной и не переродиться в истинного архангела, оторванного от земных скорбей. Принимая то или иное решение, я должен помнить не только то, как оно отзовется на моих Верных и опекаемом мною русском народе, но и чего это будет стоить всем остальным людям оперируемого мира.

– В таком случае, Сергей Сергеевич, я тоже пойду с вами, – сказал Михаил. – Чем я хуже халифа Гаруна-аль-Рашида?

– Ничем, – вздохнул я, – но все равно это как-то неожиданно…

– Ничего неожиданного, – возразил Михаил, – господин Стопани является моим полномочным представителем по рабочему вопросу, а значит, в мои императорские обязанности входит лично представить его людям, о благополучии которых ему вменено заботиться. И, кроме того, мое личное участие в переговорах значительно ускорит дело, что с учетом имеющейся у вас спешки немаловажно.

– Спешка – это не то слово, – сказал я, – но мы и в самом деле уже несколько раз вписывались в поворот в самый последний момент. Так что не исключено, что это нам тренировка на скорость перед какими-то более сложными случаями на верхних относительно этого мира ярусах мироздания.

– Вот это меня и тревожит, – вздохнул Михаил, – я же чувствую, что всеми своими мыслями вы уже в четырнадцатом, и даже в сорок первом году. Там на Россию напал жестокий враг, там льется кровь и гремят залпы, а по лесным проселкам мчат ваши танки и кавалерия, чтобы отразить и уничтожить. Поэтому я понимаю, что однажды вы уйдете геройствовать дальше, во имя спасения следующих миров, а я останусь тут один, без поддержки людей, которые научат и подскажут. У моего «двойника» были старшие братья, сплотившиеся вокруг его трона как когорта преторианцев, а со мной не хочет работать даже милейший товарищ Сосо… Поэтому мне лучше сразу кинуться в омут с головой и искать поддержку там, где мой брат видел только погибель.

Так вот в чем дело… Михаил чувствует громадье стоящих перед ним задач и эфемерность нашей поддержки, а оттого мандражирует сверх всякой меры. И в то же время я ухватил блистательную простоту и ясность высказанной им идеи – обратить в своих Верных не только воинские контингенты, участвовавшие в Маньчжурской кампании, которые сейчас далеко, но и питерские рабочие массы, что у него прямо под боком. На самом деле это страшная сила. И непосредственный доступ к этим массам на блюдечке с голубой каемочкой ему предоставит Собрание фабрично-заводских рабочих, контроль над которым мы собираемся брать прямо сейчас…

– Мне понятны ваши аргументы, – сказал я, – и поэтому возражения снимаются. Должен только сказать, что наша поддержка от вас никуда не денется, даже когда мы уйдем в вышележащие миры. Вы всегда сможете получить от нас дельный совет, помощь опытными людьми или прямую военную поддержку. Думаю, что визит «Каракурта» в недружественную столицу при полном боевом обвесе вразумит любого зарвавшегося нахала из числа ваших коллег-монархов, и для этого даже не потребуется сносить под корень всё государство-агрессор. Достаточно будет в труху развалить парочку роскошных дворцов…

– В таком случае я буду чувствовать себя гораздо уверенней, – сказал Михаил, – но в любом случае не откажусь от мысли сопровождать вас к бывшим клиентам господина Гапона.

– Отказываться не надо, – покачал я головой, – но, в любом случае, хочу дать вам совет. Путь, который вы сейчас выбрали, даст вам доступ к огромной и в чем-то необузданной силе. Постарайтесь пользоваться ею осторожно, не нанося вреда своей стране.

– Сергей Сергеевич, я вас не понимаю… – с недоумением произнес Михаил.

Я сказал:

– Потом, когда будет время, вместе с Сосо (ему тоже будет интересно) подойдите к Ольге Васильевне и попросите найти вам все, что у нее есть по таким людям, как «хунвейбины». Это как раз тот случай, когда властитель, обратившийся за непосредственной поддержкой к нижним слоям своего народа, перегнул палку до полного безобразия. Заодно прочитайте про «Великий скачок» и «Войну с воробьями». Гарантирую, что впечатлений от примеров того, как не надо управлять государством, будет столько, что мало вам не покажется.

– Да, Сергей Сергеевич прав, – сказал старший лейтенант Антонов. – Любую идею можно довести до маразма, и все эти события – как раз примеры таких случаев.

– Хорошо, – кивнул Михаил, – я учту ваш совет. А теперь давайте окончательно утвердим состав нашей команды и план операции.

– На это дело помимо меня с адъютантами, товарища Стопани и вас, пойдут Дима-Колдун и товарищ Кобра, – сказал я. – Старшина Змей со своей командой, а также товарищ Бергман и товарищ Зул бин Шаб находятся в резерве на тот случай, если кого-то придется низводить и курощать. Товарищ Сосо как стажер может присутствовать на этой встрече по желанию…

– Я пойду с вами, – быстро сказал Сосо, – если уж император Михаил решил окунуться в народ, то и я тоже должен присутствовать, чтобы перенять опыт. Только мне понадобится сменить мой нынешний буржуазный костюм на простую рабочую одежду…

– Ну хорошо, товарищи, – сказал я, – начало операции через час. Время пошло.

25 (12) декабря 1904 год Р.Х., день двадцать первый, десять часов утра. Санкт-Петербург. Оренбургская 23. Чайная-клуб Выборгского отделения Собрания фабрично-заводских рабочих.

Воскресным утром двенадцатого декабря верхушка Собрания: товарищи Карелин, Васильев, Кузин и Варнашев – ждали появления отца Гапона, исчезновение которого пока еще не стало общеизвестным. При этом товарищи Карелин и Кузин были большевиками из числа сторонников легальной борьбы, Васильев считался меньшевиком, а Варнашев являлся верным зубатовцем. Такой вот в руководстве Собрания, помимо попа Гапона, имелся сборный салат – из помидоров с древесными грибами. Впрочем, ждали эти люди своего любимого гуру и проповедника, а дождались появления совсем других персон, причем произошло это совершенно неожиданным образом.

Когда прямо внутри чайной открылся портал, и через него внутри проникла престранная компания, все присутствующие на мгновение потеряли дар речи. Не было никаких сомнений в том, кто почтил их своим появлением, ибо из газет уже все знали о способности Артанского князя внезапно появляться в любом месте по собственному выбору. Но основная причина шока была не в этом. Артанский монарх, по сообщениям тех же газет – мужчина демократический, не делящий людей на бар и холопов, и его появление не выглядело чем-то из ряда вон выходящим. Захотел – и пришел. Появление вместе с ним нового русского императора – вот что было удивительно. Цари в рабочую чайную до этого как-то не заглядывали. Петр Великий, не только большой изувер, но знатный труженик – он еще когда был, но в начале двадцатого века император для народа – это что-то далекое, сусальное и недосягаемое. А тут, поди ж ты: стоит и лыбится во все тридцать шесть зубов, как будто так и надо.

– Здравствуйте, товарищи рабочие! – негромко сказал император, и от звуков его голоса трепет пошел по всему честному собранию.

– Здрав-жел-ваш-имп-вел! – нестройно отозвались отдельные товарищи, отслужившие в свое время срочную в армии, вколотившую им правильный ответ на императорское приветствие прямо в центр подсознания. А их бабы ойкнули и прикрыли рты ладошками: «Ой, что сейчас будет?».

А ничего не будет. Год тут далеко не тысяча девятьсот семнадцатый, и даже не тысяча девятьсот пятый после Кровавого Воскресенья, и поэтому реакция народных масс на появление своего монарха – не враждебная, а скорее удивленная. К тому же легальный статус Собрания диктует его членам вести себя прилично.

Недоуменную тишину прервал император.

– Товарищи, – сказал он, – кто из вас члены Правления вашего Собрания: Карелин, Васильев, Кузин и Варнашев? У меня к ним, да и ко всем вам есть серьезный разговор…

И снова – приступ недоумения у народных масс. Император, собственной персоной, лично собрался беседовать с рабочими! Наверное, наступил конец света? И создатель этого светопреставления самовластный Артанский князь Серегин стоит тут же в иностранной военной форме, со старинным мечом на бедре, и жестким выражением на лице смотрит на происходящее. Просто мороз по коже. Все остальные – это его свита, обмундированная в форму артанской армии, или просто статисты, на которых не стоит обращать внимания (крайне ошибочное предположение, потому что нет тут никого лишнего).

– Ну, я Алексей Карелин, – сказал вывернувшийся из толпы рабочих невысокий мужичонка с растрепанной коротенькой бородой, – а это мои товарищи: Дмитрий Кузин, Иван Васильев и Николай Варнашев. Мы вас слушаем, Ваше Императорское Величество.

– Для начала, товарищи рабочие, – сказал император Михаил, – хочу спросить, всем ли из вас знаком Манифест, данный Нами в городе Ляоляне при восхождении на престол Наших предков?

В ответ рабочие одобрительно загудели, ибо неделю назад, в прошлое воскресенье, этот Манифест зачитывали в Собрании, ибо по-другому для легальной организации поступить было невозможно.

– Так вот, товарищи, – продолжил Михаил, – развивая высказанную там мысль об устроении счастья всех НАШИХ верноподданных, считаем необходимым повторить слова, несколько дней назад сказанные Нами перед бакинскими нефтепромышленниками и некоторыми борцами за права рабочего класса: «Богатство государства исчисляется не по капиталам высших классов, а по благосостоянию низших». О том, каким путем Нам следует повышать это самое благосостояние – между прочим, ваше собственное – Мы и хотели с вами поговорить.

И снова наступила ошарашенная тишина, причем с эпитетом «гробовая». Народ, скрипя мозгами, переваривал это сверхнеожиданное заявление, пытаясь понять, снится им все это или происходит на самом деле. И в этот момент с шумом, гамом, криками «Долой Самодержавие!» и клубами морозного воздуха в чайную ввалилась группа из полудюжины хорошо одетых личностей, в которых весьма трудно было заподозрить рабочих. Любой городовой, встретив этих господ на улице, сразу бы отнес их к категории «чистая публика», со стороны которой не стоит ждать каких-либо неприятностей. Однако впечатление портили железные прутья, которые эти нежданные визитеры сжимали в своих руках. Именно таким образом Собрание фабрично-заводских рабочих обычно посещали агитаторы партии социалистов-революционеров (принадлежность Рутенберга к этой малопочтенной организации держалась Гапоном в глубокой тайне, а социал-демократы, большевики и меньшевики, присутствовали в его руководстве изначально).

– Ну вот, как по заказу… – произнес загадочную фразу Артанский князь, в то время как его адъютанты взялись за табельные «федоровы», а разъяренная Кобра, сказав: «Батя, я сама», с лязгом потянула из ножен Дочь Хаоса.

Но первым успел Дима-Колдун – и ворвавшиеся агитаторы вдруг окаменели вместе со своими прутьями в самых причудливых позах. И все, никто никуда не идет – ну прямо тебе музей восковых фигур мадам Тюссо.

– Вот это я понимаю – чистая работа, – хмыкнул император. – Спасибо тебе, Дима. Сделано хорошо.

– Не за что, Михаил Александрович, – ответил мальчик, – если бы Ника начала танцевать тут свой танец с Дочерью Хаоса, то мало бы не показалось никому…

– Пожалуй, ты прав, Колдун, – смущенно сказала Кобра, остывающая после вспышки боевой ярости, – не стоило мне рубить этих несчастных на куски. Все же это не юстиниановские ескувиторы. Пусть лучше ими займется лично товарищ Бергман. Так это будет полезней для дела.

Говорили вроде люди на чистом русском языке, но никто из присутствующих так ничего и не понял. И тут опять подсуетился Алексей Карелин.

– Ваше Императорское Величество, – с беспокойством произнес он, – мы, конечно, были совсем не рады приходу этих политических агитаторов, но совсем не хотели бы, чтобы тут произошло смертоубийство.

– Никакого смертоубийства нет, Алексей Егорыч, – авторитетно заявил император. – Ведь это было заклинание стасиса, не так ли, Дима?

– Именно так, Михаил Александрович, – ответил Колдун, – время для них остановилось, и теперь, когда заклинание снимут, они будут совсем как новенькие, и даже не испуганные. Я подумал, что тут так чисто и уютно, но если в свое удовольствие позволить действовать Нике, то потеки крови потом пришлось бы отмывать даже с потолка. И уж точно не стоило обнажать тут одновременно Дочь Хаоса и меч Бога Войны…

– А паччему ты применил именно стасис, а не, к примеру, паралич? – спросил Сосо. – Ведь тогда этих людей можно было бы допросить прямо здесь, и узнать, кто их сюда прислал.

– Понимаете, Иосиф Виссарионович, – сказал Дима, – заклинание паралича нельзя применить так же быстро, навскидку, как и стасис, потому что парализуемого сначала требуется обследовать, чтобы случайно не задеть функций дыхания или сердцебиения. Иначе может получиться то же самое убийство, а я дал себе слово, что никого не буду убивать, даже по неосторожности…

Сосо хотел еще что-то сказать, но тут вмешался Михаил, вызвав своим заявлением улыбки на лицах некоторых присутствующих.

– Товарищи, – сказал он, – давайте прекратим прения в кулуарах и перейдем к главному вопросу. Алексей Егорыч, ведь у вас же здесь клуб-чайная? Вот и организуйте нам такие условия, когда Мы за чашкой чая сможем общаться со своим народом сидя за одним столом, как во времена Владимира Красно Солнышко, ибо стоя свои дела делают только кони…

«Сергей Сергеевич, – послал мысль Дима-Колдун, – генератор харизмы у Михаила Александровича включен на полную мощность и формирует Призыв несколько иного, чем обычно, типа. О формуле тождества, как с воинами, речи не идет. Он добрый и любящий отец, а призываемые в Верные – его любимые и послушные дети, которым он гарантирует свою любовь, защиту и повышения благосостояния…»

«Все правильно, Дима, – мысленно ответил Серегин, – Михаил, как настоящий монарх, может обращаться с Призывом и к воинам, и к труженикам, а я, как бог-полководец – только к защитникам Земли Русской и к тем, кто видит во мне наилучшего военного вождя. Титул Артанского князя у меня несколько виртуальный, ибо, чтобы воспользоваться всеми его возможностями, я должен натурализоваться в том мире, где расположено мое титульное владение, пустить в него корни и стать ему плоть от плоти и кровь от крови. А это прямо противно моей должности младшего архангела. Я думаю, что, когда мы дойдем до того мира, который Господь обещал мне в ленное владение, только тогда у меня появится возможность призывать под свои знамена тружеников, а не только воинов….»

«Митя считает, что владение вам нарежут где-то в девяностых, – снова мысленно произнес Дима-Колдун, – ибо до девяносто первого года и после двухтысячного возможны только косметические изменения. Он думает, что у вас будет на выбор девяносто первый год, девяносто третий и девяносто восьмой…»

«Профессор, конечно, у нас голова – но все, что угодно, только не девяносто первый год, – ответил Серегин. – Но об этом поговорим потом, а сейчас возвращаемся к текущим делам…»

Четверть часа спустя, там же.

Все присутствующие в чайной рабочие и их жены расселись за столами, составленными в виде четырех продольных линий, а гости Собрания и члены Правления заняли места за коротким поперечным столом президиума. Пажи-адъютанты Артанского князя встали за спиной своего командира. Для полного колорита не хватало только красной скатерти. При этом, когда прозвучало мнение, что за столы сядут только мужчины, а бабы тихонько постоят у стеночки, Михаил слегка нахмурился и сказал, что он не допустит такого неуважения, проявленного к лучшей половине человечества – и на этом инцидент был исчерпан. Что касается эсеровских агитаторов (а на самом деле обыкновенных боевиков), то их просто сдвинули к той самой стенке, чтобы не загромождали вход. Рабочие, которые на «раз-два-взяли» перетаскивали эти человекообразные статуи, дивились их каменной твердости при сохранявшейся теплоте живого тела.

– Итак, товарищи, начнем, – сказал император, но тут Алексей Карелин, сидевший от монарха по левую руку, неловко заерзал на своем месте и тихонько сказал, что хотелось бы дождаться прихода председателя Собрания отца Георгия Гапона, который задерживается, но должен появиться с минуты на минуту.

– Не придет отец Гапон, – так же тихо ответил Михаил, – не увидите вы, Алексей Егорыч, его более никогда. Весь остаток своей жизни он проведет в посте и молитвах, искупая свои многочисленные грехи, среди которых наименьший – жизнь во грехе с соблазненной им девицей. Да и вас всех он тоже соблазнил, собираясь подвести под монастырь, да только отвел Господь от вас эту грозу, прислав сюда Артанского князя, который многое тайное сделал явным. Но об этом мы поговорим позже и не на людях, ибо публичный удар по бывшему руководителю вашего Собрания окажется ударом по самому Собранию, а Мы этого очень не хотим. Согласны вы с Нами?

– Согласен, Ваше Императорское Величество, – согласился Карелин, все еще мучаясь сомнениями. – Но кто же тогда будет руководить Собранием, если, как Вы говорите, отец Гапон оказался этого недостоин?

– Рядом со мной сидит Александр Митрофанович Стопани, – ответил император, – с одной стороны, он ваш товарищ-большевик, а с другой, Наш представитель по рабочим вопросам, совсем недавно успешно уладивший трудовой спор между промышленниками и рабочими на нефтяных промыслах в Баку, а потому именно на его имя господин Гапон выписал рекомендательное письмо, в котором он просит вас назначить его следующим руководителем Собрания. И не думайте, что товарищ Стопани будет в вашем Собрании простой марионеткой. Такого Мы не смогли бы добиться, даже если бы захотели, потому что наша цель – сделать ваше Собрание первым и крупнейшим профсоюзом Российской империи, чья деятельность не будет ограничиваться ни национальными, ни территориальными рамками. Гордитесь – вы должны стать той точкой опоры, и в то время рычагом, с помощью которых Мы планируем повернуть Россию на правильный курс…

Оставив товарища Карелина переваривать все сказанное, император Михаил обратил свое внимание на застывших в ожидании рабочих и их жен. Кратко представив людям своих спутников, он перешел к тому, что хотел сказать им изначально.

Он веско произнес:

– Нас жестоко не устраивает такое положение дел, когда люди, которые пашут, сеют, жнут, куют металл, добывают нефть, ткут ткани, и вообще своим трудом создают все сущее, что есть в Нашей богоспасаемой державе – бесправны и бессильны, и вынуждены влачить существование на грани обычного физического выживания. И в то же время Мы не хотим допустить разжигания революционной Смуты, низвержения Нашего Самодержавия и разрушения до основания всего и вся, потому что ни к чему, кроме слез, горя, крови и миллионов смертей наших подданных такой путь развития событий привести не способен. Те из вас, кто знает историю, должны помнить, как сто лет назад революция во Франции, совершенная под лозунгами свободы, равенства и братства, от разрушенной Бастилии, которую никто и не думал защищать, привела сначала к Робеспьеру с террором и гильотинами, а потом к и империи Наполеона Бонапарта, куда как более централизованной и свирепой, чем свергнутая королевская власть. Так стоило ли французам вообще городить этот забор, оплаченный неисчислимым количеством жизней их сограждан? Не лучше ли было королю Людовику, человеку незлому и не без талантов, пойти навстречу своим подданным, устранив одолевающие его державу неустройства, приведя ситуацию если не к всеобщему благосостоянию, что невозможно, то хотя бы убрав примеры самой вопиющей нищеты? И себя бы с женой спас, и сотни тысяч тех, кто пал в революционных событиях с обеих сторон баррикад. Нет, товарищи, Мы пойдем совсем другим путем. Старая военно-феодальная политическая система с опорой на дворянство обветшала и полуразвалилась, и через эти развалины, будто бурьян, пышно пророс дикий капитализм. Дворяне считаются опорой трона, но какая же из них опора, если из двух миллионов потомственных дворян мужского пола и взрослого возраста государству служат едва жалкие сто тысяч, а остальные прожигают по Ниццам и Баден-Баденам деньги, полученные в Дворянском банке под залог заброшенных имений? Наша любовь будет с теми, кто водит в атаку роты и полки, кто корпит в присутствиях и министерствах, заставляя вертеться ржавую государственную машину, а все остальные так называемые дворяне для Нас будут никто и ничто…

– Но ваш брат, Государь, думал совсем по-другому… – дурея от собственной храбрости, под дружное шиканье сказал один из сидящих за столами рабочих.

– О моем брате можно говорить либо хорошо, либо никак, – веско сказал император, – Поняв, что не в его силах одолеть навалившиеся на страну неустройства, он добровольно оставил трон мне и отдался под покровительство самовластного князя Великой Артании Серегина, чем избавил себя от участи британского короля Карла и французского короля Людовика. И на этом о нем все. О том, чего он хотел или не хотел, к чему стремился и чего боялся, говорить в дальнейшем бессмысленно. Сменилось не только царствование, сменился цвет времени. Теперь оно у нас красное, как священное боевое знамя артанского воинства. Теперь в Нашем государстве не должно быть не только эллина и иудея, но и барина и мужика, а только, как говаривал мой прадед Николай Павлович, только верноподданные и скверноподанные – и в этом Мы рассчитываем на вашу поддержку…

– Но зачем Тебе мы, государь? – выкрикнул еще один голос. – Ведь Ты же царь, повели – и все будет!

Император зашелся смехом.

– Вы и в самом деле наивны, будто дети! – сказал он. – Менять сущность государства без его полного разрушения – это тяжкий и долгий труд для множества людей, которые должны быть нам соратниками и единомышленниками. Мало издать повеление, необходимо добиться его исполнения, а это ой как нелегко, особенно если начальники, что обсели Наше государство сверху донизу будто мухи, будут противиться этому всеми четырьмя ногами. Не только вы, товарищи рабочие, умеете бастовать, чиновники владеют этим искусством ничуть не хуже. Про «итальянскую забастовку» что-нибудь слышали? Это когда люди на службу ходят, жалование получают, но ни черта не делают. А еще для работы по изменению государства, как и для всякой другой, необходимы инструменты, ибо без ничего, голыми руками, можно делать только детей. – (Тихие смешки собравшихся). – И одним из таких инструментов должно стать ваше Собрание, которому в кратчайшие сроки следует распространить свое влияние по всей Нашей державе. Кто, как не вы, может сообщить Нам о своих насущных нуждах и надобностях, об издевательстве хозяев, продажности фабричных инспекторов, своевольстве полицмейстеров и губернаторов? Кто, как не вы, может проверить, как исполняются наши Указы и Законы? И еще: ваших хозяев, кроме самых мелких, я, загоревшись на них гневом, могу сгноить на каторге и развешать на виселицах, заменив их государственными чиновниками – дурное дело нехитрое; но вас, товарищи рабочие, мне заменить некем. Вы не только создаете в нашей державе то, что экономисты называют прибавочным продуктом, но в случае войны именно вы наденете на себя солдатские шинели, чтобы защитить Россию от напавшего на нее врага. Хочу вас спросить, согласны ли вы помочь Нам защитить Нашу державу от безудержной алчности хозяев, тупого упрямства чиновников, мздоимства и казнокрадства, из-за которого деньги, собранные с и без того небогатого русского народа в виде налогов и податей, вместо насущных государственных нужд, представляющих ваш общий интерес, растекаются по карманам чиновников и алчных гешефтмахеров?

В ответ на эти слова народ вскочил со своих мест и некоторое время бурными криками выражал монарху свое неумеренное одобрение.

«Сергей Сергеевич, – мысленно сказал Дима-Колдун, – призыв Михаила Александровича сработал. Эти люди стали его Верными без всяких дополнительных условий».

«Вижу, – также беззвучно ответил Артанский князь, – только я бы пока не обольщался. Совсем недавно они с тем же пылом и жаром любили такое ничтожество, как поп Гапон. В Неве утечет еще немало воды, прежде чем они станут Михаилу нестоящими соратниками и помощниками. А сейчас этот митинг пора закрывать, следует забрать к нам в Тридесятое царство руководство этого Собрания и там начать с ним настоящие переговоры о том, сколько вешать в граммах…»

«Пожалуй, вы, Сергей Сергеевич, правы, – присоединился к этой безмолвной беседе император всероссийский, – так Мы и сделаем».

И вот, когда шум стал стихать, император встал и поднял руку – и сразу наступила тишина.

– Поскольку вы со мной согласны, – сказал он, – то сейчас вы допиваете свой чай, а потом расходитесь по другим отделениям собрания нести благую весть своим товарищам. В то же время Мы, вместе с членами вашего Правления и вашим новым Председателем товарищем Стопани, уединимся в Тридесятом царстве у Артанского князя, где для того есть все надлежащие условия, чтобы разработать петицию, с которой члены Вашего Собрания должны будут обратиться к Нам, высказывая свои нужды и просьбы. План такой. Ровно через неделю во всех отделениях своего Собрания вы будете ставить под этим документом свои подписи, а на Рождество состоится торжественное шествие к Зимнему дворцу для вручения петиции в наши собственные руки. Всю организацию этого процесса Мы берем на себя. Вы можете спросить, зачем все это нужно. Одно дело когда Мы издадим неожиданные для многих Законы и Указы, что может быть воспринято со стороны хозяев и чиновников как проявление Нашей царской тирании и самодурства, и совсем другое, если это будет сделано по просьбе многих тысяч Наших верноподданных, которых Мы любим, как отец любит своих детей. На этом, товарищи рабочие, считаем наш сегодняшний разговор законченным. Благослови вас всех Господь!

Отдаленный гром в небесах, явление в зимнем Санкт-Петербурге более чем невероятное, слился с первыми словами гимна «Боже, царя храни», который рабочие вдруг запели с большим чувством и всеобщим воодушевлением. И вот тут, как говорится, «под шумок», открылся портал в Тридесятое царство, и коренастые рабочие остроухие принялись перетаскивать на ту сторону окаменевшие статуи эсеровских боевиков. Там их уже заждались. Следом в пышущую зноем дыру проследовали и все остальные, включая товарищей Карелина, Васильева, Кузина и Варнашева, несмотря на все произошедшее, испытывавших некоторые сомнения. Последним же клуб-чайную покинул Артанский князь – и дыра между мирами закрылась, будто ее никогда и не было.

Шестьсот семнадцатый день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

Ну вот и сходили, что называется, за хлебушком. Михаил повел дело так, что нам даже открыть рта не пришлось открывать. Все сам, сам, сам. И это хорошо, ведь при наличии таких замашек я с чистой совестью могу отпустить его в свободный полет. Но о том, что этот мир свернет по натоптанной дорожке мира Елизаветы Дмитриевны, речи уже не идет. Пророческими оказались слова Сосо о том, что Михаилу в одном лице придется быть и товарищем Лениным, и товарищем Сталиным, и самим собой. Мы выбили его мир из колеи Основного Потока, и тот уже зашкандыбал каким-то своим, особым путем, несмотря на то, что мой протеже и дальше намеревается сверяться с поваренной книгой «старших братьев». А все дело в том, что имеет значение личность не только самого Михаила, но и людей, учивших его делать политику наилучшим способом. Я не адмирал Ларионов, не капитан Тамбовцев и не полковник Бережной, а потому и результат моего воздействия получился несколько иным. Нашего «нового» Михаила надо не пришпоривать, а сдерживать, а то как бы не наломал дров, ощутив у себя в руках ничем не ограниченную мощь.

– Самоуверенность – это так же плохо, как и боязнь самостоятельных действий, – сказал я ему, – а сила – еще не гарантия успешности операции. Прежде чем что-то делать, требуется все тщательно взвесить и только потом рубить сплеча, а то получится у тебя такое же «до основанья и затем», как и у Ленина в Основном Потоке…

– Я это понимаю, – вздохнул Михаил, – но в то же время сердце у меня щемит за всех бесправных и обиженных. Я понимаю, какие грубые ошибки в народном вопросе совершил мой великий ПапА, а Ники своим бездействием только усугубил положение.

Да уж, Призыв – штука обоюдоострая, ведь не только Верные клянутся служить Патрону, но и Патрон начинает воспринимать Верных как продолжение самого себя. И второй тип Призыва, когда призывают тружеников, а не воинов, в этом смысле, видимо, тоже не исключение. На будущее надо будет иметь это в виду.

– В любом случае в своих действиях ты должен руководствоваться бессмертным принципом «не навреди», – сказал я. – К тому же у тебя в руках еще не сила, а пока что только ее призрак. Собрание, которое тебе удалось обаять своей харизмой – еще только заготовка необходимого тебе политического инструмента. Создатель этой организации собрал этих людей только для того, чтобы в подходящий для себя момент бросить их на жертвенный алтарь, и на пролитой крови обрести недосягаемую в обычных условиях славу. А это совсем не инструмент, который тебе нужен, а только заготовка для его изготовления.

– И это я тоже понимаю, – еще раз вздохнул Михаил, – а потому приложу все усилия, чтобы обновленное Собрание все-таки стало мне одним из двух таких инструментов. Вторым инструментом необходимо сделать обновленное служилое дворянство, состоящее из людей, готовых положить свою жизнь за матушку-Россию. Я тут подумал, что раз сословная структура общества все-таки неизбежное зло, то управляющее служилое дворянское сословие следует формировать исключительно в соответствии с личными заслугами его членов, а сословие трудящихся не должно чувствовать себя несправедливо ущемленным в отношении материальных благ. К тем же, к тем, кто не служит и не трудится, мне придется относиться по остаточному принципу, как к людям, имеющим минимальную полезность для государства. К этой категории относятся и так называемая творческая интеллигенция, иначе именуемая прослойкой, и крупная буржуазия. Мелких и средних буржуа мы еще можем признать полезными людьми, выполняющими необходимые сервисные функции, а вот крупных заводовладельцев и банкиров – уже нет.

– Вот это уже гораздо более сбалансированная картина, – сказал я. – А сейчас давайте пойдем и закончим начатое дело.

Надо сказать, что товарищи Карелин, Васильев, Кузин и Варнашев после перехода в Тридесятое царство пребывали в состоянии всеобщего обалдения, будто ударенные пустым мешком из-за угла. Первым делом их сводили в Башню Терпения – но не в подвал, где ужасные товарищ Бергман и криминальдиректор Курт Шмидт допрашивали эсеровских боевиков, а двумя этажами выше, в одиночную келью строгого режима, показав замаливающего свои грехи Георгия Гапона.

Лицемер и маловер, он с особой остротой воспринял опыт непосредственного общения с рассерженным Творцом Всего Сущего, и теперь, устрашенный неизбежными грядущими вечными муками, сутки напролет изо всех сил каялся в своих грехах. Последствия заклинания Угрызений Совести – это только бледная тень того, что испытывает грешник, непосредственно испытавший гнев Небесного Отца. Насколько я понимаю смысл всего этого процесса, такие тяжкие душевные муки Георгий Гапон будет испытывать до тех пор, пока его раскаяние не станет искренним и чистосердечным, а страх наказания за грехи не сменится осознанием ужаса от того, что он совершил, или собирался совершить. Пока что с этим было туго. Заглянувшие в келью члены Правления Собрания, которых Гапон даже не заметил, смогли вдосталь полюбоваться на коленопреклонную, бьющую лбом о пол фигуру своего соблазнителя и послушать слова покаянной исповеди, раз от раза произносимой грешником вслух. Вот, товарищи, такой у вас был вождь и учитель – воистину настоящий козел, взявшийся вести стадо баранов прямо на бойню.

Кстати, против ожидания, герр Шмидт довольно легко принял старшинство над собой товарища Бергман, едва только узнал о ее крайнем чине в предыдущей организации. Ни о каком разрыве контракта даже речи не шло. В тевтонском мироощущении оберст (полковник) является для майора непререкаемым авторитетом, тем более что товарищ Бергман оказалась обременена немалыми магическими талантами, а герр Шмидт в этом смысле был гол как сокол. Да и работы по специальности у нас хватит на многих и многих жандармов, чекистов и особистов, а не только для двух специалистов германского происхождения. Двадцатый век, он такой.

Совещание по вопросу составлению петиции собрали в моем кабинете. Никого лишнего, только непосредственные участники обсуждения: мы с Михаилом, товарищ Стопани, а также члены Правления Собрания и милейший Сосо, без которого обойтись было нельзя. Политические консультанты из числа моих офицеров, маги и прочие особые специалисты остались за кадром.

Первым делом Михаил положил перед Карелиным, Васильевым, Кузиным и Варнашевым два листа бумаги. На одном была отпечатана так называемая «Программа пяти», составленная под руководством Георгия Гапона, на другом – результат ее глубокой переработки, произведенный мной вкупе с товарищем Стопани.

– Что это, Ваше Императорское Величество? – неожиданно хриплым голосом спросил Алексей Карелин.

– Это ваш смертный приговор, – Михаил постучал пальцем по «Программе пяти», – который вы сами написали сами себе вместе с господином Гапоном. Часть этих требований абсолютно неприемлема, ибо их реализация принесет вред как Нашей Державе, так и интересам российского трудового народа, а сама ваша программа составлена в таком недопустимо хамском тоне, что принимать из ваших рук такую бумагу не стал бы ни один император, даже такой добрейший либерал, как мой дед Александр Николаевич. Помимо неприемлемого содержимого и тона этой вашей петиции, было еще одно обстоятельство, скрываемое от вас господином Гапоном самым тщательным образом. Господа эсеры, представителей которых товарищ Варнашев отгонял от Собрания со всей возможной решимостью, на самом деле входили в ближайшее окружение вашего вождя и учителя. Господин Рутенберг, представленный вам в качестве беспартийного интеллигента, наряду с иными его приятелями, как Нам достоверно известно, входил в руководство этой небогоугодной организации, и его замысел включал в себя попытку убийства моего брата во время подачи петиции из рук в руки. Об этом же, как и о содержимом петиции, был осведомлен Департамент Полиции – то ли от самого Гапона, то ли от какого-нибудь другого агента, внедренного в ваши ряды…

– Но, Ваше Императорское Величество, откуда… – воскликнул Карелин и осекся.

– Вы спрашиваете, откуда Нам это известно? – хмыкнул Михаил. – Артанский князь Сергей Сергеевич Серегин, в гостях у которого мы сейчас находимся, происходит из мира, опережающего наш более чем на сто лет. Защитник Земли Русской, присланный в наш мир Всемогущим Господом Богом, он не только оказал Нашей державе помощь войском и советом в войне с Японией, но и взялся помочь Нам устранить самые вопиющие внутренние неустройства государства…

– Там, у нас, эта провокация вполне удалась, – подтвердил я. – Осведомленный как о хамском тоне петиции с неприемлемыми требованиями, так и о запланированной попытке цареубийства, царь Николай счел за лучшее вовсе покинуть Санкт-Петербург, сложив с себя ответственность за происходящее. Вместо себя он оставил за старшего своего дядю Великого князя Владимира Александровича, не испытывающего к простонародью никаких теплых чувств. В результате грандиозная народная манифестация под церковными хоругвями и царскими портретами, организованная господином Гапоном ради подачи петиции, была расстреляна ружейными залпами гвардейских полков и порубана казачьими саблями. Результатом сей акции стали сотни погибших, тысячи раненых и арестованных, а на сладкое – запрет вашего Собрания как антиправительственной организации. И все это из-за одного сладкоголосого авантюриста, решившего на вашей крови получить немеркнущую в веках славу борца с самодержавием. Могу сказать, что он этого почти добился, и имя господина Гапона последующие сто лет поминалось наравне с именем Иуды. Но по сравнению с более отдаленными последствиями жертвы расстрела вашей манифестации можно счесть обыкновенной карманной мелочью. Ее конечным итогом стали два года внутренней гражданской смуты, тысячи погибших и раненых, проигранная война с Японией, а также умаление авторитета Российской империи на международной арене. А уже результатом этого умаления стала случившаяся десятью годами позже еще одна война, на этот раз в Европе, в которую из-за своего низкого авторитета Россия вступила на невыгодных для себя условиях. Вот там уже погибших и искалеченных считали миллионами…

По мере того мы с Михаилом говорили, Карелин и его товарищи сначала покраснели, а потом и побледнели от ужаса.

– Именно этот тяжкий грех господин Гапон пытается сейчас замолить усердным постом и покаянием, – сказал Михаил, – а отнюдь не соблазнение и жизнь во грехе с неразумной девицей. Что касается Нас, то Мы и в самом деле хотим радикально улучшить жизнь Нашего народа, а потому бумагу, которую вы составили с господином Гапоном, Мы отбрасываем во тьму внешнюю, как будто ее никогда и не было. Вы все прощены, потому что действовали под влиянием ловкого интригана, имевшего свои сугубо меркантильные цели. Забудем о вашей «Программе пяти» и перейдем к рассмотрению проекта заменяющего её документа, составленного совместно Артанским князем и товарищем Стопани.

С этими словами Михаил скомкал гапоновскую петицию и под облегченный вздох четырех страдальцев бросил ее в сторону урны для мусора. Мне только лишь осталось чуть подправить полет комка бумаги, в результате чего та упокоилась там, где ей и было положено. Гол!

Интересно было смотреть, как товарищи Карелин, Васильев, Кузин и Варнашев, сдвинув головы, с потрясенным видом читали лежащий перед ними документ. О многих пунктах, изложенных в нем, они прежде не могли и мечтать, и в то же время там полностью отсутствовало требование созыва представительного органа и перехода к конституционной монархии, такое общеупотребительное в левых и либеральных кругах.

– Неужели народ так никогда и не будет допущен к управлению государством? – растерянно спросил Иван Васильев.

– Народ сам по себе – это очень аморфное понятие, – в ответ сказал Михаил. – А все потому, что у нас неграмотны около семидесяти процентов мужского и девяносто процентов женского населения, из чего следует, что эти люди не способны самостоятельно ориентироваться в политической действительности и чрезвычайно подвержены влиянию разных ловких манипуляторов. Примерно таким образом вы сами попались на удочку господина Гапона. Состав так называемых народных представителей можете представить себе сами: процентов двадцать – крупная и средняя буржуазия, еще столько же – левые популисты с лозунгами «все отнять и поделить», остальные – беспринципные болтуны, нынешние интеллигенты, насмерть зараженные тем презрением, которое чистая публика испытывает к простонародью. Представительский орган, с которым Мы хотя бы отчасти сможем разделить тяжесть управления Империей, появится не раньше, чем полностью завершится процесс ликвидации неграмотности, и в России будет введено всеобщее бесплатное среднее образование. Доверить формирование желаемого вами представительского органа можно только грамотным, ответственным и разбирающимся в политике людям, и это должны быть самые широкие народные массы, а деление на бар и мужиков пусть окончательно канет в лету.

– Товарищ Михаил прав, – веско заметил Сосо, – от созыва представительского органа выигрыш получит буржуазия и примкнувшая к ней интеллигенция, а отнюдь не рабочие и крестьяне. Продолжая настаивать на созыве представительского органа, вы сами готовитесь надеть себе на шею дополнительный хомут. Есть мнение, что постулат о том, что перед переходом к социализму необходимо до упора развить капиталистические отношения, является ложным и работает исключительно в интересах наших врагов. Товарищу Серегину, да и нам тоже, известны примеры из истории опередивших ваше время иных миров, прямо опровергающие это утверждение.

Я добавил:

– В России парламент может быть либо источником безответственной деструктивной политики и скандалов, либо инструментом обратной связи монарха со своим народом и утверждения коронных решений. Третьего не дано. Там, у нас дома, в двадцать первом веке, и с грамотностью населения, и с его политической сознательностью дела обстоят значительно лучше, чем у вас, но на нашу всенародно избранную Государственную Думу глаза бы мои не глядели. Нужные и давно назревшие законы не принимаются, а ненужные или прямо вредные для государства штампуются почти беспрепятственно. И только когда проекты законов выдвигает сам Владимир Владимирович, от этого процесса появляется хоть какой-то толк.

Михаил сказал с хмурым видом:

– В нынешних условиях, скорее всего, из этой затеи выйдет бестолковая говорильня, как и следует из дословного перевода слова «парламент». Созвав представительский орган, Мы почти сразу же будем вынуждены его распускать и созывать снова. А каждые выборы стоят немалых денег, которые можно было бы употребить гораздо более рациональным способом. Сначала Нам необходимо выполнить уже намеченную в «вашей» петиции программу, и лишь затем по ее результатам обращаться за поддержкой к широким народным массам. А еще Мы рассчитываем, что за это время ваше Собрание наберет такой политический вес, что сможет с легкостью обыгрывать других игроков на левом фланге.

– К тому же, – сказал я, постучав пальцем по проекту петиции, – этой бумагой вашему Собранию предоставляется уникальное право законодательной инициативы, а это стоит дорого. Но представьте себе, что было бы, если бы этот документ разрабатывали не мы с товарищами большевиками, а все ваше Собрание в целом? Смогли бы вы прийти к чему-нибудь приемлемому для исполнения, или получилось бы даже хуже, чем с вашей «программой пяти»?

– А Нас более всего беспокоит процесс реализации представленных в этом документе народных наказов, – сказал Михаил. – Нашего образования недостаточно для того, чтобы написать более десятка необходимых Нам законов прямого действия. Если Мы отдадим эту работу в Министерство Юстиции, то там чиновники понапишут такого, что вы все потом взвоете от таких законов. Товарищ Стопани, нет ли у вас на примете какого-нибудь единомышленника с законченным юридическим образованием, которой мог бы взяться за эту работу и сделать ее для Нас быстро и со всем тщанием?

Александр Митрофанович ненадолго задумался и сказал:

– Такой человек у меня на примете есть. Зовут его Владимир Трапезников, он социал-демократ большевистского толка, закончивший юридический факультет Казанского университета. Только он в настоящий момент отбывает административную ссылку, где-то в Архангельской губернии за то, что принадлежал к сообществу, поставившему себе целью изменение в более-менее близком будущем установленного законом образа правления.

– Ссылка – это не проблема, – хмыкнул Михаил. – Если Мы повелим, то этот человек будет отбывать ее прямо в Зимнем дворце, не отрываясь от порученной Нами работы. И вообще, Мы тоже желаем в более-менее близком будущем изменить существующий способ правления, ибо эти изменения назрели и перезрели. На этом, пожалуй, стоит закончить разговоры и приступить к практической реализации всего задуманного. Но прежде того… Сергей Сергеевич, не будете ли вы так любезны пропустить наших новых друзей через медицинский осмотр у товарища Лилии и последующие оздоровительные процедуры? А то что-то товарищ Карелин выглядит как-то не очень хорошо, да и всех остальных его товарищей не мешало бы проверить по этой части.

Часть 48

06 июня 1606 год Р.Х., день триста шестьдесят шестой, утро. Крым, Херсонесская (Севастопольская) бухта.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Ну вот, не успели мы уладить дела с Собранием, как из Крыма мира Смуты пришло сообщение, что несметный турецкий флот покинул пролив Босфор, направляясь на север к моему недавно обретенному крымскому владению. Османский султан Ахмед Первый, шестнадцатилетний мальчишка, настолько потерял голову, что решил бросить вызов безумному князю урусов по прозвищу Бич Божий, девять месяцев назад покусившемуся на часть турецких владений и начисто истребившему вассальных туркам крымских татар. По крайней мере, именно так со стороны выглядело полное исчезновение этого разбойничьего народа – он канул во тьму, будто камень на морское дно. А как иначе турки могли объяснить то, что после разгрома орды на базаре в Кафе на продажу не были выставлены молоденькие холощеные мальчики, пригодные для участи евнухов, и годящиеся в наложницы[15] девочки? Всех их, стало быть, убил урусский маньяк, почитающий торговлю людьми делом настолько нечистым, что посвятивших себя этому занятию он казнит ужасной смертью.

Да, я таких казню, и тем горжусь; стоит каравану работорговцев пересечь ворота Ор-Капу и уплатить пошлину, фиксирующую факт преступления, как прямо там же, во внутреннем дворе крепости, полон становится свободным, а работорговца, его помощников, надсмотрщиков и охранников мои бойцовые лилитки сразу же сажают на кол, не заморачиваясь излишними следственными и судебными мероприятиями. Для них такие люди хуже Псов. Была у меня мысль направлять работорговцев голыми и босыми в тот же мир, куда я наладил татар, но потом я махнул на нее рукой. По факту это получится такая же работорговля, так что казнить этих уродов будет значительно чистоплотней.

Но вернемся к турецкому султану Ахмету. Возможно, храбрости ему добавило то, что в Бахчисарае я появлялся очень редко, в Кафе и Судаке, где тусуется большая часть турецкой агентуры, меня не было вообще никогда, а в окрестности Херсонесской бухты, вокруг которой концентрировалась вся активность моих сил, доступ посторонним был запрещен под страхом смертной казни. А может, дело в том, что этот Ахмет по жизни великий нахал. В тринадцатилетнем возрасте во время обряда эквивалентного европейской коронации он сам опоясал себя мечом Османа и сам сел на трон без всякого разрешения, хотя, по обычаю, делать так, мягко говоря, нехорошо. Но кто будет спорить с султаном и указывать ему на ошибки? Такому приказать отрубить строптивую голову легче, чем чихнуть. А еще в Стамбуле, при султанском дворе, обитает, точнее обитал, некто Селямет Гирей, прежде претендовавший на должность Крымского хана и успевший удрать, когда его намерение было раскрыто. Наверняка он тоже там, на борту одного из кораблей, направляется в Крым, имея при себе султанский фирман, назначающий его новым Крымским ханом. Теперь его должность называется «покойник», и именно так он войдет в местную историю.

Мне уже известно, что командует этой «великой армадой» капудан-паша Дервиш Мехмед-паша, бывший православный, бывший начальник отряда султанских телохранителей, бывший воспитатель юного султана и его любимчик. Правда, кораблей «регулярного» османского флота в его подчинении совсем немного: в основном это эскадры морских разбойников, собранные со всего Средиземноморья, а десант состоит не из сипахов[16] или янычар[17], а из башибузуков[18] или тех же пиратских абордажников, которые, сходя на берег, грабят и режут безоружных с тем же азартом, что и в море. Одним словом, вся эта шобла, за исключением галерных гребцов, находится в моей юрисдикции как Бича Божьего. Всех их – убийц, насильников, грабителей и прочих зверей в человеческом облике – ждут мой скорый, но справедливый суд и смерть в морской пучине.

И их повелителя, султана Ахмета, тоже не минет чаша сия, ибо после разгрома турецкого флота запланирована вторая часть Марлезонского балета, захват Стамбула и зачистка его от материальных ценностей до белых костей. Наш обменный фонд нуждается в пополнении, а Стамбул эпохи расцвета Оттоманской Порты – это та еще пещера Аладдина. Захватившие огромную и богатейшую территорию бывшей Византийской империи османские султаны уже почти две сотни лет стаскивали ценности в свое логово, и теперь наша Мэри в предвкушении от предстоящего процесса подсчета сокровищ. Если захват Бахчисарая девять месяцев назад позволил нам не задумываться о текущих расходах, то Стамбул означает возможность перевооружения нашей армии, в первую очередь артиллерии, по стандартам середины двадцатого века.

Если в четырнадцатом году мы сможем действовать еще наличными средствами, то к появлению в сорок первом году требуется готовиться самым настоящим образом, в первую очередь наращивая противотанковые и противовоздушные возможности. Насчет средств ПВО пока ничего не ясно, ибо местная промышленность еще не способна производить мелкокалиберные автоматические пушки требуемой надежности, то со средствами ПТО все уже понятно. У местных имеется такой достаточно убойный девайс, как 75-мм противоминоносная пушка Кане с длиной ствола в пятьдесят калибров. Новые миноносцы, резко подросшие в размерах, ей будут уже не по зубам, но любой германский танк сорок первого года, даже твердолобый «штурмгешютц», во всех проекциях поражается этим орудием с полутора километров. Но масса качающейся части этого орудия – чуть меньше тонны, поэтому на классический колесный лафет ее ставить бессмысленно. Получится противотанковая пушка в габаритах средней гаубицы, что совсем не дело.

Но мой тезка, капитан Серегин, командир гаубичного дивизиона и зампотех танкового полка майор Потапов, покумекав пару дней, выдали проект открытой рубочной противотанковой самоходки с двигателем от автомобиля «Урал». Я далеко не от простой широты души пообещал господину Нобелю предоставить образцы самых совершенных дизельных двигателей. Пока мы с Михаилом занимались Собранием, Мэри уже окучила этого деятеля и подписала контракт. Аналогичная подготовительная работа, с высочайшего ведома и согласия, проведена и с Путиловским заводом. Там планируется изготавливать ходовую часть самоходки и производить окончательную сборку изделия. Александр Семенович (зампотех майор Потапов) говорит, что местная промышленность находится на вполне приемлемом техническом уровне, и вполне способна освоить необходимые новшества, вроде электросварки.

При этом у меня имеется понимание, что набег на Стамбул с единственной целью раздобыть немного финансирования вызовет резкое возражение моего Небесного Покровителя, не одобряющего примеров алчной беспринципности, и в то же время Он не будет возражать, если то же самое произойдет в ходе отражения неспровоцированного нападения. Одним словом, султан Ахмет сам выбрал свою судьбу, дав мне возможность покончить со своим государством. Вопрос стоит именно так. Если уж так сложились обстоятельства, то Османская империя в том мире должна умереть. Если бы я был обычным политиканом, то стал бы думать, что турки уравновешивают агрессивный потенциал набирающей силу Европы и шахского Ирана. Но я не политикан, и помню о кровавых жертвах и многовековых страданиях христианских народов Балкан.

И в то же время захват Стамбула и ликвидация династии Османидов, несомненно, вызовет в турецком «обществе» самую яростную реакцию и бурление фекалий. С «фронтов» в Австрии и Иране вернутся действующие армии, а османское население Анатолии и Румелии выставит на войну значительное количество добровольцев-башибузуков. Двести тысяч войска придут с европейского фронта, и еще сто тысяч – с иранского. К тому же, поскребя по сусекам, турецкие полководцы смогут набрать еще двести тысяч разного сброда, после чего в окрестностях Стамбула, снова ставшего Константинополем, начнется такое жестокое смертоубийство, что местные речки потекут кровью вместо воды. Ибо местные войска, сколько бы их ни собралось в воющую стаю, совершенно не пляшут против магазинных винтовок, пулеметов и скорострельной артиллерии. И мне их совершенно не жаль.

Но тут имеется одно важное обстоятельство. Для захвата османской столицы и ее избавления от всего ценного я могу использовать вторую армию Петра Багратиона, при некоторой поддержке моих элитных частей. Русские солдаты из 1812 года и частично из 1855 года сейчас как раз осваивают новую для себя тактику и трофейную японскую винтовку Арисака тип 30 под патрон с тупоконечной пулей (патронов с облегченными пулями оживальной формы еще не существует в природе). Для них дело в Стамбуле будет справедливым и богоугодным, а кроме того, это будет своего рода экзамен, завершающий боевую подготовку. Но оставить это соединение удерживать Константинополь 1606 года у меня не будет никакой возможности. В любой момент может прозвучать труба, и моему воинству в полном составе придется выступать на бой с кайзером Вильгельмом и императором Францем-Иосифом.

Придется идти на разговор с Михаилом, ведь по окончании омоложения его маман я собирался передать ей свое Крымское владение, а тут, в связи с новыми веяниями, может получиться так, что Дагмара Первая из Бахчисарайской царицы превратится в Константинопольскую императрицу. Но тут с его стороны парой боевых кораблей не отделаешься: для удержания Константинополя и окрестностей вместе с проливами может потребоваться не меньше армейского корпуса[19] с кавалерией, артиллерией и пулеметами…

С этой мыслью я и отправился в Зимний дворец мира русско-японской войны.

– Да, дела… – только и сказал Михаил, выслушав мое сообщение. – Умеете вы, Сергей Сергеевич, повышать ставки. Как я понимаю, это должен быть особый корпус, состоящий исключительно из охотников-добровольцев?

– Разумеется, это желательно, – согласился я, – но не обязательно. По другой схеме это может быть экспедиционный корпус, части которого будут регулярно заменяться по ротации.

– И что Мы с этого будем иметь, за исключением того, что расширим владение, предназначенное для нашей маман? – с сомнением спросил Михаил.

– Я вижу для вас двойной выигрыш, – ответил я, – во-первых – проходящие через это дело ваши подразделения пройдут закалку кровью на очередной священной войне, во-вторых – сохранение за вами Проливов того мира даст вам возможность наладить там торговые операции. Сейчас там на своем пике находится не только Османская империя, но и Испания, которая таскает золото из недавно открытой Америки галеон за галеоном. Проблема в том, что под этот звонкий металл в Европе банально не нашлось соответствующего количества товаров. Дайте им товары собственной машинной выделки, забирая взамен американское золото – и вы одновременно поддержите ускорение роста собственной промышленности и пополните золотой запас.

– Все это очень хорошо, Сергей Сергеевич, – сказал Михаил, – но неужели каждый раз, когда нам потребуется перебросить подкрепления или какие-нибудь грузы, вы будете работать для нас таможней, открывая дорогу туда, куда простые смертные сами по себе ни за что не попадут?

– Это совсем не обязательно, – покачал я головой, – у меня есть возможность организовать вам стационарный портал, одним концом которого будет управляющий им Дух Бахчисарайского фонтана, а другим – механический генератор магии, размещенный в вашем мире в любом удобном для вас месте. Второй такой же портал свяжет в том мире Бахчисарай и Константинополь. К сожалению, у меня еще отсутствует возможность прокладывать порталы между двумя механическими источниками, но со временем мы обязательно что-нибудь придумаем.

– Ну что же, – сказал Михаил, – я принимаю ваше предложение. Чтобы далеко не ходить, Мы предназначим для этого дела сводный гвардейско-гренадерский корпус, составленный из подразделений нашей гвардии и гренадер, не бывших на войне с Японией, а следовательно, нуждающихся в той самой закалке кровью. Зажирели господа гвардейцы на петербургских паркетах – пора и повоевать. Пусть лучше палят залпами по лезущим на штурм озверелым башибузукам, чем по вышедшим на манифестацию русским рабочим. Что касается командования, то его мы возьмем из ваших старых знакомых по обороне Порт-Артура, назначив командиром этого корпуса генерала Кондратенко, начальником артиллерии – генерала Белого, начальником инженерной службы – полковника Рашевского, и так далее, и тому подобное.

Переговорив с Михаилом, я перепрыгнул в Крым мира Смуты, где в тренировочном лагере на берегу Херсонесской бухты встретился с Петром Багратионом. Выслушав от генерала рапорт о ходе боевой подготовки, я оглядел собравшихся вокруг меня героев Бородинского сражения и сказал:

– Вот и все, Петр Иванович, закончилось ваше ожидание. Перед тем как я брошу вас в бой в верхних мирах, есть для вашей армии одна работа по специальности прямо тут – благородная и отчасти непыльная…

– Ну же, Сергей Сергеевич, – вместо Багратиона сказал генерал Неверовский, – не томите, скажите, что за такая непыльная, и в то же время благородная работа ждет нас прямо в этом мире?

– Вон там, – махнул я рукой в юго-западном направлении, – расположен Стамбул, которому в ближайшее время предстоит снова стать Константинополем. Султан Ахмет, шестнадцатилетний пацан с рогаткой, очень сильно обиделся на то, что я разгромил вассальных ему татар и вышиб турецкие гарнизоны из местных крепостей. Как-никак, до недавнего времени Кафа была одним из крупнейших рабских рынков, поставляющих живой товар на территорию Османской империи. И по этой причине он взял и направил к крымским берегам свой флот, битком набитый всяческими головорезами. Но драться тут с турецкими десантами вам не придется. Османский флот – это исключительно моя забота. Как только это дело будет сделано, я открою вам порталы прямо на улицы Стамбула, а ваши солдаты должны будут дочиста вычистить эту клоаку, хотя бы в этом мире. Теперь, когда султан сам сделал первый ход, мои руки в его отношении оказались полностью развязаны. Разбойничье государство османов будет уничтожено, а над древней цитаделью православия снова поднимется алый стяг с золотым двуглавым орлом.

Генерал Багратион размашисто перекрестился и прочел благодарственную молитву, и его примеру последовали и другие генералы.

– Хорошо, Сергей Сергеевич, – сдержанно сказал Багратион, – сделаем все в лучшем виде. Новые ружья, которые вы нам дали, просто чудо как хороши. И легки и приемисты, а бьют часто, далеко и точно. Но скажите – неужели и там, в нашем мире, нельзя так же сокрушить османскую мощь и освободить христианские народы, страдающие под магометанской пятой?

– Там этим делом займутся государь-император Николай Павлович и фельдмаршал Кутузов, – сказал я. – Не сразу – лет за двадцать или тридцать – делая шаг за шагом и увеличивая свою мощь, они добьются ровно того же самого, и, освободив от магометанского ига земли населенные христианами, присоединят их к территории Российской империи. Да и в этом мире для меня Константинополь отнюдь не является основной целью. Просто я взял себе за правило, что если кто-то оскалил на меня свои зубы, то они непременно должны быть вбиты в глотку по самые гланды. Мощи у меня для этого вполне достаточно.

Больше вопросов со стороны господ генералов не было, и, разойдясь по своим дивизиям, они принялись готовить войска к выступлению. С этого момента время жизни, отпущенное султану Ахмету, исчислялось даже не днями, а часами.

06 июня 1606 год Р.Х., день триста шестьдесят шестой, полдень. Крым, Херсонесская (Севастопольская) бухта, линкор планетарного подавления «Неумолимый».

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

В этом ангаре рядами стояли не космические истребители, десантные челноки и ударные бомбардировщики, а два десятка восстановленных из развалин атмосферных флаеров огневой поддержки десанта с кодовым наименованием «Шершень». Эти относительно небольшие, пузатые и короткокрылые машины, похожие на безвинтовые ударные вертолеты Ми-24, не имеют возможности выходить за пределы атмосферы. Зато у них есть другие достоинства: огневая мощь, хорошая маневренность, возможность нести на борту отделение десанта, броня и генератор защитного поля. Среди «Шершней», покрытых бугристыми плитками дополнительной защиты, резко выделяется более крупная командно-штабная машина того же типа, которая в сражении должна нести на себе штаб и технические службы ударного десантно-штурмового батальона. Ее по размерам можно сравнить уже не с Ми-24, а с Ми-26, и пилотировать этот массивный и хорошо вооруженный аппарат будет моя супруга.

От идеи ударить по турецкому флоту «Каракуртом» я отказался. Не хочется губить прикованных к своим скамьям галерных гребцов, которых там от четверти до трети всех человеческих душ, если, конечно, у пиратов и башибузуков имеются души. «Тщательнее надо», как говорил один известный персонаж. Сейчас подкрыльевые подвески «Шершней» пусты, а в носовых поворотных турелях установлены скорострельные мелкокалиберные электромагнитные пушки. Сначала у меня была мысль использовать лазеры, но потом я от нее отказался. Вражеские корабли сделаны из сухого дерева и если что-то пойдет не так, то сгорит наш призывной контингент к чертовой матери.

И в то же время эта первая пока ударно-штурмовая эскадрилья, только что (неделю назад ее еще не было) завершившая процесс обучения и восстановления техники пригодится мне в самых высоких мирах, и задание по уничтожению турецкого флота будет для ее пилотов своего рода экзаменом. А вот и они, стоят передо мной утянутые в серо-голубую пилотскую форму: волчицы, бывшие мясные и бойцовые остроухие, а также молоденькие амазонки-гимнасистки, сочтенные пригодными для обучения на пилотов. Это они двумя мирами выше будут штурмовать ползущие по русской земле германские панцирные колонны, схватываться в огненном небе с юнкерсами и мессершмиттами и высаживать на голову врага тактические десанты. Сегодня у них выпускной экзамен, и настроение у юных пилотесс приподнятое. Ну и я тоже их дополнительно приободрил.

– Сегодня у вас самый лучший день, – уверенно сказал я. – После выполнения зачетного упражнения «атака надводной цели» те из вас, что справятся с заданием, из курсантов превратятся в строевых пилотов. Должен предупредить, что мне не требуется, чтобы вы разнесли вражеские корабли на мелкие обломки. «Каракурт» выполнил бы такую задачу и быстрее и радикальнее. Необходимо обрубить врагу весла и мачты, после чего дело будет уже за десантом и моими особыми способностями. Топить разрешаю только те корабли, на которых не будут обнаружены подневольные гребцы. Больше ничье выживание планом операции не предусматривается. Задание понятно, товарищи пока еще курсанты?

– Так точно, обожаемый командир! – звонко отвечают пилотессы, и им вторят стоящие за их спинами массивные бойцовые остроухие и ловкие амазонки, составляющие пехотное наполнение десантно-штурмового батальона.

– В таком случае к машинам и по местам! – командую я. – Вылет по порядку номеров вслед за командирской машиной. И помните – наше дело правое.

После этой команды строй распался, и девки бегом кинулись к своим машинам. На борт командно штабного аппарата, помимо меня с адъютантами, моей супруги, волчицы, исполнявшей роль оператора вооружения и взвода первопризывных амазонок под командованием Змея, взошли Кобра и Колдун. Два больших десантных челнока, которыми предполагалось эвакуировать освобожденных гребцов, при этом находились в резерве. Над местом сражения они появятся несколько позже ударной группировки.

Полчаса спустя, Черное море, точка с примерными координатами 43 с.ш. 34 в.д. высота полторы тысячи метров.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

С высоты полутора километров турецкий антикварный флот был как на ладони. Больше всего это походило на сборище тараканов, занимающихся строевой подготовкой. На такую мысль наводили ровные ряды кильватерных колонн и мерные взмахи весел-ножек, толкающих вперед эту плавучую архаику. Верхние палубы турецких судов битком набиты шевелящейся вооруженной двуногой биомассой. Для меня эта публика «в общем и среднем» ничуть не лучше, чем авары Баяна или монголо-татарский сброд Батыя. Хуже них могут быть только германские нацисты сорок первого года, сознательно отринувшие «химеру совести» и тем самым ставшие хуже зверей. Ни к польским панам, ни к наполеоновским солдатам, ни даже к японцам я такой ненависти не испытывал, и, закончив сражение, относился к ним как к обыкновенным людям. Разве что только запорожцы мира Смуты вызывают у меня чувство некоторого омерзения, будто опустившиеся и оскотинившиеся дальние родственники. Но и с ними приказа «пленных не брать», я, как сегодня, не отдавал.

Развернувшаяся при виде противника энергооболочка подсказала, что в поле моего зрения находятся тридцать одна одномачтовая малая галера с восемнадцатью парами весел, сто восемьдесят две средних галеры по двадцать пять пар весел, двадцать одна двухмачтовая большая галера с тридцатью двумя парами весел, а также восемнадцать больших трехмачтовых кораблей-галеасов. При этом для галеасов гребной ход в десять-двенадцать пар весел, скорее всего, является вспомогательным – на случай штиля или маневрирования при входе в порт.

«Ну прямо тебе турецкий флот перед битвой при Лепанто, – проворчала энергооболочка. – И еще учти: на малых галерах на одном весле сидят по три гребца, на средних – по четыре, на больших галерах и галеасах – по пять. Всего от сорока до пятидесяти тысяч сильных и стойких людей, ибо для того, чтобы получить свободу, им достаточно отринуть веру отцов и обратиться в ислам[20]. Свободных матросов, готовых принять участие в битве, и абордажников у турок примерно вдвое меньше. Очешуеть! Какая там четверть или треть гребцов-рабов от общей численности команд? Две трети, Карл, две трети. Нет у турок дефицита подневольного человеческого материала…»

«Мое имя совсем не Карл, – сухо ответил я, – ты меня с кем-то путаешь. Ты лучше скажи, как мы будем доставлять на берег такое количество призывного контингента? Как-никак это целых сто километров…»

«А зачем их доставлять? – хмыкнула энергооблочка, – сами дойдут, на веслах. Чай, не маленькие. Атаковать „Шершням“ в таком случае следует вдоль вражеского строя в промежутках межу колоннами на высоте верхних палуб галер, огонь вести с полным отворотом башенной установки в сторону, счищая с них накопившийся человеческий шлак. Ну а потом произноси свое заклинание Освобожденного Железа, генерируй Призыв – и дело в шляпе…»

«Спасибо за консультацию», – сказал я и мысленно довел до пилотесс поправки во вводную. «Шершни» сразу резко пошли вниз, заходя в атаку на вражеский флот – и тут я пожалел, что взял на это дело Профессора, Матильду и Колдуна. Нравственная закалка – это конечно хорошо, но все же зрелище массовой бойни совсем не предназначено для детских глаз. Даже нам с Коброй было неприятно смотреть, когда длинные очереди скорострельных магнитоимпульсных пушек, которым все равно, сколько перед ними слоев человеческого мяса или дерева, разом перерубали напополам десятки тел, и кровь веером брызгала во все стороны, как во время пресловутой «техасской резни бензопилой». Ноги остались на месте, а все остальное разлетелось вдребезги.

Пушечные очереди кромсали не только человеческие тела, но и ванты, мачты и прочий такелаж, из-за чего латинские паруса, наполненные довольно-таки свежим боковым ветром, тут же увлекали эту халабуду за борт. При этом кормовые надстройки, возвышающиеся над уровнем верхней палубы на высоту человеческого роста, разлетались веером щепок, как будто попали под исполинскую цепную пилу. Вжик – и никакой надстройки у галеры уже нет, а имеется бесформенная гора хлама с человеческим фаршем внутри.

Но интереснее всего получилось с галеасами. Очереди магнитоимпульсных пушек распилили их на уровне батарейных палуб, после чего все то, что было выше уровня распила, вдруг стало разваливаться на части под грохот падающих мачт, а с перекосившихся палуб в воду кувырком покатились человеческие фигурки в белых чалмах и цветастых халатах. Недоработка, однако. Пилить галеасы следовало в два прохода – сначала по уровню верхней палубы, а уже потом вдоль пушечных портов. Возись теперь с выжившими головорезами.

Но самое интересное приключение пришлось пережить матросам и абордажникам концевых галер (на головных никто даже испугаться не успел), когда они увидели, что прямо на них в боевом строю мчатся демонические сущности, дети ангела смерти Азраила, превращая все на своем пути в мелкий фарш и обломки. Самые сообразительные успели рыбкой сигануть за борт или плашмя упасть на палубу, и тем самым спасти свою жизнь. Но все самое интересное для них только начиналось, потому что «Шершни», выходя из атаки, набирали высоту перед следующим заходом, а я сказал себе: «Пора», – и грохнул по окрестностям заклинание Освобожденного Железа.

И началось… Как и в прочих похожих случаях, на всех кораблях турецкого флота цепи, удерживающие прикованных гребцов, разорвались и принялись расползаться кто куда, будто по команде «брысь отсюда». Несколько мгновений всеобщего недоумения – и гребную палубу потряс рев всеобщей ярости, когда к ненавидимым надсмотрщикам разом протянулись десятки мускулистых рук, чтобы схватить и разорвать на части. Тут не поможет ни плеть, зажатая в руке, ни ятаган на поясе, ни даже заткнутый за кушак пистоль. Остаток жизни у мучителей вышел коротким и очень неприятным. Следом за надсмотрщиками умерли барабанщики, задающие темп гребли, а потом ревущие от ярости человеческие волны выхлестнули на палубы галер, готовые сражаться насмерть за свою свободу, и застыли в недоумении при виде открывшейся картины смертоубийства и разгрома. И вот тут им на глаза попались случайно выжившие члены команды, плашмя лежащие в кровавых лужах… Как говорят в таких случаях, «после этого живые позавидовали мертвым». Уж очень большой зуб был у гребцов на своих поработителей.

А вот на галеасах гребцам некуда было вырываться, поскольку межпалубные люки оказались завалены обломками. В лучшем случае на верхнюю палубу можно было пробраться только на четвереньках. И вообще – дело сделано, пора собирать урожай. Я чувствую настроения, царящие там, внизу. Помимо восторга от неожиданного освобождения, присутствовала боевая ярость и желание поубивать своих поработителей, но почти все турки необъяснимым образом оказались убиты еще до того, как до них добрались гребцы, и это вызывало у моего призывного контингента фрустрацию, переходящую в состояние готовности к Призыву.

Это был почти тот же контингент, что я взял при штурме местного Крыма десять месяцев назад, только с небольшой поправкой. Эскадры берберских, алжирских, тунисских и египетских пиратов, в добавление к польским панам, русским боевым холопам, запорожским и донским казакам, а также пленным германским наемникам, принесли мне испанцев, итальянцев и французов эпохи Возрождения. Частью это были солдаты и военные моряки, частью мирные мореходы, частью совсем не дефицитное в Западном Средиземноморье «черное дерево». Христиан-эфиопов турки захватывали в плен сами, а вот представителей западноафриканских народностей они отбивали во время пиратских набегов у представителей прогрессивной европейской цивилизации, уже вовсю пользующейся рабским трудом. Слабые телом в гребцы просто не попадают, слабые духом давно приняли ислам и из гребцов перешли в десант.

Не все они бойцы, но таких – смирившихся и бездумно тянущих свою лямку – там абсолютное меньшинство. Из остальных, разбавленных такими же дикими бойцовыми лилитками, я со временем сформирую легионы Армагеддона, которые моя ипостась Божьего Бича сможет бросить хоть на штурм Рейхсканцелярии, хоть на Белый Дом, хоть в пламя Гражданской войны. Я уже чувствую в своих руках эту огромную, подчиненную только мне, силу, и от того у меня даже немного кружится голова.

– Елизавета Дмитриевна, – сказал я супруге, – снижаемся… Пришло время творить наш Призыв.

06 июня 1606 год Р.Х., день триста шестьдесят шестой, поздний вечер. Крым, Балаклавская бухта, Мраморный пляж.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Темнеет. В темно-синем небе проклюнулись первые звезды, а на гребнях гор по обеим сторонам горла бухты, на высоте примерно сотни метров, зажглись яркие бело-голубые магические плазменные шары, обозначающие створ фарватера и немного освещающие вход в Балаклавскую бухту. В море, на подходящих к берегу галерах, в безлунную ночь эти путеводные огни видны примерно с сорока пяти километров. А галеры действительно подходят, и их гребцы налегают на весла не потому, что над ними свистит бич надсмотрщика, а лишь затем, что впереди их ждет свобода и новая жизнь. Среди освободившихся гребцов нашлись бывшие морские офицеры, плотники и матросы – и теперь галеры, находящиеся в их власти, с каждым ударом весел приближаются к этому месту.

Другого прибежища, куда можно было бы направиться, у этих людей просто нет. Ближайшее место, где их могли бы встретить как «своих», расположено на Мальте, более чем в двух тысячах километров, по ту сторону контролируемых турками Босфора и Дарданелл. Даже для самых отважных из отважных такой поход на сильно поврежденных галерах выглядит чистым самоубийством. Турок тут для христиан – враг лютый, почти экзистенциальный; попади эти люди обратно в лапы османов, и пощады не будет никому. Простое отсечение головы для попавших в плен еще можно счесть за милость. Тридцать пять лет назад венецианский гарнизон кипрской крепости Фамагуста, согласившийся на почетную капитуляцию, в нарушение всех условий частью был беспощадно истреблен, частью обращен в рабство, а с коменданта крепости Маркантонио Брагадина за отказ от обращения в ислам турки живьем содрали кожу.

Именно поэтому мои воительницы штурмового батальона ради спасения освобожденных мной рабов разгребавшие обломки погружающихся в воду полуразрушенных галеасов, без раздумий выбрасывали в воду всех мужчин, не имевших на ногах отметин от рабских колодок, без различия их на христиан[21] и магометан. Те христиане, что пошли служить в султанский флот, не должны обижаться на свою судьбу, ибо просто ловить в море рыбу гораздо безопасней, чем служить своим угнетателям. Во время той спасательной операции мои люди подняли на борт примчавшихся по вызову челноков девятьсот восемьдесят бывших гребцов, двенадцать испуганных девок из походного гарема капудан-паши, и ни одного из тех, кто не подпадал под две этих категории.

И в то же время о Крыме, попавшем под мою руку, по всему Средиземноморью ходят разговоры, как о том месте, где сошедшие на берег рабы сразу получают свободу. Много чего говорят о властелине этого места, самовластном герцоге Серегине, и еще больше сегодня эти люди увидели собственными глазами, после чего поверили в самые небывалые небылицы, которые ходили об этом человеке, то есть обо мне. И только в одно они не поверят – в то, что я злой колдун и слуга Нечистого, ибо не может быть плохим человек, приказавший без всякой пощады истреблять жестоких гонителей христовой веры.

Там, у себя, сидя на гребных палубах галер, работу «Шершней» эти люди лично не видели, но на все сто процентов заценили ее результат. Призыв охватывает их души, и к тому моменту, когда галеры дойдут до берега, эта работа будет закончена. Лозунги «Свобода», «Равенство», «Братство» и «С нами Бог» – для меня не пустой звук, а руководство к действию, и они об этом уже знают. Те из них, кого мы вытащили с разбитых галеасов и доставили на берег по воздуху, уже прошли этот путь до конца, и теперь уже зачислены в учебные подразделения, находящиеся в мире Содома, и ждут там своих товарищей.

Рядом со мной на берегу – практически все мои главные военные специалисты: князь Багратион со своей генеральской когортой, а также Велизарий – с ним-то я и веду свой разговор, а русские генералы здесь просто в порядке обмена опытом. Им этими людьми не командовать и в бой их не вести. А вот Велизарий – совсем другое дело. Его первый ударный легион, укомплектованный подобным контингентом, уже отличился на Крымской войне при обороне Сапун-горы, и на русско-японской войне при обороне Порт-Артура во время дела на горе Высокой. При этом второй, третий и четвертый легионы пока считаются резервными и служат либо источником маршевых пополнений для возмещения понесенных потерь, либо по ротации выставляют в первую линию полностью укомплектованные когорты – взамен тех, что отводятся на отдых и пополнение. А значит, при формировании ударной армии как раз нашему военному гению и карты в руки. Если русское воинство под командованием Петра Багратиона я, в ипостаси Защитника Земли Русской, смогу использовать только при обороне российских пределов от вторжений иноплеменных завоевателей, то будущее соединение Велизария – это длинная рука Божьего Бича, не подпадающая ни под какие ограничения мира и места применения.

– Господин мой Велизарий, – сказал я своему собеседнику, – в ближайшее время вам предстоит еще одно большое дело. Четыре ваших легиона предстоит развернуть в полнокровную армию, фактически удвоив имеющийся в вашем распоряжении личный состав. Ваших старых бойцов и командиров, уже прошедших полный курс обучения и имеющих боевой опыт, необходимо использовать в качестве кадрового ядра. С моей точки зрения, наилучшим решением будет не создание новых подразделений, а развертывание центурий в манипулы, манипул в когорты, при этом лучшие из рядовых бойцов, имеющие склонность к командованию людьми, превратятся в деканов, а лучшие командиры продвинутся по службе на один шаг. Вы же сами, заняв должность командующего армией, получаете чин генерал-лейтенанта артанской армии, или, на старые римские деньги – проконсула.

– Господин мой Сергий, ваше приказание будет выполнено со всем возможным тщанием, – кивнул Велизарий, ничуть не изменившись в лице. – Укажите сроки, в которые должно быть осуществлено такое переформирование.

– Чем скорее, тем лучше, господин мой Велизарий, – ответил я. – В следующем мире я в основном буду опираться на армию генерала Багратиона и кавалерийский корпус, а потом мне понадобятся все возможные силы. Там будет настоящий Армагеддон – такая битва добра и зла, что после той бойни все предыдущие наши дела, даже последнее под Порт-Артуром, покажутся легкой забавой.

– Я знаю, господин мой Сергий, – вздохнул Велизарий. – В ночь перед тем, как ты призвал меня на свою службу, мне снился сон, в котором я, снова молодой и бодрый, командовал твоим войском, бьющимся в последней битве с силами зла. И та битва не была обычной битвой, в которой свистят стрелы и с лязгом скрещиваются мечи. Там непрерывно гремел гром, били в землю черные молнии, вздымающие столбы разорванной земли, и ползли по земле плюющиеся огнем железные черепахи, а в небе с воем сцепились в схватке стаи ужасных драконов, несущих смерть всему живому. В том сне мы победили, и была велика радость всех христианских народов. И чем дольше я служу тебе, господин мой Сергий, тем больше мне становится понятен тот сон.

– Это и был сам Призыв, господин мой Велизарий, – ответил я. – Скорее всего, тогда ты уловил мои собственные мысли. О той войне я думаю с тех самых пор, как начал свое восхождение по мирам. Ту войну можно сравнить только с нашествием гуннов, а Гитлера – с Аттилой, но есть и одна разница. Гунны изначально были бесхитростно жестокими варварами, вроде тех же авар или татаро-монгол, а германские нацисты обратились к злу сознательно, отбросив как ненужную ветошь правила цивилизованного поведения и христианского милосердия, а самого Гитлера стоит считать не иначе как воплотившимся Антихристом. До недавних пор я почитал, что сокрушить это мерзость и вбить ее в прах, не дав свершиться самым тяжким злодеяниям, будет главной задачей на моем многотрудном пути, но теперь я в этом уже не уверен. Самые тяжелые наши сражения будут греметь еще выше – там, где Сатана вошел в мир не рыкающим львом, а хитрым льстивым лисом. Именно там, предварительно набрав сокрушительную мощь, мы должны остановить наступление наползающей Тьмы, наголову разгромить ее силу и выбросить Отца Лжи во тьму внешнюю, где ему только и место. Именно там, по большому счету, мне и понадобятся ваши железные легионы, которые выполнят любой мой приказ в любой части света.

– Так, и что же, Сергей Сергеевич… – скептически кривя губы, вступил в разговор Багратион, – вы считаете, что русский солдат будет не в состоянии выполнить поставленную вами задачу, и оттого стремитесь набрать в свою армию людей без рода и племени, этаких новых янычар?

– Вы зря иронизируете, Петр Иванович, – ответил я, – русский солдат хорошо защищает свою страну, но одной обороной войны не выигрываются. Кроме щита, необходимо иметь еще и меч. У ваших людей нет и не может быть священной ярости против мировых злодеев нашего будущего, а потому они не смогут сражаться против них с полной отдачей. Приказ захватить и вычистить Стамбул, превратив его в Константинополь, они восприняли с восторгом, но я не уверен в их энтузиазме, если поступит приказ взять и разрушить, к примеру, Вашингтон или Лондон. Чтобы ощущать святость такого приказа необходимо родиться и жить в родные мне времена. Поэтому мои ипостаси Бича Божьего и Защитника Земли Русской несколько разделяются, подобно правой и левой руке, и в каждой из них будет свой инструмент. Примите это как данность, Петр Иванович, и не обессудьте.

– В таком случае, Сергей Сергеевич, я не вижу смысла вам возражать, – кивнул Багратион. – Наверное, вы знаете, что делаете, а я ошибаюсь, ведомый предубеждением, вызванным моим неведением. Ведь я также весьма скептически отнесся к доукомплектованию гренадерских рот подчиненной мне армии вашими бойцовыми остроухими бабами, но теперь вынужден признать, что результат оказался превыше всяких похвал. Эти ваши воительницы не только сильны, дисциплинированны и храбры до безумия, они еще весьма благотворно воздействуют на наших солдатиков, которые готовы разбиться в лепешку, но не ударить в грязь лицом перед бабским составом. Тогда я еще раз убедился в том, что вам, как человеку, происходящему из мира, опережающему наш на две сотни лет, скорее всего, виднее, что и как нужно делать. А еще я, несмотря на то, что происхожу из древнего царского рода, никогда бы не решился взвалить на себя даже ношу самовластного монарха, ответственного перед Богом за все, что может случиться в подвластном мне государстве, не говоря уже о должности Божьего Посланца, в чьи обязанности входит переделывание истории целых миров. Ранее такое было возможно только для Иисуса Христа. А вы тянете этот тяжкий воз как бы даже без особого надрыва, в то время как мое генеральское дело – подчиняться вышестоящим и командовать нижестоящими.

– Я точно так же, как и вы, Петр Иванович, подчиняюсь вышестоящему и стремлюсь как можно лучше делать свое непростое дело, – ответил я. – И не надо равнять меня с Христом. Ведь он, будучи Сыном Божьим, принес в мир непререкаемые истины, а я всего лишь своим мечом стараюсь вколотить их в особо упрямые головы, считающие, что одни заветы они исполнять будут, а другие нет, потому не хочется. И насчет моего монаршего статуса вы тоже ошибаетесь. Настоящий монарх своим Призывом способен привлекать к себе не только воинов, но и тружеников, в чем я убедился совсем недавно, понаблюдав за одним своим протеже, выказавшим такую способность. А у меня это не так, поэтому я всего лишь военный вождь с некоторыми монаршими прерогативами. Чтобы стать настоящим монархом, мне потребуется осесть в выбранном мире, пустить в него корни и полностью отождествить свою личность с отданным мне в ленное владение русским государством. Великое княжество Артания для этого совершенно не подходит, ибо тот мир чужд моей сущности, и там я должен неизбежно завянуть, как африканская пальма, пересаженная на наш родной среднерусский простор.

– А как же ваша Великая Артания? – спросил Багратион. – Неужто вы бросите ее на произвол судьбы и умоете руки, когда статус ее самовластного монарха более не будет вам нужен для легализации среди других царствующих особ?

– Неужто вы, Петр Иванович, так и не поняли, что у меня нет привычки бросать доверившихся людей мне на произвол судьбы и умывать при этом руки? – с легким раздражением произнес я. – Понтий Пилат – один из самых нелюбимых мной исторических персонажей. Мой адъютант и приемный сын Ув за то время, что осталось ему до полного возмужания, пройдет у меня полный курс обучения на самовластного монарха. И в тот день, когда ему исполнится двадцать один год, я передам ему Артанскую корону, оставшись лишь номинальным покровителем и защитником созданного мною государства. В отличие от меня, он – плоть от плоти и кровь от крови того мира и того народа, и потому будет ему хорошим государем, полностью отождествляющим себя со своими подданными. Я знаю этого юношу уже полтора года, и с полной уверенностью могу сказать, что это будет именно так. А вас я могу заверить, что все мои Верные, кем бы они ни были, будут приняты как родные в том русском государстве, которое Господь собирается отдать мне в ленное владение, в каком бы году оно ни находилось. Никто не будет брошен, и всем найдется дело в соответствии со способностями и темпераментом, и вас это тоже касается. Но сейчас хватит разговоров о посторонних вещах, они уже подходят…

Приближение своего призывного контингента я почувствовал уже давно, сначала энергооболочкой, а потом и всей сущностью Бога Войны. И вот в неверном свете зажженных на гребнях холмов маячных огней показалась первая галера, под мерное уханье барабана ритмично взмахивающая веслами, а за ней еще и еще. Вот первая галера тыкается носом в песчаный пляж, весла бессильно повисают, и из недр гребной палубы наверх, сначала неуверенно, а потом быстрее и быстрее, начинают выбираться гребцы, одетые только в белые полотняные порты и такие же рубахи. Некоторые из них вооружены абордажными саблями и пистолями, которые они забрали у истребленных «Шершнями» башибузуков, руки других пусты. Они спрыгивают в воду, оказавшись в ней, кто по колено, кто по пояс, а кто и по грудь, после чего идут к нам. Как только галера оказывается пуста, над ней, едва видимый в ночном мраке, зависает свистящий импеллерами малый челнок с «Неумолимого», цепляет ее своими гравитационными захватами и, с натугой выдернув из воды, отволакивает вглубь суши, где ее дальнейшая участь – превратиться в дрова. Иначе нельзя, ведь на этом участке пляжа способны причалить не больше десятка галер, а их сюда идет почти сотня.

Зрелище, надо сказать, не для слабонервных. Вчерашние гребцы, задрав головы, взглядами провожают свою каторгу[22] на пути к месту ее последнего упокоения. Но шока нет. После того как они наблюдали результат работы эскадрильи «Шершней», весь шок из этих людей давно вышел, да и о Крыме теперь ходит слава как о сказочной стране, в которой возможно все.

Но не успела галера исчезнуть за едва видимым во тьме гребнем горы, как ко мне из темноты подходит знаменная группа. Я выдергиваю из ножен свой меч, после чего становится светло как днем, и начинаю говорить на латыни, а энергооблочка повторяет за мной на турецком языке, местном лингва-франко. Но в любом случае, те, кто готов немедленно принять Призыв, слышат меня прямо из ума в ум, а остальные мне уже не особенно интересны.

– Все, кто хочет носить оружие и вместе со мной сражаться со злом, – громко произношу я, – неважно, какой он веры, какой расы и какого народа, пусть отойдут направо. Те, кто хочет вернуться домой и жить мирной жизнью, должны отойти налево. Делайте выбор прямо сейчас, и не жалейте потом о своем выборе, потому что каждый получит свое сполна. Готовые принести мне воинскую присягу прямо отсюда пойдут к месту расположения моих учебных подразделений, где их начнут учить военному делу самым настоящим образом. А те, кто решит вести мирную жизнь, смогут выбрать, остаться им в моих владениях и заняться мирным трудом по своему предпочтению или отправиться на Мальту, во владения ордена госпитальеров.

Толпа бывших гребцов делится на две неравные половины; большая часть (примерно две трети или даже три четверти) движется направо, где их уже ждут тевтонские сержанты-инструктора. Значительная часть тевтонских офицеров, унтеров и солдат, оставшихся не у дел после сокращения герром де Мезьером непомерно раздутой армии, эмигрирует из мира Подвалов, но предпочитает не присоединяться к своим соплеменникам в мире Содома, а записывается на мою службу. Для тевтонов служба настоящему Богу Войны – это как валерьянка для котов, и, едва оказавшись в пределах Запретного Города, они сразу кладут к моим ногам свои мечи. От них у меня командный состав в легионе Велизария и инструктора учебных подразделений, тем более что в своей тевтонской армии эти люди занимались тем же самым. Они знают, что следует делать для того, чтобы превратить почти неуправляемую толпу новобранцев в железные когорты, которые потрясут еще не один мир.

И лишь небольшая часть бывших гребцов идет налево. Ошибки в выборе быть не может. Обнаженное оружие Бога Войны, которое эти люди считают мечом архистратига Михаила, с неумолимой силой зовет к себе настоящих воинов, и в то же время пугает людей мирных призваний. Я чувствую, что большинство из тех, что выбрали мирный труд, предпочтут остаться у меня в Крыму. Современная Европа – это еще тот клубок скорпионов и ехидн, где человек без гроша в кармане запросто может оказаться рабом своего единоверца, у которого эти гроши имеются в достаточном количестве. И это хорошо, потому что эти люди будут значительно лояльнее хоть мне, хоть императрице Дагмаре, чем жившие тут прежде греки, армяне, евреи и готы. Сейчас их тоже накормят и напоят, разведут по палаткам, а на следующее утро мои люди начнут сортировку, не прибегая к каким-то магическим приемам.

Теперь надо как можно скорее провести с добровольцами ритуал групповой присяги, потому что к пляжу уже подходит следующая галера, и оттуда прекрасно видно все. Как только она причалит, все начнется сначала.

Продолжая держать меч в поднятой руке, я поворачиваюсь к призванным и произношу слова взаимной Страшной Клятвы:

– Знайте, что я клянусь убить любого, кто скажет, что вы все вместе и по отдельности не равны мне, а я не равен вам. Я клянусь убить любого, кто попробует причинить вам даже малейшее зло, потому что вы – это я, а я – это вы, и вместе мы сила, а по отдельности мы ничто. Я клянусь в верности вам и спрашиваю: готовы ли вы поклясться в ответ своей верностью мне и нашему общему дело борьбы со злом, в чем бы оно ни заключалось?

Все, дело сделано – они мои, а я их. Инструкторы уводят в раскрывшийся портал возбужденно гомонящую учебную манипулу, а в песок пляжа уже тыкается носом следующая галера. И все начинается сначала…

08 июня 1606 год Р.Х., день триста шестьдесят восьмой, поздний вечер. Константинополь (бывший Стамбул), дворец Топкапы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Это был день ярости и гнева. Стамбульская операция началась на рассвете и продолжалась почти до полудня. Исходной точкой для прокладывания порталов стал Бахчисарайский фонтан, и в первой волне десанта, нацеленной на дворец Топкапы, пошли сводные штурмовые когорты из первого ударного легиона, командование над которыми я взял на себя. Ну и, конечно же, рядом со мной была Кобра, без нее в таком деле никак. Дворцовый комплекс, отделенный от остального города крепостными стенами, представлял собой особо мощный узел обороны, но год назад мы таким же манером уже брали Ор-Капу, и знали, что положено делать в подобных случаях. Вторая группа сводных штурмовых когорт была нацелена на Семибашенный замок, и там десантом командовал сам Велизарий – у него уже имелся опыт захвата изнутри города Неаполя. От нас с Велизарием требовалось не дать улизнуть никому из султанского семейства, вывезти или уничтожить (утопить в море) сокровища или убить важных заключенных, содержащихся в Семибашенном замке.

Доверить солдатам Багратиона задачу штурмовать сильные узлы обороны я попросту не решился. Основной упор при их переподготовке делался на полевую тактику. Части армии Багратиона брали городские кварталы, причем в деле был только первый корпус генерала Горчакова, а второй корпус генерала Тучкова-старшего оставался в резерве. Генерал-лейтенант Андрей Иванович Горчаков прославил свое имя боем за Шевардинский редут, в котором не получил ни царапины, но через два дня на Бородинском поле был тяжело ранен и вместе с другими героями эвакуирован в Тридесятое царство.

Дивизию Тучкова-младшего я нацелил на Галату и Перу, находившиеся за Золотым Рогом, и там было проще всего, потому что население, преимущественно христианское, не оказывало сопротивления. Две других дивизии Воронцова и Неверовского высадились у так называемой «стены Феодосия» с задачей наступать через город в восточном направлении, отжимая турок к дворцовому комплексу – после захвата штурмовыми когортами я намеревался занять его частями из состава резервного корпуса Тучкова, а выполнивших свою задачу штурмовиков отвести в тыл. То же мы собирались проделать в Семибашенном замке, ибо обороняться на стенах сильного укрепления – это не то же самое, что брать их штурмом.

Когда мы планировали эту операцию, то ожидали самого ожесточенного сопротивления во дворце Топкапы и Семибашенном замке, где были дислоцированы сильные янычарские гарнизоны. Однако получилось так, что ожесточенное сражение, случившееся при продвижении дивизий Воронцова и Неверовского через городские кварталы с турецким населением, полностью затмило яростные, но кратковременные бои при захвате обеих цитаделей. Уже через час после начала операции отборные янычары, охранявшие султанский дворец, были убиты, сам султан вместе со своим гаремом попал в плен, а через портал из Бахчисарая прибыла команда Мэри, чтобы начать процесс вывоза добычи, в то время как за стенами, огораживающими дворцовую территорию, только разгоралось яростное сражение.

Вооружившись тем, что оказалось под рукой, стамбульские обыватели, среди которых оказалось преизрядное количество отставных янычар и резервистов[23], оказывали фанатичное сопротивление русским солдатам. Они бросали в них камни и прочую дрянь с нависающих над улицами балконов, кидались на них с ножами в тесноте узких переулков и при зачистке их домов. При этом нередки были случаи, когда турецкие мужчины сами убивали своих женщин и детей, чтобы потом, яростно вопя, с ятаганом в руке кинуться на длинные ножевые штыки трофейных «арисак». Точно так же, оскалив зубы, сопротивляется своему убийце загнанная в угол крыса.

И тогда я рассвирепел. Этот город жил за счет государственного бандитизма, втягивая в себя богатства, награбленные на покоренных территориях. Ценой его благополучия стали горе, кровь и слезы огромного количества людей. И эти твари, только себя считающие настоящими людьми, а всех остальных называющие неверными собаками, еще смеют сопротивляться, когда за ними пришел Бич Божий? И ведь среди них нет ни одного воина в истинном понимании смысла этого слова – все они скорее бандиты, разбойники с большой дороги, которых в случае большой битвы необходимо подпирать сзади заградотрядом с пулеметами. И дерутся они сейчас не за какие-то идеалы, а за чувство национального и религиозного превосходства, да за то, что на протяжении жизни нескольких поколений было нажито ими непосильными трудами на ниве грабежа и разбоя. Покойнику Аресу такие люди, конечно, понравились бы, а у меня они вызывают только отвращение.

«Турок мужеска пола и с оружием в плен не брать, – отдал я мысленную команду своим Верным, – щадить только баб и ребятишек, а вы, Елизавета Дмитриевна, поднимайте в воздух „Каракурта“ и эскадрилью „Шершней“. Любые очаги сопротивления давить с воздуха без всякой пощады, даже если это окажутся мечети. Исключение делать только для бывших христианских храмов. Исполнять!»

А потом, пока «Каракурт» и «Шершни» готовились к вылету и мчались сюда от Севастопольской бухты, я грохнул по Стамбулу и окрестностям сначала заклинанием Освобожденного Железа, а потом и заклинанием Мобилизации, призывая всех угнетенных и обиженных хватать то, что попадает под руку, и яростно нападать на своих турецких господ.

И началось… Даже в гаремах далеко не все полоняники были высокопоставленными евнухами и любимыми наложницами, довольными «карьерой», сделанной в этом бандитском обществе, а что уже говорить о тех, чьим повседневным тяжелым подневольным трудом и существовал этот грандиозный разбойничий притон. Поднялось даже местное греческое население, являвшееся пережитком давно почившей в бозе Византийской империи. В качестве самостоятельной военной силы эти люди не представляли собой чего-то отличного от нуля, но в момент яростного и ожесточенного штурма они смогли сказать свое веское слово, разбив единый фронт сопротивления на отдельные очаги.

Потом в воздухе появилась авиация, и моей энергообочке пришлось немного поработать авианаводчиком. «Шершни» по одному давили всякую мелочь, в основном укрепленные дома пашей и беев, чьим нукерам удалось справиться с восставшими рабами. Когда в полуразрушенное строение врывались русские солдаты, пощады внутри в горячке яростного боя не было никому. Единственный «Каракурт», прилетевший чуть позже, занялся мечетями и медресе, внутри которых забаррикадировались религиозные фанатики. Первой его целью стала осажденная нашими войсками мечеть Сулеймание. Я представлял себе полную мощь его залпа, и ожидал, что после первого же захода этот комплекс строений в результате сильнейшего взрыва превратится в груду развалин, через которые к небу пробиваются языки яростного пламени и густой черный дым. Но, на первый взгляд, ничего не произошло, только несколько сотен самых непримиримых врагов вдруг исчезли из поля зрения моей энергооболочки. А «Каракурт» уже заходил в атаку на следующую цель…

«В чем, собственно, дело? – мысленно спросил я у своих Верных, пилотов „Каракурта“. – Почему указанная вам цель не уничтожена?

„Обожаемый командир, докладывает командир корабля амазонка Пелагия, – услышал я мысленный ответ, – дело в том, что перед вылетом ваша супруга Елизавета дочь Димитрия приказала демонтировать на „Каракурте“ штатное вооружение и установить вместо него парализующие пушки. Господин Клим Сервий сказал, что у тех, кто попадет под наш удар, гарантированы шесть часов полного покоя…“

Эта Пелагия – одна из тех подлежащих отчислению и продаже в рабство гимнасисток-неудачниц, которых мы выкупали у мадам Кибелы за пять солидов, намереваясь использовать их в качестве кадрового резерва для нашего войска. Кто же тогда мог предположить, что некоторые из этих девочек взлетят так высоко в буквальном и переносном смысле? И моя Елизавета Дмитриевна тоже хороша. Я ведь уже в самом деле был готов в щебень разнести все узлы сопротивления, невзирая на их историческую и культурную ценность, а она, намного лучше зная возможности „Неумолимого“, смягчила последствия моего гнева, применив наиболее гуманную разновидность оружия. Отсюда вывод – тщательнее аккуратней надо планировать свои действия, не поддаваясь чувству гнева, чтобы потом не было стыдно ни перед Небесным Отцом, ни перед людьми. Ведь, помимо Понтия Пилата, одним из самых нелюбимых мною исторических персонажей является американский президент Гарри Трумэн, приказавший с целью устрашения всего мира испытать ядерное оружие на живых людях.

Позже я узнал, что когда русские солдаты ворвались на территорию мечети, прекратившую огрызаться ружейными выстрелами, ни у кого из них не поднялась рука закалывать штыками и стрелять скорчившихся в позе кататонии турок. Русские же люди, мгновенно остывающие в тот момент, когда враг становится бессилен и безоружен. Кстати, объявившаяся там Лилия осмотрела страдальцев, и сказала, что действие этих орудий ничуть не походит на результат применения магического заклинания парализации. Скорее, можно сказать, что мозг этих людей приведен в состояние самой черной меланхолической депрессии, когда окружающий мир становится настолько отвратителен, что даже самые отчаянные головорезы стремятся спрятаться от него внутрь себя. Та Империя, которой прежде служил „Неумолимый“, не только разрушала миры с нечеловеческим населением, осуществляя тотальный геноцид, но и была вынуждена подавлять мятежи проконсулов и народные восстания на собственных планетах. Именно для таких задач и было разработано оружие нелетального воздействия, чтобы высадившийся после удара с орбиты десантный корпус мог без особых потерь и суеты приступить к отделению агнцев от козлищ.

И вот теперь агнцев от козлищ придется отделять уже мне. Точнее, агнцев там почти нет, за исключением детей, еще не доросших до тележной чеки, и наложниц-полонянок, которые еще окончательно не отуречились и не забыли о своем первородстве. А то ведь Стокгольмский синдром – он такой… И вот теперь, следуя моему распоряжению, русские солдаты принялись сортировать полон. Мужчин, найденных при оружии – отдельно. Мужчин без оружия и мальчиков-подростков – отдельно. Женщин и девочек-подростков – отдельно. Малых детей обоих полов – отдельно. Что касается не участвовавших в сопротивлении некомбатантов, то кого-то из них я переселю в мир Славян, кого-то – в мир Содома. А вот люди, в своем прошлом совершавшие разные злодеяния над теми, кого они считали неверными собаками, грабившие, насиловавшие, убивавшие безоружных и обращавшие их в рабство, следует прилюдно подвернуть самой страшной казни. Такие у меня правила, просто я пока не знаю, как организовать этот Процесс Века, который без всякой огульности разом осудит несколько тысяч преступников. Надо по этому поводу переговорить с Бригиттой Бергман – быть может, она, как маг Истины, сможет подсказать наиболее приемлемое решение этой задачи.

Тогда же и там же.

Сержант СПН ГРУ Кобра, в миру Ника Зайко, Темная Звезда, маг огня высшей категории.

Это была славная работа. В рассветный час мы обрушились на султанский дворец, будто разъяренные ангелы мщения, застав турок в момент совершения намаза. Внезапный визит лисы в курятник, и тот вызывает меньше переполоха. И я, с зажатой в руке Дочерью Хаоса, возглавляла это веселье. Вот полсотни усатых бритомордых[24] янычар в высоких белых шапках, вздувая фитили своих мушкетов, строятся к бою. Это личная охрана султана, отборные из отборных – но прежде, чем они дали залп, я взмахнула правой рукой и с острия моей любимой сорвался плазменный шар, угодивший прямо в середину толпы. Эффект – как при попадании из „Шмеля“, и даже лучше. Те, что стояли в самой середине, разлетаются во все стороны горящими клочьями, остальные отчаянно вопят, объятые яростным пламенем. Более того, дверь во дворец, которую прикрывали собой эти недоделки, тоже разлетелась горящими щепками.

Дорога вперед открыта, поэтому я с отрядом отборных головорезов врываюсь внутрь, пока под открытым небом кипит яростная схватка, в которой бойцы штурмовой когорты, в своем большинстве бывшие галерные рабы, без всякой пощады вырезают всех, кто схватился за оружие. Не трогали наши бойцы только тех, кто с самого начала операции упал ниц и не шевелился. Наш Серегин всегда отмеряет меру насилия по силе сопротивления, так что пусть себе живут. Внутри дворца тоже была резня: сначала местные бабуины – и бородатые и бритомордые – лезли на нас, выставив вперед свои железки, зажатые в потных кривых ручонках, и мы с Дочерью Хаоса в хмельном упоении битвы убили их всех, и в этом нам помогали штурмовики, частым ружейным огнем поддержавшие нашу яростную атаку. А потом те, что уцелели в первой схватке, бежали от нас, и смерть от пуль и моих плазменных шаров настигала их в спины.

Батя врывался во дворец во главе другого такого же ударного отряда, с противоположной стороны, но только там, насколько я понимаю, все было совсем по-другому. Его обнаженный меч Бога Войны, сияющий светом Первого дня Творения, приводил аборигенов в священный ужас, и те разбегались от него прочь, будто узрели явившегося за их черными душами ангела смерти Азраила. Но это им не помогло: штурмовики имеют приказ вооруженных людей в плен не брать, а потому истребляли бегущих частыми выстрелами в спину. Сам Серегин для такого слишком благороден, впрочем, и он понимает, что бегущий враг может развернуться для того, чтобы снова напасть. Опять же там спасся только тот, кто, только завидев ярко сияющий меч, сразу бросил оружие и бросился на пол ниц, прикрывая руками свою никчемную голову.

Две атакующих волны встретились в зале, где султан обычно совещается со своими визирями. Последний яростный очаг сопротивления, помещение завалено трупами застреленных и порубленных султанских телохранителей-янычар – и вот все кончено. Юный, еще безусый (всего-то шестнадцать лет) султан Ахмет и две его шлюхи-наложницы, каждая из которых держит на руках по двухгодовалому ребенку, остаются без всякой защиты. Мальчишка хватается за висящий у него на поясе меч Османа, но это даже не смешно. Батя тут же одним легким движением выбивает у него из руки эту железку, и та со звоном отлетает в сторону.

– Ну что, придурок, допрыгался? – с презрительными интонациями в голосе говорит он, и энергооболочка послушно переводит эти слова на турецкий. – Разбудил лихо, которое спало тихо? Моей целью в этом мире было только усиление Московского царства и прекращение начавшейся в нем Смуты, но ты заставил меня всерьез отнестись к существованию твоего бандитского государства. Теперь пеняй только на себя.

Султан Ахмет (точнее, уже бывший султан) затравлено оглядел заполнивших залу рослых, битых жизнью мужиков, среди которых попадались такие же рослые бойцовые остроухие. Обмундированные в одинаковую до последней мелочи штурмовую экипировку и вооруженные самым разным оружием, кому что было по душе, они улыбались, глядя на унижение низвергнутого в прах турецкого султана. Баюкая вывихнутые пальцы на правой руке, он выкрикнул:

– Кто ты такой, урус, чтобы говорить мне, Повелителю Правоверных, такие горделивые слова? Ты можешь меня убить, но держава Османов очень сильна, и в ней множество храбрых воинов, которые как один поднимутся на священную войну против неверных, и ты погибнешь от их ярости!

– Ты что, до сих пор не понял кто я такой? – удивился Батя. – Я – Бич Божий, которому самим Всевышним даны сила и право разрушать одни государства и возводить на их месте другие. Я – тот, кто идет через миры, ликвидируя неустройства и восстанавливая справедливость; и горе тому, кто вызовет на себя мой гнев. Мне незачем тебя убивать. Сначала ты своими глазами увидишь, как армии, которые непременно соберутся со всех концов державы Османов, чтобы вернуть этот город под свою власть, падут тут как один человек, ибо я в состоянии бросить против них силу неодолимой мощи. И вот когда это произойдет, твое государство потрясут мятежи, и оно распадется на множество мелких частей – точно так же, как распалась когда-то Византия, после того как латиняне-крестоносцы обманом захватили Константинополь. И только после этого тебе, вместе с двумя твоими девками, настанет время отправляться в изгнание голыми и босыми – в такое место, откуда иди ты хоть сто лет, все равно никуда не придешь. Там у вас не будет ни слуг, ни рабов, и все, что вам понадобится для жизни, придется добывать своим собственным трудом.

Тут в небесах прогремел отдаленный гром, а обе девки разом тихо зарыдали, живо представив свою печальную судьбу. Обе были рождены православными христианками, но, будучи захваченными в рабство, предпочли покориться обстоятельствам и, приняв ислам, делать в султанском гареме карьеру султанской наложницы: родить сына, возвести его на трон и, получив титул валиде-султан (матери султана), добиться высшего положения в османской женской иерархии.

– Если ты и в самом деле посланец Всевышнего, то почему ты оказываешь помощь не правоверным, а неверным урусутским собакам, упорно не желающим принимать истинную веру? – недоумевающе спросил бывший султан.

– А ты что, и в самом деле не понимаешь? – удивился Батя. – Разве не говорил вам Пророк, что люди Книги, которые верят в Христа, являются вашими первейшими братьями? Но для вас, осман, слово „брат“ – это пустой звук. Ради власти и богатств сыновья у вас убивают отцов, отцы – сыновей, а один брат убивает другого, даже если они рождены одной матерью. Конечно, такое случается и среди христиан, но там это исключение и величайший позор, а у вас это – правило, освященное силой закона. Причина того, что османам удалось создать такую большую державу, не в их силе, а в слабости окрестных народов, время силы которых еще не пришло. Всевышний любит всех своих детей, и ему больно смотреть, что вы творите с покоренными вами народами. Да что я тут с тобой разговариваю – приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Батя кивает каким-то своим мыслям и обводит мечом круг, после чего прямо в зале открывается окно портала в Бахчисарай.

– Парни, – говорит он, обращаясь к штурмовикам, – возьмите этих троих и бросьте их в зиндан. Там им самое место. И заберите у этих девок обоих детей, они-то уж точно не виноваты в том, что их отец навлек на себя мой гнев. Передайте их моей супруге и скажите, что я решил воспитать их как своих. Она точно знает, что положено делать в таких случаях.

– Добрый господин! – сказала вдруг одна из девиц на вполне понятном русском языке, доставая из-за ворота платья маленький крестик на серебряной цепочке. – Мое настоящее имя – Евдокия, и, хоть турки зовут меня Махфируз Хадидже, я не предавала христовой веры[25]… Прошу вас, не отправляйте меня в зиндан и не отбирайте моего сына…

– Хорошо, – сказал Батя, – поместите ее отдельно и в человеческих условиях, вернусь – разберусь. И все на этом. Исполняйте.

Две бойцовые остроухие потащили в портал брыкающегося и упирающегося бывшего султана, а его женщины, склонив головы, сами пошли следом.

Шестьсот двадцать второй день в мире Содома, утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

Закончив все свои дела в Константинополе мира Смуты, я вернулся к себе в Башню Силы. Военным комендантом города был назначен князь Багратион, а комендантом дворца Топкапы, до тех пор, пока команда Мэри не закончит приватизировать тамошние сокровища, я сделал Дока, ибо Змей нужен мне в другом месте. При этом дополнительные поисковые группы обшаривают в городе полуразрушенные дома пашей и беев, ведь мой начальник финансовой службы – это такой дотошный Шейлок, что у него не пропадет даже мелкая серебряная монетка. Не забыл я и про Махфируз-Евдокию, лично взял ее за руку и отвел на собеседование с товарищем Бергман, после чего, получив заключение, что у этой девицы нет никакого второго дна, сдал ее на попечение бойцу Птице. Вот тебе, Анна Сергеевна, еще один брошенный котенок, и будь добра, приюти его, обогрей и накорми. А вот бывшего султана со второй его сожительницей я оставил в зиндане до особого распоряжения. Пусть посидят и подумают о своей печальной судьбе.

А у меня сейчас совсем другие заботы – пора возвращаться в мир русско-японской войны и заканчивать там свои дела. Поскольку процесс превращения рабочего движения в еще одну опору трона движется как по маслу, то мне пора переключаться на чистку элиты и внешнеполитические задачи. Эту элиту мы пока что только надкусили, выхватив из нее такой особо жирный кусок, как Великий князь Владимир Александрович с супругой, но эту ниву еще пахать и пахать. Теперь пришло время заняться господином Витте и его камарильей, или, быть может, лучше приурочить это дело к подаче императору рабочей петиции. Не знаю, не знаю. Когда-то, начиная дела в мире Славян, я беспокоился об отсутствии у меня больших тактических и стратегических талантов, и вот теперь опасаюсь оказаться несостоятельным как политик.

Все же мир Смуты по сравнению с двадцатым веком – просто детский сад. В мире Бородинской битвы я ограничился рокировкой императоров и минимальными перестановками в верхушке. А в мире Крымской войны мне не потребовалось даже этого, ибо все нужные люди и так уже были на своих местах, и там я по большей мере старался смешать карты у европейских игроков. И вот теперь Великая княгиня Елена Павловна и граф Алексей Орлов, проходящие в мире Содома лечение от старости, все время, свободное от медицинских процедур, проводят в библиотеке танкового полка, штудируя историю второй половины девятнадцатого века. Соваться дальше я им не советовал, потому что если они вместе с Александром Николаевичем хорошо сделают свое дело, то их двадцатый век, как и в мире Контейнеровоза, никаким местом не будет похож на наш.

Кстати, ожидаемого вступления Британской империи в войну на стороне Японии так и не произошло, видимо моя персона и стремительный разгром самураев напугали джентльменов до печеночных колик. Если бы я вел себя тихо и не отсвечивал, то сэр Артур Бальфур, возможно, еще и набрался бы храбрости, но, поскольку Санкт-Петербург буквально гудел от моей бурной деятельности, в Лондоне предпочли бросить карты, зафиксировав убытки, и самым явным образом начали готовиться к следующему раунду. Там хорошо понимают, что непосредственно Британии Россия угрожать не может, а чемпионат по политическому покеру, где победителю достанется мировое господство – дело очень долгое. Я даже представляю себе, каким может быть этот следующий раунд. Соглашение о Сердечном Согласии уже заключено, поэтому теперь британские дипломаты начнут сколачивать альянс из Британии, Франции, Германии, Австрии, Турции и, возможно Румынии со Швецией, чтобы, когда как я исчезну с горизонта, толкнуть всю эту громаду в сторону России.

Но как раз британские дела нашли меня сами. Едва я вернулся, Птица сообщила, что со мной желает встретиться Великая княгиня Ольга Александровна. Человек она неплохой, цельный, честный, совестливый и даже добрый и я, даже находясь в недоумении о цели этого визита, дал свое согласие на эту аудиенцию.

В моем кабинете мы беседовали наедине. Ольга тихонечко постучала в магическую имитацию двери, я сказал: „Войдите“, – и невидимый слуга услужливо поработал швейцаром. Ох, любили комфорт содомитянские маги, еще как любили… Наверное, даже на толчок их на руках носили невидимые слуги, и они же за обедом клали им в рот самые сладкие кусочки. Сбылась мечта хохла о галушках, которые сами макаются в сметану и сами прыгают в рот.

– Здравствуйте Ваше Императорское Высочество, – по возможности куртуазно произнес я (школа Генриха Наварры). – Садитесь, пожалуйста, и скажите, как ваше самочувствие и вообще общее впечатление от пребывания в моих владениях?

– Ох, Сергей Сергеевич… – вздохнула Ольга, присаживаясь на стул, – зачем же вы так официально? Ведь мы с вами находимся в равных достоинствах, и поэтому, общаясь без свидетелей, можем называть друг друга просто по именам.

– Допустим, Ольга, – сказал я, переходя на тот стиль общения, который между собой использовали местные русские офицеры, находясь вне строя, – но вы не ответили на мой вопрос…

– Самочувствие у меня прекрасное, – ответила Ольга, – и впечатления от ваших владений самые благоприятные. Но я с вами сейчас хотела поговорить совсем не об этом.

– Слушаю вас, Ольга, – сказал я, – и не стесняйтесь, говорите все как есть.

Ольга немного помялась и сказала:

– Я хотела попросить за свою британскую кузину Викторию. Это умная, честная и красивая девушка – как и я, немного не от сего мира. Пообщавшись с Анной Сергеевной, я вдруг подумала, что Тори поспешила родиться, и ее настоящее место – где-то в будущих временах. Сергей Сергеевич, я вас умоляю, примите участие в судьбе этой несчастной девушки, спасите ее от бесцельного увядания в постылом окружении. Ведь она так и не вышла замуж – не потому, что нехороша собой, а потому, что в нынешней Британии, или вообще в Европе, так и не смогла найти родственную душу, равную ей по статусу. Одно время она довольно активно переписывалась с моим братом Ники, но они состоят в таком предосудительно близком родстве, что этот интерес не имел возможности вылиться в брачные отношения. А жаль, потому что для Ники это был бы наилучший вариант…

Сказать честно, Ольга поставила меня в тупик. Вот ведь добрая душа – не о себе подумала, а о несчастной кузине, да еще и британской. Сидит сейчас передо мной и в волнении кусает губы, дожидаясь моего ответа. С другой стороны, у нас тут уже столько разных брошенных котят, что еще одну британскую принцессу мы прокормим без особого труда. Да и честные, умные и добрые люди нам тоже нужны, ведь еще неизвестно, в какой ситуации пригодится тот или иной человек.

– Хорошо, – сказал я после некоторых раздумий, – допустим, я согласен принять участие в судьбе вашей кузины. А теперь скажите, как вы себе представляете это событие. Мы приходим в Букингемский дворец и говорим: „Здравствуйте, Виктория Эдуардовна, мы за вами“?

– С вашего позволения, Сергей Сергеевич, – улыбнулась Ольга, – у нынешнего британского короля первое и самое главное имя, с которым он ассоциирует свое „я“ – это Альберт. Просто они было сочтено слишком немецким, и поэтому мой дядюшка был коронован под своим вторым именем как Эдуард Седьмой, а не как Альберт Первый. Следовательно, и к Тори надо будет обращаться „Виктория Альбертовна“.

– На будущее учту, – сказал я, – и, кстати, если уж речь зашла о вашем британском дяде, то скажите, что вы лично о нем думаете.

– Дядя Берти – очень хороший человек, – убежденно сказала Ольга. – Он незлоблив, легок характером и, в отличие от своей матери, не испытывает особой ненависти к России. Честно сказать, он был бы рад, если бы отношения между нашими державами улучшились до дружеских. Да только британский король – монарх не самовластный, определяющий политику своего государства, а конституционный, ограниченный в своих полномочиях набором так называемых королевских прерогатив.

– И в то же время его маменька, королева Виктория, вертела британским Парламентом и премьер-министрами как хотела, – хмыкнул я, – из чего следует, что у вашего дядюшки отсутствуют не возможность оказывать влияние на политику, а ясные цели такого воздействия и осознание важности текущего момента.

– Быть может, вы и правы, – пожала плечами Ольга, – да только и я сама в политике разбираюсь не особенно хорошо, так что ничего не могу вам сказать. Сказать честно, в этом предмете не особенно хорошо разбирается даже Ники, несмотря на то, что он больше десяти лет занимал должность Императора Всероссийского.

– Именно поэтому мы его и отставили, – сказал я, – для монарха такое свойство является признаком полной профессиональной непригодности.

– Но Мишкин, то есть Михаил, тоже совершенно не разбирается в политике, – возразила Ольга, – но вы все равно сделали его императором.

– У Михаила есть и способности и желание научиться всему, что необходимо для этой работы, – ответил я, – а вот про Николая нельзя сказать ни того, ни другого. Впрочем, это не имеет никакого отношения к обсуждаемому нами вопросу. Если уж мы пойдем в Букингемский дворец спасать вашу кузину от бесцельного существования, то следовало бы совместить приятное с полезным и включить в эту операцию задушевную беседу с вашим дядюшкой Берти, раз уж он такой хороший человек как вы говорите. Поскольку он сейчас находится на излете своего жизненного пути, за отведенный ему срок он просто не успеет перебить послевкусие от правления своей матери, и если нам удастся договориться до чего-то большего, чем простое выражение взаимных симпатий, я намереваюсь сделать ему предложение, от которого он не сможет отказаться.

– Вы намереваетесь предложить дядюшке Берти вторую молодость? – с интересом спросила Ольга.

– Не только ему, но и его супруге – ответил я. – Но, как я уже говорил, сие предложение будет зависеть от поведения самого британского короля. Как вы думаете, Ольга, в какое время и куда в Букингемском дворце нам лучше явиться, чтобы застать королевское семейство в сборе, и чтобы при этом поблизости отсутствовали посторонние за исключением лакеев? А то было бы нежелательно врываться в королевскую спальню, ведь это визит вежливости, а не ночной арест.

– Да, в королевскую спальню врываться нежелательно… – подтвердила Ольга. – Каждый день в пять часов вечера королевская семья пьет чай в Белой гостиной. По средам на этом мероприятии присутствует еще и премьер-министр, но сегодня, как я понимаю, в нашем мире идет пятница. И еще, Сергей Сергеевич, хорошо бы взять с собой Ники, ведь его судьба наверняка является предметом пересудов в британском обществе, и живой и здоровый отставной русский монарх в нашей компании сразу настроит короля на деловой лад.

– Вот это вы придумали неплохо, – сказал я, – а еще говорили, что не разбираетесь в политике. Вы сами поговорите со своим братом или мне придется взять эту обязанность на себя?

– Я с ним уже разговаривала, когда обсуждала возможные перемены в судьбе Тори, – ответила Ольга, – и он мне обещал свое полное содействие. Сначала я хотела пойти к вам с этим вопросом вместе с ним, но Ники, откровенно сказать, вас побаивается, и потому мне пришлось совершить этот визит без него.

Я запросил у энергооболочки текущее время в нужном нам мире и сказал:

– В таком случае, если мы хотим провести эту операцию прямо сегодня, не откладывая в долгий ящик, то в нашем распоряжении имеется около полутора часов. Жду вас с Николаем Александровичем через означенное время на площади у Фонтана, форма одежды парадная, настроение боевое…

– Хорошо, Сергей Сергеевич, – сказала Ольга, вставая, – а сейчас разрешите откланяться, ведь полтора часа – это достаточно небольшое время для подготовки, и не хотелось бы тратить его на дополнительные разговоры.

30 декабря 1904 года. 17:05. Великобритания, Лондон, Белая гостиная Букингемского дворца.

Присутствуют:

Король Великобритании Эдуард VII (он же для друзей и близких Берти, 63 года);

Королева Великобритании Александра Датская (60 лет);

Принцесса Виктория Великобританская (38 лет);

Принц Уэльский Георг (41 год);

Принцесса Уэльская Мария Текская (37 лет).

Сегодня королевская семья села чаевничать в компании наследника престола принца Уэльского Георга и его супруги Марии Текской. Настроение было премрачным, и даже обычно неунывающий британский король, открывая газету, каждый раз вздрагивал, ожидая, что там будет напечатано что-то ужасное. Япония терпит поражение, ее армия в Манчжурии полностью разгромлена, и ее остатки, преследуемые русскими, беспорядочно отступают, ее флот на дне. Британская политика потерпела полный крах, британскому послу в Зимнем дворце отказано от дома. На Европу и весь мир угрожающе надвинулась темная тень пришельца из иных миров, именующего себя самовластным князем Великой Артании. Этому ужасному господину, как оказалось, до всего было дело, и от этого факта фибры королевских душ трепетали как сухой тростник на ветру. Коллективная британская совесть была нечиста, и королевское семейство совсем не являлось исключением из этого правила. В любой момент на стене могли появиться огненные письмена, после чего все закончится раз и навсегда. Ожидание возмездия может быть даже страшнее самого карающего удара.

И вот сегодня они дождались. Едва августейшие особы расселись по низким позолоченным стульям и диванчикам, а дворцовые лакеи, разлив по чашкам ароматный цейлонский чай, отступили в сторону, как вдруг в центре комнаты, прямо напротив жарко пылающего камина, возле которого стояли чайные столики, в пространстве открылась дыра в другие измерения. Лакеи замерли соляными изваяниями, а головы коронованных особ повернулись в ту сторону, откуда дохнуло жаром, миррой и ладаном. Компания, навестившая будущее Виндзорское[26] семейство, выглядела престранно. В центре композиции находился военный в незнакомой присутствующим форме цвета хаки, среднего роста, но атлетического телосложения, с висящим на бедре старинным прямым мечом. В этом человеке, по известным описаниям, безошибочно узнавался Артанский князь… По правую руку от него стояли немного смущенный отставной русский император Николай и его сестра Ольга, которая, напротив, цвела и пахла. По левую руку от Артанского князя имели место высокая темноволосая коротко стриженая красавица в такой же, как у князя, военной форме, и, что характерно, тоже при мече на бедре, а также человек в полувоенной-полусвященнической одежде. Во втором ряду в центре находились трое подростков в военной форме, а также две женщины в штатской одежде. Особа, что стояла позади Николая и Ольги, была одета в брючный костюм, а вторая дама, стоявшая за спиной священника, была облечена в пышное фиолетово-лиловое платье.

– Ведите себя спокойно, Ваши королевские величества и высочества, – негромко сказал Артанский князь, – мы пришли сюда для важного и приватного разговора, а не затем, чтобы арестовать вас или, не дай Бог, убить.

– Мы это понимаем, мистер Серегин, – ответил набравшийся храбрости король, – ведь в противном случае вы не привели бы с собой женщин и детей.

– Вы одновременно и правы, и ошибаетесь, – покачал тот головой, – если бы целью моего визита был ваш арест, я действительно пришел бы к вам в совсем другой компании, но в ней так же присутствовали бы два моих юных адъютанта, товарищ Кобра и полковник нашей службы безопасности Бригитта Бергман. При этом, если бы у меня имелось желание вас убить, для этого хватило бы одной Кобры, которая сама по себе оружие ужасной разрушительной мощи. Но не будем об этом сейчас говорить, поскольку вы пока не нагрешили ни на арест, ни тем более на ликвидацию…

– А что, у вас уже были монархи, которые нагрешили настолько сильно, что вы приходили их арестовывать или даже убивать? – неожиданно хриплым голосом спросила Виктория Великобританская.

– Были, сестра, – вместо Артанского князя ответила темноволосая женщина в военной форме, – при этом бояться нашего Командира следует не только нашкодившим монархам: в самом начале нашего пути его жертвами становились даже некоторые эллинские боги. Меч, висящий сейчас на его бедре, был снят с трупа Ареса-Марса, проигравшего нашему командиру очный поединок. А ведь тогда он был еще только обычным русским офицером…

После этих слов суровой незнакомки британский король и его семейство замолчали в порядке общего обалдения. Услышанное ими казалось бы невероятным, но про Артанского князя уже достоверно известно столько всякого разного, что любое невероятное может оказаться самой настоящей правдой. К тому же очевидно, что сюда эта странная компания попала не обычным путем, проникнув через три кордона охраны, а каким-то волшебным способом, шагнув через открытую прямо в воздухе дверь. Да и лакеи при их появлении вдруг замерли как неживые, будто неведомое колдовство превратило людей в неподвижно застывшие каменные статуи. А король, вдобавок ко всему, давил и давил ногой установленную под столом кнопку электрического звонка, но ни детективы Скотланд-Ярда, с недавних пор круглосуточно дежурящие во дворце, ни особая команда из специально отобранных гвардейцев не спешили врываться в Белую гостиную, чтобы выручить своего короля и бросить незваных гостей в тюремные казематы.

Серегина эта ситуация стала уже немного забавлять.

– Скажите, Альберт Альбертович, вы дурак? – с легкой издевкой спросил он. – Вы что, думаете, прибежит сюда ваша охрана, и будет вам счастье? Как бы не так! Тотальная война вам будет – на полное истребление противника, и начнется это истребление с присутствующей здесь вашей ближайшей родни. Действуя против Японии, я не продемонстрировал и малой доли своей настоящей мощи. Представьте себе последствия моего гнева для вашего государства: центр Лондона в руинах, флот на дне, члены королевской семьи, министры и депутаты мертвы, а всех остальных охватывает леденящий ужас, когда живые завидуют мертвым. Единственные, кого мне при этом будет жалко, так эту вашу дочь Викторию и еще немножко вас самого. Был не такой уж плохой монарх, гораздо лучше своей матери, но сделал непоправимую ошибку и оказался проклят без надежды на прощение.

– Вы, мистер Серегин, как будто даже бравируете своей силой, невозможной для простого смертного… – проворчал король.

– Не бравирую, Ваше Величество, – парировал Артанский князь, – а излагаю диспозицию, объясняя граничные условия возможного конфликта. Впрочем, то, что я сейчас сказал, это программа-максимум. Программа-минимум заключается в том, что с ворвавшимися сюда людьми произойдет то же, что и с присутствующими тут лакеями, после чего сюда прибывает стоящее у меня наготове подразделение силовой поддержки, и добровольно-принудительно переправляет всех вас в мою вотчину. А там мы начинаем с вами те же переговоры, только на гораздо худших для вас начальных условиях, и только в случае их провала переходим к программе-максимум.

– А что произошло с лакеями? – спросила принцесса Виктория, глядя на Артанского князя широко открытыми глазами. – Вы превратили их в камень?

– Да нет, что вы, Ваше Высочество, – ответил Серегин, – я ведь воин, а не душегуб, поэтому в момент нашего прибытия один из моих помощников наложил на них заклинание остановки времени. Стоит нам уйти, и они снова оживут и станут прислуживать вам как ни в чем не бывало. И того разговора, который сейчас происходит между нами, для них просто не будет существовать. Классика жанра гласит, что нежелательных свидетелей положено устранять, и я следую этой норме с максимально возможным гуманизмом.

– Ну что же, мистер Серегин, – кивнул король, – это с вашей стороны весьма похвально. А теперь скажите, о чем вы с нами хотели поговорить?

– У нас к вам два предложения, – сказал Артанский князь. – Во-первых – присутствующая тут Ольга Александровна попросила за свою кузину Викторию, которая, так же, как и она, не от мира сего, и страдает от того, что не может реализовать свой потенциал в начале двадцатого века. Во-вторых – мы считаем, что вы – гораздо лучший король, чем им будет сидящий тут принц Георг. Эдвардианская эпоха должна продолжаться как можно дольше, лет пятьдесят или около того, и для этого мы готовы полностью восстановить здоровье вам и вашей супруге и одарить вас обоих второй молодостью. Это необходимо для того, чтобы воспитанные вашей матерью британские элиты прекратили наконец необъявленную дурацкую войну кита со слоном. Для нас не секрет, что, нападая на Россию, Япония действовала по наущению ваших правящих кругов. Британия профинансировала эту войну своими кредитами, построила для японского флота самые современные корабли, а потом толкнула своего союзника к началу боевых действий без формального выдвижения претензий и объявления войны. Такой образ действий, когда джентльмены соблюдают только свои интересы, ради благополучия всего человечества должно пресечь раз и навсегда. В противном случае я и в самом деле буду вынужден стереть ваше много понимающее о себе государство с карты этого мира, вручную навсегда закатив солнце Британской империи. Полномочия и возможности у меня на это имеются. Вот, смотрите.

С этими словами Артанский князь на ладонь подвыдернул из ножен свой меч – и Белую гостиную залил яркий свет Первого Дня Творения, отчего уже заготовленная британским королем ответная гневная тирада застряла у того в глотке. Дядюшка Берти (как называли этого человека Ольга с Николаем) и так подсознательно чувствовал, что после его кончины все покатится в Бездну, и оттого боялся умирать несколько больше, чем это дозволительно джентльмену.

– Как я понимаю, – проворчал король, – вы, мистер Серегин, предлагаете мне взятку за то, чтобы я изменил британскую политику в интересном вам направлении, в противном случае грозя всем нам ужасными карами. Я бы и сам не прочь, ибо мне совсем не хочется на вечный покой, но король Великобритании – это далеко не абсолютный монарх, и его влияние на политические вопросы весьма ограничено.

– Ваша маман вертела этой политикой как хотела, – сказал Артанский князь, – а ведь ее набор полномочий ничем не отличался от вашего. Вот и вы сможете, если только захотите и получите для того надлежащее время.

– Господь сейчас не с вами, – с громыхающими нотками в голосе веско произнес священник-ортодокс, подтверждая слова Артанского князя, – ибо никому не нравятся алчные беспринципные мерзавцы! Этот мир находится на пороге кошмарной скверны, и ведет его туда как раз Британская империя, которой кружит голову идея о мировом господстве. Помолимся же Господу о вразумлении тех, кто в своем ослеплении призраком несбыточного ведет свою страну и весь мир туда, где уже не может быть никакого спасения. Па́тер но́стер, кви эс ин цэ́лис, санктифице́тур но́мен ту́ум. Адве́ниат ре́гнум ту́ум. Фи́ат волю́нтас ту́а, си́кут ин цэ́ло эт ин те́рра. Па́нем но́струм квотидиа́нум да но́бис хо́дие, эт дими́тте но́бис дэ́бита но́стра, си́кут эт нос дими́ттимус дэбито́рибус но́стрис. Эт нэ нос инду́кас ин тэнтацио́нем, сэд ли́бера нос а ма́ло. Куониам ту́ум эст ре́гнум эт ви́ртус эт гло́рия ин секула. Амэн!

Священник, воздев вверх большой наперсный крест, произносил слова молитвы, и вместе с тем Белую гостиную Букингемского дворца затоплял нестерпимый свет – такой же, какой отбрасывал меч Артанского князя, но гораздо сильнее. Когда стих последний звук и сияние рассеялось, то над головами нежданных гостей королевской семьи, за исключением бывшего императора Николая, обнаружились бело-голубые призрачные нимбы – у кого посильнее, у кого послабее; и даже над головой принцессы Ольги теплилось призрачное сияние. Только у темноволосой незнакомки нимб был яростно-алого цвета, а Артанский князь в дополнение к нимбу обзавелся призрачным чешуйчатым доспехом и архангельскими крыльями.

Королевское семейство было потрясено; принцесса Виктория плакала, и только принц Георг, скептически кривя губы, пробормотал: „Подумаешь, ярмарочный фокус…“, из-за чего удостоился гневного взгляда своего отца.

– Вот именно поэтому, сын мой, я и боюсь умирать. Стоит тебе взойти на трон – и ты в своем ослеплении наворотишь такого, о чем мне сейчас даже страшно и помыслить… – сквозь зубы сказал британский король, и, уже обращаясь к Артанскому князю, значительно более спокойным голосом произнес: – Ладно, мистер Серегин, вы меня почти убедили. Дураков отказываться от второй молодости и от долгого-долгого царствования тут нет. Но поясните, что вы имели в виду, когда говорили о спасении моей дочери Тори. Я не вижу, чтобы ей в Британии угрожала какая-либо опасность.

И тут заговорила незнакомка, одетая в штатский брючный костюм.

– Разве же вы не видите, Ваше Величество, – мягким голосом сказала она, – что ваша дочь погибает, как птица со связанными крыльями, как рыба, выброшенная на берег? Она действительно не от сего мира – точнее, не от сего времени, – и жить ей следует там, где женщину считают полноценным человеком, а не только кухаркой, прачкой, утробой для рождения детей или, как в вашем случае, украшением гостиной.

– Это, дядя Берти, маг разума Анна Сергеевна Струмилина, – торопливо сказала Ольга, предвосхищая ненужные вопросы, – добрейшая женщина, получившая от Нашего Господа полномочия прощать всех слабых и сирых, заблудших по неразумию. Насколько господин Серегин, обнажая свой меч, бывает суров и беспощаден к врагам России, настолько она нежна и милосердна, как само земное воплощение девы Марии.

– Анна Сергеевна, – добавил Николай, – занимается тем, что излечивает людей от их комплексов и заблуждений, превращая их тем самым в цельную самодостаточную личность. Но не всегда это бывает так просто. Во время своих экспедиций внутрь человеческого сознания она иногда сталкивается с оседлавшими его враждебными сущностями. Но и тогда, даже не желая применять насилие и не умея от него защищаться, она яростно кидается на защиту своих пациентов, и только вмешательство господина Серегина и госпожи Кобры, которые, обнажив мечи, выкидывают порождение Сатаны во тьму внешнюю, спасает ее в таких случаях от гибели. Спросите у своей дочери, хочет ли она пойти с нами, под гарантии безопасности господина Серегина, подкрепленные моим словом и словом моей сестры Ольги, или желает продолжить влачить прежнюю жизнь. Я как видите, в аналогичной ситуации пошел и немало об этом не жалею.

– Но тебя, Ники, при этом свергли с трона, – хмыкнул британский король. – Неужели ты доволен тем, что тебе пришлось снять корону и обратиться в частное лицо?

– Лучше быть частным лицом, чем покойником, – вскинул Николай голову. – Мне показали конечный итог моего правления, и я сам отказался от того пути, на котором я должен был погубить себя, свою семью, да и всю страну. В отличие от меня, тебе, дядя Берти, предлагается царствовать еще очень долго, и тебе стоило бы этим гордиться, а не топорщить иголки подобно испуганному дикобразу.

– Ладно… – вздохнул король и посмотрел на свою дочь. – Тори, ты хочешь пойти с этими людьми или желаешь остаться с нами? В конце концов, ты моя любимая дочь, и я согласен на все, чтобы ты была счастлива.

– Но, Берти! – воскликнула королева Александра, – что ты говоришь? Неужели ты хочешь отдать нашу дочь этим страшным людям?

– Цыц, дорогая жена! – рявкнул король. – Я спрашиваю Тори, и только ее, потому что только она может принять это решение. А с тобой мы еще поговорим. Мне уже не раз говорили, что ты относишься к нашей дочери как к бесплатной служанке, как будто она не имеет своих собственных желаний. Ну что, дорогая дочь, каков твой окончательный ответ?

Виктория Великобританская со слезами на глазах посмотрела на принцессу Ольгу – та с улыбкой чуть заметно кивнула.

Королевская дочь встала и сказала:

– Я пойду с этими людьми, папа, потому что подобного предложения мне больше не сделает никто и никогда.

– Ваша дочь, Альберт Альбертович, чистая душа, – сказал Артанский князь. – И поэтому я клянусь своей честью и сущностью Господнего Посланца, что Виктории Великобританской не будет причинено у нас никакого вреда ни действием, ни бездействием, и что мы все будем относиться к ней как к одной из нас, посвятив ее во все тайны мира на сто лет тому вперед. Быть посему. Аминь.

После этих слов за окнами Белой гостиной громыхнул яростный раскат грома, от которого жалобно зазвенели стекла.

– Что это было, мистер Серегин? – спросил ошарашенный король.

– Это сам Господь скрепил мою клятву своей печатью, – ответил Артанский князь. – Именно таким образом Он выражает нам свое одобрение, когда сделано какое-то хорошее дело, а судя по громкости звука, это дело не просто хорошее, но еще и очень важное. Считайте, что вы не просто отдали свою дочь „этим страшным людям“, а отправили ее к нам послом Доброй Воли, который должен будет изучить наше общество и дать вам рекомендации, как вам вести себя в дальнейшем: принять наше второе предложение или отвергнуть его и уйти во тьму в полной уверенности неизбежности грядущей катастрофы. Надеюсь, что вы с полным доверием отнесетесь к сделанным ей выводам.

– Да, мистер Серегин, – кивнул король, – Тори – не только добрый, но и умный человек, и я с полным доверием отнесусь к ее словам, и на их основании приму окончательное решение.

– В таком случае позвольте откланяться, – сказал Артанский князь. – Сейчас мы уходим, но еще вернемся, причем не раз. Идемте с нами, Виктория, и ничего не бойтесь, потому что вы среди друзей.

И в тот самый момент, когда за Артанским князем и его спутниками закрылась дыра межмирового перехода, замершие лакеи вдруг ожили, а в Белую гостиную, спотыкаясь со всех четырех ног, вломились запыхавшиеся детективы Скотланд-Ярда. И вот тут британский король вдруг захохотал.

– Идите прочь, господа! – отсмеявшись, сказал он недоумевающим сыщикам. – Я распускаю вашу команду, потому что проку от вас совершенно никакого. Охотиться за Артанским князем – это совершенно не то же самое, что ловить жуликов и грабителей, так что возвращайтесь лучше к своим привычным делам…

Шестьсот двадцать второй день в мире Содома, за час до полудня. Заброшенный город в Высоком Лесу.

Принцесса Виктория Великобританская.

Как завороженная, я шагнула на ту сторону дыры в пространстве, через которую к нам в Букингемский дворец пришел Артанский князь, и на меня сверху жестокой волной упал полуденный зной. Я никогда не бывала в наших колониях в Африке или на Цейлоне, за всю жизнь ни разу не покинув Британских островов, но мне кажется, что там все-таки не столь жарко. Но мисс Анна подвела меня к небольшому питьевому фонтанчику, наказав сделать из него три глотка, не прикасаясь руками ни к воде, ни к самому фонтану. Едва я выполнила эту рекомендацию, как зной отступил, превратившись в почти приемлемую жару, и я смогла перевести дух и оглядеться.

Небольшой город выглядел так, будто сошел к нам из сказок „Тысячи и одной ночи“. Воздух в нем благоухал миррой и ладаном. Высокие башни-пагоды вонзались в сияющие небеса, а сады вокруг небольших одноэтажных и двухэтажных домиков обещали отдохновение и уют. Здесь даже и не верилось, что где-то существует промозглый зимний Лондон, вечные британские туманы и рыжая Темза, от вод которой несет отборным болотом. Всей большой компанией мы прошли по широкой улице, с обеих сторон окаймленной крытыми галереями, в древнегреческой архитектуре именовавшимися стоями. В их тени гулял легкий ветерок, и палящая ярость стоящего прямо в зените солнца была почти неощутима.

Пока мы шли, мисс Анна рассказывала мне об этом городе и самом мире, и по мере этого рассказа у меня под шляпкой от ужаса начинали шевелиться волосы. В этом мире самые гнусные человеческие пороки и человеческие страдания достигли своего апогея, и именно здесь, в настоящем аду, самовластный герцог Серегин устроил свою главную базу, превратив ее в некое подобие райских кущ. И здесь же он навербовал костяк своей армии, превратив вчерашних униженных и оскорбленных в свою главную ударную силу. Я смотрела на попадающихся нам навстречу высоких остроухих женщин, на их длинные мускулистые руки, выпирающие из-под одежды исполинские перси и прямые двуручные мечи, которые эти гордые воительницы носят заброшенными за спину, и думала о том, что женщины-воины – это крайне шокирующая идея. А еще я размышляла об их командире, самовластном герцоге Серегине, сопоставляя рассказ мисс Анны и то, что уже было известно в нашем мире о нем и его армии.

Чтобы произнести форму Тождества, уравнивающую командующего со своими солдатами, надо быть уже не совсем человеком – точнее, больше, чем просто человеком. Но самое удивительное – это то, что мистера Серегина не опьянила попавшая в его руки сверхчеловеческая мощь, и он не стал размахивать ею направо и налево. Если верить рассказу мисс Анны, то в нашем мире самовластный Артанский монарх действует осторожно, почти нежно, и только наглый вооруженный враг, напавший на Россию, находящуюся под его защитой, вызывает у самовластного герцога Артанского приступ безграничной ярости. Когда это случается, то вражеские армии тут же исчезают, будто комки снега на июльском солнце. Но как только прекращают греметь бои, и солдаты врага поднимают руки, он тут же вкладывает свой меч в ножны, ибо убийства безоружных противны его сущности. Я вспоминаю то, что наши солдаты творили три года назад в Трансваале – и меня охватывает ужас, ведь с точки зрения этого могущественнейшего человека, мы, англичане, достойны самого ужасного наказания, но вместо того он вступает с нами в переговоры, предлагая измениться, а не умереть. И я не пойму, почему он действует таким образом.

Когда я задала этот вопрос мисс Анне, она посмотрела на меня как взрослый человек на маленького ребенка, и ответила:

– Поймите, Тори, Господь желает обращения грешника, а не его смерти, и Сергей Сергеевич действует в полном соответствии с этим правилом. И только если нехорошие люди будут упорствовать в своих заблуждениях, их ждет полное и окончательное уничтожение.

Услышав это, я с облегчением вздохнула. Немедленного уничтожения нашей Британии не грозит, а там, я надеюсь, мой отец перестанет топорщить свои иголки и примет второе предложение мистера Серегина, сделав все возможное для того, чтобы Великобритания смогла свернуть с гибельного курса, грозящего ей прямым военным столкновением с силой неодолимой мощи.

Пока я так размышляла, мы пришли на центральную площадь этого города, посреди которой бил фонтан, а с четырех концов вздымались главные башни-пагоды. Мисс Анна сказала мне их названия» Башня Власти, Башня Силы, Башня Мудрости и Башня Терпения. И эти имена этим башням были даны не просто так. Башня Мудрости предназначалась для людей умственного труда, а в ее подвале расположена местная библиотека, и именно туда меня повели мисс Анна и кузина Ольга. В Башне Терпения размещаются священнослужители, доктора и местная полиция, а также там проживают те, кто еще не определился с выбором своего жизненного пути, и именно туда пошел Ники. В Башне Силы находится штаб Артанской армии и живут семьи старших офицеров, включая ее главнокомандующего, поэтому мистер Серегин со своими спутниками свернул именно в ее сторону. Но никто не пошел в сторону Башни Власти, предназначенной для истинных владык своих стран. Сейчас в этой башне всего один постоялец, потому что пригодные для нее люди – чрезвычайная редкость во всех подлунных мирах. Правителей достаточно много, но истинных властителей среди них единицы.

При этом мои ноги сами понесли меня в сторону фонтана – мне захотелось ощутить свежесть от его журчащих струй, но кузина Ольга и мисс Анна решительно остановили меня, сказав, что это мое желание возникло не просто так. Мол, в этом водоеме живет особая магическая сущность, именуемая Духом Фонтана. Помимо того, что этот дух генерирует мощнейшую магию, являющуюся основой силы местного владетеля, он отличается неумеренным женолюбием, и нет для него большего удовольствия, чем соблазнить проходящую мимо неопытную викторианскую леди, разбудив в ней животную чувственность. Кузина Ольга сказала, что, первый раз попав в этот город, она тоже чуть было не поддалась на этот магический зов, но ее так же остановили и объяснили, в чем, собственно, дело. Я испуганно сделала шаг назад, и покраснела, испытывая жгучий стыд. Нет, мне такого не надо. Я еще не настолько отчаялась, чтобы бросаться в объятия первого попавшегося ловеласа, будь он хоть три раза магическим существом. Животную чувственность во мне должен разбудить только тот мужчина, которого я полюблю всей душой. А потом я вспомнила своего собственного отца, не пропускавшего мимо себя ни одной более-менее смазливой юбки. Вот бы кто стакнулся с этим духом на почве мужской солидарности…

И вот я в гостях у мисс Анны. Не буду описывать шок от встречи с собственным дедом, умершим за несколько лет до моего рождения. Тут он был вполне себе жив, и даже, более того, местные врачи основательно подправили его здоровье, так что жить теперь он будет долго и счастливо. И, как оказалось, мне, как гостье мистера Серегина, тоже предстоит свидание с местными врачами и какими-то там магами жизни.

– Театр начинается с гардероба, а наше Тридесятое царство – с медицинского осмотра, – сказала мне мисс Анна, когда мы все трое прошли в ее кабинет. – У вас, Тори, такой вид, что даже мне – человеку, почти несведущему в медицине – понятно, что вас нужно немедленно лечить. Посмотрите на себя в зеркало: разве у здоровой молодой женщины может быть такая бледная кожа и круги под глазами?

Я тут же запротестовала, сказав, что у меня ничего не болит, но кузина Ольга подтвердила, что с ней было то же самое. Мол, сначала местный владетель избавит своего гостя от всех явных и тайных болячек, и только потом будет разговаривать с ним политические разговоры. Мисс Анна была неумолима, и мне пришлось согласиться, тем более что лейб-медиком у мистера Серегина служила настоящая олимпийская богиня по имени Лилия, несмотря на тысячелетний возраст, имевшая вид девочки-подростка. Вместе с мисс Лилией пришла одетая в белый халат сухощавая особа неопределенного возраста, представленная мне кузиной Ольгой как дипломированный врач из будущих времен мисс Галина Максимова. Если бы меня собирался осматривать врач-мужчина, то я из чувства викторианской стыдливости еще бы долго упиралась, а тут мне даже стало решительно интересно. Как жаль, что в нашей Британии, несмотря на всю ее просвещенность, легче встретить в обществе нильского крокодила, чем женщину-врача. И тут я узнала, что там, в родном для мисс Анны мире сто лет тому вперед, профессия врача считается преимущественно женской, как и профессия школьного учителя.

И тут меня ждал еще один шок. Вслед за мисс Лилией и мисс Максимовой в комнате появилась краснокожая рогатая и хвостатая особа по имени мисс Зул. Она так была похожа на демонессу, что у меня сердце замерло от ужаса, но мисс Анна и кузина Ольга поспешили меня успокоить, сказав, что это графиня из очень далекого нечеловеческого мира, которая работает тут экспертом по женской красоте.

– Чао, малютка Тори, – сказала она мне, – увидев меня, ты не падаешь в обморок, и это хорошо. Ксенофобия – это чуть ли не главный недостаток вас, бесхвостых-безрогих. Когда вы видите кого-то, кто на вас не похож, то хотите переделать его по своему образцу или убить. Единственное исключение из этого правила – князь Серегин и его соплеменники, видящие таких же людей, как они, во всех, с кем им доводится столкнуться. И от такого отношения человеческое начинает проявляться даже в таких рогатых-хвостатых, как я. А теперь раздевайся, мы начинаем осмотр.

Я пыталась было протестовать, говоря, что моя внешность меня вполне устраивает, но мисс Зул строго посмотрела на меня и сказала:

– Фактура у тебя действительно хорошая, но она изрядно поношена и не без недостатков. Разве ты не хочешь встретить того единственного мужчину, при виде которого твое сердце забьется часто-часто, и будет нехорошо, если он окажется молод и красив, а твое тело при этом будет выглядеть так, будто куплено по дешевке в магазине поношенного платья. Идеал недостижим, но к нему надо стремиться. Тот, кому ты захочешь подарить свою любовь, должен быть очарован не только твоим умом, но и красотой. Одно другому не мешает, иначе думают только закомплексованные синие чулки. И кроме того, разве ты не хочешь, чтобы твоя мать, только бросив на тебя один беглый взгляд, перестала упираться, будто упрямая ослица, а вместо того принялась бы подталкивать твоего отца двумя руками в спину, лишь бы он поскорее заключил с Серегиным главную сделку своей жизни. Давай, малютка Тори, раздевайся и не мешкай.

Не дождавшись от меня ответа, она три раза хлопнула в ладоши и сказала:

– Эй, невидимые слуги, помогите этой леди раздеться, очевидно, сама она не умеет этого делать.

И тут я почувствовала, будто меня раздевает десяток невидимых, но многоопытных горничных. Тогда я прекратила упираться и безвольно отдалась во власть моих гостеприимных хозяев. Осмотр, который проводила мисс Лилия, был болезненным, но я вытерпела его до конца без единого стона, как и полагается истинной леди.

– Ужас, ужас, ужас! – закончив свои манипуляции, сказала госпожа главный Артанский доктор, глубокомысленно поправляя свои большие, немного карикатурные очки. – Лечить, немедленно лечить! По часу магических ванн ежедневно, релаксационный массаж, живая вода внутрь три раза в день и сеансы пальцетерапии. А кроме того, помимо занятий умственным трудом и искусствами, я вам прописываю регулярные гимнастические упражнения и танцы до упаду. Иначе никак, на одной магии далеко не уедешь. И еще, милочка, имейте в виду, что если бы дядюшка, которого вы называете Творцом, хотел, чтобы леди не шевелились на брачном ложе, то он бы вырезал Еву из цельного бревна, а не создал ее из ребра Адама. Бытующие в вашем обществе комплексы по этому вопросу – это тоже часть тех причин, из-за которых разрушается ваше здоровье. Предназначение женщины – любить и быть любимой, а все остальное от лукавого. Запомните: между безудержным распутством и сухим ханжеством имеется золотая середина, и ее вам придется нащупывать самостоятельно. Если у вас это получится – вот тогда вы узнаете, что такое настоящее счастье…

31 декабря 1904 года. 12:15. Япония, Токио, зала приемов императорского дворца «Кодзё».

Присутствуют:

Император Муцухито (51 год);

Адмирал Хэйхатиро Того (57 лет).

Ввернувшись в Японию, адмирал Того, как и собирался, испросил аудиенции у божественного Тэнно. Но за сутки до того, как им пришлось встретиться, в Токио пришло новое удручающее известие, повергшее столичных обитателей в ужасающее уныние. В окрестностях Дагушаня численно превосходящая русская армия настигла отступающую от Цзинжоу четвертую армию генерала Нодзу и ожидавшую ее подхода пятую армию генерала Кавамуры и принудила японских командующих к маневренному полевому сражению на неподготовленных рубежах. Демона, именующего себя среди людей Артанским князем Серегиным, поблизости видно не было, но для разгрома уменьшившихся в числе японских войск хватило и Гриппенберга с Линевичем, все больше перенимавших ухватки своего страшного союзника. Привыкшие к неторопливой вальяжности Куропаткина, японские генералы оказались шокированы. «Да как такое может быть? Это не по правилам!» – риторически восклицали они.

Бойня была страшная. Новейшие русские трехдюймовки шрапнелями косили выстраивающиеся к бою японские цепи; пулеметы, яростно треща, сотнями укладывали в землю потомков богини Аматерасу. В штыковых схватках гораздо более крепкие и многочисленные русские солдаты имели решающее преимущество над своими противниками. Не остался в стороне и русский флот. В устье реки Дагушань вошли канонерки, обрушившие на японцев свои тяжелые снаряды. В результате трехдневного сражения армия генерала Нодзу оказалась окружена и полностью уничтожена, а Кавамура, потеряв до половины живой силы, сумел отступить в сторону Тюренчена, бросив раненых, артиллерию и обозы. Война, начавшая при полном превосходстве победоносного японского оружия, вступала в завершающую фазу агонии страны Ниппон.

И вишенкой на этом кислом торте стало известие о том, что адмирал Рожественский, получив смачный волшебный пендель от нового русского императора, вывел в море свою Вторую Тихоокеанскую эскадру, направившись от Мадагаскара в сторону дальневосточных морей. Теперь, когда Демон в одном сражении уничтожил боевое ядро японского Объединенного флота, даже самые отъявленные трусы преисполнились храбрости и отваги.

И вот адмирал Того в зале приемов императорского дворца. Отбив положенное число поклонов своему божественному повелителю, он поднял голову и увидел, что Божественный Тэнно выглядит так, что, как говорят европейцы, «краше в гроб кладут». За последний месяц, когда в войну на стороне русских вступил неистовый демон, он будто постарел разом на десять лет.

– Хейхатиро-сан, – произнес микадо после того, как были сказаны все ритуальные фразы, – нам доложили, что вы вызывали Демона на переговоры и даже получили у него аудиенцию. Это действительно так?

– Да, о Божественный Тэнно, – ответил адмирал, – я хотел узнать причины, по которым Демон набросился на Японскую империю и принялся рвать ее на кровавые куски.

– И что же вам ответила эта демоническая сущность на такой простой вопрос? – с легким интересом спросил император Муцухито.

Немного помявшись, адмирал Того произнес:

– Он сказал, что мы напали на своего врага с нарушением обычаев войны, не выполнив всех положенных ритуалов и не огласив своих намерений вслух, и пример страны Ниппон, битой за это смертным боем, должен послужить уроком для всех остальных государств этого мира. По его мнению, мы сами придумали себе такой путь, по которому нам теперь следует пройти до конца. А еще он сказал, что государство, которое каждые десять лет развязывает по кровавой войне, необходимо уничтожить. Но при этом Демон не испытывает ненависти к японскому народу, поэтому, если мы бросим оружие, он не будет нас убивать. Еще я думаю, что Демон в своей прошлой жизни был русским офицером, и поэтому покровительствует именно этому народу, из-за чего он не ограничился разгромом нашей армии и флота, а принял самое активное участие в русской политике…

– Все верно, Хейхатиро-сан, – после некоторой паузы сказал микадо и передал адмиралу лежавшую на столике перед троном папку для бумаг. – Вот, прочтите. Не далее как вчера, после разгрома нашей армии под Дагушанем, я получил письмо от маршала Ивао Оямы, находящегося сейчас на положении военнопленного в одном из владений Демона, и приложенную к нему записку самовластного Артанского князя Серегина, скрепленную подписью нового русского императора, согласного на все предложения своего ужасного союзника.

Вздрогнув как от удара, адмирал открыл папку и принялся читать, как ему представлялось, письмо с того света. Закончив это тяжкое занятие, он отложил бумаги и посмотрел на своего императора.

– О Божественный Тэнно… – сказал адмирал, старясь скрыть свою растерянность, – я ничего не понимаю…

– Ивао-сан пишет, – назидательно сказал микадо, – что тот, кто победил страну Ниппон – наполовину воинствующий демон и наполовину живой человек, удачливый воин и даймё (князь) добрый к своим подданным. Эти две сущности существуют в нем, не сливаясь, и не подавляя друг друга, потому что в ином случае ему не удалось бы удерживать возле себя армию живых людей. Но когда меч войны вложен в ножны, то демоническая часть его личности засыпает, и тогда с ним вполне можно иметь дело. Будучи вооруженным и опасным врагом, вы разговаривали с демонической частью личности господина Серегина, а вот Ивао-сан, оказавшись у него в плену, имел дело уже с добрым даймё, который, являясь могущественнейшим существом, все же предпочитает достигать своих целей политическими средствами, а не ударами меча.

– Это Ивао-сан в плену, а страна Ниппон продолжает сражаться, – с горечью сказал адмирал Того. – Чтобы окончательно вложить в ножны меч войны и заснуть, Демон требует от нас безоговорочной капитуляции и мольбы о пощаде. Не думаю, что японская нация сможет пережить такой позор.

Покачав головой, микадо заговорил глухим голосом:

– Проявив вероломство по отношению к русским и неоправданную жестокость к мирному населению корейского и китайского происхождения, которое наши солдаты истребляли тысячами, мы вызвали на свои головы гнев могущественнейшей сущности, по сравнению с которой боги так же ничтожны, как и обычные люди рядом с богами. Эта сущность, которую длинноносые варвары называют Творцом Всего Сущего, покровительствует всем народам, но русские у нее на особом счету. И даймё Серегин служит этой высшей сущности своим мечом, и пришел по наши души не сам по себе, а по повелению своего могущественнейшего господина. Решение уже принято. Мы склоним голову перед тем, кто исполняет волю Повелителя богов. Епископа Николая уже выпустили из тюрьмы, а здесь поблизости ожидает маркиз Ито Хиробуми. Как только он к нам присоединится, то мы вызовем даймё Серегина на переговоры. Мы надеемся, что живущий в нем демон не будет слишком сильно толкать этого достойного человека под руку.

– На переговоры, о Божественный Тэнно? – переспросил потрясенный адмирал Того, которому изменило хваленое самурайское самообладание.

– Да, на переговоры, – нахмурив тяжелый лоб, подтвердил император Муцухито, доставая из бокового кармана мундира прямоугольник картона размером с игральную карту, – вот эта вещь из мира демонов позволит нам связаться с даймё Серегиным, как только мы будем готовы к серьезному разговору, ибо подобные ему не любят праздного любопытства. Вы думаете, это послание пришло ко мне по почте или его доставили курьером? Как бы не так. Проснувшись сегодня утром, мы обнаружили запечатанный конверт на столике рядом со своим ложем. Если бы тот, кто положил туда это письмо, хотел мне зла, мы бы сейчас с вами не разговаривали.

В этот момент вошел маркиз Ито и низко поклонился своему повелителю.

– Я рад вас видеть, маркиз, – сказал император Муцухито, – подойдите сюда и встаньте рядом с моим троном. А вы, Хейхатиро-сан, встаньте с другой стороны, ибо будет очень неудобно, если наши гости появятся у вас за спиной.

Как только это было сделано, микадо, чуть поколебавшись, решительно провел пальцем по портрету демона и сказал по-английски: «Господин Серегин, мы ждем вас для переговоров».

– Один момент, Ваше Императорское Величество, – на том же языке отозвалась карта, – сейчас мы будем у вас. Раз, – два, – три – готово!

Откуда же было знать японскому владыке и его верным слугам, что требующее минимальных энергозатрат просмотровое окно наблюдало за ним с того самого момента, когда он распечатал послание Артанского князя. Сначала этим делом занималась Гретхен де Мезьер, а потом, когда у Муцухито начался серьезный разговор с адмиралом Того, ее сменил сам Серегин, и одновременно стала формироваться команда для переговоров. Из Петербурга пришел император Михаил, а маршала Ояму вытащили из башни Терпения сразу, как только закончился сеанс релаксационного массажа. Кроме них и самого Серегина, в команду входили Кобра, Дима-Колдун, отец Александр и оба юных пажа-адъютанта Артанского князя: Профессор и Матильда.

Именно в этот момент Хейхатиро Того второй раз в своей жизни увидел демона, в чьем облике на этот раз действительно было значительно больше человеческого, чем демонического (энергооболочка Бога Войны функционирует в дежурном режиме). Но не он наиболее сильно потряс старого морского волка, а стоявшая рядом с ним женщина, у которой имелись все атрибуты, присущие богине Аматерасу: меч с потертой рукоятью на бедре и огненно-алое сияние вокруг головы. И совершенно неважно, что эта особа была одета не в кимоно и сандалии на босу ногу, а в военный мундир страны Артания – ее истинная сущность не подлежала никакому сомнению. Если это была не сама Аметерасу, то, как минимум, ее сестра-близнец. Впрочем, почти все шагнувшие в зал приемов были отмечены прикосновением сверхъестественных сил (за исключением маршала Ояма). Кто-то нес на себе их благословение, а кто-то (как сам демон, воплощение Аматерасу и еще один мальчик-юноша) сам являлся источником невероятной мощи. Но страшнее всего был православный священник, чьими глазами сейчас взирал на присутствующих его всемогущий патрон.

А вот микадо, который не имел способности видеть то, что скрыто от глаз обыкновенных людей, обратил внимание как раз на маршала, помолодевшего так, будто ему удалось сбросить с плеч пятнадцать-двадцать лет жизни (демонстрационный экземпляр). Самого же Муцухито одолевали застарелые болячки: диабет, нефрит и гастроэнтерит, превращавшие его жизнь в пытку.

Первым заговорил как раз таки маршал Ояма.

– О Божественный Тенно, – торжественно возгласил он, – позволь представить тебе самовластного Артанского князя Серегина, оборотной стороной которого являются сущности Божьего Бича и Бога священной русской оборонительной войны. А также его спутников: Мага Огня высшей категории Кобру (в миру Нику Зайко), Мага-исследователя Дима-Колдуна (среди обычных людей носящего имя Дмитрия Абраменко), императора всероссийского Михаила Александровича Романова (взошедшего на трон после добровольного отречения его брата) и православного священника отца Александра, являющегося гласом, ушами и голосом Создателя всех сущих миров.

И тут адмирал Хейхатиро Того мысленно вздрогнул во второй раз. Новым русским императором оказался тот самый юноша, что присутствовал при его прошлом разговоре с демоном по имени Артанский князь Серегин. Теперь тот сам был отмечен той же печатью, что и его патрон, и видимо, в связи с этим, демон счел обучение своего протеже завершенным. Теперь, когда тот сел на трон, воевать с его державой будет совершенно немыслимо.

Микадо некоторое время внимательно смотрел на своих гостей из-под насупленных бровей, потом сказал:

– Садитесь, господа, я очень рад вас видеть. С этой злосчастной войной давно пора заканчивать.

Тут надо сказать, что в Зале Приемов, за исключением Хризантемового трона и столика перед ним, больше не было никакой мебели, ибо подданные, пришедшие к владыке, должны внимать ему стоя. Но Серегин был об том прекрасно осведомлен, поэтому по его мысленной команде через портал тут же вбежали бойцовые остроухие, притащив массивные стулья для всех, кроме маршала Оямы и Профессора с Матильдой. Сделав свое дело, они тут же скрылись на другой стороне, а адмирал Того подумал, что там их может быть хоть целый полк.

Усевшись на поданный ему стул, Артанский князь положил меч себе на колени и с жесткой усмешкой сказал:

– Это злосчастную войну лучше было и вовсе не начинать. В конце концов, это не Россия вероломно, без объявления войны, напала на Японию, а наоборот. Мы прекрасно осведомлены, что, подписывая англо-японский договор и утверждая свою кораблестроительную программу, вы уже имели план развязать эту бойню, как только на последнем из вошедших в строй кораблей закончится обучение команды. Мы понимаем, что эта война велась вами в интересах Британской империи, желающей чужими руками и без особого риска унизить Россию, но в итоге джентльмены оказались в стороне, а все колотушки достались самураям. Разве вы не обращались к своим так называемым союзникам за прямой военной поддержкой в связи с тем, что с недавних пор ваша страна воюет сразу с двумя противниками: Российской империей и Великой Артанией?

– Обращались, – с угрюмым видом сказал император Муцухито, – но получили отказ, потому что вашей Великой Артании не существует.

После этих слов микадо Артанский князь рассмеялся.

– Узнаю любителей соблюдать только свои интересы… – просмеявшись, сказал он. – Теперь вы, Ваше Императорское Величество, поняли, во что впутались? Но и это еще не конец. Под эту войну вы взяли в британских и американских банках кредиты, которые невозможно вернуть, потому что ваша стране не победила, а потерпела поражение. И теперь, когда ваша армия уничтожена, а флот на дне, Шейлоки из Лондонского Сити и Уолл-стрит всеми силами и любой ценой постараются взыскать с вас все до последнего пенса. Надеюсь, вы еще не забыли о черных кораблях[27]? И это не считая контрибуции, которую на вас за беспокойство от ночной побудки наложит Михаил Александрович.

– Если мы договоримся, – сказал император Михаил, – то контрибуция будет сведена к минимуму, и взыскивать мы ее будем не золотом-серебром, а в натурально форме продукцией вашей промышленности и сельского хозяйства.

– А если вы договоритесь со мной, – сказал Артанский князь, – то сможете чихать с высокой колокольни на своих кредиторов. Они тоже знали, на что шли, давая вам деньги. Но если Российскую империю интересует приобретение Курильских островов и Цусимского архипелага, то я не ищу в этом мире себе ни удела, ни денег…

– Так чего же вы хотите – такой могущественный, что даже боги испуганно шарахаются с вашей дороги? – спросил удивленный микадо.

– Я хочу, чтобы вы изменились, Муцухито-сан, – с жесткой усмешкой сказал Артанский князь, – не вы лично, а ваше самурайское сословие, да и простонародье тоже. Прежде чем вам будет позволено продолжить экспансию в южном направлении, для японского солдата или офицера должно стать немыслимым обидеть не только женщину, ребенка или старика, но и просто безоружного человека. Иначе вы утонете в крови – сначала в чужой, а потом и в своей, потому что против вашей маленькой Японии ополчится половина мира, а население на покоренных землях будет ненавидеть вас лютой ненавистью и помогать вашим врагам. И тогда произойдет все то, что на своей прошлой встрече я обещал Хейхатиро-сан: страна Ниппон будет повергнута ниц, ее территорию оккупируют иностранные войска, а самурайский дух окажется уничтожен.

– Все это так, о Божественный Тэнно, – сказал маршал Ояма, – Артанский князь Серегин происходит из грядущих времен, поэтому ему ведомо наше будущее. До описанного им краха осталось всего сорок лет. Обуянные гордыней, произросшей из предыдущих успехов, наши потомки атаковали союз из Великобритании и САСШ, к которому позже присоединилась Россия. Когда все закончилось, на нашей земле живые позавидовали мертвым.

– Будущее возможно изменить, в том числе и будущее вашей страны, – назидательно произнес Артанский князь, – и как раз это является моей работой. Ну что, Ваше Императорское Величество, вы согласны на наши с Михаилом Александровичем самые гуманные условия прекращения этой злосчастной войны, или требуется продолжить процесс вразумления? Но только тогда условия мира будут гораздо жестче.

После недолгого молчания микадо кивнул тяжелой головой и сказал:

– Да нет уж, Сергей-сан, продолжения этой войны мы не хотим. Мы только желаем знать, ограничимся мы устными договоренностями или…

– Или, – сказал Серегин и, полуобернувшись назад, уже по-русски добавил: – Гретхен, давай сюда договора.

Через портал вошла девушка-блондинка в военной форме, в руках у которой имелись две большие папки красной кожи. Положив их на столик перед Хризантемовым троном, она с независимым видом развернулась и вышла.

– А еще моя работа заключается в том, что я ничего не оставляю на волю случая, – пояснил Артанский князь. – Читайте – и, если согласны, то подписывайте, Ваше Императорское Величество. И помните, что торг тут неуместен.

Император Муцухито вздел на нос большие очки в роговой оправе, взял одну из папок и принялся читать английский текст, чуть заметно шевеля губами: мирный договор между Россией и Японией, союзный русско-японский договор и договор о протекторате между Японской империей и Великим князем Артанским, который обязывался не давать страну Ниппон в обиду и в случае угрозы приходить ей на выручку людно и оружно.

Закончив чтение, японский монарх посмотрел на Ито Хиробуми, и тот подал своему господину паркеровскую ручку с вечным пером (самая нужная вещь для чиновника). Подписав все три документа, он вернул ручку своему преданному слуге. Потом к столику подошел Митя-Профессор и отнес папки с документами русскому императору, а когда тот их подписал, и своему командиру. И вот Артанский князь ставит последнюю подпись, после чего отдает одну папку для передачи на японскую сторону, а вторую протягивает Асе-Матильде. И одновременно гремит раскат грома.

– Ну вот и все, – говорит он, – дело сделано; Небесный Отче доволен нашей работой, и теперь вы, Ваше Императорское Величество, готовьтесь к дружественному рабочему визиту в мои владения. Пятьдесят лет вполне полноценной жизни при этом вам гарантируется.

3 января 1905 года. 17:15. Великобритания, Лондон, Белая гостиная Букингемского дворца.

Присутствуют:

Король Великобритании Эдуард VII (он же для друзей и близких Берти);

Премьер-министр Артур Бальфур;

Министр иностранных дел Генри Петти-Фицморис, пятый маркиз Лансдаун.

Всю минувшую неделю британский король, входя утром в свой рабочий кабинет, находил на столе конверт с посланием от своей дочери, в котором та излагала свои впечатления за прошедший день. Такой вот дневник в письмах.

На второй день Дима-Колдун научил Тори русскому языку (усовершенствованное заклинание, включающее грамоту в объеме седьмого класса средней школы) после чего та перестала быть среди местных аборигенов глухой дикаркой, которая все видит, но ничего не понимает. С этого момента все свое свободное время, оставшееся от медицинских процедур, сна и приема пищи в компании приближенных Артанского князя, она проводила в библиотеке, где премного сдружилась с Ольгой Васильевной. И не важно, что одна женщина – британская принцесса с такой голубой кровью, что клейма ставить негде, а другая – обыкновенный библиотекарь. Тори знала, что эту плоскость бытия в местном обществе принято игнорировать. Приехала в Рим – веди себя как римлянка.

Зато в другой плоскости они обе являются образованными женщинами без дурных привычек и порочащих обстоятельств. Но не всю информацию британская принцесса получала из книг и бесед с Ольгой Васильевной. 1989 год – это еще не вершина доступной части Основного Потока. Помимо занятий в библиотеке, Тори беседовала с людьми из первоначальной команды капитана Серегина, Митей-Профессором, Асей-Матильдой, мисс Анной, мисс Дафной мисс Луизой и Елизаветой Дмитриевной. Мэри, занятая выгребанием султанских сокровищ в мире Смуты, была для общения недоступна, а Кобра и сам местный владетель мистер Серегин откровенно пугали домашнюю девушку. Впрочем, когда Тори созрела для выслушивания откровений, Сергей Сергеевич сам пригласил ее на беседу в свой кабинет. И содержание этого разговора тоже было изложено на бумаге, которая отправилась к своему адресату.

Когда король Эдуард в своем Лондоне читал эти письма, то матерился как последний извозчик, и все больше укреплялся в мысли, что второе и самое главное предложение Артанского князя необходимо принимать как можно скорее, и брать управление Британской империи в собственные руки. И ведь дело даже не в возможном конфликте с этим могущественнейшим человеком. Даже если он, король, откажется от второй молодости и помрет в назначенный срок (чего очень не хочется), то прямого британско-артанского конфликта может и не случится. Пред лицом этого человека, облеченного силой невероятной мощи, отчаянно трусит не только он сам, но и парламентские политические пигмеи, не желающие навлекать на себя неудовольствие сего сурового господина.

Всему миру известна печальная судьба изъятого из обращения великокняжеского семейства Владимировичей. Еще месяц назад эти люди буквально дышали в спину правящей старшей ветви Романовых – и теперь их нет нигде и никак. Заговор с целью узурпации престола для всех причастных может закончиться только топором и плахой. И что хуже всего, в это дело оказались замешаны сотрудники британского посольства в Санкт-Петербурге, ибо кое-кому в Лондоне под шумок русско-японской войны захотелось посадить на русский престол послушного царя. И наихудшее: его, короля Эдуарда, никто и не подумал проинформировать о столь топорной интриге, что вообще не лезет ни в какие ворота.

Поэтому во время дежурного чаепития с премьер-министром, проходившего по средам, помимо Артура Бальфура, король пригласил еще министра иностранных дел Генри Петти-Фицмориса, пятого маркиза Лансдауна, и наедине (ибо в посиделках не участвовала даже королева) устроил двум этим господам хорошенькую головомойку.

– Джентльмены, – опираясь на трость, сходу сказал король этим двоим, – ваша политика в отношении России потерпела полный крах. Ваш боевой японский хомячок разгромлен и капитулировал, не желая доводить дело до переноса войны на собственную территорию. Ваш кандидат в русские цари сидит в артанском зиндане и не чирикает, а ведь вы даже и намеком не обмолвились своему королю, что собираетесь провернуть эдакую комбинацию. Единственным вашим разумным решением был отказ совать Британию в патентованную русско-артанскую мясорубку. Последствием такой авантюры была бы война с силой неодолимой мощи. Сначала разъяренный Артанский князь без малейших колебаний уничтожил бы нашу эскадру на китайской станции, а потом явился бы прямо сюда, в Лондон, разбираться, кто тут такой дерзкий, посмевший перечить Божьему Бичу.

– Но, сир! – вскричал было премьер Бальфур, но осекся под тяжелым взглядом британского монарха.

– Мы еще должны сказать Артанскому князю спасибо – за то, что ваша японская авантюра закончилась полным фиаско, – сквозь зубы сказал король. – В противном случае, лет через тридцать вскормленный вами японский зверь, заматерев и набрав мощь, неизбежно набросился бы уже на наши дальневосточные владения. В холодной Сибири теплолюбивые подданные микадо жить не могут и не хотят, а вот Южные моря манят их с неодолимой силой. Наше счастье в том, что мистер Серегин разделяет опасения по поводу набирающей мощь Германской империи, а иначе с Британией с самого начала разговаривали бы совершенно по-иному. Государство Гогенцоллернов сейчас похоже на кадку, переполненную выпирающей из нее квашней. Моему племяннику Уильяму тесно в нынешних границах Германской империи, и еще неизвестно, чего он жаждет больше – наших и французских колоний в жарких странах или русских просторов, лесов, полей и рек…

– Скажите, сир, откуда вам это известно? – тихо спросил Генри Петти-Фицморис. – Вы говорите так уверенно, будто вам и в самом деле ведомо будущее.

– Мне ведомо то будущее, в котором не было Артанского князя, схватившего вас за руку, будто мелких жуликов при совершении карманной кражи, – огрызнулся король. – То будущее, которое последует теперь, после вмешательства в события Божьего Посланца, неизвестно никому, даже самому Всемогущему Богу, ибо мы сами станем его творцами. Для Британии все еще может кончиться как очень хорошо, так и очень плохо, в зависимости от нашего поведения.

Сладкая парочка – премьер и министр иностранных дел – переглянулась, и следующий вопрос задал уже Артур Бальфур.

– Так все же, сир, скажите нам – откуда вам известны такие подробности, неведомые даже нам? – вкрадчивым голосом произнес премьер. – Не зная этого, мы не сможем делать британскую политику…

– Вы и так уже наделали все, что могли, и на этом, пожалуй, хватит, – махнул рукой король. – В самое ближайшее время парламент вынесет вам вотум недоверия за опасную игру с огнем, и дальше вас ждет только отставка и политическое забвение. Вы, конечно, можете упереться, но тогда шуму будет столько, что одним забвением ограничиться уже не получится. А теперь о том, откуда нам известны такие интимные подробности нашей будущей истории. Не далее как четыре дня назад, в такое же время, Артанский владетель со свитой совершил к нам неофициальный рабочий визит и провел переговоры с позиции силы…

– Визит? – переспросил Петти-Фицморис, – но каким же образом?

– Самым обыкновенным для этого джентльмена, – хмыкнул король, – через дыру между мирами, когда одна нога там, а вторая уже здесь. Точно так же он вел переговоры с японским микадо, и тот вполне остался доволен результатом. Вот и мы тоже договорились почти полюбовно, и в результате этих договоренностей моя дочь Тори отправилась к Артанскому владетелю неофициальным послом доброй воли, чтобы своими глазами посмотреть на тамошнее общество. Теперь каждое утро я нахожу у себя на столе её подробнейшие донесения…

– Но, сир, разве вы можете быть уверены в том, что вашу дочь не обманывают? – почти хором воскликнули оба мелких политических деятеля.

– Не судите Артанского владетеля по себе, – усмехнулся король, – нам уже известно, что на его слово можно положиться как на каменную стену, а вас, если что, не остановит даже подписанная вами бумага. И именно это образ мыслей и действий настолько прогневали Всемогущего Господа (ибо никому не нравятся алчные беспринципные мерзавцы), что тот руками Артанского князя грозит вручную закатить солнце Британской империи, не дожидаясь, пока она издохнет по естественным причинам. А до того момента, когда окончательно созреют ядовитые плоды вашей нынешней политики, осталось лет пятьдесят, не больше. Чтобы этого не случилось, мы призовем к государственному служению тех, в чьей честности уверены, а вас, как я уже говорил, без каких-либо расследований и репрессий отодвинем в сторону. Добровольная отставка для таких как вы – наименьшее из зол. На этом, джентльмены, политическая часть нашей встречи завершена, и теперь мы садимся и пьем чай.

Сказав эти дозволенные речи, король позвонил в колокольчик, после чего в Белую гостиную вошли лакеи и принялись делать то, что положено в таких случаях.

6 января 1905 года. 16:52. Великобритания, Лондон, Белая гостиная Букингемского дворца.

Присутствуют:

Король Великобритании Эдуард VII (он же для друзей и близких Берти);

Первый лорд Адмиралтейства адмирал Джон Фишер (для друзей Джеки);

Лидер либеральной парламентской оппозиции Генри Кемпбелл-Баннерман.

Повторная встреча с Артанским князем была запланирована королем в чисто деловом формате, королеву и наследника престола и его супругу попросили не принимать участия в этом мероприятии, да и лакеи должны были появиться в Белой гостиной только вместе с прочими участниками чаепития после того как закончится деловая часть. Зато к участию в этой встрече по рекомендации Виктории Великобританской были приглашены адмирал Джон Фишер и Генри Кемпбелл-Баннерман – как раз те люди, в честности которых король был уверен. Но прежде чем менять караул в Адмиралтействе и на Даунинг-стрит, этих двоих следовало подлечить и наставить на путь истинный, ибо когда в оздоровительную поездку отправятся уже король с королевой, в Лондоне на хозяйстве должна остаться сильная рука.

– Джентльмены, – сказал король своим гостям, – вы уже знаете, что мир вокруг нас необратимо изменился. Могущественный пришелец из-за пределов нашего мира, именующий себя Божьим Посланцем, чье вмешательство в русско-японскую войну и произвело эти тектонические сдвиги, покровительствует Российской империи, но не имеет ничего против других государств, если они, гм, будут вести себя прилично. А вот с этим у нас имеются определенные проблемы, ибо политика, которую Великобритания унаследовала со времен правления моей матери, считается этим господином до предела неприличной и неприемлемой. На протяжении последних пятидесяти лет наша Империя, исходившая из ложного постулата о необходимости ограничения российского влияния, целых три раза выступала на стороне государств, являющихся жесточайшими гонителями христианства. И вот теперь нашему государству предложено либо измениться, в наших же собственных интересах, либо подвергнуться полному уничтожению. При этом нам уже достоверно известно, что угроза уничтожения – это не блеф. Это войну с Японией этот джентльмен вел почти как обычно, а вот на нас в случае конфликта обрушатся все силы ада.

– Так все же, сир, – кривя губы в иронической усмешке, произнес адмирал Фишер, – если речь пошла о силах ада, то чьим слугой является пресловутый Артанский князь – Всемогущего Господа или Повелителя Преисподней?

– Несомненно, что Артанский князь служит только самому Богу и более никому, – сказал король. – Однако Тори пишет, что в его распоряжении имеется ужасное оружие, которое он не пускает в ход по разным мелким поводам. Впрочем, моя дочь слабо разбирается в военном деле и политике, поэтому вам двоим теперь предстоит поездка в тот мир, где расположена штаб-квартира Артанского владетеля. Официальная цель вашей поездки – это поправка здоровья, а неофициально вы, сэр Джон, будете разговаривать с Артанским князем как один кадровый офицер с другим таким же офицером, а вы, сэр Генри, постараетесь уяснить все аспекты будущей приличной политики Британской империи, какой она видится этому человеку.

– Погодите, сир, – сказал Генри Кемпбелл-Баннерман, – вы сказали про поправку здоровья, я не ослышался?

– Именно так, сэр Генри, – ответил король, – достоверно известно, что медики Артании лечат от всего, кроме уже случившейся смерти, в том числе и от старости. А теперь тихо, джентльмены – кажется, уже начинается…

На этот раз артанская делегация оказалась сильно урезана по сравнению с предшествующим визитом, и состояла только из самого князя Серегина, его правой руки и альтер-эго Кобры, двух пажей-адъютантов и принцессы Виктории Великобританской. Увидев свою дочь, король чуть было не сронил на пол челюсть – та посвежела и помолодела за прошедшую неделю.

– Добрый вечер, Ваше Королевское Величество, и вас, джентльмены я тоже очень рад видеть, – сказал Артанской князь, обозревая присутствующих. – Насколько я понимаю, передо мной стоят лидер парламентской оппозиции Генри Кемпбелл-Баннерман и знаменитый адмирал Джон Фишер?

– Неужели вы нас знаете, мистер Серегин? – скептически скривив губы, спросил адмирал Фишер.

– А кто же не знает автора такого безобразия как дредноутная гонка, которая разом обесценила все броненосные флоты мира, в том числе и британский? – парировал Артанский князь. – Ведь признайтесь, сэр Джон, у вас в голове уже бродят мысли об эдаком броненосном монстре на турбинном ходу, вооруженном только орудиями главного калибра и противоминной артиллерией?

– Это уже не только мысли, – гордо вскинул голову адмирал Фишер, – проект такого корабля полностью готов, он планируется к закладке в текущем году.

– Насколько мне известно, – хмыкнул Артанский князь, – ваше любимое детище, а также несколько его систершипов, слепленные из того, что было под рукой, устареют даже быстрее, чем обычные броненосцы, и, не выслужив даже пятой части положенного срока окажутся в третьей линии, а потом и на разделочной верфи. Тщательнее надо, знаете ли, подходить к воплощению своих затаенных мечт. Впрочем, я не намереваюсь посвящать вас в подробности этой истории, по крайней мере, до тех пор, пока ваш монарх не заключил со мной самого важного соглашения в своей жизни. Ведь до сей поры мы не союзники, а всего лишь уважающие друг друга противники.

– Мы уже почти решись принять это ваше предложение, – сказал британский король, – и визит в ваше царство первого лорда Адмиралтейства и будущего премьер-министра должен укрепить меня в этой уверенности. Когда тут у нас начнется заварушка со сменой политического курса, эти двое нужны будут мне мотивированными, бодрыми и полными здоровья.

– В таком случае, – сказал Артанский князь, – прошу моих гостей ничему не удивляться и ничего не бояться. Поезд отправляется, следующая станция – Тридесятое царство.

7 января 1905 года (25 декабря 1904 года) Р.Х., день тридцать четвертый, вечер. Санкт-Петербург, Зимний дворец.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Рождественское шествие к Зимнему дворцу, организованное Собранием Фабрично-заводских рабочих, прошло просто безукоризненно – не только без крови и жертв, но и без сколь-нибудь заметных беспорядков. Никаких эсеров – ни тайных, ни явных – в рядах манифестантов не было, да и войска на улицы Санкт-Петербурга не выводились, градоначальник Фуллон распорядился ограничиться двойным нарядом городовых, выставленным вдоль маршрута следования. Вот что значит своевременная нейтрализация Великого князя Владимира Александровича, попа Гапона и Рутенберга вместе с его подельниками.

И вот Михаил, в сопровождении верных остроухих, выходит на ярко освещенную лучами морских прожекторов Дворцовую площадь – и народ, заполонивший ее от края до края, разражается восторженными воплями. Дима-Колдун потом отметил, что именно в тот момент произошло окончательное подтверждение и закрепление Призыва. И остроухие понадобились моему протеже не для защиты императорской тушки от каких-либо неприятностей (к этому моменту стараниями полковника Бергман и майора Шмидта почти вся тусующаяся в Санкт-Петербурге эсеровская боевка была повыловлена и переправлена в подвала Башни Терпения), а для того, чтобы тащить тяжеленные ларцы с подписными листами. Михаил вслух прочел врученную ему петицию, выразил согласие со всеми изложенными в ней требованиями (вот что значит предварительная редактура), после чего пожелал людям счастливого Рождества и попросил расходиться по домам. При этом его голос был отчетливо слышен даже в самом дальнем углу площади.

И народ с чувством выполненного долга и с праздничным настроением развернулся и под пиликанье гармошек и залихвастские песни стал расходиться по домам. А из окон Зимнего дворца на это смотрели доставленный из ссылки будущий министр юстиции товарищ Трапезников, новоназначенный Министр Внутренних Дел Дмитрий Трепов, исправляющий должность начальника Тайной Канцелярии полковник Бутусов, Дима-Колдун, Мэри, Кобра и я собственной персоной. И в тот момент, когда дела с петицией было сделано, внутри меня что-то щелкнуло. Задание выполнено, стрелка переведена. Первые эшелоны с солдатами маньчжурской лейб-кампании уже мчат по Транссибу на запад – чтобы стеной штыков встать за спиной молодого императора, а здесь, в Санкт-Петербурге, уже готова вторая опора его трона.

Осталось только подчистить кое-какие хвосты. Но это уже позже, и в рабочем порядке. Господ Витте, Коковцева, Сахарова-старшего и прочих членов клана франкобанкиров прямо на рождественском балу будут брать под белы руки уже местные бойцы невидимого фронта. Данных, которые мы нарыли, расследуя поражения русской армии в Манчжурии, вполне достаточно для того, чтобы оптом и в розницу обвинить всю эту банду в государственной измене и отправить на эшафот, невзирая ни на какие оправданья. Отдельная статья – введение золотого стандарта, резко замедлившего развитие российской экономики и поставившего ее в зависимость от французских обеспечительных кредитов. Капитализм, который так ускоренно развивал господин Витте, оказался того же зловонного толка, что в наших «девяностых» продвигали Чубайс с Гайдаром.

В общих чертах завершено и расследование несостоявшегося Кровавого Воскресенья. Помимо Департамента Полиции с засевшими там Рачковским, Лопухиным и прочими деятелями политического сыска был вскрыт и до белых костей вычищен Гвардейский корпус, где обнаружилась настоящая клоака из господ старших офицеров, преимущественно остзейско-немецкого происхождения, с ненавистью и оскорбительным пренебрежением относящихся к русскому простонародью. Когда товарищ Бергман «потрошила» уже подзабытого в наше время полковника Римана, то даже эту железную женщину, видавшую всякое, едва не стошнило при виде вскрывшихся мерзостей. В нашем прошлом, командуя при подавлении первой русской революции батальоном семеновцев, этот господин приказывал открывать огонь залпами без предупреждения по обычной праздношатающейся публике, а если этого ему казалось мало, приказывал хватать первых встречных и без суда ставить их к стенке. Сорок лет спустя именно таким образом на российской территории действовали карательные эсэсовские зондеркоманды, и я дал себе слово, что к таким людям буду прикасаться только раскаленным железом. Моя сущность Защитника Земли Русской требует, чтобы таких полковников Риманов не было нигде и никак.

Посовещавшись с Михаилом, мы пришли к выводу, что, в отличие от дела франкобанкиров, судить за которое следует открытым и гласным судом с широчайшим распубликованием в прессе, дело о попытке узурпации престола семейством Владимировичей и Кровавом Воскресенье следует вместе со всеми фигурантами похоронить под грифом самой глубокой тайны. Очень жаль, что эти самые фигуранты не годятся ни на что, кроме прикормки тираннозавров, ибо не обладают даже малейшим боевым потенциалом. Янычар и башибузуков, взятых при штурме Константинополя, я в качестве выпускного экзаменационного материала в сержантской школе для бойцовых остроухих использовать могу, а из «полковников Риманов» может получиться только тест на брезгливость. Ведь и убивать эти люди планировали не собственными руками, а отдавая приказы своим подчиненным.

И вот, когда я уже собирался, поздравив Михаила с переходом в свободный полет, собрать свою команду и вернуться на базу в Тридесятое царство, как на мою особу выскочил сам местный аналог «рыжего Толика», будь он неладен во всех своих воплощениях. Полночь пока еще не наступила, и карета господина Витте не превратилась в тыкву – а потому вид у него грозный, как у атакующего африканского носорога. Но только я ему тоже не зулус с ассегаем… И в последний момент апологет дикого капитализма это понял, затормозил свой разгон, и побледнел, будто таракан, увидевший занесенный над собой карающий тапок.

«Сергей Сергеевич, – мысленно сказал Дима-Колдун, – у вас опять нимб светится и крылья прорезались…»

Но делать вид, что он просто так бежал мимо меня по своим делам, господину Витте было уже поздно, тем более что рядом со мной будто из-под земли материализовалась госпожа Мэри. Она давно уже искала повод сказать этому поклоннику золотого тельца все, что о нем думает. Но первое слово было все же за мной.

– Добрый вечер, Сергей Юльевич, – с деланной вежливостью сказал я, – для вас пока еще добрый. Вы, кажется, пока у вас есть такая возможность, хотели мне что-то сказать? Говорите, не стесняйтесь: как наместник неподкупного Небесного Судии на этой грешной земле я готов заслушать ваше последнее слово.

– Последнее слово, господин Серегин, я не ослышался? – с оттенком недоумения спросил Витте и сделал полшага назад. Вид у него был такой, что сейчас он развернется и побежит куда глядят глаза. Но от меня разве убежишь?

– Нет, – покачал я головой, – вы не ослышались. Срок вашего существования в прежнем качестве подходит к концу. Пройдет еще совсем немного времени, и вы станете сначала подследственным по делу о государственной измене, а потом и банальным каторжником, катающим тачку на Акатуе или Сахалине.

– Но за что?! – взвизгнул Витте, сделав назад еще один шаг назад и упершись спиной в господина Бутусова, будто ненароком возникшего позади него.

– Сергей Сергеевич, – хмыкнул полковник, – этот человек вам докучает?

– Да нет, Петр Дмитриевич, – ответил я, – пока что господин Витте меня забавляет. Сейчас мы с госпожой Мэри скажем этому типу все, что о нем думаем, после чего вы сможете забрать его в свои казематы. Начинай, Мэри, а я продолжу…

– Во-первых, вы должны быть судимы за предательство интересов своего нанимателя, – веско изрекла Мэри. – Ведь вы же лицо, состоящее на государственной службе, и в таком качестве обязаны заботиться исключительно об интересах вашего государства, а не господ Ротшильдов, желающих накинуть на вашу страну финансовую удавку. В индустриальную эпоху, когда объем производимых товаров и услуг может расти гораздо быстрее добычи драгоценных металлов, большинство развитых стран переходят к частичному покрытию своей эмиссии звонким металлом, или же вовсе отказываются от такого покрытия. В вашей стране переход к золотому стандарту вызвал искусственное увеличение объема государственного долга, сжатие денежной массы и платежеспособного спроса – и, как следствие, резкое торможение развития промышленности и торговли. Чтобы хотя бы частично преодолеть последствия своего глупейшего решения, вы стали брать у тех же Ротшильдов обеспечительные кредиты в звонком металле, направляя на выплаты процентов по ним значительную часть вашего национального дохода. После того как ущерб от вашей деятельности будет подсчитан, не желаете ли возместить его из своих собственных средств?

Лицо Витте перекосила гримаса ужаса и отвращения. Он как никто другой понимал, что его собственные средства при подсчете ущерба окажутся величиной исчезающе малой, как и у прочих деятелей того же чубайсо-гайдаровского пошиба. Крадут эти деятели на копеечку, а разорения от них бывает на миллионы и миллиарды. И не всегда это ущерб можно подсчитать в чисто денежном выражении.

– Но эти игры с золотым стандартом, – добавил я, – не идут ни в какое сравнение с той идеей, что ради ускорения развития капитализма необходимо проиграть войну Японской империи и тем самым ввергнуть Россию в еще одно национальное унижение. Появившись в этом мире, я принялся ломать все ваши планы, и теперь, когда Япония признала свое поражение, а государь Михаил Александрович укрепился на троне, я должен сказать вам, что, в отличие от золотого стандарта, государственная измена должна привести вас уже не на каторгу, а на плаху. Души десятков тысяч русских солдат, погибших из-за вас и ваших подельников, вызывают к отмщению. На этом наш разговор окончен. Петр Дмитриевич, он ваш.

Витте еще пытался вырываться и кричать, но одетые в черные мундиры офицеры Тайной Канцелярии, прикрываясь наложенным Димой-Колдуном пологом невидимости, завернули ему за спину руки, вбили в рот кляп и вывели прочь, и никто из присутствующих не обратил на это внимания. И точно так же покинул Зимний дворец я со своими людьми. В наших ушах уже пели горны кампании четырнадцатого года, и хорошо, если перед следующими боями нам еще удастся перевести дух.

Шестьсот тридцать первый день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.

Только что стала известна точная дата в мире четырнадцатого года. Там идет второе июня по юлианскому календарю, и пятнадцатое июня – по григорианскому. До роковых выстрелов в Сараево осталось чуть меньше двух недель, и эта вдруг возникшая свобода рук настолько непривычна, что я от нее даже немного теряюсь. А потому, для полного уяснения полученной задачи, требовалось собрать Военный Совет, включив в его состав такого невоенного человека, как наш библиотекарь Ольга Васильевна.

– Мы вполне можем предотвратить убийство Франца Фердинанда, – сказал я своим соратникам, – но даже если этот человек останется жив, отменит ли это уже назревшую мировую войну? У меня по этому поводу имеются серьезные сомнения. И, кроме того, до меня никак не доходит, какого черта вообще сербам понадобился этот теракт? Ведь он не послужил сигналом к общесербскому восстанию против австрийской власти, не лишил противника харизматического командующего, и вообще, поставил сербское государство на грань физического уничтожения. Ведь если детально разбирать события июня-июля четырнадцатого года, то почти все политические акторы первого порядка были готовы к кровавой драке, сомнения испытывал только кайзер Вильгельм, потому что германская программа перевооружения была рассчитана до восемнадцатого года. Но и тот колебался крайне недолго. У Германии на этот случай имеется план Шлиффена, у Франции, желающей взять реванш за Седан и вернуть себе Эльзас и Лотарингию, готов план «номер семнадцать». Что касается России, то в ней в это время настроения царят самые бравурные: аля-улю, малой кровью на чужой территории, враг будет разгромлен еще до первого листопада, после чего забудется позор Цусимы и Портсмутского мира. И одновременно на австро-венгерском военном хозяйстве сидит воинственный мерзавец, почитающий за счастье развязать превентивную войну против Сербии и Черногории. Среди всех будущих участников себе на уме только англичане, которые желают оставаться вне игры, в то время как русские, немцы, австрийцы и французы будут ослаблять друг друга во взаимной схватке. И вот тут мы, такие хорошие, с заявлением, что никакой войны не будет, и все могут идти по домам…

– Скорее всего, Сергей Сергеевич, в последнем вы полностью правы, – сказала Ольга Васильевна, – историки пишут, что к началу Первой Мировой Войны Европу охватило какие-то иррациональное безумие, когда каждая страна была уверена только в своей скорой победе. У всех есть свои проблемы, которые желательно решить при помощи быстрой победоносной войны, и еще никто не подозревает, во что все это выльется всего через пару месяцев. Так что ваша первоначальная идея предотвратить войну, всего лишь отменив покушение на Франца Фердинанда, выглядит несколько легкомысленной, а сомнения по поводу ее реалистичности – вполне оправданными…

– В таком случае, с какой целью нас впускают в этот мир еще до того, как в нем прозвучит первый выстрел? – спросил я. – Или и в самом деле даже так ничего изменить уже нельзя, или какие-то изменения к лучшему все же возможны…

– Сергей Сергеевич, а что вы бы назвали изменениями к лучшему? – спросил меня полковник Половцев. – И вообще, на каких условиях вы собираетесь вести эту кампанию?

– Условия, Игорь Петрович, – сказал я, – весьма простые. Во-первых – ни за Эльзас и Лотарингию, ни за ограничение доминирования германского флота на морях русские солдаты гибнуть не должны, и моя армия ради этих чуждых мне целей тоже не ударит и палец о палец. Пусть французы и англичане решают свои вопросы сами. Во-вторых – Австро-Венгрия и Германия, сами объявившие войну Российской империи, должны за это в кратчайшие сроки захлебнуться собственной кровью. В-третьих – как только эта цель будет достигнута, Германии и Австро-Венгрии, как странам-агрессорам, будет предъявлен ультиматум прекратить боевые действия и начать переговоры о мире на достигнутых рубежах, потому что в противном случае я буду вынужден перейти к локальным акциям возмездия против главных виновников разразившейся бойни. В-четвертых – эрцгерцог Франц Фердинанд и его супруга не самые плохие люди на свете, и моя офицерская честь требует, чтобы в ходе Сараевского инцидента мы постарались сохранить им жизнь. Если Ольга Васильевна права, то их чудесное спасение никак не повлияет на начало войны, ибо одного факта покушения Францу-Иосифу будет вполне достаточно для выдвижения Сербии неприемлемого ультиматума. Но зато потом, изъяв старого маразматика из обращения, мы сможем иметь дело с его более-менее вменяемым наследником. Ну а потом, если из войны выпадет Австро-Венгрия, то и кайзер Вильгельм волей-неволей тоже станет значительно сговорчивей…

– Ну а что вы будете делать потом, когда умолкнет гром пушек? – хмыкнул Сосо. – Ведь, по моему разумению, если оставить на троне прежнего хозяина земли русской, то он со своей камарильей быстро пустит в распыл все плоды ваших побед.

– А вот это, Сосо, я понимаю ничуть не хуже вас, – ответил я, – а потому, закончив воевать, мы, как и в нынешнем для нас мире русско-японской войны, начнем сверху донизу перетряхивать российский политический курятник, ибо в четырнадцатом году слой птичьего помета на местной действительности гораздо толще, чем в только что отработанной нами кампании. Один Распутин стоит десятка Гапонов, и это при том, что местный Михаил уже приведен к тому состоянию, при котором он ни в коем случае не сможет занять трон. И в то же время ваши товарищи-большевики еще недостаточно созрели для того, чтобы я вручил им власть на блюдечке. Это исключено. Впрочем, вопросы власти в Российской империи, как и в предыдущие разы, мы будем решать исключительно после того, как осмотримся на местности, взвесим все «про» и «контра», а также семь раз перемеряем все вдоль и поперек. На этом политическую дискуссию предлагаю завершить и, определившись с моментом открытого вмешательства в битву при Танненберге на утро двадцать шестого августа по григорианскому календарю, приступить к практической подготовке войск к предстоящей операции.

– А почему вы собираетесь начинать именно с Восточно-Прусского, а не с Галицийского и не с Сербского театров военных действий? – спросил полковник Половцев.

– В Галиции русская армия справилась без посторонней помощи, – пожав плечами, ответил я, – сербам до удара болгарской армии в спину вообще ничего не угрожает, а вот поражение второй армии генерал Самсонова необходимо предотвращать любой ценой. И то, что при этом нам потребуется опустить самых авторитетных германских генералов, Людендорфа и Гинденбурга, только добавляет важность поставленной задаче.

– В таком случае, Сергей Сергеевич, – сказал полковник Половцев, – вам необходимо срочно решать вопрос вывода армии Петра Багратиона из Константинополя семнадцатого века и ее замены на сводный корпус генерала Кондратенко. Пока это не сделано, ничего конкретного планировать невозможно…

– Первый удар по германским рукам нанесет подвижное соединение из кавалерийского корпуса и танкового полка, – сказал я. – Впрочем, насколько мне это известно, первые части сводного корпуса генерала Кондратенко должны начать прибывать по ротации в самое ближайшее время, и я лично собираюсь контролировать этот процесс.

Сноски

1

На начало двадцатого века большая часть финской аристократии и интеллигенции по происхождению была этническими шведами.

2

В случае объявления такого правила корабль воюющей державы мог оставаться в нейтральном порту не более чем двадцать четыре часа, по истечении которых он должен был или покинуть порт, или интернироваться.

3

В средневековой Европе латынь была языком межнационального общения для аристократии, церковников и вообще образованных людей, а на своих национальных языках размовляло только простонародье. Увидев, что пажи Артанского князя свободно общаются на языке Данте и Вергилия, окружение Генриха Наваррского автоматически включило их в круг равных по положению.

4

Ящик с песком – рельефный макет местности с соблюдением масштаба.

5

После революции и гражданской войны Александр Мирофанович Стопани работал в структурах Наркомтруда СССР, а с 1924 по 1929 год занимал должность прокурора РСФСР по трудовым делам.

6

Абрам Гукасов – третий из братьев, с 1899 года лондонский представитель «Каспийского товарищества», занимавшийся реализацией нефтепродуктов на европейском рынке и выгодным вложением вырученных денег. Вернулся в Россию в 1914 году, а потом вместе с братом Павлом снова эмигрировал в 1917-м. А вот следы Аршака после революции потерялись.

7

Контрассигновать – удостоверить подписью подлинность документа; скрепить своею подписью что-либо, уже подписанное кем-то другим.

8

Никакой революции (подразумевающей захват власти хотя бы по образу Парижской Коммуны) в 1905-06 году не происходило, а имело место децентрализованное народное возмущение действиями царского правительства, подавленное вооруженным путем.

9

В истории не сохранились имена детей Гапона от второго «брака».

10

Тираномахия (монархомахия, тираницид, цареубийство) – убийство правителей, глав государств и диктаторов.

11

Сиониизм (от названия горы Сион в Иерусалиме) – политическое движение, целью которого является объединение и возрождение еврейского народа на его исторической родине – в Израиле (Эрец-Исраэль), а также идеологическая концепция, на которой это движение основывается.

12

Отец Рутенберга был купцом второй гильдии, мать – дочерью раввина, а сам он окончил полный курс реального училища и учился в Санкт-Петербургском практическом технологическом институте.

13

В книге «Батыева погибель» это заклинание (без дозволения Серегина) на Рязанском съезде князей применила деммка Тел, когда выводила на чистую воду Михаила Черниговского и Романа Галицкого. Оба фигуранта тогда пошли под монастырь по первой категории.

14

Несмотря на свое сотрудничество с партией эсеров, в руководстве которой преобладали евреи, Гапон был прожженным антисемитом, ненавидящим этот народ на бессознательном уровне.

15

В наложницы, по законам шариата, пригодны только женщины и девушки, захваченные в плен во время военного похода.

16

Сипахи – разновидность турецкой тяжёлой кавалерии вооружённых сил Османской империи. Сипахи были своего рода дворянами Османской империи. Они получали доход с земельного участка с крестьянами, торговых рядов, мельниц или ещё какого-либо предприятия – тимара (иногда применяется специальный термин спахилык), на который должны были вооружиться и нанять небольшой отряд оруженосцев. Тимары времён расцвета Османской империи не были наследственными владениями воинов, а лишь условными доходными держаниями, находившимися в распоряжении держателя (тимарлы или тимариота) лишь до тех пор, пока тот пребывал на государевой службе.

17

Яныча́ры – регулярная пехота вооружённых сил Османской империи в 1365–1826 годах. Комплектовались янычары из юношей-христиан 8-16 лет от роду, впоследствии воспитуемых в строгих исламских традициях. Набор детей в янычары (девширме – налог кровью) был одной из повинностей христианского населения империи.

18

Башибузу́ки – название иррегулярных военных отрядов в Османской империи, в дословном переводе с турецкого означает «с неисправной головой». Сопоставимо с выражением «сорвиголова». В переносном значении является синонимом слова «головорез».

19

Армейский корпус того времени состоял из двух пехотных и одной кавалерийской дивизии (иногда полка), а также мортирного дивизиона корпусного назначения.

20

Законы шариата запрещают мусульманину держать в рабстве единоверцев.

21

Произошедшие из приаральских кочевых племен турки-османы были народом сугубо сухопутным, поэтому на веслах их галер сидели рабы, матросами служили вольнонаемные греки, а командовали всем этим сбродом европейцы-ренегаты, перешедшие в ислам ради карьеры и возможности добыть неправедно нажитое богатство.

22

Каторга – название турецких галер, ставшее нарицательным для мест тяжелого подневольного труда.

23

Янычары делились на несколько категорий: строевые (эшкинджи), ветераны (коруджи), отставники (мютекаиды, или отураки) и сверхштатные (тасслакджи), ожидавшие возможности занять вакантное место. Последние две категории не несли службы и не получали жалования, но пользовались правами и привилегиями янычар. Множество турок всех сословий (горожан, цирюльников, ремесленников, мелких торговцев и т. д.) формально записывались в сверхштатные тасслакджи или сразу получали статус отставных отураки. В результате к середине XVIII века чуть ли не половина мусульманского населения Османской империи была записана в янычары.

24

Отличительной особенностью янычар были усы и бритая борода, что было нехарактерно для традиционного мусульманского населения. От остальных военнослужащих их отличал белый войлочный колпак (бёрк, или юскюф) с висящим сзади куском материи, напоминающим по форме рукав султанского халата или парадную шапку запорожского казака. Одежда янычар шилась из шерсти. Форма одежды старших офицеров была оторочена мехом. Статус владельца подчёркивали ремни и кушаки.

25

С этой Махфируз Хадидже связано несколько интригующих фактов. Во-первых – когда в 1618 году на трон взошел ее четырнадцатилетний сын Осман, то она не получила титул валиде-султан, вместо нее обязанности матери султана выполняла няня юноши. Во-вторых – после своей смерти, еще во время правления Османа II, она была похоронена не рядом с мужем, а на обычном кладбище, и без всякой помпы.

26

Фамилию Виндзор британская ветвь германского дома Саксен-Кобург-Готских взяла себе только в 1914 году.

27

Чёрные корабли – название, данное четырем американским кораблям, прибывшим 14 июля 1853 года в гавань Урага (часть современной Йокосуки) под командованием коммодора ВМС США Мэтью Перри. Слово «чёрный» здесь относится к чёрному цвету корпусов парусных судов старой постройки и к чёрному цвету угольного дыма из труб пароходов, использующих уголь в качестве топлива.

Возглавляемое коммодором Перри соединение военных кораблей стало весомым фактором в переговорах и последующем подписании договора о торговле между Японией и США, таким образом эффективно завершив более чем двухсотлетний период времени, в течение которого Япония вела торговлю только с Китаем и Голландией.

В следующем году, во время заключения Канагавского договора, Перри вернулся с семью военными кораблями и под угрозой обстрела Эдо принудил сёгуна подписать Договор о мире и дружбе, которым устанавливались дипломатические отношения между Японией и Соединенными Штатами. На протяжении пяти последующих лет Япония подписала аналогичные соглашения с Россией, Францией и Британией.

Content

Александр Михайловский, Юлия Маркова
Оперативное вмешательство

Часть 45

Часть 46

Часть 47

Часть 48

Сноски