Франко Маннара

Меня зовут Бёрди

Анжеле, Электре и Вито

Franco Mannara

JE M’APPELLE BIRDY

Copyright © Calmann-Lévy, 2017

Published by arrangement with Lester Literary Agency

© Хотинская Н., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Предисловие

Я впервые встретил Франко Маннару в темном погребке, где (еще) можно было курить: я пришел туда послушать шальное слэм-трио (термин слэм[1] едва вошел в обиход), из которого вскоре вырастет, с Франко Маннарой в качестве гитариста и композитора, будущий и устрашающий «Spoke Orkestra», группа слэм-рока со столь выразительными названиями, как Kiffe la merde City и Caillera Park[2]. Короче, круто.

Обычно музыканты мало читают – наверное, слишком много нот им приходится держать в голове. Но не таков Франко Маннара, он, в чем я очень скоро убедился, знал наизусть всех в детективном жанре, и не только. Он из тех торопыг и жизнелюбов, что пожирают культуру, как если бы от этого зависела жизнь, – и думаю, он прав. Так мы встречались в барах, на концертах и вечеринках несколько лет, и вот однажды абсолютно на трезвую голову (и он, и я, но это было утром, так что нас можно понять) Франко сказал мне, что хочет писать и что у него уже есть задумки. «За чем дело стало?» – был мой ответ, с парой-тройкой советов в придачу, что хлеба не просит. Он вернулся через полгода с сотней неплохих страниц, серьезно, совсем неплохих…

Не подумайте, что я зазвездился, но много рукописей проходит через «наши» руки – и зачастую из них выпадают. Будь это плохо или даже посредственно, я посоветовал бы ему продолжать заниматься музыкой, пением и выпуском альбомов, но в этом было зерно истинного писателя: желание, любопытство, язык, фантазия, напряженность действия, Франко прочувствовал все это глубоко – если ты рокер, то уж до нутра.

Ему не хватало только профессионала, настоящего, чтобы помочь расцвести задаткам и продолжить это приключение…

И вот перед вами роман – насыщенный, провокационный, музыкальный, забавный и трешевый, с двинутыми зачастую героями, которых Франко хорошо знает, ибо встречал их лично… Держитесь крепче, на этом пути не мешкают!

Карил Фери[3]

Дорогой читатель!

Мы еще незнакомы. Вы стоите на пороге мира, зачастую мрачного, радикального и обладающего порой пугающим сходством с действительностью.

Поэтому я хочу уточнить, что закончил работу над «Меня зовут Берди» 27 марта 2015-го. Когда вымысел предвосхищает действительность… Я первый потрясен.

Приятного чтения!

Франко Маннара

Интро

Вид с балкона изумительный. Слева Трокадеро, напротив Эйфелева башня. С двух последних этажей дома 1 на площади Коста-Рика, объединенных недавно в одну квартиру, открывается великолепная панорама XVI округа и, дальше, всей столицы. Тимоте и Вильям допивают спритц, глядя на мельтешение фар и стоп-сигналов на площади внизу. Они предпочли выйти, в квартире что-то стало нечем дышать. После того как Поль раздал всем кислоту, хоть плачь, надо было продолжать по коксу. И еще эта девчонка, Эмили. Расхныкалась, как только пошел приход. До всех быстро дошло, что никто никогда раньше так не улетал, а Эмили уже успела каждого достать.

Тревога расползается, бэд трип как вирус. Достаточно зрительного контакта, будто можно просканировать соседа, потрогать его страхи. Личные призраки каждого нашли идеальный канал для миграции от одной радужки к другой и хлещут с размаху щитовидные железы, распространяя в них ужас. Твою мать! Нет уж, лучше побыть на балконе. Полицейские сирены завывают в ночи.

Из комнаты слышатся крики, кто-то выключил музыку. Эмили совсем развезло, ее мир раскалывается, крышу сносит. Ее вытаращенные глаза, кажется, никого больше не узнают. Подружка Сабрина пытается ее урезонить, мало-мальски вернуть на землю, но паника так и сочится из всех пор ее кожи. Сообщающиеся сосуды. Споры, предложения, крик, смех, плач, все ускоряется, уже у всех сорвало резьбу, это надо разрулить по-быстрому, и Тимоте приходит в голову здравая мысль.

– Отведем ее в ванную, пусть посидит спокойно, придет в себя.

Никто не возражает, не возмущается, все «за», единогласно. Надо изолировать недуг, эту ментальную чуму. Лучшая подруга ведет Эмили в санузел и успокаивает, прежде чем оставить одну.

– Отдохни здесь, все будет хорошо. Освежись и посиди на ванне. Я скоро зайду.

Когда она возвращается в гостиную, все взгляды вопрошают ее, молча, с тревогой, страх еще не отпустил, улыбки вымучены. Нет, они не жестоки, они просто делают то, что надо.

– Музыку! – кричит кто-то на другом конце гостиной.

– Да, музыку! Идем, девочки, танцуем, все утрясется, не депрессуйте.

Музыка не заставляет себя ждать. Звучит Happy Фаррелла Уильямса, и все устремляются на танцпол, силясь отмахнуться от тягостного момента. Убеждая себя, что они все сделали правильно, ничего страшного, все обойдется, они же собрались, чтобы повеселиться. И потом, она вообще зануда, Эмили. Да, все утрясется, завтра они об этом и думать забудут. И готово дело, каждый изо всех сил старается показать другим, как ему хорошо, как в кайф, как все пучком. Взметнулся лес рук. «Because I’m happyyyyy…»

Эмили застыла перед зеркалом. Ее кожа бледнеет с каждой секундой. Она не может сдержать поток эмоций, страхов, образов, внутренний хаос, захлестнувший ее. Такое чувство, будто она крошится, рассыпается в пыль, нет больше ничего прочного, ничего надежного. Ее мозг залеплен грязью. Зеркальный лабиринт, виток за витком, без остановки, по нарастающей, этому нет конца. Мысли расшибаются друг о друга. Вихрь. Она царапает себе руки, чтобы почувствовать тело, вернуться к действительности. Стены пугают ее, она не смеет смотреть в окно, ей страшно, вдруг захочется выпрыгнуть, чтобы это кончилось. Она стучится в дверь, но музыка слишком громкая. Выйти она не решается. Ей надо успокоиться, взять себя в руки. Успокоиться, да, успокоиться, все будет хорошо, все будет хорошо.

На ее щеках блестят слезы. Скорей бы, ей уже невмоготу. Она чувствует, как между ног течет теплая струйка. Паника. Не хватало еще обмочиться. Она спускает штаны, трусики и усаживается на унитаз. Голова плывет, кружится. Она рушится изнутри. Обваливается кусок за куском. Надо сделать что-то нормальное. Успокоиться. Она шарит в кармане джинсов и достает сигареты. Открывая пачку, видит маленький голубой кругляш, который продал ей тот тип в начале вечеринки. Немного спидов не повредит, решает она, может быть, это смягчит действие ЛСД.

Эмили берет флакон Chanel с круглого столика рядом и, посмотрев на бирюзовый шарик в своей ладони, толчет его на столике дном флакона. Отрывает клапан от пачки «Мальборо Голд», сворачивает трубочкой и вдыхает через него кучку голубых крошек. Ее голова откидывается назад, звонко стукнувшись о бачок унитаза. Глаза широко раскрываются… Ох, вот это да… Твою мать… Она отдувается, медленно вдыхает, психоделические сдвиги как рукой сняло. Подбородок упирается в шею, будто она готовится отразить атаку. Ее мозг начинает вибрировать, все быстрее, в голове гудит, оглушительный гул, химический транс. Потом ее мускулы разом обмякают, и она падает вперед, ударившись головой о дверь. Ее тело лежит на полу, изогнувшись буквой Z, а мочевой пузырь продолжает опорожняться.

На фотографиях в руках инспектора Ибанеза, девушка и вправду выглядит не лучшим образом. Смерть всегда неприглядна и приходит в неподходящее время, но тут Костлявая поистине превзошла себя. Будь у девушки выбор, она наверняка предпочла бы иной конец.

Он в четвертый раз переписал первую фразу рапорта, чтобы картина не выглядела еще омерзительнее, чем она есть.

«Эмили Масе, 23 года, найдена в субботу, 6 мая 2017 года, в туалете по адресу: площадь Коста-Рика, 1, 6-й этаж, дверь направо. Смерть наступила от передозировки».

Он перечитал фразу, заменил на экране «туалет» на «ванную», вставил в свой айфон клемму наушников и включил композицию Лолы и Мануэля, после чего пошел налить себе еще кофе.

1

Что-то липнет к его лицу. Сухое и почему-то пахнет дерьмом, но он надеется, что это не оно. Ему холодно. Плитка пола под ним ледяная.

Надо бы прикрыться, пока оклемается, он ведь голый. Он шарит вокруг, нащупывает кончиками пальцев полотенце, набрасывает его на себя, оно насквозь мокрое.

– Черт! Не может… – шипит он, рывком поднимаясь, но врезается в раковину прямо над головой и снова падает на пол в глубоком нокауте.

Через пятнадцать минут Паоло наконец на ногах. Он констатировал ущерб от бурной ночи, осмотрел треснувшую раковину и поковырял засохшую блевотину на своем лице и свернувшуюся кровь на лбу. Не так страшно, как больно. Он умылся и прижег розовую шишку.

Картины ночи начали всплывать в его памяти в беспорядке. Начало вечера в бистро на улице Стивенсона, потом ночной бар в Бельвиле, но никакого понятия, как он добрался из пункта А в пункт Б. Он только надеется, что его мотоцикл стоит внизу у подъезда, что он не бросил его где-нибудь на перекрестке или в лесу.

Вспоминаются лица, порой безымянные. Шала и Тони изображают из себя барменов в незнакомой гостиной. Дорожки, прочерченные на низком стеклянном столике, как разметка стометровой дистанции. Бурая дорожка, белая, бурая, белая, желтоватая и опять белая. Потом чья-то щель в туалете ночного клуба, и он под ней, обшаривает ее ртом, стоя на коленях на плиточном полу, щель без головы.

Он роется в кармане куртки в поисках сигарет и достает трусики. Голубые трусики. Вешает их на гриф прислоненной к стене гитары.

– Твою мать… – цедит он сквозь зубы, глядя на клочок ткани.

Снова порывшись в кармане, находит сигареты и ключ от мотоцикла.

Эти утренние калейдоскопы в голове пугают его все сильнее. Он чувствует себя словно на краю бездны, не в состоянии отличить твердую почву от пустоты, действительность от всего остального, но все равно не может устоять, вечер за вечером, перед желанием раствориться в ночи, в городе. Плыть по течению в асфальтовом потоке этих вен, орошающих незримое, неведомо где расположенное сердце, к которому каждая улица несет свой груз тайн, поцелуев, ярости и смерти. Вирусная непрерывность, питающая матрицу, человек – колесико в ночном механизме, каждый играет роль, выпавшую ему в сердце города. Лужайки парков, усеянные жирными упаковками из KFC, которые уносит ветер и мутные воды сточных канав, Париж-угоришь, город поет свой гимн, одеваясь в цвета его полуночной фауны, начинающих вампиров. Столица-волчица с миллионами сосцов, манящих к себе Ромула, Рема и еще многих и многих, бесчисленных пащенков Бельвиля и других мест, жаждущих схлестнуться с этим асфальтом, с парижской ночью.

Он озирается, с его двухкомнатной квартирой они похожи, как близнецы. В ней царит застывший хаос – бумаги и чашки с кофе, одежда на разных стадиях чистоты, книги, оставленные страницами вниз, к которым он больше не прикасался. За пять лет жизни здесь он так и не начал ремонт, который поклялся себе сделать, когда въехал.

На барном столике Паоло наполнил итальянский кофейник, поглядывая в окно. Уже, должно быть, полдень.

– Поносное небо в пятнадцати метрах от земли… На город опустили потолок… – говорит он бесстрастным голосом радиоведущего, читающего сводку погоды. – И это называется весна!

Он смотрит на небо с чувством, будто разглядывает изнутри свой череп, полный серого ядовитого тумана. Лабиринт с зыбкими стенами и без малейшей видимости. Закурив сигарету, думает, что был бы не прочь передохнуть, хоть недолго, от этого тумана, который заполоняет его, давит тоннами веса, точно твердый, и непрестанно прижимает к земле.

Он достал виниловый диск Тома Уэйтса, свой любимый, Rain Dogs, то что надо для утра в кусках. Гитара Марка Рибо и голос старины Тома колышутся так, что убаюкивают. Болотное танго. Паоло садится за стол и, отодвинув пепельницы и счета, ставит чашку. Кофе без сахара, обжигающе горячий. Где-то под бумагами завибрировал мобильник.

– Да?

– Паоло, это Ахмед. Ты где? Уже полчаса тебя ждем.

– Ахмед… Мне жаль… Извини… Я только продрал глаза, я…

– Ну нет, так не пойдет, парень! Я поручился, что ты будешь. Ты же знаешь братьев, им это не понравится.

Паоло смотрит на часы.

– Я могу приехать через… тридцать минут… Но предупреждаю сразу, бабок у меня нет.

– Не вздумай, Паоло. Они и так уже бесятся, что ты тянешь резину. Ты должен дать им хоть что-то, и не потом, а прямо сейчас. Иначе тебе начистят мордашку, и на гитаре своей еще долго бренчать не сможешь…

Занять бабок у братьев Мусауи была его последняя по счету плохая идея. Все равно что подцепить гангрену и пытаться вылечить ее снотворным. Такая ситуация подтачивает твою жизнь с каждым днем, медленно, но верно, так же верно, как проценты за просрочку, которые они не преминут с тебя стребовать. Серость темнеет, переходя в черноту.

Два месяца назад исчез фургон его группы со всем содержимым; в тот вечер была очередь Паоло отогнать его в бокс на Порт-де-ла-Шапель после концерта. Фургон был под его ответственностью. Но певец предпочел задержаться и выпить в квартире напротив зала, где они выступали, где-то в Эсоне. Он долго наблюдал в окно за стареньким белым «Ситроеном», припаркованным на огромной стоянке по другую сторону улицы, где молодые ребята устроили гонки на левых машинах. За кольцевой дорогой это стало спортом. Они играли в Fast & Furious на «Гольфах», у которых Джи Ти Ай был лишь стикером, приклеенным к заднему стеклу. Глушили дерьмовое виски и сворачивали косяк за косяком. Была суббота.

После долгой беседы с маленькой брюнеткой в очках, кудрявой, как барашек, которая так и ела его глазами, Паоло прикорнул на диване и проспал несколько часов. Ранним утром фургон со всем, что в нем было, исчез. Исчезли ударная установка, усилители, гитары – все. Ничего не осталось.

Он огреб по первое число от всех участников группы, после чего взялся за телефон и позвонил братьям Мусауи. Близились концерты, без оборудования группе кранты. И он получил 5000 евро наличными в халяльной мясной лавке на улице Лаба. С того дня он не переставал повторять себе, что надо было, наверное, основательнее продумать этот вопрос, потому что братья Мусауи – последние, у кого хотелось бы оказаться в долгу.

В хорошие дни он представляет себя Робертом Джонсоном, заключившим сделку с дьяволом[4], в другие – просто парнем, который бежит, бежит, бежит, лишь бы его не догнали. Сегодня утром, глядя пустыми глазами в серость, он не в силах больше бежать, асфальт плавится под его подошвами и скоро обожжет ему ноги.

Он пьет уже четвертую чашку кофе, а в своих размышлениях не продвинулся ни на пядь. Во второй раз он пересчитывает количество красных корешков в своей коллекции виниловых дисков.

– 56, 57…

Этот шкаф он сделал спецом для своих пластинок на 33 оборота, во всю стену, от пола до потолка. Он встает и наобум достает диск, группа «White Noise» – An Electric Storm. Черный корешок. Он улыбается.

Маленький шедевр немецкого краут-рока начала семидесятых годов, случайно найденный в коробке с уцененным товаром и купленный ради чуднóй обложки, стал одним из его настольных дисков. Краткий курс психоделии и альбом без возраста, провидец и предтеча тридцати лет грядущей музыки. Диск такой же скользкий и неуловимый, как его жизнь в последние месяцы. Принцип в падении тот, говорит он себе, что в какой-то момент обязательно коснешься дна.

Он закурил очередную сигарету и снова принялся шевелить мозгами. После долгого раздумья разблокировал мобильник и прокрутил имена до Джузеппе Дзафферана. Высветился номер его дяди.

«Пипо», как зовут его в семье, младший брат его отца и управляющий компанией по ремонту квартир. Невысокий, сухопарый молчун с грубыми чертами лица и тонкими усиками из другой эпохи. Ему он звонит, когда случается оказаться на мели и все другие двери перед ним закрыты. «Lo Zio Pipo»[5] содержит целую сеть малых и средних предприятий, которым оказывает всякого рода услуги, необязательно связанные с его основной деятельностью. У дяди талант добывать для Паоло подработки, все как на подбор дерьмовые, но выкрутиться помогают. Он мыл туалеты в отеле, разгружал рефрижераторы с мясом и даже чистил отстойники. Не работа, а мечта.

Дни на ней, кажется, тянутся по сорок часов, и каждая секунда бесконечна. Стрелки еле ползут по циферблату стенных часов. Временные улитки. Время порой замедляется до того, что он будто тонет в кровожадном небытии, где каждая минута становится потоком непроходимой грязи. С каждым оборотом стрелки другой берег удаляется еще немного.

Как правило, нанявшись на очередную работу, через час-два – столько времени ему нужно, чтобы ознакомиться с тем, чем будут заняты его дни, – он чувствует, как завязывается узел в животе. Сначала маленький, точечный, чуть ниже солнечного сплетения. Острая запятая. Длиннющая игла, она вонзается, протыкает насквозь, медленно-медленно. Это ощущение он узнает сразу. Потом оно спускается в желудок, сползает змеей, разливается ядом по кишкам, по всему нутру, нависает хищной тенью, сводит каждый мускул, это памятка, чтобы он не забывал о дерьмовой стороне своей жизни.

Этих работенок он перепробовал множество, пока не нашел единственную, на которой смог продержаться больше недели. Поначалу его даже забавляло выбивать долги для мелких лавочек, ставших жертвами забывчивых клиентов. Париж не Чикаго, и неплательщики были обычно не представляющими опасности лузерами, неохотно расстававшимися с деньгами, когда приходили счета. Иной раз какой-нибудь мелкий мошенник пытался провернуть бездарную аферу, но появления Паоло и его напарника, широкоплечего регбиста с острова Реюньон, которого все звали Черномазый Дени, было достаточно, чтобы утихомирить страсти, и, как по волшебству, появлялась чековая книжка.

Они являлись рано утром, чтобы застать их за кофе, и, пока Паоло играл роль добренького, объясняя ситуацию, верзила, ни слова не говоря, отключал все компьютеры и мобильные телефоны в комнате и начинал складывать их в большую черную сумку, которую они всегда носили с собой. Обычно этого хватало. Паоло умел сохранять хладнокровие и не боялся драки, что делало его идеальным исполнителем для таких поручений. Их дуэт добивался успеха в восьмидесяти процентах случаев, ни разу не подняв ни на кого руку. Работенка, конечно, не подарок, но все было в рамках закона, деньги чистые и легкие.

И вот, как раз перед очередным заданием, Пипо сообщил ему, что Черномазый Дени уезжает в Кастр, где войдет в подающую надежды команду регби. Его заменит Здравко, серб, работавший у него на стройках.

Дядя проинструктировал их насчет завтрашнего задания, надо было выбить чек в копировальной лавочке в районе площади Гамбетта – хозяин тянет с оплатой за оборудование уже несколько месяцев. Паоло посмотрел на руки серба, они были в три раза больше его собственных. Выглядел он исключительно спокойным, что было важно для работы.

Но на месте все пошло наперекосяк. У неплательщика была луженая глотка, и Паоло сразу понял, что с этим типом они нахлебаются. Платить он явно не собирался и грозил позвать полицию. Пока Паоло пытался его урезонить, Здравко у него на глазах размозжил бедолаге голову взятым с полки вай-фай-роутером и схватил за горло секретаршу, которая истошно завопила. Она уже задыхалась, когда здоровяк влепил ей мощную оплеуху тыльной стороной ладони в тяжелых перстнях, разом ее вырубив. Он начал опрокидывать копировальные аппараты, потом, ухватив хозяина за галстук, поволок его по полу к подсобке. Недолго думая, Паоло поднял стоявший на столе компьютер и ударил Здравко по затылку, отчего громила пошатнулся и выпустил жертву. Лавка начинала походить на поле боя. Оклемавшаяся женщина успела нажать тревожную кнопку, а серб, вконец озверев, принялся крушить мебель. Когда послышались первые сирены, великан задал стрекача, оставив Паоло одного среди полного разора. У женщины заплыл глаз, разбитая надбровная дуга хозяина обильно кровоточила. Витрину уже облепили зеваки, отрезав Паоло путь к отступлению. Он кинулся в дальний угол, где маленькая дверь выходила на задний двор, снял куртку, сунул ее под мышку и вышел на улицу. Первая машина с мигалкой уже затормозила у входа, и полицейские бежали внутрь. Он ускорил шаг.

Сам того не сознавая, он снова вляпался в дерьмо, от которого всю жизнь бежал, и проклинал себя за то, что согласился на эту работу. Он знал все это мальчишкой – оплеухи чуть что, побои, которые запугивают и порабощают, кулачные расправы, в которых начинаешь в конце концов находить удовольствие. Стадный инстинкт, толкавший на все большие свинства: засветить в глаз парню просто потому, что он носит белые штаны или футболку ненавистной тебе группы; потому что у него есть телефон, который ты хочешь, или кроссовки, о которых ты мечтаешь. Все это он знал. Все это он делал. Он отнюдь этим не гордился и ненавидел себя всякий раз, когда ему вспоминалось заплаканное лицо того мальчонки в одних носках. Он делал это и поклялся себе, что больше никогда не будет, никогда больше не воспользуется силой, чтобы унижать и помыкать. Ту пару кроссовок он выбросил, заливаясь слезами, в мусорный бак возле дома. Понял, что не сможет их носить. Никогда.

На следующий же день он решил избегать своих уличных дружков и начал вырабатывать собственный моральный кодекс.

Уважать себя и уважать других.

Поступать по справедливости.

Бить, только если тебя к этому вынуждают.

Быть честным, не ловчить и не скрывать свои мысли.

Жить так, чтобы без стыда смотреть себе в глаза каждое утро и каждый вечер.

И он свято этого держался. Он залпом проглотил «Хагакурэ»[6], а до этого на всю ночь прилип к экрану перед Ghost Dog[7], фильмом Джима Джармуша. Форест Уитакер в роли начинающего самурая из Нью-Джерси стал для него образцом. С годами его кодекс прирос еще многими статьями, которые он знал наизусть и регулярно повторял про себя, как мантру преображения. Однако, удаляясь от копировальной лавки, Паоло невольно думал, что пережитые события, пусть даже это не его вина, отбросили его на десять лет назад. Он не хотел смириться, нет, не хотел сказать себе, что это в порядке вещей, что это его жизнь. Он знал, что его способность сохранять хоть какое-то подобие душевного равновесия в таком окружении более чем ограничена, и это подтачивало его изнутри. Если однажды он отступится, если предаст свою интуицию, свой кодекс, то долго не продержится, разорвется на лету или упадет с крыши.

В ту ночь он два с лишним часа добирался от площади Гамбетта до квартала Гут д’Ор пешком, силясь заглушить свою совесть кальвадосом и кокаином. Шел, согнувшись. Ночь была короткая и бурная. Его демоны заполонили улицы, распространяя страх в сердце города, как вестники, посланные в небытие. Назавтра он позвонил Пипо и сказал, чтобы тот на него больше не рассчитывал.

Он смотрит на телефонный номер. Узел уже здесь, чуть ниже солнечного сплетения. Телефон звонит, это Шала.

– Паоло, как ты?

– Чувствую себя, будто меня сшиб тридцатишеститонный грузовик и переехал паровой каток, а так вполне в форме, а ты?

– Как ты добрался домой? Я немного беспокоился, честно говоря.

– А что?..

– Ты был не в лучшем виде, когда я нашел тебя внизу в сортире этого кабака. Мы добрых полчаса тебя искали.

– Извини… Я мало что помню.

– Забей. А я потерял Тони по дороге. Без понятия, где он теперь. Когда я в последний раз его видел, он бежал полуголый по авеню Клиши за парнем, который, приняв его за туриста, попытался залезть к нему в карман. Бедолага, кажется, неслабо сдрейфил, когда Тони гнался за ним без порток, со знаком «кирпич» в руке.

– Со знаком «кирпич»? А где он взял знак «кирпич»?

– Спроси у него сам, когда объявится. Я так думаю, он, наверное, завалился к Тане или к той малышке Ренуа, как бишь ее зовут? Ну, знаешь, у которой шмоточный магазин…

– Да, знаю… Слушай, мы сегодня репетируем? Мне обязательно надо уладить одно дельце с бабками. Кстати, можно у тебя стрельнуть пару банкнот? Я скоро верну.

– Смеешься? Ты уже должен мне триста евро. Кстати, я был бы не прочь увидеть их прекрасные глаза на днях.

5000 + 300 = 5300.

Час от часу не легче, а день только начался.

– Репетиция в восемь. А насчет бабок не парься, я могу еще немного подождать.

– Спасибо.

– Я сказал: немного!

– Да, я понял, спасибо…

День ему не улыбается. Он набирает номер дяди.

– Пипо, это Паоло.

– Paolo, niputi miu, comu stai? Tutti bene?[8] Как поживает мать?

– Все хорошо, как всегда. Слушай…

– Ты сейчас стеснен в средствах, верно?

– Да, можно и так сказать.

– Паоло, тебе надо подумать о более стабильном положении, музыка, знаешь ли…

– Да, я знаю, знаю… Слушай, у тебя не найдется чего-нибудь для меня, на несколько недель, пока я перекручусь?

Слышно, как Пипо задумался.

– Послушай, Паоло, мне казалось, что ты больше не хочешь работать на меня? В последний раз вы со Здравко меня сильно подвели.

– Пипо, этот парень псих.

– Сам знаю. Мне удалось тогда разрулить это дело, но пришлось изрядно потратиться.

– Мне очень жаль.

– Non ti preocupe niputi[9]. Дай подумать.

Он слышит, как дядя кладет телефон и листает страницы. Несколько минут тишины, и он снова берет трубку.

– Ладно, кажется, у меня кое-что есть.

– Типа?

– Один клиент, который держит агентство частного сыска, говорил, что ему нужен помощник, тебе это может подойти. Надо, в числе прочего, постучаться в кое-какие двери, чтобы взыскать по счетам, но все тихо-мирно, он работает только с приличными людьми.

– Частный сыск – это что? Типа детектив?

– Вроде да.

– Почему бы нет.

– Я пошлю тебе инфу, звони от моего имени.

Едва он повесил трубку, пришло сообщение.

Не зная, то ли ему улыбается удача или, скорее, вечное его невезение, то ли приближается дно, он прочел: Агентство Сен-Клер, 1, улица Жозеф-Дижон. От него пять минут на мотоцикле. Он набрал номер и даже не успел задуматься или пожалеть, женский голос ответил тотчас же:

– Агентство Сен-Клер, добрый день.

– Да… Добрый день. Я… я звоню от Джузеппе Дзафферана, он сказал мне, что вам нужен человек. Я ищу работу, лучше на неполный день, если возможно, да, в общем, я подумал…

– Не вешайте трубку.

– …

– Антуан Виноваль, добрый день. Чем могу вам помочь?

– Я уже объяснил вашей коллеге, мой дядя, Джузеппе Дзафферана, сказал мне, что вам нужен типа помощник, а я как раз ищу работу. Я мог бы…

– Пипо ваш дядя?

– Брат моего отца.

– Как вас зовут?

– Паоло Дзу.

– Дзу?

– Паоло Дзафферана, «Дзу» мой сценический псевдоним.

– Сценический?

– Я певец.

– У вас есть судимости?

– …Нет.

– Вы уверены?

– Да, да, никаких судимостей.

– Читать и писать умеете?

– Да.

– Считать, фотографировать?

– Да и да.

– Права есть?

– Да, машина, мотоцикл.

– Мотоцикл? У вас есть мотоцикл?

– Да.

– Какой?

– 90/5 Битца.

– Простите?

– BMW.

– Где вы живете?

– На улице Дудовиль в Восемнадцатом.

– Знаю… Вы что сейчас делаете?

– Ничего.

– Приходите.

И Виноваль повесил трубку, прежде чем Паоло успел ему сказать, что предпочел бы завтра или даже как-нибудь на днях. Перспектива так легко найти работу заставила его почти пожалеть о своей поспешности. Он берет куртку, шлем и выходит.

Мотоцикл по обыкновению пристегнут к столбику со знаком «кирпич» на углу улиц Пуасоньер и Дудовиль, и, как всегда по субботам, улица перекрыта. Африканские диаспоры Иль-де-Франса приезжают сюда отовариваться. Здесь можно найти все, от телячьей головы до копченой рыбы, от ароматической смеси «чурай» до заирских музыкальных новинок, главное – не торопиться. Паоло воткнул гвоздь, служащий ему ключом зажигания, в фару мотоцикла и нажал на ножной стартер, мотор заурчал. Лавируя между аварийными огнями машин и кузовами грузовиков, он выехал на бульвар Барбес, свернул направо и дал газу. Дом 1 по улице Жозеф-Дижон чуть подальше, рядом с метро Симплон, на углу бульвара, между бистро и газетным киоском. Припарковавшись у городского тотализатора, он позвонил в домофон. Никто не ответил, но дверь, пискнув, разблокировалась. «Агентство Сен-Клер – 3-й этаж направо», написано на почтовом ящике. Он поднимается по лестнице, дверь на третьем открыта.

2

Агентству пошел седьмой год. Подобно многим своим собратьям, Виноваль стал частным детективом почти случайно. Единственный сын зажиточной семьи из VIII округа, он сначала хотел, получив диплом юриста, поступить в полицию. Однако, когда дошло до дела, внезапно передумал, не представляя себе, как свяжет всю свою дальнейшую жизнь с вооруженными силами. Уже довольно давно он заметил за собой неодолимую тягу к так называемым «серым» зонам мира и особенно мира ночного. Этот вкус к сомнительным местечкам появился у него с тех пор, как он готовился к экзаменам на степень бакалавра в баре с девочками на площади Пигаль.

Отчаявшись найти тихое место, чтобы спокойно позаниматься, он однажды, мартовским утром, толкнул наобум дверь клуба «Нарцисс», сел за столик, заказал фруктовый сок и без малейшего колебания разложил перед собой тетради. Хозяйка и девочки сначала удивились, потом рассмеялись и не стали ему мешать.

В это время дня клиенты были редки, и работалось здесь куда лучше, чем дома. Его снобы-предки постоянно цапались втихаря, и ему это стало невыносимо.

Девочки быстро стали семьей для этого красивого паренька, высокого и стройного, с волосами цвета воронова крыла и отменными манерами. Он устраивался за столиком в уголке, заказывал все тот же фруктовый сок и, заслонившись стопками книг, проводил большую часть дня за работой. С тех пор он считал это место одним из наиболее располагающих к концентрации, если, конечно, ни на что не отвлекаться. Он пришел однажды вечером с дипломом бакалавра в кармане, чтобы поблагодарить девочек. Они встретили его музыкой и шампанским и исполнили в его честь первый в его жизни lap dance[10]. После нескольких бокалов дылда Линда взяла его за руку и увела за дверь в глубине зала. Он часто видел, как девочки уходили туда с клиентами и быстро сообразил, что там происходит. На полу лежал матрас, рядом коробка «клинексов», рулон туалетной бумаги и бутылка массажного масла. Линда до минимума приглушила свет.

– Ложись, мой мальчик, будь как дома, ты поработал на славу и заслужил награду.

Двумя пальцами она расстегнула пуговки на платье, которое упало к ее ногам, потом застежку лифчика, обнажив груди, большие, тяжелые, молочно-белые. Медленно потянула вниз молнию на джинсах Антуана Виноваля и запустила руку ему в трусы, потом раздела его донага и уложила на матрас, не торопясь, чтобы он не упустил ни единой мелочи. Той ночью он потерял невинность, июльской ночью, навсегда запечатлевшейся в его памяти.

С тех пор он считал своим долгом регулярно проведывать подруг. С годами квартал сильно изменился. Баров становилось все меньше, вместо них открывались продвинутые бистро и китайские массажные салоны. Некоторые девочки еще работали, кому-то удалось соскочить, а иных уже не было в живых. Но они оставались, несмотря ни на что, его старшими сестрами.

Он начал простым сыскарем в агентстве MCP – первые слежки, десятки сношенных кроссовок на сотнях километров, – и впервые столкнулся вплотную с непостижимой жестокостью своих современников. Очень скоро юноша убедился, что мерзости человеческой нет предела. Каждый раз, когда он думал было, что дальше некуда, ему встречалось существо, еще шире раздвигавшее границы вообразимого своей гнусностью. Поднимаясь по служебной лестнице, он видел, как безумие людей, этот постоянно мутирующий монстр, распространялось во всех слоях общества. Так было всегда и всегда будет, человек человеку вампир, и фантазия его безгранична.

Вскоре он решил основать собственное дело: агентство Сен-Клер. Сегодня это людское безумие заполняет полки в его кабинете в виде папок разных цветов, по темам. Зеленый – мошенничество, оранжевый – проституция, красный – адюльтер и т. д.

Он специализировался на поиске пропавших людей и убедился, что в большинстве случаев пропадают они по собственной воле. Эти потеряшки зачастую мнят себя бо́льшими хитрецами, чем они есть, и оставляют, как Мальчик-с-Пальчик, массу следов в дебрях французской администрации, как правило, не желая отказываться от многих ее выгод. Виноваль распутал большинство таких дел, отслеживая использование карты социального страхования пропавшего. Всегда в какой-то момент тот пытается что-то возместить.

Он рад, что не стал законченным циником, и именно для этого регулярно рассказывает о своих последних делах незнакомцам за стаканчиком, в сердце ночи. Такие рассказы помогают ему с этим жить, изгнать призраков из своего сознания и заново возродиться прозревшим и чистым от этой грязи.

– Прошу, прошу, – услышал Паоло, входя в квартиру, превращенную в офис. – Я Антуан Виноваль, директор агентства. Знакомьтесь, это Фанни, моя ассистентка.

Комната большая, залитая солнцем. Одна стена полностью занята папками, расставленными по цветам. Детектив совсем не похож на того, кого он представлял себе, пока ехал на мотоцикле. Ни лысины, ни брюшка, ни тяжелого дыхания и пятен пота под мышками. У него приветливая улыбка, тонкие черты и орлиный взгляд из-под длинных бровей, которые на миг кажутся Паоло нарисованными. Лет тридцать пять, может, сорок. На нем джинсы в обтяжку, мокасины Weston, твидовый пиджак поверх пастельно-желтой рубашки. Паоло думается, что эти глаза слишком уж ярко блестят, чтобы его визави был так прост, как говорит об этом его повадка игривого котенка. Шрам над левой бровью и татуировка на внутренней стороне правого запястья рассказывают иное.

Блондиночка с бирюзовыми глазами держится поодаль за спиной детектива. Ее очень облегающий костюм создает впечатление, что каждый миллиметр ткани под давлением, а внутри конфетка, столь же крепкая, сколь и сладкая. Кажется, ее формы готовы вырваться наружу, чтобы подышать свежим воздухом. Виноваль ждет, пока посетитель вновь обратит внимание на него, чтобы продолжить:

– Ваш звонок, кажется, очень кстати. Мой сыщик покинул меня в начале недели, а работы выше головы. Вы свободны прямо сейчас?

– В принципе да, но Пипо ничего не говорил мне о сыске, только об оплате счетов.

– Да, это тоже будет входить в ваши обязанности, но, когда я говорил с вашим дядей, я еще не знал, что мой сыщик решит переехать в Мюлуз. Так что пока я должен разобраться с неотложными делами, и не бойтесь, вам предстоит только элементарная слежка, ничего особо сложного. Неделя испытательного срока, пойдет? Через неделю подведем итог, вы решите, хотите ли остаться, а я – готов ли вас оставить.

– Сколько вы платите?

– Тридцать пять евро в час плюс расходы.

– Когда начинать?

– Вы свободны сейчас?

Паоло смотрит на часы.

– Пара часов есть.

– Идет, садитесь.

Они уселись по разные стороны стола.

– Начнете завтра утром. Дано: разведенная мать, которая хочет знать, что делает ее дочь, с тех пор как покинула родительский дом в день своего совершеннолетия. Это было три с лишним года назад. Родители друг с другом не разговаривают, а дочь редко дает о себе знать. Клиентка хочет выяснить, как и с кем она живет. Девчонка типа бунтарка, а у матери достало ума лишить ее содержания. Забавно она выглядит, эта дамочка, которая боится, что ее драгоценному чаду грозит нищета, и не отдает себе отчета в абсурдности ситуации. Короче, учитывая, что она совершеннолетняя, наблюдайте, фиксируйте, фотографируйте, докладывайте – и на этом все. Она незаконно проживает вместе с другими сквотерами, то ли панками, то ли хиппи, в квартире по адресу: улица Рокетт, восемь, первый этаж. Очевидно, не работает. Поступила в магистратуру по психологии в университете Париж-VII. Надо проверить, ходит ли она еще на занятия.

– Она не слишком молода для магистратуры?

– Кажется, у нее были льготы, узнайте, сохранились ли они. Родители, думаю, готовили ее к совсем другой карьере. Вот ее фотография, ее зовут Соня Креманс. Я договорился с хозяином перекусочной напротив, можете сидеть там, вам не будут задавать вопросов. Фанни даст вам телефон и фотоаппарат, все формальности уладьте с ней. Будьте на месте в семь тридцать.

– Нет проблем. А возможно ли получить небольшой аванс?

Виноваль, сухо усмехнувшись, встает.

– Знаешь, единственный аванс, который ты уже получил, – эта работа. До завтра.

3

Заскочив из агентства домой за гитарой, Паоло помчался на репетицию. Шала оборудовал у себя в подвале на улице Труа-Фрер музыкальный зал. В остальное время он собирает мотоциклы во дворе своего дома к вящему неудовольствию соседей. Но он регулярно оказывает им услуги, может починить все от автомобиля до стиральной машины, так что они смирились. В том, что касается шума, Шале повезло: ближайшие к подвалу соседи, известная всему кварталу парочка алкашей, свет божий видят только между полуднем и тремя часами.

Остальные участники группы уже пришли и курят первые косяки, развалившись на диване в гостиной. Это ритуал, надо перетереть, прежде чем спускаться в подвал. Решать проблемы всегда лучше сидя вокруг стола, чем на ногах в тесной комнатке. Эта истина не раз подтверждалась за время существования группы.

Мики, басист, сидя на софе, крутит в пальцах два листочка папиросной бумаги, смоченных слюной и склеенных буквой L. Этот здоровенный молчаливый метис, выпускающий из рук игровую консоль, только для того, чтобы взять бас-гитару Gibson Eb2 или свернуть косяк, редко дает себе труд вставить слово.

Гитаристов двое, Паоло и Крис, которого все зовут Ким, но никто не знает почему. Он сам рассказывает, что однажды мать ни с того ни с сего стала звать его так. Все в группе невольно думают, что это как-то связано с его биполярными склонностями. Молодой раздолбай, талантливый гитарист и не менее талантливый бузотер, Ким прямо-таки кровными узами связан с полицией. Единственный на памяти Паоло человек, у которого отобрали права, когда он беседовал, сидя на скамейке рядом со своим мотоциклом BMW R69s. Полицейских хлебом не корми, дай только к нему прицепиться, и он отвечает им тем же.

Шала поет вторым голосом с Паоло и играет на ударных. Он исполняет также роль менеджера. Это одна из особенностей их группы – два певца. Один на ударных, другой с гитарой. Благодаря вкусу к нестройным ритмическим фигурам, агрессивным звуковым построениям и длинным гипнотическим композициям на два голоса их довольно легко узнают на радикальных площадках парижского региона.

Тони, пятый в их компании, ни на чем не играет, он просто присутствует, но так же необходим, как остальные четверо. Он служит им шаманом, регулятором энергии и, сам того не замечая, разруливает их эго. Иногда он просто сидит на сцене со стаканом в руке, глядя, как неистовствуют его друзья, а то принимается танцевать рядом с ударной установкой, закрыв глаза. Если Тони не свободен, группа предпочитает не играть, он для них – кроличья лапка, подвешенная на поясе.

– И как тебе все-таки концерт «Антихриста»?

Все вспоминается ему разом, как и остаток вечера. Ну, конечно, группа девчонок и трансвеститов, белокурая певица и маленькая азиатка на ударных. Как он мог забыть? У него даже в животе заныло, до того это было здорово, он почти завидовал. А потом среди публики эта девушка в лохматом блондинистом парике и круглых очках. Он предпочел последовать за ней в туалет, не дождавшись окончания концерта.

Он вспоминает порошок на привинченном к стене держателе туалетной бумаги, вкус ее губ, теплый и сахаристый, себя на коленях на плиточном полу, свой нос, уткнувшийся в ее щель и ее трусики в руке, голубые трусики. А потом – Шалу, звонкую затрещину и девушку, которая, пошатываясь у раковины, говорит… «Кажется, ваш дружок в отрубе».

– Ну так как тебе?

– По-моему, это было недурно, очень даже недурно.

– Надо бы как-нибудь замутить концерт на пару, – добавляет Мики, не поднимая носа от консоли.

– Я тоже подумал, – кивает Шала. – Я этим займусь, вряд ли будут сложности.

Паоло встает.

– Пошли?

Вернувшись домой, Паоло забрал почту, вываливающуюся из почтового ящика. По шапке на конвертах он узнал несколько писем, отправленных из Мезон-Бланш. Положив гитару на диван, вскрыл конверты и начал читать.

Уже почти пять лет, как он поместил мать в психиатрическую лечебницу. Он ненавидит слова «поместить» и «психиатрическая». Его мать не опасна и не безумна, она просто глубоко несчастна. Это для него единственное приемлемое описание подтачивающего ее недуга, только так он может сказать о нем. Но никогда не говорит.

Он быстро понял, что с ней неладно, после смерти отца, сгоревшего от рака в неполных пятьдесят лет. У нее развился целый ряд фобий, с которыми она боролась, глотая таблетки. В разные дни она не могла выносить то толпу, то клещей, то лифты или животных и начала прямо-таки с одержимостью говорить о своих якобы дворянских титулах – Паоло так и не узнал, существовали ли они на самом деле. Целыми днями она проклинала Гарибальди, обвиняя его в том, что в пору объединения Италии он лишил семью ее покойного мужа титула виконтов Дзафферана – это имя будто бы досталось им от поселения на склонах Этны, над Катанией, где-то на востоке Сицилии.

– Все бандиты, коммунисты, завистники. И все им сходит с рук, да все им сходит с рук… – талдычила она и запиралась в своей комнате.

В последние месяцы она из нее практически не выходила. Приступы тревоги становились все острее, а фразы все бессмысленнее. Он слышал через дверь, как она говорила с отцом, сама задавала вопросы и сама отвечала.

Паоло проводил дома минимум времени, тягостная атмосфера распространялась в квартире, как яд, отравляя все, к чему она прикасалась. Он предпочитал бежать прочь, боясь, что и его накроет, шастать тенью в темных закоулках сумерек, теряться среди фасадов османовских зданий и в ночных барах, каждый вечер в другом. Поболтать ни о чем с белобрысым дылдой, который пьет пастис за пастисом и ненавидит весь мир. Посмотреть на блондиночку, потягивающую мохито в ожидании подруги. Побеседовать о татуировках с барменшей, которая скучает и улыбается только завсегдатаям. Что угодно, лишь бы не это чувство, наваливавшееся на него, стоило вставить ключ в замочную скважину. Он возвращался не раньше четырех утра и падал без сил на кровать, зная, что в этот час мать уже спит, оглушенная снотворным.

И всегда один и тот же сон:

Я иду по парапету.

Мои глаза устремлены на воду.

Вода серая, коричневая, мутная, пронизанная холодом и металлом.

Моя рука еще сжимает канат, он помогает мне удерживать равновесие лицом к ветру.

Луна стоит высоко, располосованная клочьями серых туч.

Пена внизу рассказывает истории о верховьях, о далях, о том, что говорится там, на вершинах гор. В этот час их не видно, больше не видно.

Надо дождаться дня.

Ткань моих брюк хлещет по ногам, щеки морщатся от силы ветра.

Я жду знака.

В этом доме никого нет.

Я жду знака.

Жду знака связи, высматриваю кого-то, кого-нибудь, жду, когда он свяжется со мной, чтобы я был, существовал в этом мире.

Я двигаюсь в этом пространстве, где живут мученик-отец и мутантка-мать, узница действия таблеток, и вижу их как сквозь туман.

А остальные сразу оказываются далеко.

Вне досягаемости.

И постоянное ожидание знака, чтобы кто-то узнал меня, высветил.

Чтобы я был, существовал.

Бродить по родительской квартире в поисках себя

в глазах матери, в глазах отца.

Той почвы, на которой я бы себя построил.

Начало долгого пути за пределы себя.

В сторону.

Это место я не занял, мне его никто не дал.

Не важно.

Так это было.

И он просыпался в поту.

Когда у матери диагностировали болезнь Альцгеймера, он, к стыду своему, почувствовал, как тяжесть свалилась с плеч. Может быть, хоть забвение облегчит ее муки. В это самое время хлынули денежные проблемы. Годы и годы она без всяких весомых причин брала ссуды, которые и не думала возвращать. Напоминания и предупреждения так и сыпались в почтовый ящик. Паоло пришлось решиться, поместив ее в лечебницу, продать родительскую квартиру, чтобы заплатить долги. На оставшиеся деньги он купил себе двухкомнатную квартирку на улице Дудовиль. Хоть крыша над головой будет.

В конвертах из клиники – только счета да краткие отчеты о динамике ее состояния, которой нет. Он кладет их к предыдущим, на дальний край стола.

4

В 7.25 он припарковал мотоцикл на площади Бастилии и направился по улице Рокетт к дому 8. Греческая забегаловка еще не открылась, он зашел в бар чуть подальше и заказал кофе.

Виноваль смотрит на новобранца, облокотившегося на стойку, и говорит себе, что Паоло очень недурен. Ничего общего с записными сердцеедами из парижских сливок. Среднего роста, довольно худенький, он окружен аурой осознанной беспечности, свойственной людям, всегда пребывающим в движении. У этого парня с черными напомаженными волосами, почти такими же черными глазами и впалыми щеками есть в глазах что-то женственное, взгляд удивительно насыщен, будто бы задумчив, и это выражение борется с грубоватой мордашкой пазолиниевской шпаны. Да, верное слово, мордашка. Ни красивая, ни уродливая, но достаточно своеобразная, чтобы задержать внимание.

– Люблю пунктуальных людей.

Паоло обернулся и узнал детектива поодаль у стойки.

– Самое главное в нашем деле – точность и незаметность. С точностью все как будто неплохо, а вот над незаметностью придется еще поработать. Забудь про мотоциклетные сапожки и яркий рокерский прикид. Я принес тебе ветровку на всякий случай, а завтра надень кроссовки, возможно, придется много ходить.

– ОК.

– Малышка обычно не выходит раньше десяти, но я предпочитаю ничего не оставлять на волю случая. Принцип – ты идешь за ней следом, всегда, куда бы она ни пошла. Если войдет в дом, постарайся узнать, в какую квартиру она поднялась и кто в ней живет. Никогда не смотри ей в глаза и фотографируй всех, с кем она заговорит, даже контролера в метро. Ее мать думает, что она, возможно, приторговывает наркотой. Выясни, чем она промышляет, и постарайся сразу не спалиться. Возьми ветровку, сможешь быстро изменить вид. Грек открывается через тридцать минут.

– Хорошо.

– Справишься?

– Да.

– И последнее. Будешь пить, обедать или еще что – всегда плати сразу, как сделаешь заказ.

– Почему это?

– Поверь, так лучше. Ладно, отчет по телефону каждый час, если будут сдвиги, а если нет, звони в конце дня. Заканчиваешь в семь, – заключает Виноваль и, одним глотком допив кофе, прощается.

Паоло смотрит на ветровку в своей руке.

– Блин, надеюсь, никто не увидит меня в ней.

На улице он надевает куртку, глядя сквозь витрину перекусочной, как суетятся официанты, готовясь к открытию. Войдя – первый клиент дня, – устраивается на банкетке точно напротив дома 8. Продавцы действительно в курсе, принимают его, очевидно, за легавого в засаде. Это фишка недели. А забегаловка-то скорее турецкая, а не греческая. Двое за стойкой то и дело поглядывают в его сторону. Взгляды одновременно доверчивые и подозрительные. С одной стороны, рады помочь стражам порядка, с другой, говорит подспудная тревога тех, кто знает, что полиция не всегда ведет себя героически. Он быстро понимает, что в его интересах оставить их в подвешенном состоянии и старательно молчать.

Первые два часа – нескончаемая череда трудового люда, заказывающего кебаб с жареной картошкой, шашлык с жареной картошкой, мясо-гриль с салатом и жареной картошкой, курицу-гриль с салатом и помидорами без лука… Какой соус? Он уже знает их наперечет: майонез, острый, горчица, белый, барбекю, кетчуп, самурайский… Напротив него висит над кассой постер с изображением какого-то средиземноморского пляжа на засаленной глянцевой бумаге.

Он едва не пропустил ее. Это было скорее впечатление, чем что-либо другое. Он увидел, как вышел панк с собакой, серой блохастой помесью. Его взгляд вернулся к постеру, потом, инстинктивно, снова к панку, остановившемуся, чтобы свернуть сигарету. Соня Креманс стояла прямо за ним. Глаза Паоло слегка сощурились при виде этой своеобразной девушки. Она выглядит старше, чем на фотографии, на улице год идет за два. Метр семьдесят, подвижная, цвет лица оливковый, черты резкие. Он наводит зум, чтобы разглядеть ее поближе, и снимает. У нее шрам под левым глазом, под углом к ее впалым щекам, и это придает ей несговорчивый вид, далекий от ангельского взгляда на фотографии в его кармане. Джинсы, кроссовки, куртка от адидасовского костюма, белая с красными полосами, и стрижка chelsea haircut[11], усиливающая странность ее облика. Он не мог бы сказать, красивая она или просто необычная. Есть какая-то архаическая сила в ее манере двигаться, спокойно окидывая взглядом улицу, ничего примитивного, скорее что-то древнее.

Они идут вверх по улице к Опера-Бастий. Вот тут-то Паоло понял, почему следовало заплатить за чай с мятой сразу. Он кидается к кассе, где четверо рабочих в синих спецовках расплачиваются за сэндвичи и шутят с кассиром. Чувствуя спешку и нетерпение за своей спиной, они оборачиваются, вскинув четыре пары бровей домиком. Расслабившись, Паоло ждет своей очереди.

Он почти бежит по улице, молясь, чтобы они не сели в метро. Мелочи у него нет, билета тоже, а станция «Бастилия», он знает, узловая, где пересекаются как минимум три линии. Он видит их у входа в метро, где они побираются. Соня пристает к ранним туристам и торопящимся на работу служащим без особого успеха. Она неплохо смотрится, девушка из хорошей семьи в роли панкушки-сквотерши, поверить легко. Панк рядом с ней самый что ни на есть натуральный. Выбритый с одной стороны череп, засаленная парка французской армии, вся в анархистских наклейках и рисунках маркером, татуировки на руках и грязная кожа. Вид у него не злобный, просто безразличный ко всему окружающему. Паоло устраивается на углу переулка напротив и начинает щелкать фотоаппаратом.

Они проторчали там все утро и изрядную часть дня, по очереди сторожа собаку. Чтобы не рисковать потерять их еще раз, Паоло не решился отлучиться купить поесть и теперь умирает с голоду; время, кажется ему, совсем остановилось. Уже девять часов он торчит на этом углу. Ему осталось потерпеть два часа, и тут к ним подходит молодая женщина. Маленькая, темноволосая, округлости скрыты под темным пальто, черно-фиолетовый макияж, дырявые джинсы и поношенные кроссовки. Она выглядит моложе, чем Соня «Челси-герл», ее взгляд неуловим, скользит с одного на другое, ни на чем не задерживаясь. С полчаса они пьют пиво, которое принесла малютка, и курят сигареты, потом начинают собираться. Соня идет во главе группки в сторону улицы Риволи. Он следует за ними, и ему кажется, что она, на миг обернувшись, посмотрела на него. Метнувшись вправо, он отстает, ничего страшного, нагонит их позже, лишь бы не засекли с первой же слежки. Он отправляет Виновалю фотографии, отчитывается в последний раз за день и уходит, как и было условлено, в 19 часов.

Он так и ходит по кругу всю неделю с небольшими вариациями. Иногда они идут к станции метро «Вольтер» и побираются у карусели. В хорошую погоду отправляются еще дальше, к кладбищу Пер-Лашез, и устраиваются у входа, ближайшего к могиле Джима Моррисона, где больше всего туристов. Малютка, как называет ее Паоло, приходит к ним не каждый день. Иногда присоединяется четвертый, молодой парень с африканской стрижкой, в синтетических футболках в обтяг. Он никогда не остается с ними больше часа и всегда под вечер. Из чего Паоло заключил, что у него, в отличие от остальных, должно быть, есть постоянная работа.

Сегодня пятница, и программа, похоже, изменилась. Девушки вышли из подъезда одни ровно в 18 часов. Они оставили дома парку и дырявые кроссовки, определенно решив одеться более изысканно. Наблюдая за ними, он понимает, что этот вечер не похож на другие; не сказать, что они элегантны, но явно оделись «на выход». Он поспешно звонит Виновалю спросить, уходить ли ему или последовать за ними, тот просит продолжать слежку.

Несмотря на девять часов утомительного ожидания, он рад встряхнуться. Эта игра его забавляет. Они идут по улице Рокетт к площади Вольтера; он держится на почтительном расстоянии, лавируя между прохожими и стараясь никому не смотреть в глаза. Идет и улыбается.

– Блин, в кино ходить не надо с такой работенкой!

Террасы переполнены. На столиках кружки пива сменили кофе, уже слышится смех, разговоры все громче. Именно этот час выбрал мусоровоз, чтобы выехать на улицу, разом остановив все движение. Воцаряется веселый кавардак Бастилии by night, пахнет панини и пиццей «Четыре сыра». Компания готов побирается у магазина «Naturalia», видно, что делают они это скорее для проформы, не обращая никакого внимания на вереницу прохожих.

Он идет за девушками до улицы Фоли-Реньо. Они остановились у дома 52, набрали код, который явно знают наизусть, и вошли в подъезд. Начинается дождь. Паоло укрылся под козырьком бара напротив.

Он ждет, когда кто-нибудь войдет в подъезд, чтобы последовать за ним, но никого нет. Через час, не меньше, девушки выходят, смеясь, садятся в ожидающее у подъезда такси и исчезают. Паоло не успел сориентироваться и смотрел на эту сцену, как в кино, пассивно, словно загипнотизированный этой дверью, с которой так долго не сводил глаз, боясь их упустить.

Припарковавшись возле дома, он почувствовал, что на тротуаре кто-то есть и быстро приближается к нему. От первого удара уклонился инстинктивно, это умение отточено долгими часами тренировок. Почти десять лет он занимается китайским боксом в спортзале на улице Фонтен, где тренируется большинство вышибал с Пигаль. Он не показывался там уже несколько недель, но рефлекс сработал. Второго и третьего, однако, избежать не удалось, и вот он лежит, сбитый с ног. Над ним навис склонившийся к нему Фарид Мусауи: есть разговор. Паоло запросто мог бы врезать ему, но он знает, что от этого будет только хуже.

– Паоло, ты оборзел, парень, ты же нас знаешь. Ты к кому пришел бабок клянчить, а? Мы тебе Почта-банк или что? Вчера мы тебя ждали, и позавчера, и третьего дня. Ты же знаешь, как мы тяжелы на подъем, просто звереем…

– Я знаю, я сглупил. Мне нечего сказать. Если я скажу, что собирался зайти завтра, вы мне не поверите, но это правда.

– А почему бы нам тебе не поверить? – фыркает Карим Мусауи, улыбаясь брату. – Мы должны сомневаться в твоем слове?

– Я нашел работу, и платят мне раз в неделю, зарплата завтра, и я принесу вам часть долга вечерком. Думаю, смогу выплатить все в две, максимум три недели.

– Ты должен нам уже не 5000 евро, а 5100, с процентами, и это мы еще добрые. Если через две недели не расплатишься, придется тебе потратиться на дантиста. А пока мне нужна гарантия, что ты не смоешься до завтра.

Фарид Мусауи поворачивается к мотоциклу, ищет ключ зажигания и понимает, что у этой модели его нет. Есть только «гвоздь» от фары, как называют его байкеры. Металлический стержень длиной три-четыре сантиметра с черным пластмассовым колпачком, который включает контакт, если воткнуть его в гнездо над фарой.

Он вытаскивает гвоздь за колпачок и кладет его в карман.

– Если не явишься завтра, заберу его.

Братья медленно удаляются в сторону бульвара Орнано, уже говоря о своем.

Паоло познакомился с Мусауи через их кузена Ахмеда, друга детства, это плюс. Все четверо долго занимались боксом в одном клубе, но потом братья бросили тренировки, предпочитая заниматься «делами» – их слова. А Ахмед и Паоло и сейчас, десять лет спустя, надевают перчатки вечером по понедельникам и четвергам.

Дождавшись, когда они скроются за углом улицы, он сходил за вторым гвоздем, который держит дома – они стандартные, – и перегнал мотоцикл. К счастью, братьям не пришло в голову забрать ключи от замка блокировки руля.

5

Уже десять дней Паоло следит за каждым шагом девчонки. Все тот же замкнутый круг: она побирается на окрестных площадях, ест греческие сэндвичи на скамейках, пьет крепкое, больше восьми градусов, пиво из больших банок и раз в три-четыре дня бывает на улице Фоли-Реньо. Во второй раз он сумел проникнуть в дом, придержав дверь перед молодой мамашей с коляской. Пробежавшись по этажам, угадал по звукам, что они на третьем, за правой дверью. На почтовом ящике значилось «Sérum Édition». Ничего больше ему узнать не удалось.

Виноваль как будто доволен его работой, и первая зарплата отправилась прямиком в карманы братьев Мусауи, это их успокоит на несколько дней. Получив для начала почти 1000 евро за неделю, Паоло знает, что не сможет расплатиться так быстро, как обещал, но регулярный приток наличности наверняка отчасти умиротворит его кредиторов. Такими темпами он даже сможет, пожалуй, купить себе новый усилитель, да и гитару, почему бы нет. Хоть Виноваль и предупреждал, что объем работы не гарантирован, ему плевать, сейчас он при деньгах, и жизнь прекрасна.

Сегодня вечером, в пятницу, во избежание любых неожиданностей, он припарковал мотоцикл на маленькой площади в конце улицы Фоли-Реньо. Улицы вновь заполняются людьми, бары выплеснулись на тротуары. С приходом весны столица оживает. Ей хочется потянуться, раскинуть затекшие за зиму ноги, потоптать асфальт, на долгие недели осиротевший. Ночь, черная ли, белая, еще не покончила с Парижем, столица просто изменила вкусы, переместилась под носом у парижан к другим эрогенным зонам. Когда власть берут сумерки, ее истинные любовники выдвигаются на уровни зыбкой серости. Танцы до упаду. Возбужденные тени. Квантовая хореография. Диджеи из стрип-клубов на Пигаль, ужинающие в 6 часов утра в фальшиво модных и подлинно кокаиновых заведениях на Елисейских Полях, выплевывающих пачками пьяных женщин в такси с тонированными стеклами, и просто лоботрясы, ошивающиеся у башен на авеню Криме, – все занимаются любовью в ночи, стоит только проклюнуться лету.

Как и на прошлой неделе, девушки вышли при параде и направляются в сторону кладбища Пер-Лашез, а он следует за ними на расстоянии. Несколько раз за неделю Паоло видел, как Соня озиралась, и кожей чувствовал, что ее взгляд скользит по нему. Он говорит себе, что от злоупотребления кофе и дорожек кокаина, принятых вчера с Шалой, у него, наверное, разыгралась паранойя.

С тех пор как он рассказал остальным участникам группы о своем новом занятии и однажды вечером пришел после слежки на репетицию, не переодевшись, дружки не упускают случая всячески над ним поиздеваться. Он сам дал им повод, и они вовсю этим пользуются.

– Вы пришли снять показания счетчика?

– А в португальца ты переодевался?

– Сколько мы вам должны за суши?

Паоло понимает, что это надолго, но не обижается, они ведь не со зла.

Он берет висевший на мотоцикле шлем и отключает противоугонное устройство, чтобы среагировать быстро, если что. На мобильный начинают сыпаться эсэмэски.

«Антихрист играет сегодня в сквоте на авеню Сент-Уан. Мы с Тони идем, ты с нами?» – пишет Шала.

«В котором часу? Еще пасу панкушек».

«Скажи им, пусть тоже приходят… Девочки ничего?»

«В котором часу?» – нервничает Паоло, он боится упустить девушек.

«Не бухти, в 22. До них будет другой коллективчик, по-моему, чудной. Выпьем аперитив в «Крикуй», сегодня гуляш в подарок».

«Чудной» – это слово Шала употребляет, когда не может чего-то понять. Будь то чувство, ситуация или, как сейчас, музыкальная группа. Это стало его семантическим мультитулом, на все случаи жизни.

«ОК, посмотрим, сообщу вам».

«Кстати!»

«Ну?»

«Можно заказать к устрицам еще фунт креветок?»

«…»

«Знаешь, ты меня реально возбуждаешь в этом пальтишке, хочется долго тебя иметь на палубе траулера…»

«Иди на хер!»

«Ха-ха-ха… Брось, старина, я рад за тебя, что ты нашел работенку!»

Паоло не дает себе труда ответить, уж если посыпались колкости, надо закругляться, не то это затянется на всю ночь.

«Пока, жирдяй!»

Девушки выходят из дома, их ждет такси. Он наготове, убирает телефон, и Моника газует, стоит только нажать на стартер.

Моникой он окрестил свой мотоцикл. Он всем им дает женские имена, но только после «боевого крещения» – первой аварии. У него была Мадлен, «хонда СХ 500», хорошая клячонка, которую он разобрал по винтику, а потом перекрасил в матово-черный цвет с белой полосой по центру бака. Он окрестил ее, после того как снес дверь и крыло «рено клио» на бульваре Мажента. Была Жози и такси, вырулившее из-за поворота в неподходящий момент в Вилетанёзе, «ямаха SR 500», серая с голубым, чересчур капризная на его вкус. Она закончила свой путь в лесу Фонтенбло, когда мотор заглох декабрьской ночью. Возвращался он автостопом. Мотоцикл, наверно, еще там. Была Клаудия, «веспа GS 125» 1966 года. Она перевернулась на перекрестке у Порт-Шомон, и в тот раз он был совсем один. После концерта с чересчур обильными возлияниями плохо оценил соотношение скорости и траектории. Байк и гитара, висевшая у него на спине, не пострадали, чего не скажешь о его левом колене. Клаудия исчезла однажды июльским утром перед мэрией V округа. Виновный не мог знать, что Паоло метит все свои мотоциклы, как и гитары. И если только он не разобрал ее по винтику, узнал бы с закрытыми глазами. И самое обидное, что это произошло в шикарном квартале. В Гут-д’Ор никто ни разу не притронулся к его машинам. Вот и верь после этого штампам. Такси катит по площади Аббес.

Всю жизнь его будто магнитом тянет на эту площадь, он всегда сюда возвращается. Здесь он протирал штаны на школьных скамьях и в окрестных скверах. Улица Орсель, Фуатье, Ивонн-ле-Так, сквер Аббес, Сакре-Кёр. Это было еще до того, как квартал превратился в зону благоустройства в сердце Монмартра, где все заполонили вывески сетевой парфюмерии и кафе. Давно уже этот уголок стал запретным для тех, кто пожаловал его дворянством. Портосы, Эспеньоны, Ритали, Ренуа, Ребе, как величали друг друга те, с кем он вырос, разлетелись на все четыре стороны. Кто вернулся на историческую родину, кто переехал в пригород, а кто и сел. Только один человек сохранил свою квартиру здесь – Шала. Он унаследовал ее от бабушки, сербской эмигрантки, сорок лет проработавшей на побегушках в ткацкой мастерской на улице Шапп. Так что у Паоло есть повод еще наведываться в эти места.

Такси остановилось перед «Констанс» на улице Равиньян. Он не был здесь после смерти отца. Сюда, как большинство сицилийцев квартала, доросших до этих столиков, его старик приходил перекинуться в картишки воскресными вечерами. Паоло знал, что заведение стало ночным баром, но никогда не испытывал желания зайти, не его это, здесь территория «хозяина».

Он ждет; девушки входят в бар, помедлив у витрины бутика «Корпус-Кристи» несколькими метрами ниже. Улица Равиньян одна из самых крутых на Монмартре. Он вспоминает, как видел в детстве малолитражку, на три четверти въехавшую в витрину булочной, на месте которой теперь построили театр Аббес.

– Паоло! Паоло!

Он быстро оборачивается посмотреть, кто его зовет. Только не бросаться в глаза. Это большой Туртурро из XVII округа, он давно пошел по кривой дорожке. Подобных типов Паоло знает полно, но редко бывает, чтобы парень так упорно жил нищей и неправедной жизнью, как это делает Туртурро, такого поневоле зауважаешь. За отдаленное сходство с американским актером Джоном Туртурро к нему прилипло это прозвище, и никто не знает, как его по-настоящему зовут. С полудня пятницы до утра понедельника можно с почти стопроцентной вероятностью застать его где-то, где жизнь ускоряется и праздник выходит из берегов. Немаловажное качество – у него всегда есть кое-что на продажу.

Паоло нагнал его, прежде чем он успел позвать снова.

– Вау, Паоло, редкий гость. Что здесь забыл?… А как рок-н-ролл, путем?

Они входят, бар битком набит, и парень, вооруженный айпадом, строит из себя диджея, пытаясь разогреть зал низкопробной танцевальной музычкой, какую гонят метрами.

Великан орет ему в ухо:

– Послушай это, класс! А ты у нас когда напишешь что-нибудь этакое, что пойдет на ура?

Такие речи всегда действуют Паоло на нервы. Если дать себе мало-мальский труд вдуматься в подтекст вопросов, которые задают ему люди, напрашивается вывод, что быть музыкантом во Франции можно скорее по глупости и легкомыслию, чем по каким-либо иным причинам.

– Ты что здесь забы-ы-ыл? – повторяет Туртурро, пытаясь перекричать музыку.

– Пришел трахнуть твою сестру, вот он я!

– Что? Ни хрена не слышу? Ты ищешь сестру?

– Я говорю, здесь пахнет потом!

– Да ну? Я не чувствую!

Скулы великана морщатся в улыбке, зрачков не разглядеть, и по лицу видно, что он под кайфом едва ли не с полудня.

Две девушки присоединились к «африканцу» и какой-то парочке, которую Паоло еще не видел. Он достает телефон и снимает новеньких.

– Хочешь заторчать? У меня есть кокс и еще одна штука, типа амфетамина, только что из Лондона привезли, мозг выносит не по-де-е-етски!

– Не, не надо. Я вообще-то ненадолго.

– Пошли, я угощаю. Скажешь потом, как тебе.

Туртурро тащит Паоло за собой и, рассекая толпу своей шкафоподобной фигурой, пробирается к туалетам. Девушкам только что подали коктейли, они едва приступили к своим мохито, время есть, и он имеет законное право на перерыв.

– Эта борода в клетчатой рубахе малость подождет, – говорит Туртурро, оттирая студента, уже взявшегося было за ручку двери.

Они входят в крошечный туалет. Стены покрыты граффити и стикерами с изображениями музыкальных групп. Пол, выкрашенный в канареечно-желтый цвет, режет глаза. Великан достает из кармана цилиндрический позолоченный футлярчик, меньше тюбика губной помады, и отвинчивает круглую крышку. Изнутри к ней прикреплена перпендикулярно маленькая позолоченная ложечка. Туртурро посмеивается.

– Класс, а? Это мне досталось от деда. Спасибочки, дедуля, обожаю традиции!

Он зачерпывает достаточное количество для дорожки, вдыхает одной ноздрей и повторяет операцию с другой.

Потом протягивает наркотик Паоло, и тот делает то же самое.

– У меня вот еще что есть, если хочешь, – показывает он содержимое коробочки из-под таблеток от кашля. – Экстази и эти новые голубенькие. Типа спидов, но очень специфическая штука, волосы дыбом ставит и укладку мозгов делает на халяву. Ну, то есть на халяву… Нейроны свои потом лучше не пересчитывать, многих точно недосчитаешься…

Он смотрит на Паоло и, кажется, наконец фокусирует взгляд.

– Это что у тебя за новый прикид? Имидж свой ищешь? По-моему, пока ты его потерял! – фыркает он. – В новом стиле куртёшка?

Они закуривают по сигарете, и тут кто-то начинает колотить в дверь.

– Две минуты, мы недотрахались! – ревет великан.

Их распирает смех, порошок уже действует.

В такие моменты словно вспышка ослепляет начинающего сыщика, и возникает чувство, что его жизнь – черновик, и только, черновик ремейка «Страха и ненависти в Лас-Вегасе». Жалкий набросок чего-то, уж точно не окончательная версия. Жизнь в стиле рок, но на стадии черновика. Как запись чужого хита в исполнении начинающей группы, дрянной mp3 на экспорт, незавершенный опытный образец… Не будь он под кайфом, точно навалился бы депрессняк.

Они бросают окурки в унитаз и выходят. Очередь у двери выросла, Паоло понимает, что время внутри течет иначе. Они заказывают в баре две кружки пива.

Парочка ушла, на смену ей пришел какой-то тип, он сидит напротив девушек, рядом с парнем с африканской башкой. Судя по хореографии тел за столом, это знакомый, но не друг. Он высокий, худой, светловолосый, в очочках в металлической оправе. Куртка, футболка, джинсы и мокасины. Классическая элегантность его стиля не вяжется с агрессивной позой: бюст аж нависает над серединой низкого столика. Девушки инстинктивно откинулись на банкетке, сохраняя дистанцию. Разговор, однако, выглядит вполне мирным, и парень явно старается вовсю, в чем-то убеждая аудиторию.

Порошок подействовал, кайф словлен. Паоло завис на девушках, а Туртурро орет ему в ухо, рассказывая о каникулах в Испании, о передозах и бабах, в которых не петрит ни шиша. Лицо великана то расплывается в глуповатой улыбке, то выражает всепоглощающий ужас, в зависимости от темы, а поскольку тему он меняет каждые восемь секунд, непрестанные гримасы уморительны. Паоло приходит в голову, что он чем-то похож на шведского повара из «Маппет-шоу», – интересно, может, у него, как у куклы из передачи, лицо пенопластовое? Чтобы проверить свою догадку, он с силой тянет его за щеку, отчего словесный понос толкача разом прекращается.

– Ты что? – рычит великан.

– Извини, меня занесло.

Он видит краем глаза, что девушки встали, и поспешно прощается:

– Мне пора, старик, спасибо за угощение!

– Нет проблем, ты знаешь, где меня найти, если припрет!

Группка уходит пешком. Поставив мотоцикл на прикол, он следует за ними по улицам Дюрантен, Турлак и дальше вниз, к кварталу Ла-Фурш. Эти улицы – все равно что вены, по ним течет кровь, которая его взрастила, он мог бы пройти по ним с закрытыми глазами.

Его захлестывает тревога. Девушки направляются прямиком к сквоту на авеню Сент-Уан. Удача или невезение? Прежде всего намечающиеся проблемы, если учесть, сколько знакомых он рискует там встретить. «И никак нельзя идти туда в таком прикиде…»

6

Бывший гараж расположен на авеню Сент-Уан. Это место обнаружили несколько месяцев назад «Code-breakers», хип-хоп-группа из крайне левых, специализировавшаяся на открытии сквотов в пустующих муниципальных помещениях. По прошествии периода, называемого «подводным», когда помещение присваивается со всей возможной скрытностью, они подали в ближайший комиссариат заявление, необходимое, чтобы оттянуть зачистку. За этим последовали первые концерты и выставки.

По понедельникам здесь можно потанцевать под трэп-музыку, пройти мастер-класс лепки из папье-маше вечером во вторник и четверг, поучаствовать в собрании последних оставшихся на планете сталинистов. Над входом написали краской из баллончика: «Фашистам и танцорам зумбы вход воспрещен».

Гараж располагается на трех подземных уровнях, и освещенность обратно пропорциональна глубине. Минус третий быстро прославился свальным грехом и потреблением всякого рода запрещенных веществ. Случаются там и менее забавные вещи, но группа считает делом чести, чтобы все зоны сквота были safe, и всегда оставляет одного-двух членов на этаже во время мероприятий, открытых для публики.

Как он и предчувствовал, девушки направляются прямо к входу в гараж. Паоло медлит, догадываясь, что они, как и небольшая толпа, уже ожидающая у дверей, пришли послушать концерт «Антихриста», нойз-рок-группы[12], как мало кто владеющей в качестве творческого арсенала воплями, фидбэком, поэтическим речитативом и алюминиевыми гитарами. Состоящее исключительно из девушек и транссексуалов, их шоу провоцирует хореографический хаос. Нина, солистка, обладает настоящей харизмой, девчонка – высший класс. Уроженка Австрии, она никоим образом не пытается соблазнять, просто хватает вас за кишки и прикладывает о стену. Генри Роллинз в теле татуированной Барби. Имя свое они позаимствовали из датской оперы Руда Ланггора, написанной как пророчество гибели мира и предупреждение против эгоизма и самонадеянности. Они исполняют прелюдию к ней перед каждым концертом.

Он закурил и, скомкав ветровку, сунул ее под машину чуть выше по проспекту. К счастью, девушки не задержались снаружи, можно расслабиться. Он ищет знакомое лицо. Действие кокаина кончилось, во рту вязко, и, как всегда, уже хочется добавить.

Не успел он докурить сигарету, как появились Шала, Тони и Лорен, негритяночка, с которой Тони регулярно спит. Их связывает не любовь, но что-то около. Она раза в четыре живее, чем будет когда-либо Тони, это читается в ее глазах. Безысходный тупик их связи она могла бы описать тремя фразами, но ей плевать, и Паоло это нравится. Она точно знает, на каком она свете и кто этот парень, который орет на неком подобии японского, повиснув на ее руке.

Они пересекают выставку на первом этаже, где вывешены пробы пера поэтического стрит-арта. Высокий кудрявый блондин жестикулирует перед картинами, силясь объяснить группке вокруг него, что да, действительно, эти радикальные полотна бесценны и революционны. Лорен, явно в отличной форме, бросает ему на ходу, что, мол, «утренние какашки Кита Харинга наверняка выглядят лучше». Паоло задается вопросом, почему иные артисты из кожи вон лезут, чтобы переделать то, что уже есть, уже кем-то сделано, не как дань уважения или знак принадлежности к школе, но претендуя на новизну. Они спускаются на подземный уровень.

Минус первый куда привлекательнее. Перед сценой уже наблюдается плотное скопление желающих послушать группу, открывающую концерт, старый дуэт, электрическое колесо и laptop. Музыка – нечто среднее между этно-дабстепом и чем-то вроде средневекового electro-prog, в общем, не пойми что. Музыканты свое дело знают, и публика уже пустилась в немыслимые средневековые танцы. Паоло заказал пиво, ища глазами группку с девушками.

Он засек сначала возвышающуюся над всеми африканскую шевелюру. Они пьют, ожидая концерта, у самой сцены. Когда его взгляд наткнулся на Соню-Челси, ему показалось, что она смотрит на него или, по крайней мере, в его сторону. Отвернувшись, он завязал разговор с Лорен.

Через полчаса дуэт закончил свою программу, а Лорен вернулась в объятия Тони. Публика рассеивается по залу во избежание обезвоживания, следующая группа уже располагается на сцене.

Уже собираясь было пройтись по залу, Паоло почувствовал чью-то руку на своем плече. Он оборачивается – перед ним Соня, черные глаза смотрят пронзительно, тело напряжено. Она хмурится, словно хочет разобраться, что к чему, отчего выгибается в улыбке шрам под глазом, и смотрит оценивающе. Тон сухой, резкий.

– Долго еще будут продолжаться твои танцы?

– Что такое, какие танцы?

– Послушай, если хочешь совет, кончай надо мной издеваться. Ты выбрал не тот день и не тот объект, так что лучше объяснись.

– …

– Что-то очень часто я тебя вижу то тут, то там, всегда поблизости. Это уже многовато, чтобы быть просто случайностью. И, кстати, ты правильно сделал, что снял ветровку, ты в ней так же незаметен, как дерьмо в кропильнице. Ну, что за дела? Ты легавый?… Нет, на легавого не похож.

– Откуда тебе знать? Может, я легавый, непохожий на легавого.

Она отворачивается и хочет уйти, но он удерживает ее за руку. Она вырывает ее резким движением.

– Не смей меня трогать. Ясно?

– Извини… Я работаю на Бастилии и, да, засек, как ты ошиваешься у метро с дружками.

– Ты кто? Чертов псих, любитель подсматривать за девушками издалека? Это твоя проблема?

– У меня нет проблем, просто я был там, ты тоже, вот и все. И здесь мы встретились тоже случайно, я пришел с друзьями, вон они, послушать концерт.

Она косится на группку, еще не решив, верить ему или нет.

– Это, по крайней мере, говорит о том, что вкусы у тебя не самые дерьмовые, в плане музыки, я имею в виду…

– Меня зовут Паоло, а тебя?

– Не твое дело!

– Эй! Спокойствие, я не псих и не маньяк, просто парень, который положил на тебя глаз, вот и все.

Она хочет ответить резкостью, но в последний момент удерживает готовые сорваться с языка слова.

– … Соня… Но все зовут меня Берди[13].

– Берди? Неплохо! Знаешь, странно, с тех пор как я приметил тебя на Бастилии, у меня такое чувство, будто мы знакомы, чудно, правда?

– А… ты думаешь? Мне так не кажется.

Именно эту минуту выбрала Нина, солистка «Антихриста», чтобы издать свой первый вопль в микрофон. Толпа приходит в движение, устремившись к сцене, и уносит от него Челси-Соню, ставшую Берди.

Концерт подобен звуковому землетрясению, проносящемуся по залу из конца в конец. Музыка проста и агрессивна донельзя, слова отскакивают от стен и бьют наотмашь. Нина поет о девушке в психиатрической больнице, о сексуальных обломах и трансгендерной любви, о том, что мы можем быть и деспотами, и рабами. Она излагает городские драмы, глядя зрителю в глаза. Публика входит в транс на добрый час, тела сталкиваются, как будто ищут друг друга и друг от друга бегут, бешеный слэм на грани истерии. Два фаната, прилипшие к самой сцене, почти весь концерт плюют в певицу, а та улыбается им: еще. Закончив последний номер, она падает прямо на них сапожками Doc Martens вперед, тут же начинается общая свалка, и посреди зала растет куча-мала. Оставшиеся на сцене музыкантши продолжают играть. Когда Нина снова выбирается на подмостки, с раскрасневшимся от адреналина и сутолоки лицом, из ее разорванного платья вываливается левая грудь. Она запевает последнюю песню в хаосе фидбэка, а ударница тем временем перепрыгивает через установку, опрокинув ее, и тарелки бьются об пол с оглушительным звоном. А она знай себе лупит по ним палочками изнутри так, что щепки летят. Публика чувствует, что сегодня возможно все, нет ни границ, ни пределов, и слияние полное, никому не хочется, чтобы это кончилось. Платье Нины свисает теперь, открывая пупок, она поднимает руки, объявляя конец боевых действий. Можно прочесть вертикальную татуировку вдоль ее ребер: Too drunk to fuck.

Когда квартет уходит со сцены, потная и ошалевшая публика начинает рассеиваться. Некоторые так и стоят в прострации, загипнотизированные силой звука, не веря, что это кончилось.

Паоло ищет глазами Берди, но не видит ее в толпе. Наверное, оно и к лучшему, чтобы не иссяк открывшийся источник евро. Было бы слишком глупо спалиться сейчас. Дно все дальше, может быть, скоро он вынырнет. Тони и остальные зовут его, направляясь к выходу. Зал почти пуст, но вдруг у самой сцены образуется небольшая толпа. Паоло подходит и видит человека на полу. Молодой парень лет двадцати лежит неподвижно среди раздавленных стаканчиков из-под пива.

* * *

Элена проснулась поздно. Рядом с ней спит Артур, обняв руками подушку. Когда он спит, ему можно дать лет десять. Она обожает смотреть на него спящего. Они легли под утро. Ночь была бурной и насыщенной, ром тек рекой, праздновали день рождения Клер. Они веселились как никогда, и все тело у нее ломит.

Ей безумно понравился концерт «Антихриста», она просто кожей чувствовала эти звуки. Дури было навалом всю ночь, чего только не перепробовали. Она выбирается из постели. «Ну мы дали!» – думает она, увидев в зеркале потеки туши на своих щеках, – и падает замертво. Встав помочиться, Артур нашел ее на полу, голую и холодную, уже под вечер.

* * *

Сильви никогда не встанет, сколько бы ни звала ее мать к семейному обеду.

– Я тебя ни к чему не принуждаю, об одном прошу – в воскресенье изволь садиться с нами за стол, и мне бы хотелось… – кричит она с кухонным полотенцем в руке, входя в комнату. Дочь лежит на кровати, одетая, с лиловыми губами. Мать сразу понимает, что это не макияж. Ее мозг разлетается вдребезги.

* * *

Симон сел в свое клубное кресло напротив французского окна. Над небоскребами квартала Дефанс встает рассвет, в утреннем солнце они выглядят сияющей Вавилонской башней, рубиновым букетом в стиле хай-тек. Он поставил диск Арво Пярта, зажег мирровую палочку и налил в кружку обжигающе горячий чай. Sweet tchaï, дивный чай. Отпив глоток, он расслабляется. Смерть застигнет его посреди Silentium. Завтра вечером Феликс, его бывший, зайдя за своими вещами, найдет его сидящим в кресле с закрытыми глазами. Диск так и играл нон-стоп.

* * *

Патрулируя улицы, муниципальная полиция Курбевуа обнаружила Яна, на коленях, с членом в руке, в луже мочи. Упираясь лбом в стену автостоянки, он, казалось, молился. Очевидно, он пробыл там несколько часов.

7

Альфонсо Ибанез повесил трубку. Он оставил очередное сообщение сестре.

– Ostia![14] Ты меня заколебала…

Много лет она упорно не перезванивает ему или, по крайней мере, не сразу. Продлевает удовольствие, доводя старшего брата до бешенства. Он знает, она так и не простила ему, что он стал полицейским.

– Не бывало никогда чертовых легавых среди цыган, ni ai puta pestani[15]! – крикнула она ему в ходе одной из их многочисленных перепалок. Он не понимает, почему она так непримирима, она не понимает, почему он так уперся.

После смерти родителей он взял на себя роль духовного опекуна и, хотя она давно уже не ребенок, звонит ей по несколько раз в неделю, засыпая ее вопросами. Она не отвечает, разве что очень редко. Запись на автоответчике ее мобильного бывает иногда адресована лично ему. От потока злобной ругани на испанском или цыганском ему всякий раз больно. Увы, он не может удержаться и все равно звонит ей, возможно, просто для собственного спокойствия.

Но на этот раз впервые прошло больше месяца, как он ничего от нее не получил.

После четырех лет в антикриминальной бригаде ХХ округа его приняли в чине инспектора в престижную Криминальную бригаду, где он и служит уже почти год. Он смотрит на кипу рапортов на своем столе – о таинственных смертях в этот уик-энд. Полиция хочет знать, случайность ли это или массовое отравление, и он медленно листает страницы. До сих пор ему доставались только дела, от которых отказывались все остальные, и это из их числа. Смерть во сне по-прежнему не столь привлекательна, как кровавые преступления. Никому не хочется строчить кучу рапортов и протоколов по делу, которое и делом-то скорее всего не является. Бумажная волокита инспектора не пугает, это его работа, а главное, он считает для себя делом чести понять, что так резко оборвало жизненный путь неизвестного ему человека, даже если это всего лишь несчастный случай. На его взгляд, любая смерть, вне зависимости от причины, заслуживает равного внимания.

Он помнит путь, пройденный от гаража-времянки, и ему нравится, несмотря на убогие помещения, каждое утро переступать порог здания на набережной Орфевр и подниматься по его мифической лестнице. Через несколько месяцев бригада переедет в так называемый «Новый 36», в сердце квартала Батиньоль, рядом с будущим зданием Верховного суда. Он всегда будет гордиться, что работал, пусть и недолго, в легендарном доме 36 на набережной Орфевр.

Фотография жены и дочери в рамке – единственная личная вещь, которую он позволил себе держать на рабочем столе. На стене за спиной висит афиша его фильма-фетиша: Deprisa, deprisa[16] Карлоса Сауры. В фильме рассказывается о тупиковом пути банды отбросов общества, молодых испанцев, а может, и цыган. Смерть, наркотики, любовь и нищета, порочный круг и последний танец, жгучий и жестокий, романтическая трагедия до конца, до выкидных ножей и двуствольных пистолетов. Не проходит недели, чтобы он не слушал саундтрек к этому фильму. Череда горьких жалоб, яростных и отчаянных, песнь о хрупкости бытия и о границах между жизнью и смертью, верным и неверным выбором, между законом и всем остальным.

Прежде воровавший кур, теперь охотится на воров, и это, естественно, было принято в штыки его соплеменниками. Он, наверное, первый цыган, принятый в бригаду, и ему пришлось заплатить за это дорогой ценой. Ценой невозврата.

Он открывает чистый файл на ноутбуке, достает шариковую ручку, кладет стопку бумаги справа от компьютера и начинает собирать воедино и классифицировать все имеющиеся у него сведения о подозрительных смертях. Составляет первые списки. Он любит составлять списки и знает, что из них часто рождается истина, как уравнение со многими неизвестными, решающееся само собой. К тому же они помогают его восприятию действительности. Списки он составлял по любому поводу еще задолго до поступления в полицию, но истинный смысл и внятность они обрели только в его работе. Он записывает все данные, которые можно сравнить, в столбики: место, возраст, причина смерти, социальная среда и так далее, от цвета глаз до последней прочитанной книги, и этот огромный пазл покрывает все стены его кабинета. Любые особенности, которые он замечает в каждом деле, вынесены сюда, эти особенности становятся порой общими и, повторяясь, зачастую дают ниточки.

Он делит эту страсть с одним из своих учителей, Франком Шапю, видным криминологом, увлеченным алхимией и неоднократным чемпионом по шахматам. Подобно тем ученым, для которых математика становится музыкой, Шапю убежден, что и списки в тот или иной момент дают мелодию, стройное созвучие, которое надо научиться слушать. Они ведь теперь определяют нашу жизнь, как координационная сетка, во всем, от гражданского состояния до социальных сетей, мы – лишь списки, данные, совокупности информации, оставляющие повсюду следы, будущие идентификационные чипы. Исчезнуть из системы или остаться невидимым стало, по его словам, невозможно. От обработки этих списков голова идет кругом, но зачастую она позволяет быстро очертить теоретическую зону поиска, а то и установить виновного или, по крайней мере, логику преступления. Надо только уловить последовательность, конфигурацию, услышать резонирующее эхо, и списки станут нитью Ариадны.

Эта простая и очень четко организованная методика сразу понравилась Ибанезу, он пользовался ею с первого своего назначения, и она не раз приносила плоды. С каждым новым делом списки заполняют стены его кабинета, которые он привык предварительно очищать от прежних бумаг, делая исключение только для потрепанной афиши фильма.

Зная, что бумажная работа займет изрядную часть дня, да и вечера, он послал сообщение Элеоноре, жене, чтобы не ждала его к ужину, потом поставил звуковым фоном альбом фильма. С первыми гитарными аккордами «Los Chunguitos», исполняющих вступление к Me quedo contigo, он наполнил чашку до краев горячим кофе и начал прикреплять к стене первые листки.

Покосившись на лежащий на столе телефон, он напомнил себе, что надо бы обзвонить морги парижского региона: нет гарантии, что отсчет мертвецов закончен.

ВТОРНИК – 5.17

Не буду открывать глаза еще минутку. Черно снаружи. Черно изнутри. Не хочу. Не хочу видеть, как снова возникнет этот мир, не сейчас, не сразу. Он занимает столько места. Мне хорошо так, в темноте. Я плыву на пироге, где-то в Бирме. Непроглядная ночь, нос, как скальпель, бесшумно рассекает черную маслянистую воду, движение совершенно, ни малейшего толчка. Берегов не видно. Течение тихонько уносит меня. В лодке уютно, просто, здесь теплота, принадлежащая мне одной.

Я медленно открываю глаза. Еще не рассвело. Уличный фонарь рядом с моим окном отбрасывает прямоугольник света вокруг пледа, служащего мне занавеской. Черный квадрат в золотой рамке. Все неподвижно. В изножье кровати меня ждут мои кроссовки Gazelle Adidas. Я их обожаю. И пара Doc Martens рядом. Не могу больше спать на этом матрасе. Поролон сбился на стороны, и в середине два слоя ткани соприкасаются, так что лежу я прямо на полу.

Сквот уже просыпается. Начинает скулить собака того урода, я ее отсюда слышу. А ее хозяин, надо же, объяснился мне вчера в любви. Вот мудила! Все они такие. Он вообще-то казался мне славным, мы дружили. Блин, неужели невозможно просто дружить? Нет, невозможно. Всегда наступит момент, когда мудила захочет запустить руку тебе в трусики. Он сказал, что я не такая, как все, что я особенная, какая-то необыкновенная.

Сколько можно? Я не хочу быть необыкновенной, не хочу быть особенной. Я просто хочу быть собой. Но, может быть, уже слишком поздно. А всех этих уродов возбуждает тьма в моих глазах, как же. Вот в чем дело? Что они себе думают? Что читают во мне?… Я вычеркнула его из списка сразу же, как всех других до него.

8

Кончается третья неделя слежки Паоло. Он не отставал от девчонки ни на шаг, но так ничего толком и не узнал. Виноваль велел ему смотреть в оба. Гонорары текут, а результата ноль, мать уже начинает нервничать. Паоло же всем доволен и уже видит, как его новый усилитель Vox AC 30 приближается семимильными шагами.

Сегодня утром он закопался дома, у него осталось двадцать минут, чтобы добраться до Бастилии. Подхватив шлем, он бежит вниз по лестнице. Слишком поздно замечает брошенную кем-то на ступеньках сумку между вторым и первым этажами и, пересчитав оставшиеся ступеньки, с размаху влетает в стену напротив.

– Черт, Фарид, – слышит он. – Сколько раз тебе повторять, не бросай свои вещи где попало. Так и покалечиться недолго.

– Да, прости дурака.

– Все в порядке, месье?

– Ты глянь, кто это! Паоло! А мы как раз шли к тебе. Ты что-то пропал, ни слуху ни духу, мы забеспокоились.

С этими словами Карим Мусауи цепко ухватывает его за затылок, не давая подняться. Удар был сильный, его сердце колотится между верхней губой и носом.

– Ты хоть не ушибся?

– Куда это ты намылился? Спешишь?

– Ты же не думал, что заткнешь нам рот первым куском, и опять ищи тебя свищи?

– Если так, значит, ты нас и правда за придурков держишь, разве так поступают с теми, кто протянул тебе руку помощи в трудный момент?

Паоло откашливается.

– Ребята, я знаю, я стараюсь, как могу. Зарплата была вчера, я как раз шел к вам.

Карим еще усиливает хватку, прижимая его лицо к полу.

– Кончайте! Посмотрите у меня во внутреннем кармане. Мне заплатили наличкой, это для вас.

Фарид бесцеремонно тянет его за куртку и вытаскивает бумажник. Забрав лежавшие там банкноты, он швыряет бумажник ему в лицо.

– Малыш, не заставляй нас снова приходить. Мы с тобой по-доброму, благодари Ахмеда, но теперь всё. Ждем тебя в следующую субботу с остальным, и, уж пожалуйста, не вынуждай меня сделать тебе и вправду больно.

Паоло ждет, когда они выйдут из подъезда, и только после этого поднимается. Они были терпеливы, но их терпению пришел конец.

Вот уже несколько дней Берди практически не выходит из сквота. Их оборвавшийся разговор так и стоит у него поперек горла, и он не знает, что с ним делать. Результатов нет, и он тревожится, что мог что-то упустить, а то ведь только и видел тогда курочку, несущую золотые яйца, вместе с новым усилителем.

Глядя сквозь витрину бистро, он думает, что и представить себе не мог такого: выходить на работу в воскресенье, на улицу Рокетт, в 8 часов утра. Он пьет второй двойной кофе, когда девушка выходит из дома одна.

Она умыта и причесана, но красоту не навела. Похожа на школьницу в день открытого педсовета. Вымыла голову и зачесала волосы назад, открыв тонкое миндалевидное личико, которому неожиданно спокойные глаза придают робкий вид. Вот только шрам. На ней легкое платье из набивной ткани и кроссовки – очень далеко от имиджа панкушки, к которому он уже привык.

Берди садится в метро, потом на RER[17] до Шату[18], то и дело оглядываясь через плечо, видимо, проверяет, не идет ли он за ней. За эти недели он научился быть невидимым, сливаться со стенами, никаких отличительных признаков, никаких личных вибраций.

Выйдя с вокзала, она сворачивает направо и идет по улице к центру городка. На указатели не смотрит, похоже, знает дорогу наизусть. Они пересекли Шату с его буржуазными домиками и частными аллеями. Паоло несколько раз замедлял шаг, любуясь старинными постройками и огромными садами. Все спокойно, мирно, чистенько, почти виртуально от этой безымянной тишины. Другая планета в нескольких минутах езды на RER.

Она вошла в большой частный сад в конце тупика. Табличка на воротах гласит: Резиденция «Озерная» – Дом престарелых – Club Senoir.

Паоло думает, что девчонка, видно, охмуряет какого-нибудь старичка, чтобы пополнить кошелек. Дождавшись, когда она дойдет до главного здания, он тоже входит в ворота. Погода прекрасная, и всем, похоже, хочется подышать воздухом. Он идет по аллее, улыбаясь и кивая каждому встречному, потом, зайдя за дерево, откуда можно наблюдать за входом, оставаясь незамеченным, проверяет сообщения на телефоне и закуривает. Виноваль нервничает и хочет знать, есть ли сдвиги. Шала пишет, что репетиция сегодня отменяется, зато ему, кажется, удалось договориться о концерте с «Антихристом», это хорошая новость. Последнее сообщение от Алисии, которая приезжает на два дня в Париж и не отказалась бы воспользоваться его гостеприимством. Он отвечает утвердительно, уточнив, что встретиться с ней сможет, скорее всего, только вечером.

Они оба знают, что значит это «гостеприимство». Уже три года, как это продолжается, и такое молчаливое соглашение, похоже, устраивает всех. Секс, вкусные ужины вдвоем, долгие вечера – и это все. Это избавляет от душевных ран, которых они не могут себе позволить. Их ночи всегда оставляют у обоих послевкусие как удовольствия, так и печали.

Загасив сигарету о ствол дерева, Паоло видит выходящую группу пенсионеров и среди них Берди со старушкой, которую она держит под руку. Ее спутница оборачивается, продолжая шутить с друзьями, когда они удаляются в глубь парка. Небольшая рощица ограничивает владения с северной стороны. Женщина, несмотря на свой возраст, выглядит вполне здоровой, шагает бодро, с улыбкой на губах. Берди тоже улыбается, но иначе, чем в те вечера, когда она пила и шутила со своей компанией. Эта улыбка словно застыла на лету, он видит в ней скорее гримасу.

Они дошли до опушки леса, там остановились и, обменявшись несколькими словами, свернули под деревья. Паоло берет вправо от тропы, по которой они пошли. Он оглядывается и, убедившись, что его не засекли, углубляется в рощу. Она гораздо больше, чем ему казалось. Стараясь не хрустеть сухими ветками, он идет параллельно тропе, где виднеются две женщины. Останавливается, пропуская их немного вперед. Через несколько минут идет дальше по прямой и вдруг понимает, что не видит больше ни женщин, ни дома.

Он снова останавливается, прислушиваясь к малейшему звуку, который мог бы его направить, и замечает в нескольких метрах от себя разрушенный колодец, засыпанный землей. С него он наверняка их заметит. Взобравшись на холмик, он сразу видит крашеные волосы и розовую тунику старушки, сидящей к нему спиной. Они в двух шагах от него. Паоло решает подойти ближе, обогнув колодец, чтобы послушать, о чем они говорят, и, присев на корточки, ставит мобильник на запись.

От того, что он видит, телефон падает из рук. Записывать тут нечего. Старуха задрала платье до пупа, а ее трусы валяются на земле под ногами. Она прижимает к своему лону лицо Берди. Шумно, прерывисто дышит и что-то бормочет вполголоса, слов ему не разобрать. Одной рукой она крепко давит девушке на макушку, вжимая голову между своих ляжек. Через некоторое время он все же решается сфотографировать сцену, наверное, это будут самые омерзительные снимки в его жизни.

Берди копошится между ног старухи, пока та не испускает короткий хрип, содрогнувшись всем телом.

Она отстраняет лицо девушки и улыбается ей.

– Очень хорошо, Соня, ты делаешь успехи.

Лицо панкушки ничего не выражает. Оно утратило весь свой свет невинности. На несколько секунд ее глаза, два черных шарика, становятся двумя сполохами ненависти, устремленными на спину старухи, надевающей трусы. Паоло знает, что в эту минуту она готова ее убить. Женщина оборачивается, улыбаясь. Злоба мгновенно исчезает из глаз Берди, сменяясь той самой улыбкой-гримасой, которую он уже видел раньше. Она не здесь, только ее тело сидит на земле, пустая оболочка.

Старуха раскрывает ладонь, в которой оказывается скомканная банкнота, и протягивает ее девушке. Она поправляет тунику, а Берди утирает губы, словно желая стереть произошедшее. Женщина молча направляется к парку, даже не оглянувшись на нее, неподвижную.

Через несколько минут Паоло видит высокого пожилого мужчину, приближающегося по тропе.

– Соня, как мило, что ты навестила нас в такой солнечный денек.

Он расстегивает брюки, и они соскальзывают на землю.

Голос у него ласковый, но в глазах ни малейшей теплоты, только инстинкт собственника, желание обладать. Схватив девушку за волосы, он засовывает свой дряблый член ей в рот. Паоло, оцепенев, бессильно наблюдает сцену, как виртуальную картинку, не укладывающуюся в голове.

Так продолжается почти два часа. Мужчины и женщины сменяют друг друга, приходят с приветливым словом, уходят равнодушно, не прощаясь. Все заряжены энергией черных дыр и через свои половые органы алчно всасывают каждую искорку жизни Берди. Она сует банкноты в карман, даже не разглаживая.

Когда наконец уходит последняя клиентка, девушка поднимается, ерошит волосы, опустив челку на самые глаза, вновь превратившиеся в два черных шарика. Прислонившись к дереву, закуривает сигарету. Ее миндалевидное личико маячит серой звездой, метеоритом, заблудившимся в бесконечной ночи. На минуту она заходится нервными рыданиями, но ни слезинки не видно на ее щеках. Ее тело сотрясается в долгой судороге из самого нутра, сгибается в рвотном позыве, исторгая изо рта смесь спермы и желчи. Держась за дерево, она ждет, когда отхлынет волна и снова станут слушаться ноги.

Он следует за ней, когда она выходит из леса. Минуя тропу, ускоряет шаг, чтобы первым прийти к главному зданию. Женщина в розовой тунике ждет на скамейке под козырьком, листая журнал, этакая милая старушка, наслаждающаяся теплым весенним деньком.

Когда Берди подходит ближе, старуха говорит ей с улыбкой:

– Красавица моя, ты же не уйдешь, не поцеловав на прощание бабулю?

9

В воскресенье, через восемь дней после обнаружения первых трупов, Ибанез наконец свел воедино и рассортировал все данные, его списки готовы. Он корпел над ними всю неделю, в том числе и в выходные. Осталось только включить последние сведения, только что поступившие из морга в западной части департамента Сена-Сен-Дени.

Итак, семнадцать смертей по неустановленной причине. Гораздо больше, чем он предполагал, начиная обзвон. Многочисленные списки тем временем уже заполнили две стены его кабинета. Приступив к первому отсеву, он заметил, что по сопоставлению критериев возраст/место смерти уже может исключить двух, даже, пожалуй, трех жертв, умерших в забвении или от скуки. Ими он займется в последнюю очередь.

Остаются двое, которые никак не вписываются в его схемы. Стэн Бланш-Тер, пятидесятилетний турист из Канады, найденный в отдельной кабинке одного из секс-шопов на Пигаль, и Симон Лагард, тридцати семи лет, мирный обыватель, о смерти которого заявил его бывший дружок. Остальным от восемнадцати до двадцати восьми, и все они, по первым сведениям, которые ему удалось собрать, провели бурную ночь накануне или за сутки до смерти.

Постановление о вскрытии было вынесено двенадцати потенциальным клиентам. Остается дождаться результатов токсикологической экспертизы и встретиться с родственниками и друзьями, чтобы выяснить передвижения жертв. Ибанез попросил дежурного офицера, чтобы ему позвонили, как только придут первые результаты из лаборатории. Он взял пачку сигарет и кожаную куртку, вытряхнул пепельницу, собрал разбросанные листки и, убрав их в папку, спрятал ее в ящик стола. Посмотревшись в зеркало в туалете, сказал себе, что и выглядит настоящим легавым в кожаном прикиде и с трехдневной щетиной. Он близок к клише, и ему это нравится.

Ибанез решил начать с двух самых сомнительных случаев, хотя бы для того, чтобы сразу вычеркнуть их из списка. Феликс Жосс, который нашел своего бывшего дружка Симона Лагарда, умершего у себя в гостиной, работает в двух шагах от конторы. У него книжный магазин на улице Марии Стюарт, в квартале Монторгей. Стоит заскочить туда, прежде чем ехать на квартиру, где было обнаружено тело.

Он затормозил перед крошечным магазинчиком, приткнувшимся между аргентинским рестораном и театром. Брюнет лет тридцати с короткой бородкой и в очках в черной оправе сидит за кассой. В магазине ни души, и он читает старую книгу в кожаном переплете. Поднимает голову на звук дверного колокольчика.

– Добрый день.

Мужчина за кассой рассматривает вошедшего.

– Вы тот полицейский, что звонил сегодня утром?

– Да, это я, инспектор Ибанез. Спасибо, что согласились встретиться со мной так быстро. Сочувствую вам, тяжело потерять друга.

Мужчина как будто слегка осел, дежурная улыбка исчезла, сменившись глубокой печалью.

– Вы очень любезны.

– Я бы хотел, чтобы вы рассказали мне о Симоне. Я расследую все случаи смертей по неустановленным причинам. Моя задача эти причины установить.

– Чем я могу вам помочь?

– Вы не замечали за ним чего-нибудь необычного, особенного в последние дни?

– Знаете, мы и не виделись больше. Я просто зашел забрать последние коробки с архивами, которые не помещались у меня здесь.

Он долго молчит.

– Уже несколько недель мы с ним почти не разговаривали. Встречались, чтобы оформить бумаги или оплатить счета, но у нас уже давно все разладилось.

– В чем выражался разлад?

– Он всегда был человеком очень рассудочным. Рассудочным и верующим. Обряды не особо соблюдал и в церковь не ходил, но верил. Это было частью его личности. Вроде как маленькая слабость.

– Католик?

– Да. И я не знаю, из-за этого ли, но, хотя мы несколько лет жили вместе, в нашем союзе всегда было что-то, с чем ему трудно было смириться.

– То есть? Я понимаю, что это личное, но, возможно, вы помогли бы мне прояснить обстоятельства его смерти.

– Я не знаю, может ли это вам помочь, но, если говорить откровенно, у меня всегда было чувство, что он живет в борьбе с самим собой. В чем-то он стыдился своей ориентации. Поначалу мы над этим смеялись, но в последние месяцы он стал другим, каким-то жестким, да, жестким и агрессивным. После нескольких лет счастья наши отношения испортились очень быстро и за несколько месяцев охладели до минусовой температуры. Я с ума сходил, видя, как он изменился. Сейчас я уже немного отошел, но мне было очень больно.

– А что произошло?

– Ничего особенного. Ему стало невыносимо, что он хотел меня, хотел заниматься любовью с мужчиной. И все вдруг пошло очень быстро. День ото дня я видел, как он превращается в кого-то другого, и этот другой мне совсем не нравился. Он стал холодным, неуступчивым, с ним было очень тяжело. Невыносимо думать такое о том, кого так любил. Что-то между нами окончательно сломалось, и мы, как многие пары, цеплялись за любовь, которой больше не было.

– В чем же с ним было «очень тяжело»?

– В последнее время он был одержим Новым Заветом и цитировал послания по поводу и без повода. Не расставался с новым переводом, который как раз купил, всегда держал его под рукой. Это что-то вроде нового прочтения Священного Писания, свежий взгляд, как он говорил. Зациклившись на этом, он постепенно превращался в святошу, критиковал наш образ жизни, не хотел больше иметь сексуальных отношений. Видели бы вы, как он смотрел на меня, я чувствовал себя в его глазах нечистым, мерзкой тварью. Это было нестерпимо. Однажды я понял, что сыт по горло, и ушел. Переехал к приятелю.

– Не подскажете название этой книги?

– Она называлась «Скрижаль…», не помню, как дальше… В красном с серебром глянцевом переплете, довольно безвкусном. Ее выпустило маленькое издательство, забыл его название. Он принес ее после одного из своих «моментов слова». Он тогда начал посещать какую-то христианскую группировку фундаменталистского толка, где якобы помогали участникам избавиться от гомосексуальности. Представляете, какая глупость? Я просто из себя выходил.

– Где она собиралась, эта группа слова?

– Толком не знаю, я и слышать о ней не хотел. Кажется, где-то недалеко от площади Тертр на Монмартре.

– Он пил, принимал наркотики?

– Да нет, во всяком случае, не увлекался. Мог выпить немного, но наркотики? Нет, это совсем не в его духе.

– У него появились в последнее время новые друзья?

– Не могу вам сказать, знаю только, что он встречался иногда с какими-то участниками своей группы. Он не хотел больше нигде бывать, во всяком случае, со мной. Я присоединился однажды, когда он ужинал с престарелой хиппи лет шестидесяти и высоким блондином в прикиде по последнему писку моды и очках в металлической оправе. Они говорили о воскресении Христа, так что я не стал задерживаться.

– Вы помните, как их звали?

– Извините, совсем не помню. Я пробыл там всего несколько минут.

– Больше ничего?

– Нет, ничего особенного.

– Вот моя визитка, если что-нибудь вспомните, сразу звоните.

Когда Ибанез уже закрывал за собой дверь, хозяин магазина окликнул его:

– Инспектор, я тут подумал, одна вещь показалась мне странной, зная его. Я помню, что, когда пришел забрать коробки, музыка еще играла. Он поставил диск на repeat. Диск Арво Пярта под названием Tabula rasa. Он только его и слушал уже несколько месяцев. Но меня удивило, что он поставил его на повтор, как будто не собирался спать или кого-то ждал.

Инспектор достал блокнот, записал название диска, еще пару-тройку соображений и попрощался.

10

В метро на обратном пути Паоло просматривал фотографии из дома престарелых. Он догадался, что этот ад начался не вчера. Вероятно, по этой причине Берди и покинула родительский дом в день своего совершеннолетия, не найдя ни поддержки, ни защиты, которые должны были обеспечить ей предки. Его распирает желание задушить бабку собственными руками и бросить ее под поезд. В жилах бурлит лава. Берди ублажает стариков за деньги. Это печально и гадко. Но что организатор этих визитов, оказывается, ее бабушка – это уже совсем другая история. История семьи, в которой грязь копилась годами, десятилетиями, и расползлась до этого сада при доме престарелых, где праздность на восьмом десятке засасывает, как вонючее болото.

Теперь ему ясно, что мечты о новом усилителе обойдутся куда дороже, чем он ожидал. Дороже, чем десятки часов ходьбы за этой девушкой с бездонными глазами. Они будут стоить ему изрядной дозы ненависти и многих бессонных ночей, неугасающей ярости. Игла под солнечным сплетением уже пронзает его до нутра, и растекается яд.

Пальцы его руки, держащей телефон, побелели от напряжения, он не может разжать челюсти, с тех пор как обошел развалины колодца. Ему уже больно. Сидящая напротив женщина поглядывает на него встревоженно. Паоло смотрит на свое отражение в окне вагона и видит, что ненависть трудно не заметить в его глазах. Он убирает телефон и выходит на «Ламарк-Коленкур», дальше пойдет пешком. Ему необходим простор.

От самого дома престарелых все его тело постепенно охватывает напряжение. Надо избыть эту ярость, утопить ее, растворить в опускающейся на город ночи.

Он позвонил Виновалю, сказал, что есть новости, что это не терпит, и назначил ему встречу в агентстве. Паоло хочет удалить фотографии из своего телефона и не видеть их больше никогда. Он старается избегать всех улиц, на которых рискует встретить знакомых, а потом, ничего сознательно не решая, вдруг замедляет шаг и пропадает в асфальтовых дебрях на добрый час и не отвечает, когда потерявший терпение патрон звонит ему четыре раза за десять минут. Он бродит, полузакрыв глаза, в парах дизельного топлива, шарахается от фонарей, уже зажигающихся на улицах Монмартра.

На каждом шагу он мысленно произносит статью своего кодекса. Как мантру, как молитву. И чувствует, как поднимается с каждой секундой сильнейшая волна, готовая его поглотить. Он идет, загипнотизированный этими образами, запечатлевшимися в каждой складочке его мозга картинками на обоях с запахом смерти. Такое чувство, будто он взломал дверь в подвал, где гниют трупы. Куча трупов. Тысячи мух липнут к мутным, засаленным стеклам. Пахнет смертью. Пахнет ненавистью. Он уже не знает, закрыты ли его глаза, реальны ли эти мелькающие перед ним картины, эти встречные тени. Они рассеиваются, поравнявшись с ним, одна за другой. У каждой третьей черты Берди, и всякий раз ночь засасывает ее, поглощает. Картины, в которых он перерезает горло, ломает руки и ноги этим вампирам, жгут ему сетчатку. Он снова повторяет кодекс, но на этот раз вслух.

Компания шалопаев на двух скутерах перегородила тротуар и пристает к прохожим. Они умолкают при виде его. Он останавливается. Закрывает глаза. Немая сцена. Никто не издает ни звука. Он стоит среди них, излучая ярость. Стоит прямо, опустив руки, похожий на зверя, спокойного и готового напасть.

Он чувствует их дыхание, угадывает запах косяка слева, пивной душок справа. Прямо перед ним догорает сигарета. Звонит его телефон, и он идет дальше, слыша, как за его спиной снова звучат голоса и возобновляется мало-помалу прерванный разговор. Этой минуты не было. Ни для кого.

Улицы тянутся перед ним, словно нарисованные углем. Жирные размытые штрихи. Эскиз. Монмартр утратил свои цвета. Серый, черный, серый. Потом, медленно, шаг за шагом, кровь города снова начинает течь в его жилах, руки и плечи расслабляются. Он поднимает глаза – ноги сами привели его к подъезду агентства.

На фотографии Виноваль никак особо не отреагировал. Он просматривал их со свойственным ему отрешенно-профессиональным видом, позволяющим дистанцироваться от таких вещей. Глядя теперь на своего нового сыскаря, он чувствует, что эти снимки нанесли ему рану, которая долго не затянется. Под кожаной курткой болит обнаженная плоть.

Ему сразу понравился Паоло, юный обормот с чистым сердцем. Но сегодня вечером лицо у парня серое, словно помятое, он дошел до предела.

Нанимая его, Виноваль прикинул на глазок, что он сдуется через две недели максимум, однако до сих пор мальчишка справлялся неплохо. Если он переборет себя в ближайшие сорок восемь часов, это станет решающим для его дальнейшей судьбы. Виноваль садится за стол и, сложив ладони одну на другую, начинает говорить:

– Паоло, гнусность рода человеческого превосходит все наши опасения. Придется тебе научиться с этим жить, если хочешь продолжать работать здесь. Ты отлично справляешься, но тебе надо беречь себя и не принимать это близко к сердцу, иначе никогда не сможешь спать. Вымыслу порой далеко до реальности, мы должны дистанцироваться от нее, чтобы не сойти с ума.

Он достает два стакана, наливает в них виски «Лафройг», протягивает один Паоло и залпом выпивает свой.

– Возьми два дня выходных, увидимся после. Я звонил матери, она зайдет завтра, позвоню тебе, если ей захочется узнать подробности.

Оба знают наверняка, что ей не захочется.

ВОСКРЕСЕНЬЕ – 23.51

Я скомкала платье. Швырнула его в стену и остальное шмотье туда же. Сижу голая на паркете. Скрестив ноги. Лотос. Я поставила диск с электронным дроун-металом, мой любимый, сувенир из Амстердама, все в сквоте говорят, что я слушаю только нью-эйдж. Они ни черта в этом не петрят. Плевать я хотела, мне нравится. Музыка из пустоты. Тягучая музыка. Синтетические потоки, которые уносят меня далеко. В Бирму или еще куда, не важно. Я закрываю глаза. Сосредотачиваюсь на дыхании. Звук создает преграду между миром и мной. Теперь мне все нипочем. Вот только тело мое воняет. Я трижды вымылась под душем, а оно все равно воняет. Я терлась до красноты. Рукавичкой из конского волоса. Никак не смыть этот невидимый слой. Я отдираю его, а он опять нарастает. Тру как сумасшедшая. И не могу оттереть, он здесь. Я воняю. Соседи уже ругаются, я истратила всю горячую воду.

11

Алисия ждет, сидя на лестнице, на последней ступеньке перед площадкой. Прислонившись спиной к дорожной сумке, играет с телефоном. Увидев, как медленно поднимается Паоло, она понимает, что с ним что-то не так. Всегда он прыгает через две ступеньки, его жизнь – скорость. Он вечно в движении, это, в числе прочего, привлекло ее в нем.

– Как дела, Паолито?

– Жизнь сегодня неподъемно тяжела.

– Расскажешь мне?

У него нет ни малейшего желания рассказывать об этом кому бы то ни было, хочется одного – закрыть глаза и все забыть.

– Ты давно меня ждешь?

– Не беспокойся за меня, мечтаю бросить сумку и принять душ.

Уже несколько лет Алисия носит короткую стрижку. Черные короткие волосы. С тех пор как ей попалась на глаза знаменитая фотография, на которой Эди Седжвик смотрит в камеру Уорхола своими прозрачными глазищами, густо подведенными черной тушью. Эди была блондинкой, Алисия брюнетка, но уж очень ей подошел этот мальчиковый стиль с обильным макияжем.

Несмотря на маленький рост, она редко остается незамеченной, дерзая там, где многие другие женщины могут только мечтать. Она могла бы сойти за японскую туристку в этой яблочно-зеленой миниюбочке и лохматой куртке из искусственного меха цвета яичного желтка.

Алисия бросает сумку в угол и скидывает одежки одну за другой по пути к душу.

Когда в ванной начинает шуметь вода, Паоло включает проигрыватель и ставит Future Days группы «Can», старого немецкого коллектива, чья музыка всегда уносит его далеко и быстро. Ему необходимо обещание лучших дней, пусть даже выгравированное на виниле тридцать лет назад.

В кухне он достает тростниковый сахар, режет на четыре части зеленый лимон и готовит два ти-пунша, хорошенько их смешав. Пригубив свой, несет второй в ванную. Вода уже не шумит. Мерный ритм ударных мягко окутывает его, ром обжигает горло, и он наконец улыбается. Алисия стоит голая перед зеркалом, она везде как дома.

Он тихонько подходит сзади и, зажмурившись, наполняет легкие запахом ее спины. После горячего душа все в испарине. Она смотрит на него в зеркале, берет протянутый стакан и отпивает глоток. Обхватив ладонями тонкую талию, он прижимается губами к ее правому плечу. Она запрокидывает голову. Рот Паоло скользит по ее лбу, носу и, задержавшись на губах, возвращается на спину, но ниже. Она чуть отступает назад, чтобы их тела теснее прижались друг к другу, он снимает футболку, чтобы прикоснуться к ней кожей. Его руки ложатся на ее груди с заострившимися сосками. Язык уже отправился в путь по спине Алисии, следуя изгибам татуировки, спускающейся вдоль позвоночника, – это индийская кобра, чей хвост кончается между ягодицами. Он добирается до конца рептилии и опускается на колени. Ухватившись обеими руками за край раковины, она выгибает спину. Паоло раздвигает ее ягодицы, и половина его лица скрывается за полушариями. Он чувствует влажное лоно и лижет его языком, чтобы вспомнить подзабытый вкус. Ее запах окутывает его и затекает в горло. Дыхание Алисии стало частым, правая рука ищет голову Паоло, а левая между тем снует от живота к грудям, распространяя удовольствие. Он напрягает язык и проникает в анус, она тотчас расслабляется, отдаваясь. Засасывая ее ртом, он ускоряет темп, точно зверь, пожирающий добычу. Глаза Алисии закрыты, тело податливо. Губы, язык, пальцы сделали ее лоно жидким, удовольствие течет по ногам. Он пьет ее еще и еще. Припав к источнику. Потом она чувствует движение, слышит, как падает на пол одежда, и он входит в нее. Глубоко. Они любят друг друга долго, стоя, молча.

Дамо Судзуки уже давно не поет, когда двое выходят из ванной. Голые, они несколько раз подливают себе рома и курят сигарету за сигаретой, глядя в окно на город. Ночь вступает в свои права. Облака штрихуют звездный свод. Ветер гонит их дальше, к югу.

* * *

Жак, для всех «Каж»[19], спустился в метро на станции «Ги-Моке», сел в головной вагон и вскоре задремал. Обратный путь в метро после бурной ночи всегда действует на него как снотворное. Он проехал линию четыре раза из конца в конец, прежде чем проходящий контролер заметил, что он мертв.

* * *

Сирил с приятелем угнали скутер на улице Лепик. Так они обычно возвращаются домой в Сюрен[20]. Добравшись, выбрасывают транспортное средство в Сену. На правом берегу под откосом у них образовалось настоящее маленькое кладбище двухколесных машин. На бульварном кольце между Порт-Шамперре и Порт-Майо Сирил испустил последний вздох, и скутер врезался в радиатор встречного грузивика. Его друг умер на месте.

* * *

Никто никогда не узнает, что сталось с Амитом, молодым израильтянином, заброшенным судьбой на парижские улицы. После трех лет службы в армии он бежал из своей страны, которую перестал понимать, и скитается из одной европейской столицы в другую, надеясь когда-нибудь найти место, которое бы ему подошло. Смерть застигла его на набережной Анжу, где он курил сигарету, глядя, как огоньки барж освещают потолки буржуазных квартир. Он соскользнул в Сену медленно, без всплеска. Перед самым падением только что вскрытая пачка сигарет выпала из его руки. Утром ее нашел Патрик по пути на работу. «Хорошо начинается день!» – сказал он себе.

В следующие два дня обнаружены еще пять трупов. Все умерли внезапно, по неизвестной причине.

12

Несмотря на несколько звонков в канадское посольство, Ибанез пока не решился вычеркнуть Бланш-Терра из своего списка. Совпадений по критериям возраст/передвижения/место/и т. д. с другими смертями практически ноль, однако он тоже умер внезапно, без видимой причины и в тот же промежуток времени.

Иное дело Симон Лагард, экс-сожитель хозяина книжного магазина. Для него Ибанез создал отдельный список. Он по опыту знает, что резкая перемена образа жизни непосредственно перед смертью, по какой бы то ни было причине, может представлять интерес. Пришли первые результаты из лаборатории, и инспектор решил отложить визит на квартиру Лагарда в Нейи. Устроившись за большим столом в общем зале и налив в кружку кофе, он раскладывает перед собой папки в два ряда. Берет блок стикеров и приклеивает по одному к каждой папке, потом открывает их одну за другой, листает в поисках причины смерти и выписывает ее на приклеенный листок вместе с именем, датой и местом обнаружения тела, возрастом и полом. Он перекладывает дела на столе по географическому признаку, располагая их на виртуальной карте Иль-де-Франса. Лаборатория добавила еще одну папку. Шон Тревор Льюис, гражданин Великобритании, был найден мертвым в воскресенье вечером в «Евростаре» на вокзале Сент-Панкрас в Лондоне. Он соответствует типичному профилю жертв.

Причины смерти во всех случаях одинаковы: остановка сердца вследствие ускорения сердечного ритма, сопровождающегося сильнейшей аритмией и тетанией сердечной мышцы. Он открывает дело Лагарда, которое отложил в сторону, и отмечает, что причина смерти та же. Он кладет папку с другими, на запад-северо-запад своей инсталляции.

Что касается двух туристов, родные затребовали их тела, и вскрытия проводились на родине. Поскольку ничто не указывает на криминал или самоубийство, Ибанезу не удалось задержать останки в Париже, и отчетов придется подождать. Теперь ему не хватает только результатов токсикологической экспертизы, чтобы узнать, приняли ли все жертвы один и тот же яд, в чем он практически уже не сомневается. Ему обещали прислать их сегодня, самое позднее – завтра утром.

Глядя на расположение папок на столе, он отметил, что подавляющее большинство случаев приходится на две зоны. Первая охватывает XVII и XVIII округа, а вторая ближе к центру, между I и III округами. Он достает план Парижа, повесив его на стену, делает дубликаты своих листков и размещает их на карте. Одна из жертв умерла в вагоне метро на линии 13, которая проходит через XVII и XVIII округа, он наклеивает листок на авеню Клиши, разделяющий их.

Отравляющее вещество, очевидно, пока циркулирует только в этих двух кварталах; он сопоставляет передвижения жертв и места, где они бывали в последние сорок восемь часов перед смертью, но общей точки для всех нет. Некоторые были в одном и том же клубе, но в разные вечера, другие пересекались на одной вечеринке или ходили по одним улицам, но и только. Он сделал новый список, представляющий типологию мест, и повесил его на стену.

Есть только один живой свидетель, Артур Мейнар, сожитель Элены Курсен, умершей в своей гостиной. Пассажир скутера Сирила Левеша погиб в результате аварии. Все остальные скончались в одиночестве, в разные часы, и ему пока не удается объяснить эти расхождения во времени. В каждый уик-энд есть «ножницы» до сорока восьми часов между первыми и последними смертями людей, побывавших в одном месте.

Телефонные звонки подтвердили, что, кроме выходов в места увеселений в пятницу и субботу вечером, в передвижениях жертв нет ничего примечательного. Он провел много часов, сопоставляя списки так и этак, и пытался, исходя из временного графика, рода деятельности, пола, мест, где бывали жертвы, заключить, от какого отравляющего вещества все они могли пострадать. Уравнение не сходится, слишком много остается нестыковок, слишком большие расстояния разделяют жертвы. Будь это пищевое отравление, пострадавших в одном и том же месте было бы наверняка гораздо больше, пунктирный и как бы случайный характер этих смертей не дает ему покоя. Подняв голову от бумаг, он решает пойти проветриться: списки на данный момент больше ничего ему не говорят. Он подал докладную записку шефу, изложив в ней первые выводы и некоторые вопросы, в частности, о географической близости. И главный вопрос – идет ли речь о случайности или преднамеренных убийствах? Комиссар Секкальди, его непосредственный начальник, подняв глаза от рапорта, удостоил его лишь вопросительным взглядом, небрежно брошенным поверх бифокальных очков.

– Приходите снова с выводами о результатах токсикологической экспертизы, параллелях и прочем. Я понимаю ваше беспокойство, но, возможно, это всего лишь случайность, какое-то отравление или попавший на рынок дрянной наркотик. Принесите мне все поскорее, чтобы мы могли оповестить о санитарной тревоге. Как только у меня на руках будут все данные, мы сможем организовать систему информации и профилактики в отношении тех или иных продуктов, но я должен знать, за чем конкретно мы гоняемся.

Выходя из его кабинета, Ибанез вынужден признать, что, желая заполучить настоящее уголовное дело, возможно, утратил объективность. Что случай, он это знает, может иной раз натворить и не таких дел. Ему надо выйти, самое время взглянуть на квартиру Симона Лагарда и задать несколько вопросов Артуру Мейнару. Он садится на трехколесный скутер и катит в Нейи, погода стоит прекрасная.

Квартира расположена на последнем этаже одного из новеньких зданий на бульваре Генерала Кёнига, прямо напротив Сены. Сняв с двери печати, инспектор открывает ее взятым из дела ключом. И сразу узнает запах мирры. Как прустовский запах воскресной утренней мессы в семейном кругу. Места клана Ибанезов, всегда одни и те же, были забронированы, и сколько он себя помнит, они ни разу не пропустили службы. Нескончаемые проповеди, горькая облатка и гримасы, скорченные дружкам из табора, вспоминались ему всегда, стоило почувствовать этот запах. Как многие цыгане, они почитали Сару Кали, и каждый год 24 мая семья отправлялась в паломничество в Сент-Мари-де-ла-Мер[21]. Лошади, музыка – он все это обожал. Надо было дойти до пляжа так, чтобы свеча, которую он нес, не погасла. А открывали шествие кадильницы с миррой.

Коробки из книжного магазина так и стоят в прихожей, в последний визит сожителя все сложилось не так, как он ожидал. Ибанез начинает осматривать квартиру, оставив напоследок гостиную, где было найдено тело.

Квартира очень ухоженная, в этом есть даже что-то маниакальное. Никаких книг или очков на прикроватном столике, трусов на стуле или носков на полу. Санузел отчищен до блеска, ни следов зубной пасты в раковине, ни известковых разводов под стаканчиком для зубной щетки. Все полотенца чистые, аккуратно сложены и пахнут стиральным порошком, корзина для грязного белья пуста.

Кухня и прихожая производят то же впечатление – так тщательно можно отдраить квартиру, собираясь в отпуск. Никаких вещей в прихожей, никакой посуды на сушке. Как будто хозяин наводил порядок перед отъездом.

Он входит в гостиную; большой черный книжный шкаф современного дизайна занимает всю стену напротив французского окна. Стереосистема Bang & Olufsen, последний писк, красуется в центре комнаты, она еще включена. Он нажимает play, звуки скрипок Ludus, увертюры к Tabula rasa Арво Пярта, заполняют комнату, накатывая волнами. Слегка склонив голову набок, Ибанез начинает рассматривать корешки книг, занимающих большую часть шкафа. Много книг по искусству, живописи, архитектуре, фотографии, в основном издательства Taschen. Романы, только первоклассных авторов, и несколько трудов по религии. Шкаф задуман скорее для демонстрации. Для обозначения культурного уровня и социальной среды. Собрание дисков того же плана. Никаких модных новинок или best of популярного певца, даже из прошлого. Несколько современных композиторов занимают достойное место, Сисаск, Ксенакис, Райх, затем Джарретт, Гарбарек, рядом кое-какие великие произведения классического репертуара и много альбомов духовной музыки. Все идеально. Ибанез садится в кресло, в котором нашли тело. Взгляд его скользит по полу. Всмотревшись в следы, оставленные ножками кресла на ковре, он понимает, что его поворачивали на девяносто градусов. Более ранние отпечатки, четыре очень светлых прямоугольника, отчетливо видны на ковре. Обычно кресло, должно быть, было повернуто к журнальному столику и стене, на которой висит в роскошной раме пейзаж Яна Артюс-Бертрана. Тело же было найдено лицом к окну. Интересно, думает Ибанез, почему именно в тот день Лагард повернул кресло к этому великолепному виду? Он умер ранним утром. Экс-сожитель сказал, что диск еще играл, когда он пришел на следующий день, очевидно, он поставил его на repeat. Ждал ли он чего-то или кого-то? Или просто побаловал себя небольшим улетом с музыкой – и смертью в конце пути?

А ведь это могла быть и мизансцена для самоубийства. Он представил себе, как Лагард, сидя в кресле, ждет смерти. Однако эта гипотеза не вяжется со случайным характером всех остальных смертей. Когда накладывают на себя руки, в этом всегда есть волеизъявление, желание покончить с жизнью.

Он вспоминает про книгу, о которой говорил Феликс Жосс, что-то там о скрижали. Снова просматривает книжные полки и после нескольких минут бесплодных поисков заключает, что в квартире ее нет. Если она, как утверждает бывший сожитель, стала его настольной книгой, почему же он не держал ее под рукой? В случае самоубийства Лагард бы наверняка захотел, чтобы дорогая его сердцу книга была с ним до конца.

Ибанез находит чистую страницу в красном блокноте, который всегда при нем, и начинает новый список – список вопросов. Самоубийство?

Этот вопрос и несколько других составляют первую колонку. Он звонит в бригаду, узнать, не пришли ли результаты. Ему отвечают отрицательно, и, посмотрев на часы, он понимает, что ничего не узнает до завтра. Осмотревшись в последний раз и выключив стереосистему, покидает квартиру. В лифте набирает номер своего единственного свидетеля, Артура Мейнара, который тотчас снимает трубку. У мальчишки как раз заканчивается смена в ресторане Publicis Drugstore, и Ибанез берет курс на VIII округ.

13

По своему обыкновению, Алисия ушла, прежде чем он продрал глаза. Ее открытая сумка и разбросанная по полу одежда говорит о том, что она намерена остаться еще по крайней мере на одну ночь. В гостиной бутылка Belle Cabresse и два стакана так и стоят у открытого окна.

Чашка кофе, сигарета, зажигалка и записка – улыбнись мне, я тебя вижу – выстроены в ряд на столе. Алисия, обычно предпочитающая завтракать вонючим фастфудом, потому что ей лень варить кофе, видно, поняла, что ему хреново.

Паоло заглянул в мобильник – пять пропущенных звонков, три сообщения от Шалы. Посмотрит позже. Кофе холодный. Она ушла уже довольно давно. Он поставил чашку в микроволновку и набрал Виноваля.

– Патрон.

– Паоло, как ты?

– Бывало и лучше. Вы мне звонили?

– Да, хотел рассказать о встрече с матерью малышки.

– Она уже приходила?

– Только что ушла.

– И…

– Это заняло пять минут. Сначала она мне не поверила, потом взглянула на фотографии и больше не сказала ни слова. Достала чековую книжку, расплатилась и ушла.

– Вы знаете, с какой стороны эта бабушка?

– Мать ее мужа.

– Черт…

– Да уж, не говори. Ты можешь зайти за деньгами, когда хочешь. А дня через два-три, если ты не против, у меня будет еще работа для тебя.

– Идет. Я забегу во второй половине дня, а насчет работы почему бы нет, там будет видно.

– Справляешься?

– Дороговато мне далась первая работа.

– До скорого?

– Да, до скорого.

Он ставит Hurt Джонни Кэша и идет под душ. День теплый и солнечный, он только что это заметил.

Лицо Берди не оставляет его, даже в объятиях Алисии. Паоло встряхивает головой, словно желая проснуться, отогнать эти неотступные картины. Надо выйти, на улице будет лучше. Решив прямо сейчас заехать за деньгами, он садится на байк и катит к агентству. Кто-то переезжает, грузчики загородили подъезд; не звоня в домофон, он поднимается пешком на третий этаж. Дверь не заперта. Он входит в кабинет.

– Есть кто-нибудь?

Виноваль оборачивается, он удивлен.

– Паоло? Уже? Я думал, ты зайдешь позже…

На нем только брюки. На диване перед ним лежит целая груда одежды и несколько пар туфель. Почти все женское.

– Простите, я помешал?

– Да… и нет… Я подбираю наряд на вечер. Меня пригласили на довольно… своеобразную вечеринку. Мужчины должны одеться женщинами.

– ОК. Да, это может быть забавно.

Виноваль улыбается. Паоло подходит ближе, он чувствует какую-то фальшь, обоих явно смущает ситуация. В следующий раз он предварительно позвонит. Виноваль кладет на диван платье, которое держал в руках, и надевает рубашку.

– Твой конверт на столе. И не пропадай! У меня есть для тебя работа, начинать дня через два-три, если ты не против.

– Не знаю, там будет видно, я позвоню.

Он прощается с Виновалем и, забрав гонорар, уходит. Звонит его телефон, это Шала.

– Алло, старик, что поделываешь? Что-то от тебя ни слуху ни духу! «Ты скрылся в туманные дали, и больше тебя не видали».

Шала говорит со скоростью сто слов в минуту, заводной, как всегда.

– Ладно тебе.

– Выпить придешь? Мы все к Диду на аперитив.

– ОК, посмотрю, может быть, не обещаю.

– Брось, не выпендривайся, подгребай…

Ему во что бы то ни стало нужно выбраться из тумана, окутавшего его со вчерашнего дня.

– ОК, приду, только попозже.

Дид живет на бывшем заводе, в трехэтажном строении в Витри-сюр-Сен. На первом этаже с одной стороны то ли свалка, то ли склад – он торгует на блошином рынке, – с другой свалены остовы разбитых байков и скутеров, которые он покупает как лом и все свободное время занимается превращением их в дьявольские машины, явившиеся прямиком из ада. Чоппер в жестком варианте, кафе-рейсер на основе «хонды Goldwing», хромированный с головы до ног, разобранная по винтику «веспа», вышедшая из японских комиксов. Помещение больше похоже на лабораторию, чем на гараж.

Вместо того чтобы ехать по кольцевой, Паоло решил пересечь Париж.

Для того, кто умеет избегать пробок, прогулка в этот час и в такую погоду – просто чудо. Не задумываясь, он сворачивает на восток и едет в сторону Бастилии по набережным. Он понимает, что находится в конце улицы Рокетт, только когда ловит себя на том, что вынимает ключ зажигания из фары мотоцикла. Заперев руль, идет к дому 8. В закусочной напротив заказывает чай с мятой и выбирает место, откуда может наблюдать за подъездом Берди.

Он сам не знает, что здесь делает, но у него нет желания быть больше нигде, по крайней мере сейчас. С тех пор как он обошел разрушенный колодец, что-то засело в нем, как заноза, и не дает перевернуть страницу. Отголосок боли, воткнувшейся в его нутро. Стигмат. Игла, снова пронзившая желудок. Есть ли приглядный способ вмешаться? Право? Долг? Ему просто хочется быть здесь, чтобы она, может, почувствовала его присутствие издалека, присмотреть за ней, не сделала бы себе еще больнее.

Он допивает чай, заказывает еще один и садится на террасе, чтобы выкурить сигарету. Ночь теплая. Через два столика от него сидит женщина, которую он не сразу замечает. Сначала он слышит ее, она разговаривает сама с собой тихим голосом. Женщина красива, по крайней мере, видно, что была когда-то красавицей. Лет сорок, не больше, длинные каштановые волосы собраны в узел, скрепленный китайской палочкой. Худая, с изможденным лицом, она смотрит на него и улыбается; во рту недостает двух передних зубов, и улыбка выглядит разбитой. Она подпирает щеку рукой с грязными и очень длинными ногтями. Голос ее становится громче. Она обращается к нему, хотя вряд ли его видит.

… И люди из Бриансона, там, высоко,

когда ты спускаешься

к самому парку

смотри, бастида[22], два фермерских дома, башня

Там, ниже, где пожарные с полицией

и потом все то же внизу

все, кто на правом тротуаре и в ресторанах…

… Ба, глянь-ка, а вот и она

раскрашенная мордашка

у португальцев по три, по четыре…

джинсики в обтяжку

воротничок

свитерок

гардероб моего сына, вы его украли

и не просите меня!

другие тоже здесь

и еще фильтр для бассейна

фильтр для мутных вечеров

капли эфирного масла на моей аромалампе

на мебели и на одежде

и даже на ПСМ,

ночной клуб Европы, они хотели его ограбить

и убить персонал

раздолбан бортовой компьютер

робот

стены, бронированное стекло

номер татуировки

стенки бассейна

аквариум

три водоема

И я запрещаю их раз и навсегда во всех клубах ПСМ

я основала их на ПСМ

провода ПСМ

страхование по болезни

во всех клубах Европы

starnights

night-indoor

А ты говоришь о кусках, которые сам украл?

Ты мне толкуешь о мозаике из того, что

украл у людей?

Сделав паузу, она вдруг на диво спокойным голосом обращается к Паоло:

– Извините, у вас не будет сигаретки?

Он протягивает ей пачку:

– Оставьте себе, у меня есть еще.

Лицо его матери на миг проступает поверх лица женщины. Он залпом допивает чай. Дом напротив по-прежнему слеп, дверь закрыта. Можно и присоединиться к компании.

Паоло берет курс на Порт-де-Венсенн и, вывернув руль, сворачивает на выезд к кольцевой дороге. Фраза из «Хагакурэ» то и дело всплывает в голове, пока он едет, лавируя, по кольцевой: «Если каждое утро и каждый вечер ты будешь готовить себя к смерти и сможешь жить так, словно твое тело уже умерло, ты станешь подлинным самураем»[23]. Иногда он заменяет «самурая» на «байкера», «музыканта» или просто «человека».

Смерть уже давненько ходит с ним рядом. Каждый день. Ничего патологического, просто острое сознание, что она составляет неотъемлемую часть жизни. Среди машин перед ним появляются временами лица тех, кого он любит, тех, кто, наверное, еще будет жить, когда он уйдет за эту грань.

А потом в его голове воцаряется тишина. Ничего. Только свист ветра, объятие скорости. Асфальт как терапия.

Мини-паркинг перед домом Дида заполнен мотоциклами, каких тут только нет. Паоло пришлось припарковаться напротив. Окна распахнуты, из них свисают в пустоту ноги, фоном звучит «Dirtyphonics». Аперитив, судя по всему, плавно перешел в импровизированную вечеринку. Дверь открыта, он сразу поднимается. Толстяк Пат, старый друг Шалы, стоит наверху лестницы и встречает каждого вновь прибывшего жирным смешком, протягивая стакан. Паоло отпивает глоток и давится кашлем.

– Ром с красным перцем, home made, беби! От этого шерсть растет.

Увидев, в каком состоянии компания, Паоло догадывается, что будет жарко. В конце концов, может быть, это ему и нужно. Он входит в круг танцующих. «Dirtyphonics» кончили орать Power Now и уступили место ремиксу дабстепа Smack My Bitch up группы «Prodigy». Обычно эта песня звучит в миксе в самый горячий момент, когда толпе внезапно хочется крушить стены и вопить до растворения в звуке. Деформация пространства и времени уже ощущается в комнате, и начало вечеринки всерьез смахивает на ее разгар, когда, где-то в половине третьего ночи, все выходит из-под контроля.

Паоло залпом выпил стакан и, вскрикнув от ожога перца, направился прямиком в ванную. Проходя через гардеробную между спальней и санузлом, он видит, как Тони со спущенными штанами берет прижавшуюся к стене Лорен в ритме музыки. Ее юбка задрана, трусики болтаются на лодыжках.

– Все путем, голубки?

Они не отвечают, всецело поглощенные своим занятием.

В ванной стоит у раковины Шала и крошит банковской картой комок кокаина. Он несет со сверхзвуковой скоростью какую-то тарабарщину, к которой, похоже, никто не прислушивается. Большой Туртурро сидит в ванне и залипает в телефоне, Ким и Мики наблюдают за успехами карты Visa, а маленькая блондиночка таращится на Шалу, явно не понимая ни слова. Ударник оборачивается:

– Паолито! Наконец-то! Иди-ка сюда… вот, это для тебя. Сегодня празднуем, я застолбил концерт с «Антихристом» через несколько недель, это будет ого-го как круто!

Он протягивает ему соломинку и бутылку шампанского. Паоло кладет сигарету в раковину, берет одной рукой бутылку, отпивает глоток и, зажав в другой соломинку, разом вдыхает огромную дорожку, которую приготовил ему Шала. Сегодня вечером он хочет стереть картину. Через несколько минут стены начинают раскачиваться.

Паоло закуривает, выдыхает дым в потолок, подняв глаза, смотрит, как он рассеивается. Справа проскользнула чья-то тень, запах кожи… Его взгляд задержался на трещине в стене. Она бежит от лампы на потолке до оконной рамы, огибает окно и продолжает свой бег до пола. У плинтуса вокруг нее толпится муравьиное войско, типа на транзитном пункте, на границе, он улыбается, пьет шампанское из горлышка и опускается на колени, чтобы рассмотреть муравьев поближе. Они толкаются, карабкаются друг на друга, не агрессивные, просто каждый делает свое дело. Он затыкает пальцем выход из тоннеля – паника. Они лезут на палец, на руку, ищут другой ход, их движения стали истеричными, толпу охватил страх…

Он начинает напевать, ему как будто нужно издавать звуки, любые, чтобы не сразу дать себя накрыть токсичной волне, уже поглаживающей затылок. Паоло встает, наклоняется к зеркалу, лежащему перед ним плашмя, и вдыхает еще две дорожки. По вкусу понимает, что принял спидбол[24]. Бутылка шампанского свисает с его руки, он ступает медленными шагами, берет огромный косяк из пальцев Туртурро и выходит из ванной, напевая Riders on the Storm[25].

Into this land…

Оседлавший бурю.

Закрыв глаза, он танцует в центре круга. Запахи, пот, тени, шелест, музыка, ультразвук, инфранизкие частоты взяли его в кольцо, абсолютная магнитуда, черная дыра, звуковая сверхновая, засасывающая все… Он испаряется, рассеивается по комнате, парит над кипящими мозгами, спина прилипла к потолку, он больше не поет, глаза закрыты, рот открыт, в него свободно врывается воздух, тело полностью расслаблено, а рассудок мчится быстро, как соло Рэтлиджа, духовный бобслей, Трейн[26] на колоссальной скорости, только обходи препятствия, вправо, влево, опять вправо, глотай ветер, напейся этой скорости и изрыгни ее пламенем дракона, охота на дракона, железная мандала, камни вокруг него становятся серыми, и в скале высекается лицо Берди с двумя ониксами на месте глаз.

Что-то тяжело давит на живот, и Паоло открывает глаза. Он лежит на полу среди танцующих. Маленькая блондиночка уселась на него верхом и щиплет за щеки, тянет их, как будто его кожа совершенно эластична. Она покачивается, закрыв глаза, улыбается и, наклонившись, целует его. Он не противится, он существует теперь только здесь и сейчас, в эту минуту, в этом месте, в этой комнате, гигантский сгусток оргонической энергии[27], дрейфующий в космической пустоте.

СРЕДА – 0.40

Медленным круговым движением руки я стираю испарину, оставшуюся после душа на зеркале. Провожу указательным пальцем по шраму на щеке, словно ласкаю старательно, чувствую небольшую неровность моей кожи в этом месте. Рытвинку. Четыре, может быть, пять сантиметров в длину. Я ведь чуть не лишилась глаза. Этот кусочек прошлого никогда не покинет меня, выгравированный здесь, навсегда рассекший мое лицо. Пергамент запечатленного насилия. Я тяну себя за щеку, деформирую шрам.

В ту среду стояла чудесная погода, апрельский денек, уроков в школе не было, а мама рано утром уехала в Париж до вечера. Тогда в первый раз папа с бабулей отвели меня поиграть на чердак.

Когда я снова оказалась в своей комнате, я ничего не понимала. Это было совершенно бессмысленно. Голова гудела. Клонило в сон. Тошнило. И было больно. Болело тело, и болела душа. Хотелось содрать с себя кожу. Сгореть. Исчезнуть.

Ни слезинки.

Ни словечка.

Ничего.

Я прижалась лицом к окну, глядя на зеленый лабиринт, который отец высадил в саду перед домом. Огромный. Я стала биться лбом о стекло, все сильнее и сильнее, чувствуя, как оно поддается с каждым ударом. А потом мое лицо прошло сквозь стекло, почти бесшумно. Хлынула кровь, забрызгав двойные занавеси, и я упала на пол без сознания.

Испарина на стекле совсем рассеялась. Последние капли блестят на моей коже. Я вожу пальцем по контурам шрама и напеваю, потихоньку сочиняя на ходу:

Раз-два

по дрова

три-четыре

начертили

пять-шесть

кого съесть

семь-восемь

гроб уносим

девять-десять

чтоб повесить

вырву глаз

а может оба

требуху

возьму из гроба

разорву

пустой живот

пусть на воздухе

гниет

а ноздря

учуять рада

запах ада

запах ада

где сосуды

и хрящи

в этой груде

поищи

руки-ноги

все готово

эту плоть

слеплю по новой

кровью выкрашу

скелет

ты выходишь

или нет[28]

14

Встреча Ибанеза с Артуром Мейнаром была тягостной. Молодой человек никак не оправится после смерти подруги. Не может понять, почему он жив, а она лежит мертвая на холодном линолеуме гостиной. Полицейский искал слова, но не находил.

Вернувшись в кабинет сорок восемь часов назад, он больше из него не выходил, даже не поехал домой поспать. Мусорная корзина полна пустых упаковок из-под сэндвичей. За это время он оставил много сообщений жене, всякий раз все больше рассыпаясь в извинениях. В ответ пришло только одно сообщение от его обожаемой дочки, которая спрашивала, когда папа вернется. Он не мог ничего обещать, поэтому предпочел не перезванивать и был зол на себя за это.

От Мейнара он узнал немного, разве что в тот вечер они оба приняли новые таблетки. Круглые, бирюзово-голубые, четыре-пять сантиметров в диаметре. Они купили их у какой-то девушки лет двадцати во время концерта в XVII округе.

Они приняли один и тот же наркотик, от одного дилера, а он-то жив и здоров. Ибанезу приходится признать, что, возможно, его шеф в конечном счете прав. Партия дури с дозировкой от фонаря, какая-то химическая составляющая оказалась вреднее, чем предполагалось, не повезло, и только. Результаты токсикологической экспертизы наконец пришли и говорят примерно о том же. Все отмечают в крови каждой жертвы большую дозу всевозможных токсичных веществ, некоторые из них еще анализируются. Амфетамины, опиаты, но есть и другие, над которыми химики управления до сих пор ломают голову. Ибанез составляет докладную записку шефу, чтоб были приняты необходимые меры санитарного оповещения.

Он вычеркнул ряд вопросов из красного блокнота, но некоторые так и остались без ответа.

Почему Лагард повернул кресло к окну? Следы ясно показывают, что это было не в его привычках.

Почему именно в эту ночь?

Почему он так тщательно убрался в квартире?

Планировал ли куда-то уехать?

Были ли новые знакомые связаны с его смертью или с тем, что он начал употреблять наркотики?

И тот, который мучает его сильнее всего:

Почему он тоже принял эту голубую таблетку? Ведь, как утверждает Жосс, наркотиков он никогда не принимал.

Внезапно свалившаяся на человека пылкая, даже фанатичная вера никогда не приводит к токсикомании. Обычно происходит, можно сказать, прямо противоположное, Бог становится лучшим стимулом завязать. Он дает себе еще несколько дней, чтобы вычеркнуть эти вопросы и закрыть дело. Случай Лагарда достаточно нетипичен, чтобы попытаться разобраться в нем, прежде чем принять решение о дальнейших действиях.

Еще раз перечитав свои записи, он открыл ноутбук и ввел в Гугл слова:

«группа слова / момент слова / христос»

Поисковик не выдает ничего интересного. Он расширяет список, меняет порядок слов:

«момент слова / бог / площадь тертр / группа слова / монмартр / гомосексуализм / христос»

Он листает страницы, просматривая форумы анархистов-революционеров, злачные местечки на Монмартре и блоги фашиствующих католиков. Наткнувшись наконец на заинтересовавшую его ссылку, открывает личную страницу.

Вильям, молодой бельгиец, гомосексуалист и католик, рассказывает о своем желании перейти в русло более «классической» ориентации. И о «чудесной» группе слова, к которой он присоединился, когда в последний раз был в Париже. Он рекомендует ее всем, кто хочет освободиться из засосавшей их трясины порока.

Блог полон мистико-расистских бредней, от которых инспектора быстро начинает тошнить. Молодежь сбилась с пути, иммигранты попирают наши западные и католические традиции, ислам – порождение дьявола, наркотики – бич Сатаны, и хаос стучится в наши двери. Наконец, на одной из страниц сайта он находит то, что искал.

Если вам это интересно, группа «Моменты слова» устраивает открытые заседания каждый второй четверг, с 19 до 21, по адресу: улица Сен-Рюстик, 6, сразу за площадью Тертр. Если пойдете, передайте им от меня привет!

Он смотрит на дату и время в компьютере: четверг, 17.57. Если повезет, это окажется нужная неделя. Прибравшись на столе, он отправляется в путь.

Оставив скутер у маленькой церкви Сен-Жан-де-Монмартр, инспектор направляется к улице Сен-Рюстик. Странная скульптура Аны Вайсман, изображающая обнявшуюся пару, стоит прямо на земле – не больше метра высотой, – обозначая вход в пешеходную зону. Он спускается по переулку и замедляет шаг у дома 6. Открытая дверь ведет в патио, за ним зал, судя по всему, пустой. На двери висит афишка, простая ксерокопия, с программой на неделю. Ибанез идет дальше и останавливается поодаль, чтобы понаблюдать за входом, закуривает, присев на край окна. В этот час его примут за туриста, гуляющего по Монмартру и остановившегося передохнуть. Группы немцев и китайцев, задирая головы, то и дело проходят по улице вверх и вниз. Самый туристический сезон.

Первые участники начали подходить один за другим уже без четверти семь. Он насчитал восемь, может быть, девять. За пару минут до семи мимо него проходят трое, направляясь к дому 6, и он следует за ними.

Зайдя внутрь, инспектор сразу понимает, что все здесь знают друг друга и новые лица, очевидно, появляются редко. Он идет к буфету, это просто доска, положенная на козлы, с кофе, чаем и сухим печеньем. Все смахивает на собрание анонимных алкоголиков в плохом американском сериале. Налив кофе, он всматривается в лица вокруг, потом достает телефон и начинает незаметно фотографировать участников, сосредоточенно глядя на экран с таким видом, будто отвечает на сообщение.

Стены зала украшает целое лоскутное одеяло из постеров. Здесь и репродукция «Тайной вечери», и реклама всевозможных паломничеств, уединенных мест для медитации и прочих загородных семинаров, портрет кардинала Себастьяна Агилара[29], подписанный одной из его цитат о «возможности излечиться от дефекта гомосексуальности», и наклейка «Torrents de vie – France»[30], к которой прилеплен листок с надписью от руки: Гомосексуальность не болезнь, но выбор, нелегкий для многих людей и могущий стать столь глубокой проблемой, что эти люди желают вернуться к гетеросексуальности. Чуть дальше несколько уцелевших афиш движения «Manif pour tous»[31] за термосами с кофе выделяются на фоне остальных слоганами и кричащими красками.

Когда участники начали рассаживаться, к инспектору через зал направился какой-то человек. Высокий блондин, лет тридцати, не больше, типичный сынок из хорошей семьи с приветливой улыбкой, он протянул руку, глядя на вновь прибывшего сквозь стекла очков в металлической оправе.

– Добрый вечер, мы незнакомы, вы, должно быть, новенький?

Не ожидая ответа, он продолжает:

– Я Рейнальд, как говорится, «пилот» этого момента слова.

Он рисует пальцем в воздухе кавычки.

– Да, я в первый раз. Мне рассказали о вас, и я решил прийти.

– Хорошо, это мужественный поступок. А как вы о нас узнали?

– От Вильяма, друга из Бельгии. Он расхваливал ваши собрания и очень советовал мне на них побывать. Он, кстати, передает вам привет!

– О… Вильям… Как он поживает? Давно от него ничего не слышно. Ну, идемте, мы начинаем. Добро пожаловать, присаживайтесь. Можно высказаться или просто слушать, как кому комфортнее.

До Ибанеза дошло, что он, кажется, лажанулся. Он не знает Вильяма в лицо и понимает, что тот вполне может быть сегодня в зале. Рейнальдс предложил всем представиться, прежде чем взять слово, и полицейский скрестил пальцы. Участники по очереди называют свои имена, и каждый говорит несколько слов о своей истории и причинах, которые привели его сюда. Их истории похожи одна на другую. Все они не те, кем им хотелось бы быть. Они предпочли бы иметь выбор.

Ибанезу повезло, ни одного Вильяма сегодня среди собравшихся нет. Когда подошла его очередь, он представился как Бруно, охранник из дальнего пригорода. С его мускулами и физиономией типичного полицейского должно прокатить.

Собрание продолжается два с лишним часа. Ибанез помалкивает и только слушает, пытаясь понять, кто все эти люди и почему они приходят сюда, а не на сеанс групповой терапии или в притон для геев в квартале Маре. Будь они гомосексуалами на деле или в фантазиях, все живут с чувством вины, и Бог, судя по всему, играет в этом немаловажную роль. Ясно, здесь ищут Его как решение проблемы, но по ходу дебатов Ибанез говорит себе, что, в конечном счете, Бога, очевидно, следует отнести скорее к причинам недуга, чем к средствам исцеления. В каждой из этих голов идет война нравственных категорий. Мужчина ли, женщина ли, истина, которую им вдолбили с детства, и та, с которой приходится изо дня в день жить их телу, постоянно вступают в противоречие, и нет возможности их примирить. Когда нутро говорит лево, голова, отец, мать, папа римский и вся Святая Троица говорят «право».

Речь идет о духовных практиках, семинарах по возвращению в лоно, о восстановлении истинно мужского и истинно женского начал, о здоровой гетеросексуальности зрелого христианского духа и о теории врожденного, все это пересыпано завуалированным антисемитизмом и более откровенными выпадами против ислама. Ибанез чувствует себя зрителем отвратительного перформанса, абсурдности и карикатурности которого, похоже, не видит никто, кроме него.

Он отчетливо слышит боль, страдание, но не может понять, почему то, как каждый распоряжается своей задницей, должно волновать кого бы то ни было в епископате или даже в Ватикане. Он цыган по рождению и католик по воспитанию, но то, что происходит, когда гасят свет, касается, по его мнению, только непосредственных участников.

Молодой Рейнальд руководит дебатами умело и с огоньком. Он то и дело затрагивает политические и социальные вопросы куда более широкого масштаба, чем сугубо личные проблемы, о которых говорят участники. Инспектор слышит как бы между строк ту же тематику, с которой столкнулся, читая блог бельгийца, и чувствует в распорядителе церемонии красноречие политика и волю вкупе с манипуляторским талантом человека, который любит власть и стремится к ней. Аудитория внемлет, буквально впитывая его слова.

– Перечитаем Священное Писание. Взглянем на него свежим глазом, чтобы уловить самую суть. Пересмотрим систему элементов, составляющие и основы. Вернем каждому понятию его истинное место и истинную ценность. Отвернемся от безбожного, нечистого, порочного, ибо он не приведет нас к Всевышнему. Он указывает нам неверный путь, братья, внушая, что мы сами можем творить этот мир по нашей воле и нашим побуждениям, пренебрегая заповедями Господа. Отвернемся же от него, а если потребуется, сразимся с ним нашим словом, нашими молитвами, и, как мы можем прочесть во Второзаконии, глава ХХ, если наше дело правое, Всевышний будет с нами.

Собрание подходит к концу. Рейнальд встает и прощается со всеми до следующего раза. Коротко упомянув о будущих семинарах, он кладет рядом с печеньем стопку брошюр.

– Берите! И, пожалуйста, связывайтесь со мной напрямую, если понадобится.

Ибанезу думается, что весь этот цирк, наверное, чем-то похож на так хорошо знакомых американцам телеевангелистов. Он берет брошюры и наливает себе кофе. К нему подходит Рейнальд.

– Ну что, Бруно, как прошло крещение?

– Очень интересно и очень… насыщенно. Будет над чем поразмыслить в ближайшие дни.

– Вот и отлично! Приходите на следующее собрание. Если вам понравится наша методика, можно будет и поработать индивидуально. Что скажете?

– С удовольствием. Увидимся через две недели.

Он направляется к выходу.

– И спасибо за прием…

Райнальд машет рукой ему вслед. Ибанез не уверен, что блондинчик купился на его треп.

На улице ему вдруг вспомнился рассказ хозяина книжного магазина. О том, как он встретил своего бывшего сожителя в ресторане «с престарелой хиппи и высоким блондином в прикиде по последнему писку моды». Он в точности помнит его слова: «Они говорили о воскресении Христа, так что я не стал задерживаться». Ибанез делает вывод, что Райнальд, очевидно, обеспечивает и гарантийный сервис своих скользких идей. Надо будет еще раз заглянуть в книжный магазин завтра.

СУББОТА – 23.40

Уже больше часа я не могу двинуться. Три новых девушки вошли в заднюю дверь, их медленно ведут через гостиную. Комната огромная. С одной стороны большие окна, выходящие в сад, с другой – двустворчатая дверь в буфет. Остальные две стены заняты каминами, над которыми блестят зеркала высотой в несколько метров. Среди мебели в стиле Людовика XVI бросили кучу матрасов, одеял и какие-то надувные пляжные игрушки. Меня грубо тащат влево. Ошейник больно врезается в шею.

Они приходили один за другим, поодиночке или парами, в дверях их встречал хозяин дома. Я была уже здесь, спиной к стене, держала в каждой руке по пепельнице. Живая статуя. Своими пустыми глазами они, каждый в свою очередь, ощупывали меня, освежевывали, препарировали, превращая одним взглядом в кусок тухлого мяса. Некоторые меня узнали, большинству плевать. Они медленно проходят мимо, складывают пальто и остальную одежду в гардеробной и нагишом шествуют в гостиную. Я в пятый раз вытряхиваю пепельницы. Некоторые, промахнувшись, едва не тушат сигары и сигареты о мои руки, потом с улыбкой извиняются. Следы пепла доходят уже до локтей, на правом запястье пузырьки. Я стою как каменная, кусая изнутри щеки. Во рту кровь, густая, вязкая.

Входную дверь закрыли. Пьют, курят, трогают и заглатывают все, что есть на столах. Голоса становятся громче, смех опаснее. Элегантность, которую выставляла напоказ рассеявшаяся по комнате клика в начале вечера, уступила место размытым телам, тяжелому дыханию и острому запаху спермы и дерьма.

Позади меня кто-то тянет за ремень. Я пячусь. Трех новеньких девушек уже привязали и толкают в мою сторону. Самая маленькая, щуплая блондиночка, бросает на меня быстрый взгляд, и ее глаза исчезают под веками. Мы здесь и не здесь. Лживые руки ложатся на наши груди, бедра, лезут ниже. Я ничего не чувствую начиная от шеи. Всем раздали маски свиней, как будто в этом есть нужда. Пряча лица, они считают, что им позволено все, и действуют, переходят границы, берут свое, унижают снова и снова, салонные людоеды. Они играют. Животы жирные, члены дряблые. Красные полосы на телесах трясутся от каждого толчка. В воздухе витает запах утоленного зверства, опустившейся аристократии, разъедаемой ностальгией. Здесь тело есть то, что с ним делают, особенно чужое тело.

Хозяин, мужчина без возраста, похожий на длинный колышущийся тростник, с белой до прозрачности кожей, держит в правой руке несколько поводков. Он занимает большой диван, обитый янтарного цвета бархатом, в углу напротив камина. Между его ляжек лихорадочно копошится старая женщина, ее чересчур ярко накрашенный рот неутомимо засасывает член. Он шире раздвигает ноги, чтобы она заглотила его целиком. И нажимает на голову все сильнее. Она начинает задыхаться, шумно дышит носом, корчится на полу, как разрубленный червяк. Мужчина ослабляет хватку, и старуха снова может вздохнуть, но не выпускает его дружка. Доберман у его ног жадно лижет свисающую руку. Пес сидит на задних лапах, пыхтит и ерзает, показывая розовый, выгнутый, как лук, член.

Исступление вокруг как будто оставляет старика равнодушным. Но вот его взгляд точно магнитом притянуло к трем вновь прибывшим.

Мой мысленный фильм замирает в стоп-кадре. Перематывается назад. Мужчина уже не так стар, пес стал змеем, а я в комнате одна. Мое тело горит изнутри, в нем плещется магма. Раз – мне отрывают голову, она отрастает снова. Ее опять отрывают. Мои руки загораются. Я – эта старуха, я сосу, захлебываюсь, я – мужчина, засунувший палец мне в зад, у змея есть когти. Я алебарда, разрубающая все.

Вдруг вновь появляется комната, только меньше. С очень низким потолком. Мне приходится стоять, нагнувшись. Здесь нет кролика с часами, есть свин, потом еще один, они тащат меня к себе.

Комнату снова заливает свет.

Три новеньких стоят в центре, три тряпичные куклы. Им где-то от восемнадцати до двадцати пяти лет. Первая, высокая, очень бледная брюнетка, выглядит старше всех. У нее татуировка вокруг пупка, этнический орнамент. Глядя на меня, она выдавливает тень улыбки, в ней жалоба, в ней мольба, и лицо кажется рассеченным шрамом. Ее расширенные донельзя зрачки как два угольных шарика в лазурных ободках. Над бровью пирсинг, гвоздь, заколоченный в голову, на ляжках цепочка синяков, от темных до почти невидных. Вторая, пониже ростом и помоложе, с черными волосами и очень тонким лицом, должно быть, персидского происхождения. Она, как и блондинка рядом с ней, не улыбается. Их тела кажутся пустыми. Привычные, усталые, рабски покорные.

Мужчина на диване встает, оттолкнув крашеную гриву, повисшую на его члене. Он идет в середину комнаты, к новеньким, берет бокал шампанского и начинает говорить. Я слышу звуки, но слов не понимаю. Уши заложило. Голос кажется слишком низким, фразы слишком тягучими. Незнакомый диалект. Инфразвук. Все в комнате замерли и слушают. Потом медленно приближаются, стадо свиней, которых позвали к кормушке. На смену хрипам и чмокающим звукам пришла тишина. Мужчина показывает на нас пальцем, одну, вторую, третью, четвертую. Он представляет нас – язык жестов, беззвучное недержание речи, это торги, рынок рабов, все «за».

Он дергает ремень, притягивая меня к себе, держит поводок за карабин у самого ошейника и проводит меня перед небольшой толпой. Чьи-то руки лапают меня по ходу, заставляя развернуться, потом резко отталкивают. Мои губы в крови, из глаз вот-вот брызнут слезы. Мужчина с молодым телом хватает меня за лицо, с силой сжимает щеки. Кровавые слюни текут по подбородку. Смочив два пальца, он подносит их ко рту. Старик тянет за поводок и отправляет меня к остальным. Он выводит их одну за другой. Блондинка, когда он проходит мимо нее, вдруг начинает рыдать, вызвав всеобщий восторг. Когда наступает очередь старшей, атмосфера электризуется, взгляды становятся жестче, рты хищно приоткрываются. Мужчина берет ее за руку и ведет к большому матрасу под центральной люстрой. Любители посмотреть сгрудились вокруг. Гаснут лампы, только пламя каминов и свет паутинного светильника под потолком лижут тела в полутьме. Он нажимает ей на плечи, заставив опуститься на колени, потом на четвереньки, гладит ее волосы.

Картинка идет в черно-белом варианте, дробится на пиксели. Тела как тени, призраки, танцующие на пиру. Двери перекашиваются, зеркала искривляются, кабинет доктора Калигари, версия 2D. Я слышу свист, резкий, пронзительный, на самых высоких нотах, до звона в ушах. Я затыкаю их пальцами. Кобель, сидевший у дивана, вскакивает и ныряет в толпу. Нас засасывает в воздушную дыру. Группа покачивается, затаив дыхание. Страшно. И хочется. Упоение берет верх. Невесомость. Крик и лай.

Меня тянут, подводят к кругу. Стена тел, никто не подвинется. Я должна пробиваться силой, тереться о них. Они меня пачкают. И вот я в жерле вулкана, у матраса. Чья-то рука хватает меня за волосы, заставляя поднять голову и смотреть. Бой женщины с собакой. Пес рычит, хватает, терзает, засовывает, она кричит, бьется, долго, вечно. Я закрываю глаза. Резкий рывок ремня. Старуха с лицом свиньи подошла сзади и берет меня за руку.

– Тсс… тсс, не бойся, моя красавица, если повезет, в следующий раз это будешь ты.

Спустя долгое время девушка лежит ничком, как раздавленная, на голом полу, больше не плачет, не кричит, даже не бьется. Кусок мяса, тухлятина, брошенная здесь, как эти самодельные мячи из бумаги, обмотанные скотчем, по которым бьют уличные мальчишки на всей планете, бьют, пока они не лопнут.

Две другие новенькие остались стоять. Они без масок. Нет нужды. Их лица – застывшая гримаса, жеваная бумага со щелями рта и глаз. Их нет. Они смотрели на эту сцену, толком ее не видя, своей воли у них не осталось, они – флюгеры боли. Морщинистые шкодливые руки щупают их окаменевшие от страха тела, мнут, царапают и снова проникают. Пес пускает слюни, тяжело дыша. Рядом со мной что-то хлюпает, это лихорадочные пальцы теребят повисшие члены, и только эти звуки слышны в смертоносной тишине. Один из мужчин берется за мой поводок и ведет меня наверх, в мою комнату.

По ногам блондинки течет моча. Ее колени подгибаются при виде двух питбулей, которых впустили через заднюю дверь.

15

За месяц работы Паоло почти выплатил долг братьям Масауи, и те, видя, что деньги поступают бесперебойно, оставили его в покое. Однако, поразмыслив, он решил как можно скорее подключиться к новому делу. Речь идет о слежке за коммерсантом из Индии, приехавшим по делам в Париж, с восьми утра до трех. Ему это подходит. Голова свободна, знай ходи, фотографируй и думай о своем. Индиец ночует в отеле Mercure у Лионского вокзала и колесит по всему Иль-де-Франсу. За неделю Паоло успел проехаться двадцать пять раз на метро, семь на трамвае, двенадцать на RER, девять на автобусе, один на прокатном велосипеде и отмахал пешком добрый десяток километров. Клиент проводит время в неформальных встречах в кафе, визитах на мелкие предприятия Сены-Сен-Дени и деловых обедах. Рутина и простота задания Паоло вполне устраивают, он смотрит на часы, без десяти три. Индиец вернулся в отель и никуда не выходил уже целый час. Он звонит в агентство сказать, что уходит, а фотографии пришлет как можно скорее по электронной почте.

– Отдыхай, малыш, – отвечает ему Виноваль, – и зайди ко мне в понедельник, прежде чем начнешь слежку.

Паоло снимает жуткую ветровку, сует ее в рюкзак и достает джинсовую куртку Lee Rider. Он ничего не планировал до вечера. Берди всегда где-то близко. Пора заглянуть на улицу Рокетт.

Он паркуется на углу улицы Фобур-Сент-Антуан, перекресток кишит народом. Десятки туристов, оравы подвыпивших гостей из пригородов и постоянно снующие курьеры с товаром – в четыре пополудни погожим субботним днем час для этого уголка столицы дерьмовый.

Паоло видит панка с собакой, побирающегося у входа в метро, на своем неизменном посту. Рядом сидит на земле маленькая брюнетка, а Берди нет. Он садится на террасе кафе на солнышке и заказывает кофе.

Берди появилась после двух чашек кофе и трех сигарет. На ней джинсовые шорты, маечка без рукавов и ее вечные кроссовки Gazelle. Она усаживается рядом со своей компанией и начинает зазывать клиентов. Ее лицо вновь обрело так хорошо ему знакомое выражение, которое он наблюдал часами. Никакой особой боли на нем больше не читается, она уступила место добродушному безразличию. Ненавидящие взгляды прохожих, которых она беспокоит в выходной день ради монетки или сигареты, вызывают у нее едва ли не улыбку, а взгляд ни на чем не задерживается.

В кармане у Паоло завибрировал телефон. Это Шала, репетиция сегодня вечером состоится, и даже раньше, чем планировалось. Все встречаются у него в восемь. Паоло подтверждает и отключается.

Он поднимает глаза на группу – Берди исчезла. Он жалеет, что ответил на звонок и одновременно спрашивает себя, какого черта торчит здесь, в кафе на Бастилии, подсматривая за этой девчонкой.

Вдруг он чувствует какое-то движение за спиной.

– Что, ищейка, все выслеживаешь меня?

Она засекла его и обошла сзади, чтобы застать врасплох.

– Я не ищейка, я тебе уже говорил. И никого не выслеживаю.

– Ага, опять случайно вышло. Вот везуха-то – вечно натыкаюсь на тебя, легавого, стоит мне высунуть нос на улицу!

– Не ищейка и не легавый.

– Да знаю я, что ты не легавый. Если бы был, представляю, в какой служил бы бригаде…

– Да, интересно, в какой бригаде?

Она садится рядом с ним и машет официанту.

– Хрен знает, этих… которые вприглядку.

– В полиции охламонов.

– В полиции торчков. С твоей физией точно был бы шефом.

Она берет сигарету из пачки, которую Паоло оставил на столе.

– Ты меня угостишь?

– Сигаретой?

Она едва удерживается от улыбки.

– Выпивкой!

– Стакан воды?

– Класс…

– Мне это уже говорили!

– Ну так я подтверждаю.

Официант начинает нервничать. Пара немецких туристов уже зовет его с другого конца террасы.

– Что хочешь…

– Тогда «Монако»[32], пожалуйста. И еще кофе для молодого человека.

Официант отходит от стола, возвращаясь к лесу рук, машущих со всех сторон.

– Я уж забеспокоилась, давно тебя не видно!

– Я утоп.

– Вот как, ты плавать не умеешь?

– Сейчас как раз учусь.

– Нелегкое дело. Так ты все это время провел в плавках?

– Не, работу сменил.

– Тогда что ты здесь делаешь?

– У меня заслуженный выходной.

– Ты еще и в свободное время за девками подсматриваешь? Или очень хотел меня видеть, так?

– Точно.

– Знаю, я вся такая интересная. И потом, хоть есть чем тебе заняться в уик-энд.

– Подсоберу материальчик.

– Да ты у нас профессор, каких наук?

– Заканчиваю докторскую о панкушках-попрошайках в большом городе.

Она не отвечает и опускает глаза. Он понимает, что, увлекшись игрой, зашел, наверное, слишком далеко.

– Извини.

– Не парься, я большая девочка.

– …

– Так чем ты, говоришь, занимаешься? Работаешь где-то здесь, да?

– Да, то есть работал здесь, а теперь все больше в пригородах.

– Но чем занимаешься-то, ты не сказал!

– Я механик-фрилансер, – ляпает он, не подумав.

– Механик-фрилансер? Такое бывает?

– Да, надо полагать.

– И в каких механизмах копаешься?

– В мотоциклах. Нанимаюсь на замену в разные гаражи.

Она с сомнением поднимает брови.

– Что-то больно чистые у тебя руки для механика!

– Это мой секрет, я в перчаточках работаю…

Официант ставит на стол напитки. Паоло расплачивается сразу, он уже привык.

– Вообще-то, мое настоящее занятие – музыка!

– Ну да?

– Я певец и гитарист в одной группе, мы называемся «Play»!

– Не знаю такой…

– Жаль.

– Я думаю.

– Нет в мире совершенства… Пришла бы как-нибудь, послушала.

– И что ты играешь в коже и мотоциклетном шлеме, метал?

– Пусть будет сюрприз, лишний повод тебе прийти.

Маленькая брюнетка зовет Берди, они собираются уходить.

– У моей подруги свиданка, надо двигать.

– ОК. Есть телефон, по которому можно с тобой связаться?

– А то, – говорит она, вставая, и уходит к своим друзьям.

Антуану Виновалю нравится его отражение в огромном зеркале над баром прямо напротив него. Только волосы еще коротковаты. Ему не терпится ощутить, как они касаются поясницы. Он бледен, очень бледен. В этот поздний час в баре только двое клиентов. Музыка, не слишком громкая, не слишком тихая, обволакивает его, создавая кокон, обитую ватой шкатулочку. «Лифт на эшафот» Майлса Дейвиса. Его стакан с «Манхэттеном» почти опустел. Он медленно крутит хвостик вишенки, потом двумя пальцами подталкивает его к бармену, когда тот проходит мимо.

– То же самое?

Он подтверждает движением длинных черных ресниц.

Мужчина, сидящий в конце стойки, то и дело встречается с ним глазами вот уже почти полчаса.

Виноваль улыбается. Его тело в возбуждении. С недавних пор на него смотрят иначе, и он наконец счастлив.

Он встает и направляется к туалетам, машинально сворачивает в мужской, останавливается, смотрится в высокое зеркало между двумя дверями. Какая тонкая у него талия в этом платье. Ходить на высоких каблуках еще больно, надо привыкнуть. Он медлит, глубоко вдыхает, гордый собой. Уже взявшись за ручку двери женского туалета, чувствует чье-то присутствие за спиной. Мужчина вкрадчивым голосом представляется. Он из Лондона. Пусть она не сочтет его навязчивым. Он находит ее необычайно красивой. Он сейчас же ретируется, если ей неприятно. Она улыбается. От него пахнет парфюмом от Тома Форда, как он называется, она забыла. Костюм на нем безупречный. Он обожает Париж. Его ночи. Он женат. И даже отец двоих детей. Ему бы хотелось пригласить ее выпить вместе. Она вздыхает и смотрит на вход в сауну справа от туалетов. Толкает дверь и заходит. Он следует за ней. Сразу становится жарко, платье липнет к коже, по шее уже ползут капельки пота. Одним пальцем она отключает термостат сауны. Мужчина нервничает, пытается ее поцеловать. Она закрывает ладонью его рот, покрытый тонким слоем влаги, он останавливается. Ее рука ныряет под его пиджак. Мягкая шерсть под пальцами. Она нажимает ему на плечо и ставит его на колени. Свободной рукой развязывает пояс платья, он приспускает ей трусики. Встает член, твердый, красный. Положив ладонь на затылок уже обливающегося потом мужчины, она приближает к нему его голову. Он открывает рот и заглатывает член почти целиком.

16

Служба едва закончилась, когда в церковь Сен-Крепен в Шато-Тьерри[33] вошел седой великан с фарфоровой кожей. Он на голову выше прихожан, идущих ему навстречу. Его длинные узловатые руки вполне подходят к тощей, как скелет, фигуре – ни дать ни взять, тростник, одетый в костюм из белого льна. Два бирюзовых глаза выделяются на строгом лице, единственный яркий мазок на этой тени цвета слоновой кости.

Эш ходит в Сен-Крепен при каждом удобном случае, ему дороги эти сокровенные моменты, когда он может в покое и благодати принять в себя Слово Божье. Церковь опустела, и органист разучивает Ave Maria. Он спотыкается всякий раз на одной и той же высокой ноте, останавливается, начинает сызнова.

Эш преклоняет колена и медленно погружается в себя. С тех пор как главным в жизни стал для него Всевышний, слова Божественного сами рождаются в нем, звучат в ушах почти ежедневно, диктуя ему каждый его выбор. Священная музыка.

Органист останавливается на одной ноте, длит ее, добавляет полтона ниже. Он настраивает инструмент. Две несозвучные ноты мелко дрожат в воздухе. Бьют в уши. Волна. Пауза. Вибрирующая частота наполняет неф. Эш закрывает глаза, Господь говорит с ним. Его губы безмолвно произносят фразы. Он отвечает. Повторяет. Отвечает снова. Один за другим возникают образы перед мысленным взором. Он улыбается. Грядет великая кара. Уже скоро. Это вопрос дней. Все ясно, прозрачно. Звук резко обрывается. Он открывает глаза, берет свою соломенную шляпу и направляется к выходу. Двое верных людей ждут его на паперти.

– Домой.

На Ферме этим утром чудесно. Под ясным майским небом виден до самого горизонта окружающий ее лес. Он простирается до Марны в одну сторону и до города в другую. Вдали можно разглядеть крыши деревушки Браль, выступающие из утреннего тумана.

Лес служит границей территории Фермы и делает ее невидимой для прохожих. Ее надо искать и даже заблудиться, чтобы найти. Дороги проложены так, что придется идти через лес, чтобы не быть замеченным, и все равно последние пятьдесят метров как на ладони. В том числе и поэтому он выбрал это место. Большая старая ферма, двухэтажное строение в форме буквы U, была полностью перестроена изнутри. В правом крыле спальни, в центральной части кухни, общие комнаты и кабинеты, а левое занимает лаборатория. Снаружи этот дом с гамаками и шезлонгами во дворе имеет мирный вид общины пенсионеров. Эш садится на пень, где он любит размышлять в тишине, попивая чай и глядя на лес. Он знает, что однажды угроза придет оттуда.

Женщина в длинном полотняном платье подходит к нему и что-то говорит на ухо. Он встает и следует за ней к спальному крылу.

Они идут по длинным каменным коридорам к одной из комнат в дальнем конце дома. В комнате с двухэтажными койками задернуты занавески, обстановка спартанская, и витает душный гнилостный запашок. Молодая женщина с этнической татуировкой лежит на нижней койке слева от входа. Она бледнее, чем ему помнилось. Он садится на край кровати, кладет свою длинную руку ей на лоб и молится. Она начинает рыдать.

– Эш, я люблю вас, мне так больно, я лю…

Он закрывает рот молодой женщины ладонью, и она тотчас умолкает.

– Я чувствую, Христос страдает в тебе, с тобой. Отдыхай, скоро ты вернешься в наш круг и к свету Божественного. Великая кара уже началась, и ты тоже трудишься во имя Всевышнего.

Он встает и переходит к другой койке. Молодая брюнетка спит в позе зародыша, она вся в марлевых повязках, пропитанных кровью, длинные рубцы алеют на лбу, на шее и над грудью. Каждая ее пора исходит ледяным потом, она дрожит в лихорадке. Он поднимает простыню, смотрит на скорчившееся от боли тело, проводит пальцем по бедру, и оно рефлекторно вздрагивает.

Подойдя к третьей койке, он понимает, что хорошенькая блондинка терпит муку, конца которой не предвидится. Она защищалась от дикого зверя. Левого уха нет, на его месте зияет дыра, из которой сочится густая беловатая сукровица. На шее и плечах живого места не осталось от укусов. Клыки пса добрались до щеки и носа, оставив цепочку круглых шрамов и синяков на всем лице. Собачье клеймо. Ее правая рука лежит под неестественным углом и распространяет запах гниения, гангрена разъедает ее плоть. Белая простыня, которой накрыто ее тело, усеяна красными пятнами, это картография боли.

– Мы не можем помочь здесь, ей становится все хуже.

– Надо попытаться, ты же знаешь.

– Мы могли бы оставить ее, не называя имени, в отделении скорой помощи в больнице. Так у бедняжки хотя бы будет шанс. Ее рука инфицирована, и воспаление уже пошло дальше. Я думаю, нужна ампутация, иначе ей остались считаные дни.

Эш не отвечает. Он гладит волосы молодой женщины, тихонько бормоча молитву.

– Иди принеси мне черный чемоданчик с моего стола в лаборатории.

– Эш…

– Иди, говорю!

Женщина встает и исчезает без малейшего шума. Он продолжает шептать на ухо лежащей девушке, и его низкий голос отдается эхом в распростертом теле.

К возвращению медсестры Эш успел перенести раненую в соседнюю пустую комнату. Открыв чемоданчик, он достает шприц и маленькую бутылочку, протыкает иглой пробку, наполняет шприц и выпускает оставшийся в нем воздух. Потом, запечатлев поцелуй на лбу девушки, вонзает иглу в яремную вену. Она лишь слегка вздрагивает от мощного вброса наркотика. Сердце сдает почти сразу.

Официальное сообщение агентства «Франс-Пресс» пришло в субботу утром, слишком поздно для бумажной прессы за уик-энд. Первыми передали информацию местные радиостанции, затем она появилась в интернете и на телевидении.

«…Партия голубых таблеток типа амфетаминов очень низкого качества циркулирует в столице. Зарегистрирован ряд смертных случаев. Любую информацию просьба немедленно сообщать на горячую линию по номеру…»

Сообщение особо не обсуждается ни в бистро, ни в офисах, это касается только наркошей. Лишь каких-то несколько десятков человек ощутят в этот день холодный пот, мурашки по спине, ком в желудке. Они помнят этот голубой кругляш, который проглотили, запив джином, пивом, водой или текилой, в туалете ночного клуба, на заднем сиденье машины, на дне рождения лучшего друга. Эта голубая таблеточка снесла им крышу не по-детски. Наименее смелые из них сказали себе, что ни за что на свете не решатся больше на такой улет, другие, истинные гурманы, безумцы, придурки, торчки, отморозки, готовы хоть сейчас вновь отправиться к Людям Икс. Немногие дилеры, услышавшие сообщение в субботу, немедленно спустят остатки голубых таблеток в унитаз. И все могут поклясться жизнью своей матери или детей, что никогда, никогда в жизни даже близко не видели этого дерьма. Сесть на несколько месяцев или даже на пару лет за торговлю наркотиками – это одно, а вот рискнуть десятью годами за решеткой по обвинению в убийстве, пусть даже непреднамеренном, им совсем не улыбается.

В восемь часов вечера в субботу сообщению еще далеко до первых полос.

17

Паоло приехал на репетицию заранее. Шала чинит карбюратор одной из своих «ямаха XS1 100», у него их шесть. Он воняет бензином, в зубах сигарета.

– Эй, красавчик, все путем?

– Бывало лучше.

– Как работенка?

– Нормуль, познаю достоинства общественного транспорта.

– Выпьешь?

– Спасибо, пока не буду.

– Алисия?

– Уехала?

– Еще приедет?

– Приедет, ну, я так думаю.

Они едва успели повидаться во вторую ночь, когда Алисия была у него. Она, конечно, почувствовала, что мыслями он далеко, и они друг к другу не притронулись. Ничего, займутся любовью позже, сказала она себе, когда небо прояснится. Собрала свои вещи и поцеловала его, спящего, пробежавшись пальцем по татуировке, занимающей всю его спину. Самурай во весь рост с саблей в руке среди облака розовых цветов. Сакура, цветок вишни, символ эфемерности для японцев, и таши, сабля воина. Связь человека с его хрупкостью, преходящестью, даже в самом воинственном его воплощении – самурае. Эта татуировка всегда ее завораживала, она много говорит ей о том, кто ее сделал.

Паоло помог Шале закрепить клапан карбюратора и завести мотоцикл. Мотор, почихав, взревел оглушительно: во дворе дома гулкое эхо. Слышен крик соседа. Шала выключает мотор и ставит машину на костыль.

– На сегодня хватит.

Подтягиваются один за другим Тони, Ким и Мики, можно начинать репетицию.

Шала за ударной установкой сразу понимает, что Паоло не намерен щадить ни своих товарищей, ни их уши. Он настроил усилитель куда громче обычного и начинает, никого не спросив, вступление к Candy House группы «Three Michelle Gun Elephant», эту репризу они играют иногда на память для разминки. Паоло орет по-японски заученные на слух слова. Шала перекатывает палочки по светлой коже барабана, словно поезд мчится на большой скорости, Ким, достойный наследник Уилко Джонсона, терзает электрогитару Telecaster, а Мики, вторя на бас-гитаре, просто доволен, он обожает эту песню. Они играют ее четыре раза подряд во все более отвязных версиях. Тони рядом с ними танцует, не останавливаясь, больше получаса.

Сегодня суббота, а все знают, что, если «Play» репетирует по субботам, дверь открыта. Друзья и друзья друзей начинают заполнять помещение. В группе часто поговаривают, что надо бы брать деньги за вход на эти публичные репетиции, это окупило бы струны, палочки и ром. Как правило, они, разумеется, плавно переходят в мини-концерт для узкого круга.

Большой Туртурро, щеголяя своей лучшей гавайской рубашкой, пробирается через зал с застывшей на губах улыбкой, на голову возвышаясь над большинством зрителей. Как хороший коммерсант он сразу подкатывает по очереди к собравшимся группкам, а в перерыве направляется к музыкантам.

– Ну, ребята, крышу от вас сносит. Потрясно.

– Туртурро! – фыркает Шала. – Ты слушать пришел или торговать?

Они хорошо относятся к Туртурро, но им не нравится, что он пользуется репетициями, чтобы толкать дурь, не хватало только, чтобы сюда нагрянула полиция.

– Слушать, ясен пень! – говорит он, воздев руки к небу. – Только если меня спрашивают, я отвечаю, я вежливый мальчик. И вообще, идемте, парни, я угощаю.

Пройдя через студию, они закрываются в подсобке, где хранится оборудование. Там помещаются только четверо, Мики придется подождать своей очереди.

– Кто чего хочет, ставлю разгонную дорожку, потом, если захотите прикупить, я тут. У меня вот что есть, рекомендую, это что-то.

Он открывает жестяную коробочку из-под пилюль от кашля, в которой лежат два десятка маленьких голубых шариков.

– Это типа метамфетамина, что-то с чем-то. Успех гарантирован!

Все отказываются, предпочитая классические стимуляторы. Репетиция еще не кончилась, никому не хочется пойти вразнос. Слишком здесь много народу.

Бизнес Туртурро идет неплохо, ему удалось пристроить треть товара этих выходных меньше чем за час. Двум десяткам зрителей в студии начинает всерьез сносить крышу, и это в такой тесноте. Глядя на двух девушек, стоящих в первом ряду, Паоло понимает посреди куплета Bushido, одного из их козырных номеров, что великан наверняка толкал и кислоту. Вот уже десять минут они неподвижны, с открытыми ртами и лицами покемонов.

Около полуночи группа убрала инструменты, и Тони спровадил задержавшихся зрителей. Шала, Ким и Мики идут выпить, Тони включает телевизор, а Паоло, оседлав свой байк, направляется в Гут-д’Ор. Ночь теплая, светлая. Доехав до бульвара, он сворачивает налево, к Порт-де-ла-Шапель, выезжает на ответвление автострады А1 и прибавляет газу. Ему надо проветриться.

Когда бетонное ограждение вдоль шоссе редеет и его края начинают лизать поля, он сворачивает на первый же проселок, не зная, где он, и катит несколько минут наобум, в ночь. Больше никаких фонарей поблизости, он выключает мотор и, оставив мотоцикл под деревом, идет к середине поля, черного прямоугольника напротив. Запах нагретого за день солнцем асфальта и влажной земли смешались. Ночь безлунная. Он ложится в люцерну и, закинув руки за голову, закрывает глаза. Отсюда не слышно даже тяжелых грузовиков, проносящихся по автостраде.

Как и большинство его конкурентов, Туртурро принадлежит к числу дилеров, которым до всего, что не касается их бизнеса, нет никакого дела. На данный момент короткая информация в СМИ его внимания не привлекла. Он поехал ночевать к родителям, ключи от его однокомнатной квартирки остались в куртке, которую он в суматохе забыл в помещении группы. Он хотел было заехать в студию и набирал номера участников «Play», которые у него были при себе, но не дозвонился, и волей-неволей пришлось отправиться на ночлег в родительскую квартиру. Мать, увидев его ранним утром в постели, пожарила воскресный ростбиф, который всегда хранит в морозильнике заранее для торжественных случаев. Он в четвертый раз подкладывает себе мяса и пюре, рассеянно поглядывая на экран телевизора, где идет 13-часовой выпуск новостей, и вдруг на одном сообщении замирает, не донеся кусок до рта.

«Несмотря на предупреждения, передаваемые в последние несколько дней, еще несколько человек стали вчера жертвами голубой таблетки. С прискорбием сообщаем, что шесть смертных случаев, а возможно, и больше, зарегистрировано только в ночь с субботы на воскресенье».

Ни слова не говоря, он откладывает вилку с недоеденным куском мяса, встает и идет в комнату.

Перед тем как лечь, он спрятал остаток товара в рукоятку светового меча Star Wars, как делал еще подростком. Он опустошил ее изнутри, а крышку, предназначенную для защиты батареек, прикрепил намертво. Поставил ее на болты, точно зная, что ни у кого из обитателей квартиры не найдется гаечного ключа, даже если кому-то придет в голову нелепая идея копаться в мече. Он отвинчивает рукоятку и, уронив на пол пластиковый пакетик, берет коробочку из-под пастилок от кашля и пересчитывает ее содержимое. Уходил он с двадцатью таблетками, осталось двенадцать. Туртурро прокручивает в голове события вчерашнего вечера, пытаясь вспомнить, кому их продавал. Группа отказалась, уже легче. Насколько ему помнится, он не знал лично никого из клиентов, которым толкнул это дерьмо. Высыпав содержимое коробочки в ладонь, он направляется к туалету.

– Милый, ты не будешь доедать? – кричит ему мать.

– Я сейчас, мама, сейчас, только забегу в туалет и приду.

А ведь девушка, которая продала ему эти голубенькие шарики, с виду была надежная. Спустив воду, он решает нагрянуть сюрпризом к своему корешу Жи-Си в Нормандию. Похоже, собирается гроза.

Мобильный Паоло прозвонил добрый десяток раз, прежде чем он снял трубку. Солнце стояло уже высоко, когда он открыл глаза, однако его до сих пор трясет от холода. Джинсы и куртка промокли от росы. Поле высокой травы куда больше, чем ему казалось, когда он пришел сюда ночью. Раздевшись до пояса, он закуривает и проверяет телефон – восемь пропущенных звонков. Уже почти полдень. Он слушает единственное оставленное сообщение.

– Эй, Паоло, где тебя носит? Это Шала, уже час пытаюсь тебе дозвониться. Хреновые дела, старик, новости видел? Кажется, одна из девчонок, которые были вчера в студии, тоже того.

Он вешает трубку, открывает приложение газеты «Монд» и ждет обновления страницы. Сеть 4G, похоже, здесь не ловится, он быстро надевает куртку, садится на мотоцикл и, прикрепив телефон к фаре, жмет на газ. Проехав несколько сотен метров по автостраде, видит на телефоне 4G, тормозит и паркуется на обочине за чертой.

«Невзирая на неоднократные предупреждения санитарных служб, сегодня утром зарегистрирован еще ряд смертных случаев в результате употребления нового наркотика, циркулирующего в виде маленьких голубых таблеток». Под заголовком несколько фотографий. Крайняя слева, вне всякого сомнения, одна из тех двух девушек, что смотрели на него, раскрыв рот, вчера вечером. Он с ней незнаком, но совершенно уверен – это она.

– А, черт…

Он снова жмет на газ, и Моника вылетает в поток движения, его пальцы крепко сжимают руль. Меньше чем через четверть часа он выезжает на кольцевую дорогу.

* * *

Ли Вей и ее двоюродная сестренка Хуа забрались в пассаж Ведьминого Камня[34], чтобы выкурить косячок. Расположенное в верхней части улицы Лепик, это место долгое время знали только энтузиасты, исследовавшие Монмартр метр за метром. Сейчас, когда все большую роль для жителей играет безопасность, попасть туда стало почти невозможно: переулок закрыли решетками с кодовыми замками с обоих концов. Девушкам удалось просочиться за человеком, который шел к себе домой. Сегодня Ли Вей впервые вывела сестренку в свет, а от подружки по факультету она слышала об открытых репетициях «Play». Она решила, что это будет отличное боевое крещение для Хуа.

Девочка из молодых да ранняя, с начала вечера ни от чего не отказывалась, мешая все это с алкоголем. Ли Вей особо не беспокоится, в крайнем случае она заставит ее проблеваться, прежде чем отвезти домой.

Загасив косяк о камень, Ли Вей вдруг видит, как разом побледнела ее сестренка. Хуа пытается встать, но сильнейшая дрожь сотрясает все ее тело, испуганные глаза вопросительно смотрят на кузину. Охваченная паникой, она хватается за горло, задыхается, стучит зубами. Ли Вей обнимает ее, успокаивая, и чувствует, как содрогания мало-помалу слабеют, сменяясь всхлипами, а потом тело вдруг тяжелеет – она потеряла сознание.

Этого не может случиться. Только не сегодня. Ли Вей уже видит, как набрасываются на нее родители, дядя, тетя, брат – она, она во всем виновата. Она тоже плачет, не решаясь позвонить в двери богатых вилл в переулке. В панике набирает службу спасения, бормочет приблизительный адрес, приезжайте скорее, кузина упала и не двигается. Перевернув ее на спину, она тащит безжизненное тело вниз, к улице, «скорая» вот-вот будет. Когда подъезжает машина, Хуа уже не дышит.

* * *

Максим и Рашид склеили друг друга в пару взглядов, в пару секунд. Максим падок до шпаны такого сорта – араб, мужское так и прет, стрижка футболиста, толстовка Ünkut, много их приезжает втихаря из пригородов, чтобы пережить ночью то, чего не могут позволить себе днем в своем квартале. Такие встречи стали фирменным блюдом в «Бад-дад-кафе» на улице Ломбар. Максим приметил его сразу, еще в дверях, когда разговаривал с блондинчиком, который продает клиентам колеса всех цветов и на любой вкус. Он выбрал голубую таблетку, под цвет глаз, проглотил ее, запив джин-тоником, и направился к вновь прибывшему. Звучащий из колонок на полную громкость софт-рок разговора не облегчает. Но это и не волнует Максима в настоящий момент, треп можно отложить на потом, там будет видно.

Обменявшись парой слов между волнами басов и грохотом ударной установки, они идут в заднюю комнату. Здесь темно, черный неоновый свет полосами ложится на потолок. Пуфы и диваны расставлены так, чтобы коллективное пространство чередовалось с интимным. На них уже лежит десяток сплетенных тел, кто парами, кто группами. Они выбирают клубное кресло в углу, чуть в стороне от всех. Прелюдия коротка и насыщенна. Максим спускает штаны гадкого мальчика и начинает ласкать его член, смочив слюной два пальца, сует их между ног, которые тотчас раздвигаются, и медленно проникает в задний проход. Дыхание становится чаще. Он наклоняется и берет твердый, покрасневший пенис в рот. Рашид гладит темные волосы мужчины, стоящего на коленях между его ляжек, он балдеет от этих обшаривающих его губ. Голова незнакомца движется все быстрее. Он чувствует, что вот-вот кончит, уже…

Взад-вперед, взад-вперед, и вдруг – стоп. Он ждет, мужчина больше не шевелится. Он берет его за плечи, тот заваливается на бок. Рашид сразу понимает, что он мертв. Он спокойно встает, натягивает штаны и, низко нагнув голову, направляется к выходу. Не хватало только, чтобы его застали здесь.

18

На этот раз пропустить информацию мимо ушей уже невозможно. С утра понедельника она разошлась повсюду, у всех на устах, красовалась большими буквами в газетных киосках, в заголовках ежедневных изданий, заполонила телевидение, радио и интернет, рассыпалась, как дорожка порошка, по всей стране. К вечеру вторника число предполагаемых жертв достигло восемнадцати, часть из них в Марселе и Лилле. Бедствие вышло за пределы Парижа, но ограничивается пока большими городами.

Первые фотографии таблеток уже появились в блогах. Одна из них станет печально знаменитой. На ней девушка от силы лет двадцати, сияющая улыбкой, с бокалом шампанского в руке на чьем-то дне рождения. Сандра. Она выглядит такой счастливой в элегантном маленьком черном платье. Машет камере. Снимок размещен в Твиттере в воскресенье в 0.45. Отчетливо виден маленький голубой шарик, который она гордо показывает, зажав в зубах. Она умерла в понедельник вечером, упав лицом в тарелку с супом посреди семейного ужина.

Секкальди попросил Ибанеза связаться с наркоотделом. Дело у него пока не забрали, но самой популярной на данный момент версией у разных бригад является летальный исход в результате употребления смертельно токсичных наркотических средств.

Наркоотдел взял на себя работу с максимальным количеством мелких дилеров, чтобы как можно быстрее установить, что это за препарат и по какой цепочке он пришел в страну. Говорят о Косово, Украине, Албании. От Ванва до Ла-Курнёва забирают в участки всех, у кого есть хотя бы намек на наркоторговлю в полицейском досье, допросы следуют непрерывно один за другим. Опубликовано обращение к свидетелям – анонимность гарантируется – с целью опросить лиц, выживших после приема препарата. Пока никто не откликнулся.

С первых жертв месяц назад списки Ибанеза растут на глазах, бум пришелся на последний уик-энд. Ему приходится полностью пересмотреть свою картографию смертей. Локализованный сперва лишь в нескольких парижских округах, феномен распространился за субботу и воскресенье по всей столице и вышел за ее пределы по маршрутам крупных автомагистралей. Если его не пресечь как можно скорее, он в несколько недель охватит периферию и ситуация совершенно выйдет из-под контроля.

Ибанез сортирует досье жертв, откладывая в сторону случаи, не допускающие по критериям /возраст/передвижения/социальное поведение/ возможности приема такого рода препаратов.

Пока он отложил только два досье. Лагарда, умершего в своем кресле, и канадца Бланш-Терра, найденного в кабине секс-шопа на Пигаль, – отчет о его вскрытии до сих пор не пришел. Он звонит инспектору Трюдо из монреальской полиции, которому поручено это дело, и с нажимом объясняет, что время не терпит. Слух о голубой таблетке в выходные пересек Атлантику, и канадец невразумительно извиняется за проволочку, ссылаясь на завал работы, но обещает постараться. Если будет хоть какая-то зацепка, он сразу об этом узнает.

Сказав себе, что заокеанские лаборатории наверняка располагают такими возможностями, каких у него никогда не будет, Ибанез соглашается подождать еще несколько дней при условии, что его команда сделает подробные токсикологические анализы. Ему нужна любая новая информация, сколько можно подбирать остывших мальчишек и девчонок в луже собственной блевотины. Трюдо отлично понимает, о чем речь, ему тоже знакомо это чувство бессилия, когда почти дети мрут как мухи. В восьмидесятых он пережил волну ангельской пыли и крэка и видел ошеломляющее количество изувеченных трупов молодых ребят под небоскребами, убежденных, что умеют летать, и девушек, даже несовершеннолетних, найденных через неделю после передозировки в подвале с новорожденным на руках, умершим от голода. Галерея ужасов, без которой он вполне мог бы обойтись. Другие времена, другая дурь, но результат тот же – черный пластиковый мешок на молнии. Канадец желает французу удачи, зная, что она ему понадобится.

Когда Ибанез зашел к Феликсу Жоссу с фотографиями группы слова, хозяин книжного магазина с уверенностью опознал Рейнальда как человека, которого видел в ресторане с экс-сожителем. Инспектор берет досье Лагарда, скрепкой прикрепляет фотографии и перечитывает список вопросов на обратной стороне папки:

Откуда взялась таблетка?

Он купил ее сам?

У кого? Отравление?

Первый раз? (больше никаких следов наркотиков в организме)

Новые знакомства? (судимостей нет)

Рядом с последним вопросом он пишет: Рейнальд.

Ибанез не знает, где искать ниточку, которая, помимо голубой таблетки, связала бы эту жертву с другими. В его глазах тупик делает это досье особенно интересным.

Он решает все начать сначала, поискать новый ракурс, новый угол зрения. Классифицирует новые жертвы по местам, где были обнаружены тела. Глаз зацепляется за одно имя: Максим Вейсман, найден мертвым в задней комнате «Бад-дад-кафе», бара для геев в квартале Маре. Он кладет папку рядом с досье Лагарда и ищет, нет ли случаем информации о сексуальной ориентации жертв в других делах. Есть: Изабелла Бертран, скончалась в квартире, которую делила с сожительницей. В других досье – ничего. Надо будет позвонить родственникам жертв и расспросить об этом. Как минимум три гомосексуала из трех десятков жертв – это, возможно, случайность, но процент, как ему кажется, заслуживает внимания. Он создает новый подход к делу. Стенные часы показывают 21.30. Звонить родным слишком поздно, это подождет до завтра. Ибанез набирает номер сестры, та по-прежнему не снимает трубку. Месяц – это слишком долго. Он заскочит к ней, прежде чем ехать домой.

19

Энкарна Ибанез живет в однокомнатной квартирке на последнем этаже старого дома на улице Сен-Мор в Менильмонтане. Платит за это жилье ее «ссученный» старший брат, чтобы она могла спокойно учиться: так, думает он, она хотя бы не наделает глупостей. Он знает, что она любит погулять и покутить, ходит на концерты и наверняка покуривает травку, молодежь, что с нее взять. Знает он и то, что при своей работе не должен быть с ней чрезмерно строгим, она и так видит в нем больше легавого, чем брата. Он только надеется, что со временем все утрясется.

Родственная связь между ними порвана давно. Он может назвать точную дату этого разрыва: 9 июля 2005-го, в тот день, когда региональный экспресс, следующий из Конфлан-ан-Жарнизи в Мец, на полном ходу врезался в застрявший на путях грузовик со скотом. Их мать умерла на месте, раздавленная искореженным железом. Они же отделались ушибами.

А ведь был чудесный день, как будто это что-то меняет. Мать и сестра ездили с ним в Мец на его первое собеседование – он уже готовился к конкурсу в полицию. Он давно знал, что мечтает именно об этом поприще, и держался стойко, несмотря на яростные протесты отца. Нельзя быть цыганом и легавым, особенно если ты Ибанез, выбирай одно из двух. Мать, хоть и поддакивала в присутствии отца, тайком помогала ему все годы его учебы на юридическом. Она гордилась им, это был их секрет, незримая нить, накрепко их связавшая.

Когда поезд сплющило, он смотрел на убегающие поля, мечтая о будущем; собеседование прошло отлично. Потом – грохот, удар, он видит в окно, как локомотив сходит с рельсов, их вагон встает на дыбы, будто взлетает, тишина – и больше ничего.

Он очнулся на поле у железнодорожных путей среди множества других раненых, там, где медики установили палатки для первой помощи. Куски железа всех размеров и немыслимых форм были раскиданы на сотню метров вокруг, этакая экспозиция современного искусства. Там и сям валялись раздавленные чемоданы, из них выпирали наружу уже ничьи туфли, яркие платья, куклы. Между ними бродил человек в разорванной, перепачканной кровью рубашке, повторяя одно слово, неразличимое, едва слышное имя.

Поодаль лежали тела, накрытые белыми простынями, и он сразу подумал о сестре. Поискал ее глазами и увидел – закутанная в одеяло, она сидела и разговаривала со спасателем. Тот встал и шагнул к нему.

– Вы ее старший брат?

– Да, – произнес он непослушными губами. – Что случилось?

– Присядьте. Вы попали в аварию, но все обошлось, у вас просто легкий шок. С вашей сестрой тоже все в порядке.

– Где моя мать?

Спасатель помедлил с ответом.

– Вам придется пойти со мной, попробуем ее отыскать.

– Я тоже пойду, – вскочила Энкарна.

Они последовали за спасателем к ряду носилок, на которых лежали женщины, одни были без сознания, другие плакали от боли. Прошли весь ряд, но никого не узнали.

– Ее здесь нет, она, наверное, еще в поезде!

– К сожалению, нет, – ответил спасатель. – Мы эвакуировали всех. У вас хватит сил пройти со мной туда? – спросил он, показав на ряд тел, накрытых белыми простынями.

– Идемте.

Повернувшись к Энкарне, Ибанез попросил ее подождать его здесь.

Под третьей простыней он узнал мать. Она выглядела на диво спокойной. Левая сторона лица была синей до черноты, тело казалось меньше обычного.

И Земля перестала вращаться.

В голове была пустота, как будто в ней не могло родиться ни единой мысли, как будто все замерло в нем и вокруг – сердце, тело, воздух, мир, слова.

Он больше ничего не чувствовал.

Ничего не слышал.

Ни ветра, шевелившего простыни, ни холода, который ощущал утром.

Его словно вырвали из жизни, все связи оборвались.

Ибанез пробыл в таком состоянии несколько минут, не слыша, что говорил ему спасатель. Он не мог отвести глаз от лица матери. Только увидев стоящую рядом Энкарну, он вернулся в свое тело, она пошла за ними, невзирая на его запрет, ее детское личико было перекошено и опухло от слез. Когда он повернулся, чтобы обнять ее, она оттолкнула его с криком:

– Не трогай меня, черт бы тебя побрал! Это все из-за тебя. Это ты ее убил. Не подходи ко мне!

С того дня им так и не удалось больше поговорить нормально. Она держит на него зло, и годы, похоже, над этим не властны.

Отец не выдержал и тоже ополчился на Альфонсо, потребовав, чтобы он немедленно покинул табор. Остальные члены клана, глядя, как он собирает свои пожитки и уходит, и бровью не повели. Отец был Patchivalo, мудрец, и никто не позволял себе усомниться в его решениях. Он умер от горя и пьянства несколько лет спустя, так ни разу и не поговорив больше с сыном; Альфонсо был для него главным и единственным виновником случившегося.

Чувство вины, которое гложет Ибанеза с тех пор, сказалось на его жизни. С какой-то одержимостью он опекает всех своих близких и особенно сестру, которая упорно не желает с ним общаться. Чем больше он хочет сближения, тем больше отдаляется она. Он видит, что она ведет себя все более разнузданно, бросаясь в крайности, и чувствует себя совершенно беспомощным в этом замкнутом кругу.

Сраженный этой божьей карой, бедой, которую никто не мог предвидеть, он тщетно пытается с тех пор держать под контролем все, что только можно, ничего не оставляя на волю случая. Вскоре после аварии он стал составлять списки: что купить, что починить, что сделать в течение года, как провести отпуск, кого навестить, с кем пообедать. Чтобы как можно меньше оставить места неконтролируемому, неожиданному, случайному.

Альфонсо Ибанез подошел к подъезду и позвонил в домофон, никто не ответил. Он постучал в окно консьержки и показал удостоверение; усталая женщина в халате впустила его, не задавая вопросов. В кармане у него второй ключ от квартиры, который он тайком оставил у себя, подписывая договор аренды. Мало ли что, сказал он себе тогда. После того как больше месяца от нее не было ни слуху ни духу, он достал ключ из ящика стола и повесил его на кольцо со своими. Он поднимается на пятый этаж и стучит в дверь; в квартире тихо, он вставляет ключ в замочную скважину и снова стучит. Ответа нет, и он входит.

В квартирке ничего не изменилось, с тех пор как он заходил в последний раз несколько месяцев назад. Чистое белье свалено в кучу справа от двери ванной, грязное слева. На стену в изголовье кровати она повесила постер с психоделической мандалой. Он прошел в кухню, открыл холодильник. Помидор и пучок петрушки гниют в отделении для овощей, на дверце бутылка скисшего молока. Она не была дома несколько недель или только забегала. Впервые он по-настоящему встревожился и решил прочесать квартирку частым гребнем.

Дорожная сумка стоит в шкафу, в ней часть ее одежды и обуви. Никакой посуды в раковине. В ванной зубная щетка и паста на месте, бутылочка шампуня на полу в душевой кабине.

Он вернулся в комнату, лег на кровать и зажег лампу у изголовья под бело-голубым абажуром в стиле seventies, которую они купили вместе в Икее, как и всю остальную обстановку, когда она переехала. На полу под лампой три книги. Сборник сюрреалистической поэзии, открытый на середине, страницами вниз, «Кондор», детектив Карила Фери, и какое-то философское эссе под названием «Система элементов». Ибанез пролистал все три – не спрятано ли что между страницами, – и наугад прочел одно стихотворение, Бретона.

Он откладывает книгу, задумавшись. Она совершеннолетняя, так что он не может объявить ее в розыск и поднять на ноги полицейские службы. Достав телефон, он пишет сестре сообщение, переписывает его пять раз, прежде чем отправить. Если она его получит, то выйдет из себя, узнав, что он у нее дома, и непременно ответит. Если же не ответит, то… зная сестру, он говорит себе, что тогда у него будут веские причины для беспокойства.

«Энкарна, где ты, сестренка? Полтора месяца ни слуху ни духу, я беспокоюсь, объявись!!» Ибанез жмет на «отправить».

Стараясь не думать о плохом, он рассматривает потолок, где штукатурка облупилась вокруг давней протечки, покрывшей добрую половину его поверхности коричневыми и черными пятнышками. Списки стоят у него перед глазами, накладываясь на лицо сестры. В голове мешанина информации, и недосып начинает сказываться, правое веко подергивается все чаще. Закрыть глаза на несколько минут ему не повредит. И он сразу отключается, проваливается в мир без сновидений, белый и враждебный.

Когда он проснулся, давно стемнело. Из окна уже слышна ночная жизнь Менильмонтана. Он смотрит время на телефоне – 23.50, звонить домой слишком поздно, все спят.

На экране высвечивается сообщение: «ТЫ МЕНЯ ДОСТАЛ, какого черта ты делаешь В МОЕМ ДОМЕ??!!! Оставь меня в покое. Я у парня!!»

И еще одно, тоже от сестры: «ACAB!!!»[35] Что и говорить, в ее жилах течет цыганская кровь.

Виноваль медленно раздевается, роняя одежду на пол. Он погасил весь свет, расставил вокруг себя свечи и не спеша зажигает их одну за другой, это ритуал. Волосы уже почти нужной длины, щетины не видно, волосков на теле тоже почти нет, эпиляция удалась. В этом месяце он провел примерно двадцать процентов своего времени в платье. В следующем надо бы еще больше. Он мечтает о ста процентах. Засунув пенис между ляжек, он сжимает их, чтобы его не было видно. Гладит свой торс, представляя себе пышную плоть, две грушевидные груди.

Он дождется ста процентов и тогда попробует завязать новые отношения. Пусть его примут таким, какой он есть, такой, какая она будет. Он поднимает глаза к зеркалу и видит себя во весь рост. Улыбается. Завтра он купит еще бюстгальтеров и, почему бы нет, пояс с чулками. С его-то ногами он будет выглядеть божественно.

СРЕДА – 0.30

Со временем ничего не смягчается. Так говорят, но это неправда. Наоборот, твердеет. Сохнет. Как корка на ссадине. И ты ее расчесываешь. И идет кровь. И опять расчесываешь. Сдираешь с мясом. Остаются гадкие отметины. Карцер без двери, без стен, без замка. И постоянно горит свет. Тюрьма без свиданий. Я нарезаю круги по комнате. Прогулка. Сводит икры, сводит ляжки. Сводит мозг.

А потом я закрываю глаза. Возникают бегущие линии, как фары машин на снимках, когда слишком долго не закрывали затвор. Светящиеся змеи бегут к горизонту. Не размыкая век, я лечу следом, оседлав эти жилы чистого света, туда, вдаль, в невидимый край.

20

Через пять дней после той публичной репетиции, утром в четверг, всем поступил один и тот же телефонный звонок. Участников «Play» ждут завтра на набережной Орфевр, 36, чтобы задать несколько вопросов по поводу смерти Хуа Сан Лам в ночь с субботы на воскресенье.

Сообщения так и летят. Группа договаривается о встрече в студии завтра в 8 утра.

На сей раз все точны, лица унылые, шутить никто не настроен.

– Что будем делать?

– Надо идти, думаю, мы обязаны.

– Скажешь тоже, обязаны, еще чего!

– Это тебе не просто жалоба в местный комиссариат. Это Криминальная бригада. И надо же, чтоб такая пакость случилась у меня! – рычит Шала.

– Что нам грозит?

– Соучастие?

– Вряд ли.

– Продажа наркотиков?

– С моей судимостью мне только этого не хватало, – добавляет Ким, – у меня и так условный срок, я не могу себе позволить даже превышение скорости.

– У тебя и прав-то больше нет!

– И то верно.

– Паоло, а ты что скажешь? Чего молчишь?

– Мы тут ни сном ни духом, так что пойдем и расскажем правду. Мы же, блин, не гангстеры.

– Та девчонка купила это дерьмо здесь, на нашей репетиции. И мы за это огребем по полной.

– Ну, и?

– Ну и ничего, я только хочу сказать про эти голубые таблетки, девять шансов из десяти, что она купила их у большого Туртурро.

– Думаешь?

– Брось, Тони, мы все были здесь, в подсобке, когда дылда предложил их нам!

– Кроме меня!

– Да, кроме Мики.

– А мне он их предложил потом, – улыбается басист. – Я, кстати, принял одну, вштыривает не по-детски.

Все ошеломленно уставились на Мики.

– И ты вот так нам об этом говоришь?

– А как еще я должен вам сказать?

– Хрен знает, это же стремная штука. Ты хорошо себя чувствуешь? Странных симптомов нет?

– У врача был?

– Да нет, я в порядке.

Повисает молчание, пока все переваривают новость.

– Ладно, что делать-то будем?

– Пойдем.

Все кивают, день обещает быть долгим.

– Чем скорее с этим разделаемся, тем лучше.

– А что скажем про Туртурро? Надо всем петь одну песню!

– Кто-нибудь знает его настоящее имя?

– Нет.

– Я тоже…

– Кажется, его зовут Жак.

– Жак, а дальше?

– Понятия не имею.

– Будут спрашивать – скажем, что знаем, и хорош, если парень влип, пусть сам и объясняется.

– Мне это не нравится.

– Мы тут вообще ни при чем, и не надо гнать им лажу. Это лучший способ вляпаться в дерьмо, – заключает Паоло, вставая.

Он берет свой шлем и выходит, остальные следом. Не имеющий прав Ким садится за Шалой, Мики, убежденный пешеход, за Паоло, Тони заводит свой BMW R69S, и вся компания катит к острову Сите.

Оставив мотоциклы на набережной, они вместе входят в здание; никто больше не говорит ни слова. К ним спускается инспектор Ибанез и ведет их на третий этаж. Ли Вей, кузина малышки Хуа, уже рассказала ему про их вечер, репетицию рок-группы, выпивку, верзилу, продававшего таблетки, и все остальное. Она никак не может прийти в себя и, наверное, никогда не оправится: инспектор знает, что чувство вины будет преследовать ее еще очень долго. Ибанез даже не настаивал, он видел, что девушка неспособна что-либо от него скрыть.

Найти «Play» было легче легкого. Как большинство музыкантов, они открыли общедоступные страницы группы во всех социальных сетях. На многих из них есть имена и фамилии участников, и через час он уже знал их телефоны.

Он усадил каждого в пустом кабинете и оставил на часок одних, для пущего напряжения. Ожидание в кабинетах на набережной Орфевр зачастую позволяет выиграть драгоценное время, от него также неплохо развязываются языки и слабеют нервы, «как пить дать, престиж заведения».

21

Как всегда, по четвергам, Эш возглавляет совет, собирающийся в большом зале. Полтора десятка участников вполне характеризуют разношерстность населения Фермы, число пансионеров которой регулярно росло в течение последних десяти лет.

Игорь, сидящий напротив Эша, – чистый продукт движения скинхедов. Сын военного из Пикардии, он маялся от скуки и любил пускать в ход кулаки, а весной 1991-го, на свой пятнадцатый день рождения, вытатуировал на шее 88, что означает два H – Heil Hitler, так как H – восьмая буква алфавита. Через несколько лет он связался с членами JNR[36], познакомившись с ними на демонстрации в праздник Жанны д’Арк[37]. Затем последовали долгие месяцы скитаний и насилия, и вот, получив год тюремного срока за агрессию расистского характера, Игорь стал рьяным католиком. Выйдя из тюрьмы, он оборвал все связи с группировкой и примкнул к другим крайне правым движениям, сначала Bloc Identitaire, потом Jeunesses nationalistes. Активное участие в них его, однако, не удовлетворило до конца, поскольку ни одна из этих группировок не поднимает на щит религию. На демонстрации «Manif pour tous» его подцепила девушка с Фермы, и он перебрался сюда несколько месяцев спустя.

Справа от него сидит Валери, сорокалетняя блондинка и экс-звезда парижских ночей, долго носившая прозвище Анн Усзеенфлер. Она пробовала себя в диджеинге и еще девчонкой якшалась с деятелями «Вех». После незадавшейся актерской карьеры она недолго пробавлялась съемками в порно, а потом много лет предавалась любви к героину и кололась без удержу в туалете ночного клуба «Queen» и на чистенькой вилле родителей в западном пригороде. По совету одной подруги она приехала на Ферму в надежде соскочить с иглы. Да так и осталась, став со временем одним из ее опорных столпов и прикипев душой и телом.

На другом конце стола мужчина далеко за пятьдесят грызет ногти. В 1977 году Жан-Ив вступил одновременно в движение католической молодежи «Civitas» и в Национальный фронт[38], отдавшись таким образом двум своим страстям: традиционному католицизму и борьбе за белую и вычищенную Францию. Параллельно он стал писать в крайне правую газету «Национальный путь», с которой сотрудничал много лет и прославился своими пламенными статьями против ислама. Двухтысячные годы ознаменовали конец всех его надежд. Национальный фронт присмирел и остепенился, «Брак для всех» собрал большинство голосов, газеты типа «Минют» и «Аксьон франсез 2000» изрядно поубавили в его глазах остроты и радикальности, а «Национальный путь» закрылся в силу отсутствия интереса и нехватки подписчиков. Все вернулись в русло. На одном обеде он встретил Эша.

Не в пример большинству своих собратьев-студентов, воодушевленных подъемом коммунизма, Эш еще в 1965 году решил бороться за христианские и западные ценности. Некоторое время он был активистом FEN, Федерации студентов-националистов, наследницы крайне правого коллаборационистского течения, затем вступил в партию «Запад», неприкрыто расистскую и антикоммунистическую. Эта молодежь нравилась ему, ибо была, как он, динамична, радикальна и предана душой и телом своим идеям. Группировка лопнула в бурном мае 1968-го после нескольких чересчур экстремальных акций, стоивших Эшу первого ареста. И тогда он решил пойти своим путем, подальше от компромиссов и вялых политических амбиций своих бывших товарищей по борьбе.

Святая Троица превыше всего, и он отказался ради нее от изучения химии, равно как и от учебы в семинарии, понимая, что его назначение – быть среди людей, а не в лоне церкви и не на студенческой скамье. Он должен убеждать, объединять, приращивать стадо агнцев Божьих, причем всеми необходимыми средствами.

В начале семидесятых Эш познакомился с общиной Сынов Господа, только что обосновавшейся во Франции. Созданная в 1968 году на юге Калифорнии Отто Линдом, она проповедовала Революцию Иисуса посредством очень вольного прочтения Евангелия. Участие в одном из первых во Франции семинаров под руководством того, кого впоследствии назовут «Вождем», произвело на него эффект нейтронной бомбы. Он открыл global guiding, теорию энергии сексуальных вибраций как жертвоприношения Христу, когда тела становятся единой плотью и любой сексуальный акт есть акт веры. Эго должно раствориться в любви к Богу, и нет больше ни «я», ни «мы». Тела принадлежат Богу и «Вождю». Затем последовал долгий уик-энд свального греха и молитв, из которого молодой Эш вышел преображенным. Он поселился на несколько лет в одной из французских «колоний» Сынов Господа, где вскоре стал ответственным за вербовку новых членов женщинами колонии. Каждой новой кандидатке он неустанно повторял слова Линда: «Пусть видят вашу кожу, ваши формы! Одевайтесь сексуально, тогда рыбка клюнет… Они должны быть заворожены вашими чарами. Вам дается карт-бланш! Сексуальный акт не будет грехом, если он совершается во имя духовности, грехом он становится, лишь если не имеет иной цели, кроме плотской».

Когда же в начале восьмидесятых деятельность секты стала достоянием гласности, Эш, всегда чуравшийся публичности, дистанцировался и создал то, что все называют сегодня «Фермой».

Остальные участники, сидящие вокруг стола, тоже прошли непростой путь. Эмиль, их патриарх, в прошлом член отряда «Дельта», расстрельной команды OAS[39]; его соседка Анжелика была телефонисткой на добровольных началах в «Ривароль»[40] и любовницей доброй половины ее журналистов; высокий мужчина рядом с ней, бывший адепт неоязычества, коллекционирует все, имеющее какое-либо отношение к норвежскому террористу Андерсу Брейвику, – он даже перекрасился в блондина и отрастил бороду. Остальные в тот или иной период своей жизни были членами или сторонниками Ответа Католиков, Братства святого Пия Х, GUD, Равенства и Примирения и других, еще более мутных группировок, продавали оружие и принимали наркотики, ненавидят коммунистов, евреев, масонов, негров, арабов и педерастов, и всех гложет один и тот же страх: их мир распадается, у него сорвало резьбу, они его теряют, и чувство собственного бессилия снедает их, лишая опоры. Умственные и физические границы стали слишком зыбкими, проницаемыми, подспудная угроза проникает повсюду, мигрируют идеи и народы. Их страна – уже не тот вымечтанный, идеализированный мир, не красивое черно-белое фото с колоколенками и веселыми лавочниками, а враждебная земля, которую у них отняли. Здесь страха достаточно, чтобы восторжествовал радикализм.

Этим утром дебаты продолжаются больше двух часов. Повестка дня сегодня особенно насыщенная, а болезненная педантичность участников зачастую удваивает время обсуждения. Наконец дискуссия закругляется, и Эш встает, чтобы сказать заключительное слово. Сложив ладони перед лицом и закрыв глаза, как для молитвы, он ждет полной тишины.

– Дорогие друзья, грядущие дни будут днями особыми, неповторимыми. Мы избраны, и мы исполним выпавшую нам миссию. Мы знаем – те, кто защищал на бумаге наши ценности, ценности христианской и чистой Франции, бросили нас на произвол судьбы. Я говорю о тех, в чьи ряды мы вступили, кто жирел на наших взносах и для кого теперь приемлемы интеграция, наркотики, смешение рас и педерастия. Те, кто шел рядом с нами на демонстрациях 8 мая, теперь не желают занимать четкую позицию по каждому из этих вопросов, слишком боятся и, погрязнув в своих предвыборных и финансовых расчетах, не рискнут лишиться поддержки общественности. Евреев уважают, негров приемлют, геям разрешают вступать в брак и даже создавать семью, которая всегда будет лишь уродливой карикатурой на то, что в нашем понимании является семьей! Что ж, все эти темы отошли для них на второй план. Избирательные бюллетени и власть, которую они дают, им куда дороже. Эти партии, эти издания, которые мы когда-то поддерживали, заполонили карьеристы всех мастей, евреи, не скрывающие своей национальности, и извращенцы, не скрывающие своей ориентации. Они капитулировали перед законами рынка, мандатами, субсидиями и министерскими портфелями. И вот почему мы здесь, на Ферме, вершим наши дела во имя веры. Хвала Господу нашему, оплоту нашей воли и силы. Кто жертвует христианской землей во имя разврата, поплатится за это. Мы не готовы, как многие из них, делать догматы предметом торга и ставить слово «свобода» впереди слова «Бог». Позор им. Мы не из их числа. Мы те, кто верит в единственного истинного Бога, чей сын сошел на землю, чтобы мы услышали слово Его. Мы те, для кого еврей, мусульманин, неверующий – не сограждане, но оккупанты, всеми силами старающиеся уничтожить нас, стереть с лица земли. Здесь, повторяю, зреет худшее из противоречий нашего времени, и наша задача – покончить с ним. Это наш долг, и мы исполним его, не дрогнув. Грядущие дни будут днями особыми, неповторимыми, и мы к ним готовы.

После короткой паузы аудитория взрывается громом аплодисментов. Дав понять, что заседание закрыто, Эш уходит.

Солнце стоит уже высоко, слепя твердыми, как сталь, лучами. Эш удаляется от группы и машет женщине, подметающей двор.

– Сильвиана, не могла бы ты позвать месье Маркуса, он, наверное, в корпусе С. Пусть сделает перерыв и придет выпить кофе на солнышке, он это заслужил.

– Хорошо, Эш.

Отложив веник и тряпку, женщина направляется к дальнему крылу.

Сидя за большим садовым столом, Эш выпрямляет спинку шезлонга, завидев приближающегося Маркуса. Профессор всегда ходит, сложив руки перед собой, как будто молится. Он ждет приглашения сесть.

– Сильвиана, принесите же кофе нашему дорогому Маркусу.

Женщина повинуется, и Эш ждет, когда она отойдет достаточно далеко, чтобы начать разговор.

– Далеко ли мы продвинулись с новыми веществами? Ведь мы продвинулись, успокойте меня.

Его собеседник отодвигается на стуле, положив руки на колени.

– Да, мы продвинулись… Конечно… Мы столкнулись с кое-какими проблемами в плане стойкости новых вариантов. Но ничего серьезного, уверяю вас.

– В добрый час, – кивает Эш с широкой улыбкой.

– Состав еще не вполне удовлетворителен, но мы работаем не покладая рук. Думаю, я нашел тот ингредиент, которого нам недоставало.

– Отлично. И когда же, по-вашему, состав будет «удовлетворительным»?

– Не знаю, точную дату гарантировать не могу, недели через две, максимум три.

– Три недели? Это долго.

– Мне очень жаль, но мы делаем все возможное. Я заказал образцы этого нового ингредиента через наших друзей в Южной Америке.

– А… Хорошо…

Эш медлит, размышляя над новой информацией.

– У вас три недели, ни дня больше.

22

Как всегда, по утрам, Виноваль смакует первую за день чашку кофе в выхлопных газах бульвара Орнано, на террасе бистро рядом с агентством. Он просматривает взятый со стойки номер «Паризьен». И, открыв газету на центральном развороте, узнает на фотографии Максима. Статья на четыре страницы посвящена смертным случаям из-за голубых таблеток.

На правой странице фото последних жертв. И среди них Максим, между молоденькой азиаткой и мужчиной лет тридцати в бейсболке. Он сам сделал этот снимок, когда они проводили уик-энд в Берлине. А теперь Максим умер, один, в задней комнате какого-то бара. Так говорит подпись, три строчки под фотографией. Виноваль наслышан о «Бад-дад-кафе» – это там нашли тело. Он невольно представляет себе его мертвым на полу в этом притоне, какая мука. Невыносимая боль пронзает грудь, жжет огнем, он не может вздохнуть. Его желудок словно всасывает внутрь, в нем пустота, зияющая воронка страха, чудовищная бездна, которую ничто никогда не заполнит. Незаживающая рана умершей любви. Прекраснейшая часть этого мира сгинула навсегда, остались только фотографии, все менее отчетливые воспоминания и ласки, которых больше нет. Он смотрит в пол, силясь сдержать волнение, потом, закрыв газету, встает и идет в контору. На лестнице приходят первые слезы; он садится на ступеньку между этажами и больше не противится накрывшей его волне.

Они не разговаривали несколько месяцев, каждый пошел своим путем, слишком они были разные, и все же Максим остается для него вехой, оберегом, большой любовью его жизни.

Прошло много времени, прежде чем детектив встал и, поднявшись по последним ступенькам в контору, сел за стол и включил ноутбук. Запустив Firefox, он два с лишним часа изучает все страницы, посвященные подозрительным смертям. Помимо классических СМИ, блоги кишат статьями о загадке голубой таблетки, выдвигая массу теорий, от самых космических до самых тошнотворных. От кары Божьей, ибо человек умирает через то, чем грешил, до вторжения инопланетян, от «Аль-Каиды» до жидомасонского заговора и тайных операций ЦРУ и ФСБ. Паранойя и теория заговора цветут пышным цветом. В одной из статей говорится о французском фармацевтическом лобби, испытывающем в реальном времени новый допинг, предназначенный для армии. Дочитав этот бред, Виноваль закрывает окна интернета. Боль никуда не ушла. Он смотрит на часы, берется за телефон и оставляет сообщение Паоло: просит его зайти в агентство, как только сможет.

Участники «Play» сидят за стойкой в кафе, чуть подальше на набережной Орфевр. Лица замкнуты, и атмосфера – хоть ножом режь.

– Мы все сделали правильно.

– Туртурро схлопочет срок.

– Не исключено.

– Он же не мог предвидеть, что случится.

– Ты слышал, что сказал полицейский, предупреждение уже было. Он, может, и знал, но все равно продавал это дерьмо.

Паоло достает мобильник и, прослушав сообщение Виноваля, отвечает, что может приехать через полчаса.

– Ладно, ребята, мне надо двигать, потом поговорим.

Ему сейчас не хочется их видеть, по крайней мере, в ближайшие несколько часов. Группа – это все равно что брак, только побольше, чем вдвоем, и без секса. Эмоции то и дело отскакивают, точно мячики в пинг-понге. Она может быть как лучшим, так и худшим местом, чтобы подзарядиться энергией. Интересно, что сейчас делает Берди? Надо будет попозже заехать на Бастилию.

Припарковавшись у станции метро «Симплон», Паоло позвонил в домофон и поднялся на третий этаж. Виноваль ждет его в кабинете, курит, глядя в окно.

– Я думал, вы бросили?

– Верно. Но бывают такие дни.

Патрон не лучится привычным радушием, Паоло понимает, что он вызвал его по серьезной причине.

– Ты, думаю, слышал о смертях из-за этой голубой таблетки?

Паоло сглатывает слюну, в животе холодеет. Из полиции наверняка уже звонили в агентство, чтобы проверить его показания, теперь он вернется к тому, с чего начинал, без единого евро в кармане. Вот непруха, работа начала ему нравиться.

– Послушай, Паоло, один из моих близких друзей в списке последних жертв. Он умер в субботу.

– Мне очень жаль.

Виноваль кивает.

– Я вызвал тебя, чтобы ты задействовал для меня свои уши в этом деле.

– То есть? Я же не служу в полиции.

– Знаю, знаю. Я сопоставил имеющуюся информацию по разным случаям, и большинство из них имели место во время или после вечеринок и концертов. Я знаю, что это твоя среда, что ты любишь гульнуть, знаю, что пьешь и балуешься дурью. Так вот, я бы хотел, чтобы ты нашел мне все, что может попасться в ночной жизни и покажется тебе интересным или хотя бы необычным по этому делу. Я хочу выяснить, кто всучил эту таблетку моему другу и знал ли он, что делает.

– И как вы поступите потом? Переломаете ему ноги? Не втягивайте меня в такие делишки, оно мне надо?

– Не беспокойся, я просто хочу знать. А если нароем что-то серьезное, сразу передадим в полицию.

– ОК, попробую, но обещать ничего не могу.

– Договорились. Считай рабочие часы и, как только что-то будет, звони. Хоть днем, хоть ночью.

Паоло с минуту колеблется.

– Пару-тройку вещей я могу вам сказать уже сейчас.

Виноваль смотрит на него удивленно.

– Слушаю тебя.

Паоло рассказывает ему о репетиции в прошлую субботу, о допросе в криминальной полиции и о бизнесе Туртурро.

Частный детектив молчит, снова отвернувшись к окну; он пытается найти связь. Они с Максимом всегда баловались психотропными препаратами. Если бы ему не пришлось завязать из-за работы, быть может, это его нашли бы на полу в задней комнате «Бад-дад-кафе».

– А этот Туртурро, ты можешь с ним связаться?

– Он как в воду канул. Полицейские его искали, но он, кажется, пользовался предоплаченным телефоном, отследить не получилось. Наверняка он избавился от товара, когда услышал новости. Никто не знает его настоящего имени, а по единственной фотографии, которую нашли, установить личность не удалось.

– Я могу ее увидеть?

– Если хотите. Его снял один участник группы на том вечере. Он послал ее мне, сейчас вам перешлю.

Виноваль заходит в электронную почту и открывает файл. На снимке видна публика анфас. Фотографировал Шала со своего сиденья за ударной установкой. В первом ряду улыбаются Ли Вей и Хуа, а сзади, в тени, силуэт Туртурро и поднятая рука с пальцами, растопыренными буквой V.

– Начни с тех мест, где он обычно бывал, это может дать ниточку.

– ОК, понял.

– Не торопись, сделай все как следует.

– Ясно.

Оставив Виноваля, Паоло отправляется в центр.

23

Единственным результатом допроса рок-группы был телефон дилера, но номер больше не обслуживается. Да и все показания свидетелей и близких жертв пока не дали никакой зацепки. Расследование буксует, у Ибанеза мерзкое чувство, что он топчется на месте, а между тем приближается уик-энд, и инспектор скрестил пальцы, чтобы он оказался не таким урожайным на смерть, как предыдущий. Нашаривая телефон в кармане куртки, он наткнулся на буклеты, которые захватил в группе слова, кладет их перед собой на стол и читает один за другим от корки до корки. В них рекламируются семинары, о которых говорил Рейнальд на собрании, устраиваются они, как правило, в Лозьере и департаменте Шампань-Арденны. Некоторые места упоминаются особенно часто: перестроенная овчарня на известняковом плато под Мандом, которую содержит некое «Колено», и ферма в деревушке на востоке, близ Шато-Тьерри. Он записывает адреса и приклеивает листок к досье Лагарда.

На обратной стороне одного из проспектов его взгляд привлекла рекламная вкладка книжного магазина на улице Пото в XVIII округе. Посмотрев на часы, он решил, что, если повезет, может успеть туда до закрытия.

Он добрался до магазина без десяти семь. Хозяйка, женщина лет пятидесяти с пересыпанными сединой волосами, как раз убирала наружные стенды с новинками и уцененными книгами, когда он подошел.

– Я, кажется, пришел слишком поздно, чтобы донимать вас вопросами?

Она смотрит на черноволосого мужчину внушительной стати с трехдневной щетиной. Улыбается.

– Ничего, спрашивайте, я особо не спешу.

– Я ищу одну книгу о Библии, Христе, что-то вроде анализа Священного Писания.

– Вы не могли бы сказать поточнее? На эту тему есть много книг. Толкование Священного Писания, вне зависимости от религии, интересует многих, и верующих, и ученых. Я уж не говорю об эзотерике и алхимии.

– Кажется, это новый анализ Ветхого Завета. Называется «Скрижаль…», не помню, как дальше. Извините, что не могу сказать точнее.

– Есть «Скрижали Христа» Эжена Норбе. И еще несколько книг о творчестве великих художников католицизма, таких как Да Винчи и Микеланджело.

Задумавшись на минуту, она продолжает:

– Есть еще «Скрижаль природы» Луи-Клода де Сен-Мартена. Вы найдете их все вон там, на полках в углу слева.

Ибанез идет к полкам и начинает листать книги. Нигде он не находит даже отдаленной связи с поступком Симона Лагарда и всем услышанным в группе слова. Просмотрев всю полку сверху донизу, он возвращается к кассе.

– Нашли ваше счастье?

Он улыбается и качает головой.

– Ваш адрес дали мне мои друзья из группы слова на улице Сен-Рюстик. Не знаю, может ли это вам помочь.

– Да, я поняла, о ком вы. Рейнальд заходит иногда, покупает книги или продает мне, когда как.

– Правда?

– Я вспомнила, может быть, речь идет о «Системе элементов»?[41] Рейнальд оставил мне экземпляры на продажу несколько месяцев назад.

– Да, действительно, может быть. Она у вас осталась?

– Сейчас посмотрю. Он выпустил эту книгу в собственном издательстве, очень смело с его стороны. Я ее еще не читала, но экземпляры, которые у меня были, разлетелись, как горячие пирожки. Подождите здесь, я пойду посмотрю.

«Система элементов» – это название что-то ему говорит, он готов поклясться, что слышал эти слова от Рейнальда в ходе дебатов. Через несколько минут хозяйка возвращается с книгой в руках.

– Вам повезло, остался один экземпляр. Как будто вас дожидался, – говорит она с улыбкой.

– Я его беру.

Он сразу узнал серебристую обложку. Это одна из трех книг, лежавших у кровати в квартирке его сестры. Тревога, отступившая было, когда он получил от нее сообщение, вновь захлестывает его. Какая может быть связь между Энкарнасьон, Лагардом и Рейнальдом? Она католичка, но даже для цыганки никогда не была пламенно верующей и в церковь ходила редко. Он ничего не понимает. Наверное, она взяла книгу на факультете или у подруги. И все же тревога не оставляет его. Расплатившись, инспектор едет домой. Уже три дня он не видел жену и дочь. Он звонит Элеоноре, предупредить, что будет к ужину.

Непринужденная беседа за столом для него как глоток свежего воздуха, они говорят обо всем и, собственно, ни о чем. Дочь обожает свою новую подружку, а с таким-то или с такой-то больше не водится. Жаркое из телятины с эспелетским перцем и гратен из сладкого картофеля восхитительны. Элеонора хлопочет у плиты, старается, чтобы все было безупречно, она хорошая хозяйка и гордится этим. Он заметил, что она принарядилась и подкрасилась. Между телефонным звонком и его приездом нашла время навести красоту, хоть для него она и так всегда красива. Они обе дороги ему как зеницы ока.

Элеонора тоже цыганка, из клана Хименес. В отличие от Ибанезов, ее родители всегда жили в квартире близ Арля. Они познакомились еще в детстве, на летних каникулах, которые обе их семьи обычно проводили в Камарге.

Когда отец выгнал его из табора, они продолжали переписываться много месяцев. Он был теперь персона нон грата в мире цыган, но она на это плевать хотела, их роман продолжался уже три лета. Когда они объявили, что женятся, никто в общине не запрыгал от радости: вести о «легавом» и крушении поезда быстро облетели их тесный мирок, и многим это очень не нравилось. Сын убил свою мать.

После многих ссор, криков, угроз, слез и хлопанья дверьми родители Элеоноры сдались, не в силах сломить упорства дочери. По крайней мере, он был урожденным цыганом. Но когда они вместе решительно отказались подвергнуть ее «Al Mucado», церемонии с носовым платком, произошел окончательный разрыв. В ходе этой «церемонии» невеста должна доказать свою девственность во имя чести двух семей. Женщины собираются вокруг стола, на котором лежит девушка, и почтенная матрона нащупывает ее девственную плеву пальцем, обмотанным носовым платком. Для них об этом не могло быть и речи. Родители Элеоноры решили, что, если дочь, охмуренная «легавым», отвергла вековые традиции, она должна либо расстаться с ним, либо тоже уйти из общины. Они поженились под парижским дождиком в июньскую субботу, в присутствии лишь нескольких друзей. Цыган среди них не было.

За ужином ему легче всего отвлечься и освободить голову, перед тем как открыть книгу. Он хочет забыть на часок обо всем, понимая, что пока не может нащупать связь между Рейнальдом, книгой и своей сестрой. Он не знает, где пропадает Энкарна, верит, что все хорошо, но такие совпадения ему очень не нравятся.

Ибанез взял чашку кофе и устроился в чуланчике, который оборудовал под кабинет. Это, собственно, коридор, метр двадцать в ширину и четыре в длину. Он открыл окошко в дальнем конце, включил ноутбук и достал сигареты. Это единственная комната, где ему разрешено курить.

Автор на книге не значится, это коллективный труд, включающий аналитику, эссе, всевозможные исследования и записи дебатов. Тексты датируются от 1968 года до наших дней и все касаются Ветхого Завета. Все вместе показалось ему на первый взгляд довольно-таки мутным. Он сказал себе, что ему, должно быть, не хватает базовых знаний или авторы намеренно усложнили свои тексты. Несколько часов он просматривал главу за главой, то и дело возвращаясь назад, чтобы ухватить наконец истинный посыл книги. Взяв маркер, подчеркивал некоторые абзацы.

Отвернитесь от безбожного, нечистого, порочного, ибо он не приведет нас к Всевышнему.

Да пребудет радость в сердце моем восхищенном, ибо знайте, что все удовольствия, все деяния любви суть мои ритуалы.

Самовлюбленный грешник указывает нам ложные пути, убеждая, что можно творить мир без заповедей Божьих.

…Он втолковывает нам, что, если настанет этот день, нам придется сразиться с антихристом, стереть его с лица этой земли, которую доверил нам Создатель… Он говорит нам еще: вы должны побороть его вашим словом, вашими молитвами, и в этом последнем крестовом походе Господь пойдет рядом с праведными. Грядет час великой кары. И создаст Он потом два города. В один из этих городов будут отправлены преступники и прочие грешники. И будут они жить там до искупления…

Подчеркнуто больше тридцати пассажей, когда он отложил книгу. Он вынес из нее смесь в высшей степени ригористической христианской морали и других, куда более вольных толкований, в частности об отношении к плотскому и телесному, что зачастую замалчивается, а то и вовсе отрицается традиционалистами. В ней говорится о борьбе, о битве и о врагах, но, на беглый взгляд, нет упора на кару и подстрекательства к кровопролитию. Этакое небольшое руководство для религиозной войны, современное и вполне щадящее, салонный шариат, донельзя буржуазный и католический, так и шибающий оппортунизмом.

24

Первая страница на фейсбуке, посвященная тому, что называют теперь «Голубая Жуть», создана в два счета, а следом аккаунт в инстаграме. Никто толком не знает, откуда взялось это выражение, но к ситуации оно подходит в самый раз. Идут дни, и рождаются блоги один другого фантастичнее и бредовее. Их можно найти в Японии, США, Великобритании и даже в Иране. В остальном мире таблетку называют «Death in blue», «the French Blue Bomb»[42], или просто «Blue». Смертные случаи пока зарегистрированы только во Франции, но страшно всем, вирус распространился онлайн, и маленькая таблетка заворожила весь мир. Голубая Жуть появилась в твиттере и в вебе одновременно, но под лавиной публикаций невозможно установить автора.

Страницей Голубой Жути поделились девять тысяч семьсот восемь человек, и больше сорока тысяч поставили лайк в первый же день. На ней есть фотографии самой таблетки и ее жертв, опубликованные в прессе, а также изрядное количество снимков, выложенных подписчиками страницы. Рты, языки, руки – и крупным планом голубая таблетка. Новые комментарии появляются каждую секунду и на всех языках. Все как будто принимают это за шутку, детскую игру в «пугалки», фильм-катастрофу взаправду. Тонкая грань между реальностью и кибер-реальностью у большинства людей превращает это массовое убийство в виртуальную игру, в мостик разрядки, перекинутый между двумя мирами.

Первое «событие» на фейсбуке не заставило себя ждать. Вечеринка Голубой Жути устраивается в столице в ближайший уик-энд, читайте продолжение. Организаторы, похоже, отлично понимают в саспенсе.

Хотя событие немедленно засек компьютерный центр Префектуры полиции, она не проявляет достаточной расторопности, и уик-энд вновь становится урожайным на смерти. Место проведения вечеринки не удалось установить вовремя, и полиция явилась к шапошному разбору. Осталось лишь подбирать мертвых среди пустых бутылок и конфетти. Несмотря на довольно скромный успех в плане посещаемости, на заброшенном складе в департаменте О-де-Сен насчитали двенадцать трупов. Один из участников выжил и рассказал об этой ночи в интервью утренней газете. Собралось не больше сотни человек, но, по его словам, праздник был «самым отвязным» из всех, в которых ему довелось участвовать.

Так родился новый тип вечеринки – с которой не всегда возвращаются. В этой гигантской русской рулетке смешались разрядка и тяга к самоубийству как новые нарушения границ. Организаторы создали очень сложную систему обмена информацией, по образцу «диких» рейв-пати девяностых, выстроив многоступенчатый путь в интернете и социальных сетях. Первый контакт через личное сообщение на фейсбуке, затем назначается встреча в твиттере, но для этого надо быть подписанным на обе страницы. Оттуда желающего отсылают к временному сайту, базирующемуся в России, который доступен только через каждые три четверти часа в течение пяти минут. На этом сайте назначается первая встреча в реале, у Порт-де-ла-Шапель, где предлагается положить бумажку с номером своего телефона в коробку за остановкой нового трамвая. После этого надо ждать смс-сообщения с дальнейшими указаниями.

Назавтра после вечеринки и в следующие несколько дней многочисленные участники опубликовали свои комментарии на странице Голубой Жути, обрывочно рассказывая о вечеринке. Все нашли ее «классной», «улетной», «обалденной». Вскоре была создана подгруппа, объединяющая выживших, «Мы еще на этом свете», и число ее последователей достигло шестидесяти с лишним тысяч в считаные дни. Их слоган: «Нам не страшно, мы не дети, мы еще на этом свете»…

После сообщения в СМИ о масштабах бедствия число подписчиков взлетело, счетчик зашкаливает. От потенциальных самоубийц до просто любопытных патологическое сообщество распространяется по Всемирной паутине, все хотят войти в него и потрогать пальцем смерть.

Чему поражается Паоло, читая страницу фейсбука, за которой он следит с ее появления, – что столько народу считает особым кайфом рискнуть жизнью, приняв дерьмовую дурь. Комментарии на всех языках – сплошь хвалы и превосходная степень. Кого там только ни встретишь, от четырнадцатилетней девчонки, набивающей себе цену перед панками, анархистами и хиппи всех мастей, до неофашистской тусовки, одержимой теорией заговора, и студентов из хороших семей «в статусе spring break».[43] находящих, что это «крууууто». Пишут о музыке, которую играли на вечеринке, об атмосфере «fin de siècle»[44] в помещении, но почти никто не упоминает о трупах, о внезапных смертях и предстоящих страданиях, настроение праздничное, «Мы еще на этом свете» стали героями дня, большое «М» теперь их эмблема. Даже если всего 0,1 % подписчиков пойдут на следующую вечеринку, голубая волна захлестнула Всемирную паутину, далеко опередив войны в Африке и Палестине, рост безработицы и проблемы с правосудием у многочисленных политиков.

Из всего прочитанного Паоло сделал вывод, что обществом овладели фаталистические настроения, и у разочарованной молодежи есть только одно желание – показать ему огромный кукиш с помощью голубых таблеточек. Он представил себе панику, уже овладевшую правящим классом. «Вы продались тем, кто больше платит, а они съели ваших детей», – думается ему.

Он записал эту фразу на клочке бумаги и положил его к другим в коробку от обуви, стоящую у кровати. Коробка уже полна таких клочков. На них обрывки фраз, пришедшие ему в голову мысли, которые, он надеется, могут вырасти в песню. Это находит на него где угодно, в туалете, в супермаркете, даже во сне. Он тотчас записывает слова на первой попавшейся бумажке, прежде чем они забудутся. Время от времени вытряхивает содержимое коробки на пол и сортирует фразы, распределяя их по группам, а потом относит Шале, чтобы вместе написать текст.

Продолжая бродить по странице фейсбука, посвященной звездной таблетке, он мало-помалу понимает процесс доступа к следующей вечеринке. Он нисколько не сомневается, что следующая будет, даже если страницу удалят.

Паоло посылает запрос в «друзья», который тотчас же принимается. Администратор страницы, надо полагать, в сети постоянно, раз подтверждение пришло так быстро. Нет никакой информации о ее создателе, ни фото, ни личных данных, только короткий текст, в котором он рассказывает о встрече с голубой таблеткой и своем желании создать праздник нового типа, единственный в своем роде. Паоло читает длинную череду комментариев, потом отправляет администратору личное сообщение, в котором пишет, что хотел бы быть на следующей вечеринке. Через несколько минут он получает в ответ смайлик.

25

Вечер теплый и славный, самое время отправиться на ловлю информации по ночным барам. Паоло взял составленный Виновалем список мест, где, по признаниям свидетелей, ими были куплены таблетки. Он не знает, как детективу удалось раздобыть такие сведения, но ему все равно. Он едет в Менильмонтан.

Уже подъезжая, он чувствует, что атмосфера наэлектризована, истеричнее и агрессивнее обычного. Все покрикивают, переговариваются с противоположных тротуаров, сверлят друг друга испытующими взглядами.

Просматривая листок, Паоло отметил, что хронологически покупки совершались последовательно от начала до конца улицы Оберкампф. Напрашивается вывод, что один и тот же дилер, вероятно, снабдил все заведения, от станции метро «Менильмонтан» до «Пармантье», останавливаясь в каждом баре по дороге.

Первые покупки были совершены в восемь часов, сейчас половина девятого. Он начал с «Шерхана», расположенного в первой трети улицы. Сел у стойки, с мыслью, что, если у дилера жесткий график, он его наверняка упустил, но решил все же заказать выпивку, подождать и понаблюдать. Из музыкального автомата льется популярный electro-lounge, ничего агрессивного, что мешало бы клиентам разговаривать. За столиком в углу обращает на себя внимание группа из пяти человек, они слишком громко смеются, подталкивая друг друга, явно уже под кайфом. Паоло подходит ближе, стоит рядом с их столиком со стаканом в руке. Взгляды устремляются на него, в глазах смешались тревога и возбуждение. Маленький брюнет в углу, положив руку на стол, двигает ее к краю. Он что-то в ней прячет. Все понизили голос, когда Паоло подошел, словно вдруг осознав, как громко говорили. Укрывшись за стаканами, брюнетик опрокидывает содержимое ладони себе в рот и запивает глотком мохито.

Песочный человек здесь уже побывал, говорит себе Паоло. Он не понимает, как можно в два счета найти клиентов, продавая дрянь, которая убивает. Допив стакан, он заглядывает в список. Дилер, если он соблюдает график, должен быть сейчас в четвертом по счету баре, «Кафе-Хром» рядом с концертным залом «Little Big Club». В этом самом зале Шала договорился о концерте с «Антихристом». С точки зрения эстетики он не представляет большого интереса, но удачно расположен и в нем можно играть громко, что для залов такого размера в столице стало редкостью. Как и во многих других барах на этой улице, в «Кафе-Хром» наняли фейсконтролера, чтобы фильтровать публику, прикидываясь этаким ночным клубом для сомнительной тусовки. Сюда стоят в очереди, чтобы выпить кружку дорогущего пива, получив одобрение цербера на входе. Смехотворность ситуации, должно быть, читается на лице Паоло: когда подошла его очередь, ему сказали: «Невозможно, месье, у нас сегодня частная вечеринка». После короткой паузы он, рассмеявшись, ответил:

– Как говорит моя мать, на то церковь, чтобы в ней молиться!

Зная, что настаивать бесполезно, он уже собрался было уйти, как вдруг его окликнули из-за спины человека в нарукавной повязке с надписью «секьюрити».

– Эй, Паоло, детка, как мило, что ты зашел. И не чаяла тебя увидеть! Гениально…

Это Мод, бывшая зазноба Тони, обошла фейсконтролера и уже обнимает его, увлекая внутрь.

– Шазам, отвали, он со мной! – бросает она вышибале.

Паоло, не удержавшись, подмигивает ему и шепчет на ухо:

– Шазам! И нет тебя…

Мод – настоящая ночная бабочка, в парижской тьме она как рыба в воде. Готова на все. Ее можно встретить на самых продвинутых вечеринках столицы, где шампанское и кокс текут рекой, и самых отстойных вечерах хип-хопа в Сене-Сен-Дени. Жизнь должна пульсировать, и на больших праздниках Мод орет громче сопровождающих ее мужиков. Работает она на фирме звукозаписи, но больше известна своими загулами и вкусом к сексу во всех ориентациях. У нее легендарная грудь, и она постоянно пускает ее в ход, тыча забавы ради прямо под нос собеседникам, которые от этого, как правило, теряют кто апломб, а кто хладнокровие. Их с Тони роман был столь же бурным, сколь и коротким, но компания сразу приняла ее как свою.

– Я не была уверена, что ты получил приглашение на сегодня!

– Как видишь… – лжет Паоло.

– Ты слушал альбом? Они дали гениальный концерт в «Little Big Club»…

Паоло толком не понимает, о ком речь, но ему плевать, он знает, что через пять секунд, а то и меньше, кто-нибудь окликнет ее с другого конца зала и она умчится к новым приключениям.

– Да нет, не успел…

– Тебе обязательно надо… Эй, Арно! – кричит она только что вошедшему кудрявому дылде. – Арно!

Великан машет ей в ответ.

– Паоло, Арно пришел, мне обязательно надо с ним пересечься, увидимся позже, красавчик…

Ответить он не успевает, она уже пересекла кафе и целует взасос этого самого Арно. Паоло идет к концу стойки и заказывает пиво.

Здесь спокойнее. Продавец грез, видно, еще не заходил, думает он, окидывая взглядом зал. Все столики заняты, но для танцев еще слишком рано. Какие-то люди снуют между банкетками, в основном официантки. Он замечает за столиком в углу сидящего в одиночестве молодого блондина, бритого наголо, в свитере с капюшоном, нервно выстукивающего что-то на своем Блэкберри. Другой, парень лет двадцати, стоит рядом и что-то говорит ему на ухо. Блондин упорно не желает на него смотреть. Они, кажется, спорят, в чем-то несогласны, и парень настаивает. Блондин вдруг поднимает глаза и быстро озирается; Паоло, поспешно отвернувшись, продолжает наблюдать за ними в большом зеркале за спинами барменов. Он видит банкноту, переходящую из рук в руки, потом блондин кладет что-то на стол, встает и, не оборачиваясь, идет к туалету. Тот, что стоял, нервным движением забирает купленное со стола. Паоло не может как следует разглядеть предмет сделки, но говорит себе, что, если повезет, парень может оказаться тем, кто ему нужен. Он допивает пиво и тоже направляется к туалету. Когда он входит, блондин моет руки. Встав у соседней раковины, Паоло смотрит на него в зеркале.

– Проблема? – цедит сквозь зубы толкач.

– Никаких проблем.

– Тогда чего тебе надо?

Он напряжен, как тетива лука.

– Ничего, я просто слышал, что ты продаешь одну вещь, которую я бы с руками оторвал.

– Мало ли что ты слышал.

– Я не легавый, если тебя это беспокоит…

– С чего мне беспокоиться, нет у меня ничего, говорю же.

Паоло достает приготовленную заранее пачку, в ней легко можно насчитать на глазок больше 500 евро. Парень опускает глаза на банкноты.

– Я куплю две штуки.

Толкач долго молчит. Слышны басы и грохот ударных с вечеринки техно, начинающейся в концертном зале. Хозяева работают с двух рук, концерт в 20 часов и night-club в 23 часа. Одну публику заменяют другой, и все так же крутятся автоматы с лимонадом. В туалет входит высокий парень. Блондин берет банкноты из руки Паоло.

– Жди меня у двери сортира. И мы никогда не виделись, ОК?

– Ясен пень.

Они вышли, и бритый направился к своему столику за оставшейся на полу сумкой. Но в этот самый момент послышалось завывание полицейских сирен, и три машины с включенными мигалками затормозили у кафе. Первые полицейские уже бегут в бар, вызвав всеобщую сутолоку. Львиная доля клиентов встает и пробирается к выходу, в то время как официантки торопятся получить по счетам, пока не запахло жареным. Толкач, схватив с пола сумку, кидается в дальний угол. Завсегдатаи знают, что задняя дверь выходит прямо в концертный зал. Воспользовавшись тем, что секьюрити с концерта вошел в бар, чтобы помочь справиться с паникой, он протискивается за его спиной. Паоло не так скор, и дверь захлопывается перед его носом. Она открывается только в одну сторону. Повернувшись, он направляется к выходу, но полиция уже фильтрует всех входящих и выходящих. Ему совсем не хочется провести ночь в участке, а если, как он думает, легавые здесь из-за голубых таблеток, то его уже второй раз подряд свяжут с этим делом, и, пусть даже косвенно, он знает, что это не может не привлечь внимания.

За двумя полицейскими в форме он узнает инспектора, который допрашивал его на набережной Орфевр: должно быть, тот сопоставил факты так же, как он. Он поворачивается влево, чтоб предъявить документы на контроле, показав спину вошедшему в бар Ибанезу. На улице Паоло ищет дилера, но тщетно, тот улизнул с его деньгами, не теряя ни минуты. Сегодня здесь ловить нечего, а скорее всего, он и вовсе больше сюда не сунется.

Сидя на Монике, он закуривает сигарету. Вечер только начинается, а других ниточек у него пока нет. По улице проезжает белый внедорожник, стекла опущены, гремит музыка. Четырем мужчинам внутри очень хочется выглядеть богатыми и опасными, это вызывает у Паоло улыбку.

«Посмешище не ждет количества ватт», – думает он, выдыхая колечко дыма. Dirty south Лудакриса выплескивается на тротуары. По крайней мере, хорошая музычка…

Сидя на седле и двигая головой в ритме акробатического флоу How Low, Паоло вспоминает Остиля. Как он не подумал о нем раньше? Надо ехать в Бобиньи[45].

ЧЕТВЕРГ – 23 часа

Ты непременно хочешь меня угостить. Ну и валяй, плати, мне пофиг.

Потом я пройдусь по берегам Сены. Когда огоньки баржи вспыхивают на фасадах галогенными пятнами. БАМ! Красиво.

Чем я занимаюсь по жизни?

А тебе-то что за дело?

Или ты тупой, или мне пора повесить на шею табличку с надписью: ОТВАЛИ!

Угостил, значит, имеешь на меня права?

Так ты думаешь?

Я где-то читала, что бывают другие мужчины.

Неужели?

Ну, тебе еще придется попотеть.

Я люблю эти звуки – шлеп-шлеп-шлеп, – когда маленькие волны из кильватера баржи плещутся о набережную, шлеп-шлеп-шлеп. А я иду канатоходцем по самой кромке, вперед и вперед. Каждый шаг перечеркивает предыдущий, пятка, носок, пятка носок, и моя тень на реке. Она скользит по волнам ночи.

26

Они пересекались не один раз. Остиль – в прошлом рэпер исторического коллектива «Скизофоникс», известного своими ангажированными дисками, за которые его уважают в среде хип-хопа и далеко за ее пределами. Он давно отказался от всякого сотрудничества с системой звукозаписи, и его куплеты о расизме, бытовом насилии и жизни квартала, далекие от заполонившей все мишуры, расходятся из-под полы в кругу искушенных любителей.

Остиль очень рано занялся общественной деятельностью, чтобы его идеи о равенстве и справедливости не остались мертвой буквой. Он перешел от слов к делу и вот уже больше десяти лет развивает обширную сеть благотворительности и взаимопомощи в своих кварталах, среди населения, которое республика давно бросила на произвол судьбы. К сорока годам он окружил себя «Скизос», ближней охраной из двух десятков человек, чье присутствие в городке многим очень не нравится. Муниципальные власти Бобиньи особенно не любят эту «банду», с которой ничего не могут поделать. Они не поддерживают их финансово, не предоставляют помещения, их никогда не приглашают на мероприятия группы. Скизос и народные избранники сосуществуют в холодном и взаимном безразличии. Многие наркоторговцы из близлежащих кварталов тоже видят в них помеху и регулярно пытаются вытеснить, чтобы вернуть себе изрядную территорию для бизнеса. Но Скизос, несмотря ни на что, держатся крепко, не сдают позиций и умеют ответить ударом на удар. Эти диггеры[46] нашего времени гарантируют мир в большой части города и держат на расстоянии наркобаронов. Они раздают пищу нуждающимся, получая излишки с рынка или непосредственно из ближайших гипермаркетов. Там быстро смекнули, что, если отдавать им просроченные продукты, количество краж в магазинах уменьшается впятеро. Они в выигрыше по всем статьям, приукрашивают свой «социальный имидж» и умножают прибыли. Остилю плевать, что крупные торговые сети создают себе репутацию за его счет, главное – чтобы было чем накормить бедняг, с утра выстраивающихся в очередь перед его штаб-квартирой.

На горе многочисленным коммерсантам города он недавно открыл первый в департаменте бесплатный магазин. В первые дни его полностью опустошали за несколько минут. Потом, посредством диалога и педагогических бесед с молодежью, наполнявшей корзины печеньем, и мамашами, хватавшими по дюжине упаковок подгузников сразу, Остиль сумел вправить всем мозги. Вполне можно взять то, что необходимо, а если чего-то не хватило – зайти назавтра. И в последние недели те же самые мамаши начинают приносить то, что не использовали, и просто кладут обратно на полки магазина. Он назвал магазин «Ringolevio», в честь Эммета Грогана[47], названием его книги.

Среди двух десятков Скизос есть отсидевшие срок, бывшие военные и несколько отцов семейств, все чернокожие, африканского или антильского происхождения. Появление группы в полном составе редко кого оставит равнодушным. Они умеют играть на фантазмах и страхах, которые внушают немалой части населения. Черные, мускулистые, бесстрашные и организованные. Некоторые из них мусульмане и носят длинные, черные как смоль бороды, другие – католики, протестанты, иудеи, атеисты, евангелисты, есть даже пара анимистов йоруба.

Когда Паоло затормозил перед штаб-квартирой, два мастодонта тотчас вскочили и бегут посмотреть, кто это в шлеме едет прямо на них. Паоло понимает недоразумение и открывает лицо.

– Привет, ребята, как дела?

– Добрый вечер.

– Я не вовремя?

– Как сказать.

Эти двое совсем не агрессивны, скорее даже приветливы, но за горой мышц он не видит двери штаб-квартиры.

– Я к Остилю, он здесь?

С наступлением сумерек Скизос принимают все возможные предосторожности при появлении нежданных гостей. Скверных сюрпризов на их памяти немало.

– А вы кто?

– Паоло, мы знакомы через братьев Масауи из Гут-д’Ор!

– Чего хотите?

Молодчики начинают его раздражать.

– Поздравить его с именинами!

Два цербера и бровью не ведут. Каждый мог бы сокрушить его движением плеча, и оба это знают. Они переглядываются, и тот, что повыше, расплывается в улыбке.

– Поздравь и меня, у меня сегодня день рождения, – ухмыляется он и, посторонившись, пропускает его.

Проходя мимо высокого, Паоло видит розовую треугольную нашивку Act Up[48] на плече его футболки, обхват руки цербера, должно быть, вдвое больше его ноги. Он смеется в ответ.

– Он у себя в кабинете, в конец коридора, направо.

Паоло входит в помещение рядом с бесплатным магазином, в этот час уже закрытым. На правой стене красуются два огромных постера – Анджела Дэвис со своей африканской прической и Мохаммед Али на ринге. На двери висит плакат Black Panthers Party[49] – черная пантера в центре круга, увенчанного надписью: All power to the people[50].

Постучавшись, он толкает дверь.

– Ба, да это же мой мальчик Паоло! – улыбается плечистый детина, сидящий за столом.

Он встает, посмеваясь, и гордо демонстрирует футболку, на которой написано «бригада антинегрофобии». Из-под рукавов выпирают татуировки, смесь шипов и колючей проволоки, контрастирующие с его зелеными глазами и веснушками.

– Остиль! Как дела, старина?

– Хорошо, хорошо, здесь все путем. Ты нас знаешь, здесь мы бьемся, здесь и падем. А пока… Мы здесь! – заключает он громовым голосом и снова смеется.

– Садись. Выпьешь что-нибудь, кофе, рому?

Остиль направляется к включенной кофеварке на столике в углу. С одной стороны чай, кофе, сахар и немного печенья, с другой – полупустая бутылка рома «Père Labat», стаканы, зеленый лимон и тростниковый сироп. Паоло с минуту поколебался и решил ограничиться кофе. Ему нужна ясная голова.

– Кофе.

После короткой паузы он продолжает:

– Я и не знал, что ты теперь сманиваешь своих ребят из гей-прайда?

Остиль, улыбаясь, протягивает ему чашку кофе.

– Ты про Бена, что за дверью?

– Не знаю, парень с нашивкой Act Up!

– Да, это Бен. Он здесь с самого начала, Бенни. А что? Ты стал гомофобом на старости лет?

– Ничего подобного, но это нечто – увидеть здесь парня с такой эмблемой.

– А ты думал, что за кольцевой дорогой пидоров нет? Любить их здесь не любят, что правда, то правда. Но есть они в каждом квартале, и тем лучше. Этот малый – распоследняя тетка, а еще он, вне всякого сомнения, самый из нас крепкий. Если кто попытается его этим подколоть, того Бен пополам сложит и в унитаз засунет, да так, что он там и останется. Этот парень крут, насмешек не терпит, особенно на эту тему, а так – сущий ангел.

– ОК, ОК, мне просто было любопытно.

– Что же привело тебя на территорию Остиля[51] в субботу вечером?

– Ты слышал об этих голубых таблетках, от которых перемерла уйма народу в последние дни?

– Еще бы я не слышал. Мальчонка, родственник одного из наших, в их числе.

– Вот как? Мне жаль…

– Мне тоже.

– А что ты об этом знаешь?

– Почему тебя интересует это дерьмо, Паоло, ты что, не терзаешь больше гитару?

– Терзаю, терзаю, я просто навожу справки для одного друга… Он тоже потерял на этом близкого человека.

– А почему твой друг не поинтересуется сам?

Паоло знает, что терять ему нечего, и выкладывает правду.

– Послушай, я с недавних пор работаю на него в частном сыскном агентстве.

Остиль аж присвистнул сквозь зубы.

– Ну и ну! Паоло детектив? Черт… Впечатляет!

– И, как я тебе уже сказал, друг моего босса недавно был найден мертвым. Он попросил меня разузнать.

Улыбка исчезла с лица Остиля, он встает, распрямив внушительный торс, и садится на край стола рядом с гостем.

– Мы тоже постарались разузнать все, что касается этого дела. И самое удивительное, что пока ничего не выяснили, ничегошеньки, ни грамма. А ты ведь знаешь, в наркоторговле всегда что-нибудь да всплывет. А тут – ничего, и это странно. К тому же поговаривают, что ребята в подвалах начали фабриковать спиды в голубых пилюлях, чтобы соответствовать спросу, а это может еще больше запутать следы.

– Они уже на улице?

– Нет еще, думаю, в подпольных лабораториях вкалывают вовсю, знают ведь, что такая лафа долго не продлится.

– Можешь рассказать мне про того мальчонку?

– Это двоюродный братишка Деда. Поехал оторваться на вечерок в Париж. Он умер не сразу, а только через двое суток, вот что уму непостижимо. Эта дрянь – просто бомба замедленного действия.

– Ты знаешь, где он провел ту ночь?

– Точно не знаю, он говорил, что просто шлялся по Парижу, в основном в районе Аббес.

– Точнее не сказал или, может, упоминал, у кого купил вещество?

– Он и сам толком не помнил, наверное, крепко обдолбался. Зато вот что он нам дал.

Остиль обходит стол, выдвигает один из ящиков и, достав оттуда коробочку из прозрачного пластика, щелчком посылает ее по столу к Паоло. Внутри перекатываются два маленьких бирюзового цвета шарика. Глаза обоих устремляются на таблетки.

– Дерьмо… – вырывается у Паоло.

– Точно. Он дал нам это утром, когда понял, что проглотил вчера, олух царя небесного. Малыша совсем развезло, но он думал, что ему уже ничего не грозит, и мы тоже. Он рассказал нам, что помнил, немного, конечно, мол, отрывался на крутой вечеринке где-то на улице Лепик, и всякой дури там было завались.

– Больше ничего о вечеринке?

– Нет, пригласила его вроде компания папенькиных сынков, в баре они познакомились… А ведь я ему говорил, чтобы осторожней выбирал друзей, – цинично добавляет он.

– А потом?

– Да ничего особенного, принял он эту дрянь, а вечеринка не задалась, он поцапался с какой-то компашкой фашистов, и его оттуда выперли.

Паоло берет коробочку в руки и смотрит на голубые шарики.

– И что ты с ними будешь делать?

– Пока не знаю. А что, может, тебе хочется заторчать?

– Нет, но я подумал, если ты не знаешь, я бы взял их с собой, показал боссу, может, удастся что-нибудь выяснить.

Остиль пристально смотрит ему в глаза, ничего нельзя прочесть в его стальном взгляде, но Паоло чувствует, что он размышляет. Наконец здоровяк берет коробочку, сжимает в кулаке, ни слова не говоря, подходит к Паоло и тычет ею ему в грудь.

– Я тебе ее дам при одном-единственном условии.

– Слушаю.

– Если что-нибудь накопаешь, повторяю, хоть что-нибудь, сразу доложишь мне.

Он смотрит на него, не мигая.

– Если узнаю, что ты что-то от меня скрыл, буду очень, очень недоволен. Мы друг друга поняли?

– Нет проблем.

– …

– Если что-нибудь выясню, ты об этом узнаешь.

– Дай-ка мне твой телефон.

Паоло инстинктивно пятится, не понимая цели маневра.

– Не паникуй, я просто установлю одно приложеньице, мы его используем среди своих. Введу в базу свои координаты.

Несколько минут Остиль что-то делает с телефоном.

– Вот, готово. Смотри, когда открываешь приложение, попадаешь прямо на эту красную кнопку. Типа «911» для черных. Нажимаешь – и я сразу узнаю, где ты находишься. Это может пригодиться в таких передрягах. Жми смело, днем и ночью. Если мы можем тебе помочь разогнать паразитов, что травят нас этим дерьмом, положись на нас.

– ОК.

Паоло встает и идет к двери, все сказано, добавить нечего.

– Паоло! Ты береги себя, парень! Типы, которые промышляют этой дрянью, сейчас наверняка собственной тени боятся.

– Не беспокойся, все путем!

Подняв руку в прощальном жесте, Паоло закрывает за собой дверь.

На улице он закуривает сигарету. Стражи у двери сидят на стульях и смотрят видео в телефоне, похохатывая, как два кита. Он достает телефон и звонит Шале, возвращаться домой все еще слишком рано.

– Алло?

– Паоло!

– Как оно там? Что делаете, отрываетесь?

– Слушай, мы в студии, едим торт и накидываемся мескалем, празднуем день рождения подружки… забыл чьей. Заглянешь?

– Ага, еду.

Ему надо развеяться, а лучше вечеринки в студии «Play» для этого не придумаешь. Разогнав Монику, он выезжает на автостраду А3, потом на кольцевую и добирается до улицы Труа-Фрер меньше чем за двадцать пять минут.

27

Народу в студии полно. Ударную установку оставили, а остальное оборудование свалили в угол, все расселись, кто на чем. Он не был здесь после той открытой репетиции. Следующие отменили одну за другой по разным причинам, никто на них особо и не настаивал. Всем нужно было время, чтобы отвлечься от неприятностей, и Шала в этом смысле, похоже, взял быка за рога. Ударник встает и протягивает Паоло стакан мескаля с шампанским.

– Идем, познакомлю.

Он берет его за руку, увлекая в глубь студии, выдергивает откуда-то подушку и садится с одной из группок.

– Паоло, это наша малышка Франсуаза, у нее сегодня день рождения! А это Кристина.

– Кристель, – поправляет та.

– Да, точно, Кристель, а это…

– Надеж.

– Да, Надеж, и Поль, дружок Франсуазы.

– Жан-Поль…

– ОК… ОК, – смеется Шала.

Он, похоже, уже лыка не вяжет. Звуковым фоном Паоло узнает один из последних альбомов «Flaming Lips», The Terror, ударник ставит его, только когда совсем улетает. Переборы гитары мешаются с навязчивым грохотом ударных и каким-то рептильным голосом, делая обстановку совершенно нематериальной. Как будто идешь в сиропе или в майонезе. Малышка Франсуаза протягивает ему тарелку с куском торта.

– Я сама его испекла, скажешь, как тебе.

– Спасибо и с днем рождения.

Она дарит ему улыбку.

Торт изумительно вкусный, атмосфера непринужденная, Паоло ложится и закуривает.

Пытаясь дотянуться до пепельницы, которую Шала всегда оставляет на своей установке, он чувствует, как растекается внутри тепло, а перед глазами все плывет. Он поворачивается к Франсуазе, которая по-прежнему рядом с ним.

– Слушай, а он непростой, твой торт, а?

Она лукаво улыбается.

– А то как же, я кондитер! Это десерт с тремя сортами шоколада и хрустящей карамелью, мое собственное изобретение.

– Гм… Но я имел в виду другую начинку, ты туда чего-то подсыпала?

– А-а, действительно, Шала тебя не предупредил?

– Нет, хотелось бы узнать, что там.

– Извини. Но, знаешь, у меня все качественное, экологически чистое. Этот я испекла на афганском масле первого отжима.

– ОК, понятно.

Паоло чувствует, что приход будет жестким. Он предпочел бы сегодня иметь ясную голову. Он с трудом поддерживает разговор с Надеж, своей соседкой, и тщетно пытается вернуться на землю, но голова уже выделывает мертвые петли. Вскоре он понимает, что резьбу сорвало окончательно, и дает себе улететь. Ему остается только ждать, пока это пройдет. Они смотрят друг на друга и одновременно заходятся смехом на добрых пять минут. Поехали, бесплатный круг на «Спейс Маунтин».

Мир он видит теперь лишь промельками!

Комната колышется

в асимметричных судорогах

откатывает

Шала колотит по ударным в ритме музыки

Он пытается открыть пиво долго-долго

или всего секунду

время не существует

идет как хочет

секунда

час

резина растягивается, сжимается

1 = Все

Звук приглушен

свет на сетчатке

У стен есть запахи

Музыка заполняет каждый миллиметр, свободный от тел

Перемешиваются все я

Ты

Они

1 = Все

Паоло видит себя, закрывающего дверь подсобки. Надеж вошла первой, она оборачивается и притягивает его к себе. Целует взасос, их языки горячи. Она стаскивает с него футболку и расстегивает ремень. Он расстегивает клетчатую рубашку брюнеточки, освобождает от бюстгальтера груди. Они большие, тяжелые, с широкими розовыми сосками, он берет левый губами, а она запускает пальцы ему в трусы. Взяв в руку его дружка, медленно массирует головку. Он задирает ее юбку и гладит ноги, а сосок у него во рту начинает твердеть. Сдвинув одним пальцем трусики, он ласкает густую поросль. Она теплая, влажная. Он спускает трусики на пол. Она садится лицом к нему на стоящий позади усилитель и раздвигает ноги. Он входит в нее одним махом. Войдя, едва движется, а она вцепилась в него и дышит все чаще. Он начинает медленно, взад-вперед, постепенно ускоряясь. Несколько минут они двигаются в рваном, убаюкивающем ритме. Надеж обхватила его ногами, массирует спину, водя ими сверху вниз, стоны все громче, она бормочет какие-то невнятные слова, заглушенные музыкой и грохотом ударной установки. Потом вдруг напрягается под ним, словно оцепенев, замирает в ожидании волны, и он тоже чувствует ее приближение. Погружается глубже, толкается бедрами резче, ускоряется в последний раз, уже не в силах сдержать оргазм, и они кончают одновременно.

Потом они долго остаются друг в друге, в звуках музыки, снова улетая в наркотический дурман. Наконец девушка встряхивается, высвобождается, улыбаясь ему, одевается, целует его в щеку и уходит.

Певец торчит в подсобке еще четверть часа, он оделся и сидит на куче спутанных проводов. Дурман не проходит, он обдолбан вусмерть. Из последних сил сконцентрировавшись, он встает, подбирает свои вещички и уходит из студии, ни с кем не попрощавшись; никто, впрочем, этого не заметил, всем плевать. Половина народу разошлась, остальные лежат на полу в свалке замедленно движущихся тел. Он подходит к Монике и понимает, что вести не в состоянии, запирает байк и идет пешком в сторону сквера Сакре-Кер. Медленно шагая, минует фуникулер, в голове крутится музыка к фильму «Меня зовут Никто». Он пытается насвистеть мелодию Морриконе, но получается пук, и он улыбается. Торт с начинкой все еще действует, ледяной пот течет по лбу и по спине. Паоло постоял несколько минут, держась за столбик-ограничитель пешеходной зоны, чтобы в глазах перестало двоиться. Решетка сквера перед ним тянется, кажется ему, до самого горизонта. Она течет, колышется высокими, сильными волнами, словно знамя бьется под бешеным ветром. Он цепляется за первые прутья, надо крепко держаться за решетку, чтобы не унесло, течения сильны, а шквалы грозны. Мыс Горн посреди Монмартра. Он медленно продвигается вперед, отвоевывая метр за метром. Каждый шаг как победа. Каждая нога весит тонну, подошвы вязнут в асфальте. С трудом миновав сквер, Паоло тащится по улицам до Шато-Руж, держась за стоящие у тротуара машины, и ему кажется, что он идет много часов. Идет, борясь с волной, со встречными ветрами ночи. Город пуст, его жители как будто вымерли.

Огни светофора на бульваре Барбес живут своей жизнью, как заевший электрический бильярд, без всякого логичного ритма, красный, зеленый, городские метеориты, красный, желтый и снова красный. Паоло переходит бульвар у метро и быстрее преодолевает последние метры до своей квартиры.

Взобравшись на третий этаж, он отпирает дверь и захлопывает ее за собой. Прямо в прихожей раздевается донага, оставив одежду кучей на полу. Включает музыкальный центр, запускает уже стоящий в нем диск, Sun Structures группы «Temples», и ложится на кровать, раскинув руки. Он не может шевельнуться, тело парит в метре над матрасом, глаза закрыты, а пластинка кончается. Встать нет сил, и тишина вновь окутывает ночь, а его мозг крутится со сверхзвуковой скоростью. Завтра он повидает Берди, еще раз с ней поговорит, встанет пораньше и дождется ее у подъезда. Голубые таблетки и трупы проплывают перед ним, он засыпает.

28

Разбудил его, наверное, шум на лестнице или у соседей. Паоло еще не в себе. Мысли путаются, он думает, что пора идти, надо поговорить с Берди, берет красный халат и выходит. Только тогда, немного очухавшись, видит, что стоит на лестничной площадке, босиком, а дверь только что захлопнулась за ним. Он зажигает свет на лестнице. Адреналиновый шок мгновенно приводит его в чувство.

Он вяло толкает дверь, потом, разбежавшись, пытается высадить ее плечом. Вкладывает в этот удар все силы и вскрикивает, больно стукнувшись о дерево. Делает вторую попытку, третью, десятую, но дверь не поддается ни на миллиметр.

– Ну ты и мудак, – вырывается у него.

Присев на ступеньку, он размышляет. Есть только два варианта: вернуться на улицу Труа-Фрер, рискуя поцеловать замок, или пойти в агентство. Виноваль живет в соседней с офисом квартире, если повезет, он застанет патрона дома и позаимствует у него какую-нибудь одежду. Шансы фифти-фифти, а код подъезда он уже знает наизусть.

Паоло идет в сторону метро «Симплон». Мелкий весенний дождик начал заливать улицу, пока он спал, и он поднимает воротник халата.

По дороге ни один клошар, запоздалый гуляка или любитель кебаба с бульвара не сделали ему замечания. Босиком, в красном халате и с грозным лицом – связываться никто не рискнул.

Когда он добрался по адресу, у него зуб на зуб не попадал, и набрать код правильно ему удалось не с первой попытки; злой как черт, он поднимается по лестнице. На нужном этаже стучит одновременно в обе двери, дом безмолвствует. Он стучит еще и еще – ответа нет. Не в силах идти в студию, он сползает на коврик под дверью. По лестнице с тихим свистом гуляет сквозняк. Свернувшись клубочком, Паоло прижимается к двери и через несколько секунд уже спит.

Таксист высадил Виноваля у подъезда, занимается рассвет. Он предпочел уехать один, аромат ночной встречи еще витает вокруг него, мешаясь с его собственным. Он разбит, от лодочек болят ноги, он снимает их и, взяв в руки, вызывает лифт.

Выходя из кабины, он видит что-то красное на коврике. Бомж, клошар, нарик или просто пьяный. Подойдя ближе, Виноваль трогает спящего за плечо. Он все равно собирался сварить себе кофе, можно и на двоих. Парень открывает глаза и поворачивает голову, бормоча что-то невнятное. Виноваль узнает юного Паоло. От удивления он инстинктивно пятится. Но бежать, прятаться слишком поздно.

Паоло тоже узнал его сразу, хотя в полутьме лестничной площадки перед ним стоит женщина.

– Что с тобой, Паоло?

– Э-э… Вроде все нормально.

На лестнице загорается ослепительный свет.

– Да, я знаю, ты не ожидал увидеть…

– Увидеть вас одетым женщиной? Да, правда, не ожидал. Что вы…

Слова замирают на языке, когда он смотрит на свой промокший халат и понимает всю абсурдность ситуации. Виноваль улыбается.

– Как и я не ожидал увидеть тебя в шесть часов утра, спящего под моей дверью в красном халате и насквозь мокрого.

– Кажется, у нас обоих был долгий вечер.

– Да, похоже на то… Зайдешь выпить кофе или будешь обсыхать здесь?

– Не отказался бы от кофе.

Они входят и направляются в кухню.

– Можно задать вам один вопрос?

– Пожалуйста, Паоло.

– Я не хочу лезть не в свое дело, но ведь и в тот раз вы собирались не на костюмированную вечеринку, правда?

– Да, не совсем. А ты – что ты делаешь в чем мать родила под моей дверью среди ночи?

– Это долгая история, вам будет неинтересно.

– Надо полагать, непростая твоя история, если ты постучался именно ко мне.

– Это скорее случайность. Просто перебрал десерта. Вишенка на торте переполнила чашу.

– Гм…

– А вы – в чем ваша фишка? – неловко допытывается Паоло. – Любите шляться по ночам, вырядившись бабой, клиентов ловите?

Взгляд Виноваля становится жестче, каждый раз у него это чувство. Как будто вывалялся в грязи.

– Мне уже не к лицу и не по летам «шляться», «рядиться» и тем более «ловить клиентов».

Паоло опускает глаза, он не хотел его задеть, просто для юмора рановато. Виноваль подносит чашку с обжигающим напитком к губам и впервые начинает описывать, объяснять все, что с ним происходит уже так давно. Возрастающее удовольствие носить женскую одежду и способность почувствовать себя женщиной. Косые взгляды, вопросы, муки, а потом – радость, гордость и, наконец, любовь.

– Знаешь, я не обижусь, если ты решишь бросить работу. Ты бы все равно узнал это рано или поздно. Как бы то ни было, я решил, что с первого января будущего года стану одеваться только женщиной, и плевать на тех, кому это не понравится, это будет их проблема, не моя.

– С какой стати мне бросать работу? Не вижу ни единой причины это делать, а вы?

Виноваль улыбается.

– Скажите только, как вас называть, патроном или патроншей, а все остальное – дело хозяйское, мне от этого ни жарко ни холодно.

– Тебе положить сахар в кофе?

– Никогда!

– Прошу, месье, кофе подан.

29

Паоло уходит ранним утром в одолженной Виновалем одежде, с халатом в пластиковом пакете. Он позвонил из конторы слесарю, тот ждет его у подъезда, солнце уже высоко. Выйдя из душа, Паоло говорит себе, что если поторопится, успеет до ухода Берди. Сегодня воскресенье, и ему хочется ее увидеть.

Припарковавшись на площади Бастилии, он садится в закусочной напротив дома за чаем с мятой. Ждет всего несколько минут – и она выходит. Одетая как в то воскресенье, когда он последовал за ней в Шату. Это было месяц назад, гнусный ритуал, стало быть, ежемесячный, и повторится сегодня. Пропустив ее вперед, он идет следом, отлично зная, куда она направится.

Все происходит как в прошлый раз, но сегодня он предпочитает держаться на расстоянии. Знание того, что происходит в нескольких метрах, мгновенно зажгло у него внутри огненный шар ненависти, игла снова пронзает его, но устраниться он уже не может. Перед глазами встают картины убийства. На этот раз он будет не в состоянии наблюдать и не вмешаться. Эти старики поплатятся, так или иначе.

Заняв позицию на опушке леса, он старательно щелкает фотоаппаратом, снимает их одного за другим в жутковатом дефиле. Когда хождение туда-сюда прекращается, убирает аппарат и закуривает. Ему представляется, как Берди сидит на земле, приводит в порядок одежду и пытается сквозь слезы стереть грязь и растекшуюся по платью сперму. Его трясет, ярость готова выплеснуться наружу. Подняв голову, он видит кружащих среди облаков птиц, маленьких черных птичек, наверное, это ласточки. Он не слышал, как она подошла.

– Какого черта ты здесь делаешь?

Перед ним стоит Берди.

– Какого черта ты здесь делаешь, я спрашиваю? Твою мать, тебе здесь нечего делать!

– Да.

– Что – да? ЧТО – ДА?

– Мне очень жаль.

Он чувствует, что к глазам девушки подступают слезы. Она борется изо всех сил, чтобы не расплакаться, застигнутая врасплох в личном аду. Взяв себя в руки, пытается говорить спокойнее:

– Извини, но ты должен мне сказать, что ты здесь делаешь. Что вызнал, что видел. Мне надо знать. Сейчас же.

– Хорошо, пойдем, поговорим по дороге.

Не дожидаясь ответа, он направляется к выходу из парка, ему хочется уйти отсюда как можно скорее.

Она идет рядом и молчит. Оба знают: то, что будет сказано в ближайшие минуты, неизбежно изменит все. Он решается.

– Я не знаю, что тебе сказать и как сказать, чтобы не ляпнуть глупость и не обидеть тебя, но, знаешь, я тебя не осуждаю.

Лицо Берди каменеет, она останавливается.

– Ты давно здесь?

– С самого начала.

Она закусывает губу.

– Ты думаешь, я простигосподи, да?

– Ничего я не думаю.

– Ну, конечно!

– Ей-богу. Но только я не знаю почему… Ну почему ты…

– Почему я – что? Почему беру в рот у стариков? Почему стала губкой для спермы? Это тебя интересует?

– Да… нет… не знаю.

– Если я это делаю, то не ради денег, у меня свои причины.

– Могу себе представить.

– Ничего ты не можешь себе представить, поверь, ты просто дурачок, прилип ко мне, чего тебе надо?

– …

– И вообще, почему ты здесь в воскресенье с утра? И почему я повсюду натыкаюсь на тебя в моей гребаной жизни? А? Только не говори, что случайно, а то у меня крыша съедет.

Они идут дальше. Поколебавшись, Паоло решил сказать минимум. С такой семейкой, как у нее, она имеет право знать. Он рассказывает ей про свою работу в агентстве, про ее мать, которая беспокоится из-за денег и заказывает слежку, про первую поездку в Шату.

– Вот дура, значит, ее деньги волнуют? Никогда она ничегошеньки не поймет, уткнувшись носом в свою кубышку. И давно ты за мной следишь?

– Начал за несколько дней до того, как ты меня засекла.

– В общем, я была права. Ты грязный легаш.

– Не совсем, всего лишь частный сыскарь.

– Какая разница, зарабатываешь на жизнь, копаясь в чьем-то дерьме. Ты кайф ловишь от чужих проблем? А? Это же надо – девушка из хорошей семьи отсасывает у стариков по воскресеньям, киски старухам вылизывает, чуть челюсть не свернула от усердия! Представляю, как ты потешался.

– Мне очень жаль.

– Прекрати это повторять, ты меня бесишь.

Она вздрагивает, резко останавливается, ее трясет, и слезы текут по щекам. Она садится на капот машины и дрожит, обхватив себя руками.

– Не надо мне ничего говорить, не надо ничего объяснять, если не хочешь. Тебе нечего оправдываться, но от того, что я видел, у меня волосы встали дыбом, и я просто не могу понять.

– Да что ты вообще можешь знать? Ты – на байке, с гитарой со смазливой мордахой?

– Ничего, я ничего не знаю.

– …

– Не будем ни о чем говорить, если ты не хочешь. Я могу вообще уйти, если тебе будет легче.

– Нет, останься.

– ОК.

– Чего ты не знаешь – если я прекращу этот бордель, будут последствия, и не только для меня.

– Как это?

– Больше я ничего сказать не могу. Знай только, что это продолжается так давно, даже и не вспомню… С моих двенадцати лет.

Паоло опускает глаза, смотрит в землю.

– Моей младшей сестренке Люси только что исполнилось тринадцать. И я отлично понимаю их намеки, когда они говорят о ней, кровососы.

– Ты же могла подать жалобу?

– Ты не знаком с моей семьей, у них очень, очень длинные руки и до ужаса много денег. А у меня нет никаких доказательств, только мое слово против их.

– Ты думаешь, что теперь они примутся за нее?

– Я не думаю, я уверена, они мне сказали это открытым текстом. А я, похоже, становлюсь для них слишком стара. Ты не представляешь, что творится за коваными оградами буржуазных вилл в западных пригородах.

– Что ты можешь сделать, что мы можем сделать?

– «Мы»? Кто это – «мы»? Нет никаких «мы»! Ты что себе думаешь? Если ты кое-что обо мне знаешь, так уже и «мы»?

– Прости.

– Пока я знаю одно: так продолжаться не может, и нельзя допустить, чтобы они принялись за Люси.

Паоло достает пачку сигарет и протягивает ей одну. Она берет ее, встает и идет дальше.

– Уедем, этот город меня убивает.

На обратном пути оба молчат. У его мотоцикла на площади Бастилии она целует его в щеку и уходит, не оглядываясь.

ВОСКРЕСЕНЬЕ – 19.45

Я захлопнула за собой дверь

Кто я?

Проклятая?

Порченая?

Невезучая? Это у меня вторая кожа?

Грязная?

Костяшки пальцев отскакивают от штукатурки

Я бью

еще и еще

Кровавые идеограммы

За стеной орут

Трещины

Разломы

И вся чернота внутри

Пусть он себя увидит

Никто туда не смотрит

Никто

Это не мое

Это туда вложили

Это сделали

Это липнет ко мне

Прогнать его?

Заменить его?

Как?

Чем?

Моя голова бьется о стены

Ногти прокладывают от локтя до запястья

Борозды плоти

Копать

глубже

и пусть течет

30

Сколько ни раскладывает Ибанез свои списки так и этак, без новых фактов они ему ничего больше не говорят. Сопоставления, которые привели его в «Кафе-Хром», подтверждают, что он не ошибся. Дилер действительно начал свое турне в квартале Оберкампф, но как будто растворился в воздухе.

Каждое утро он шлет сообщение сестре. Та молчит, и он так и не знает, где она. Он хочет понять, дознаться, вправду ли есть связь между Энкарной, Рейнальдом и книгой. Инспектор скопировал из нее целые пассажи и прикрепил их кнопками к стенам в своем кабинете. Еще не вполне осмыслив все это, он чувствует, что эти слова имеют отношение к делу.

Он ищет в своих папках программу центра на улице Сен-Рюстик. Ему придется вернуться туда с более официальным визитом, чем в прошлый раз. Попытаться хоть что-нибудь вытянуть из участников и показать несколько фотографий. Уравнение с тремя неизвестными не дает инспектору спать, ему необходимо решить его и убедиться, что сестра в безопасности.

По дороге в свой кабинет он зашел в компьютерную службу, которой поручено наблюдение за страницей фейсбука. Программист сообщил ему, что есть подвижки вокруг нового события, планирующегося, по всей вероятности, на следующий уик-энд. Ибанез настоял, чтобы на этот раз они не остались вне игры, он хочет держать все под контролем и не допустить новых жертв.

В среду Паоло пришло сообщение на его аккаунт в фейсбуке.

«Готов к единственной в своем роде вечеринке, дружище?»

Он ответил тотчас же.

«Всегда готов!!»

«Будь на связи в субботу после обеда, тебе скинут ссылку на сайт, где найдешь всю инфу!!!»

«ОК, заметано».

«Заготовь заранее сотенную, это цена входного билета. Плата при входе».

«Сотню, нет проблем».

«Тогда до скорого, тебя ждет ГОЛУБАЯ ЖУТЬ ☺ )))».

От последнего сообщения по позвоночнику побежали мурашки. Этот тип напрямую предлагает ему поставить на карту свою жизнь на вечеринке, вот так запросто и с шуточками. В голове Паоло будущее мира становится еще мрачнее.

Он не заметил, как прошла неделя, мыслями и телом уже весь там, в уик-энде, напряжение растет с каждым днем. Для разрядки он каждый вечер прилежно ходил в спортзал боксировать. Каждую тренировку заканчивал парой раундов с желающими, которые редели день ото дня, ведь бил он все сильнее.

Все это время Паоло старательно избегал улицы Рокетт и специально делал крюк, чтобы не встретить Берди. Он не знает, что ей сказать, не знает даже, что теперь чувствует к ней, и это повергает его в смятение и тревогу.

В субботу ровно в час дня он включил свой макбук. Сидя на кровати с кофе и сигаретой, прокрутил страницу фейсбука и прочел последние опубликованные посты. Он поставил звуковым фоном последний диск NIN и распахнул настежь окна. Уличный шум начала солнечного уик-энда заполнил квартиру и перемешался с музыкой Резнора. В Гут-д’Ор наконец наступила весна.

Прочитав последние комменты, Паоло понимает: что-то случится, и очень скоро. Следуют одно за другим селфи в костюмах, приготовленных для вечеринки, и нескончаемая череда постов один другого истеричнее. Каждую секунду появляется то новый комментарий, то новая фотография. «Мы еще на этом свете» разжигают страсти, вновь ставя на кон свою жизнь. Всему этому мирку, похоже, не терпится сыграть партию в русскую рулетку. Вечеринка называется «Year zero – Day zero».

Он ждал до вечера, курил сигарету за сигаретой и каждый час варил кофе. Ровно в шесть пришло первое сообщение в мессенджер.

«Привет, везунчики! Первое указание, первая ниточка, первое рандеву! Парк Бют-Шомон. Идите вверх, вверх и найдите мою корзиночку. Когда найдете, оставьте в ней открытку с вашим телефоном. Почтальон будет забирать их каждые пятнадцать минут. 20 часов, 20.15, 20.30, 20.45 и т. д. Быть там в это время запрещено, приходите до или после, кто пересечется с почтальоном, будет исключен!! Хорошенько выбирайте открытки, предусмотрен приз за самую красивую…»

Затем, пятнадцать минут спустя:

«Не забудьте мобильный интернет, он вам понадобится!!!»

Паоло смотрит на часы, встает с кровати и надевает первое, что попалось под руку. Ставит мобильник на зарядку и думает, что по дороге надо купить открытку и снять наличные. Когда с ним свяжутся, придется плыть по течению, паузы не будет, он должен быть готов. Он выбрал в магазинчике рядом с домом рекламную открытку Коффи Оломиде, певца из Конго, донельзя кичевую и вдобавок бесплатную, взял еще две пачки сигарет и жвачку – вечер обещает быть долгим.

В 19.30 он садится на байк и едет в сторону XIX округа. Улицы черны от толпы, террасы кафе переполнены, термометр обещает теплый вечерок.

Оставив мотоцикл перед мэрией XIX округа, он входит в парк. «Идите вверх, вверх…» – сказано в сообщении. Он смотрит на план, подходящими представляются два варианта: ресторан «Роза Счастья» в верхней части сада и Бельведер Сивиллы, небольшая ротонда на вершине скалы в центре парка. Посмотрев на часы, он выбирает более отдаленную точку, огибает озеро и поднимается к ресторану. Дни стали длиннее, потеплело, и террасу уже берут штурмом. Секьюрити отлавливают проныр, пытающихся пройти в обход очереди, больше сотни человек уже заняли места, пьют и беседуют. Паоло заключает, что вряд ли рандеву назначено здесь, слишком легко пропустить «почтовый ящик», да и организаторы при своей подозрительности не выбрали бы такое людное место. Он снова смотрит на часы: 19.58, на вторую точку до первого прихода почтальона не успеть. Паоло решает спокойно вернуться назад и подняться к ротонде по мостику, что позади памятника, дождавшись пяти минут девятого, чтобы войти. Одновременно с ним по лестницам поднимается пара, все ищут «корзиночку». Первой ее находит женщина: в голубой коробке, украшенной смайликом, уже лежат несколько открыток. Следом подходит шумная троица; Паоло бросает свою открытку в коробку, спустившись по лестнице, выходит из парка и садится за столик в бистро напротив с телефоном в руке. Остается только ждать следующего сообщения.

Люди Ибанеза раздобыли информацию о рандеву только в 18 часов. Им надо реагировать быстро, выставить наружное наблюдение и отправиться на отлов свидетелей. Прежде всего инспектор хочет перехватить почтальона или кого бы то ни было, кто выведет его на высшие звенья цепочки.

Сидящий на террасе Паоло узнал сыщика, который выходит из машины без опознавательных знаков в сопровождении троих мужчин. Снова они оба идут по одному и тому же следу. Полицейские вошли в парк, разделившись на две группы.

Ибанез ставит на Бельведер Сивиллы, вряд ли «почтовый ящик» может быть где-то еще, учитывая топографию парка. С одним из своих людей он занимает позицию в конце мостика и отправляет двух других к подножию лестницы, только этими двумя путями можно попасть к ротонде. Ни один приближающийся к ней человек от них не ускользнет. Предпочитая прикрыться по всем фронтам, он послал молодого полицейского, переодетого в толстовку, положить в ящик открытку. Если почтальон не попадется, он сможет отслеживать информацию через фейсбук.

В 20.30 парень в форме доставщика пиццы рысцой пробежал мимо них, остановившись у коробки, забрал открытки и бегом удалился. Ибанез последовал за ним на почтительном расстоянии, чтобы не быть замеченным. У одного из южных выходов парень бросил открытки в водосточный желоб и вернулся в парк. В 20.45 Ибанез позвонил коллеге, оставшемуся у ротонды:

– Что-нибудь происходит?

– Да, тут настоящее дефиле уже несколько минут. Человек пятнадцать положили открытки, и еще один доставщик пиццы только что их забрал, он, должно быть, спускается по лестнице.

Ибанез пустился бежать, набирая номер одного из своих людей, оставшихся внизу.

– Жо, сюда идет доставщик пиццы, берите его, только без шума.

Когда Ибанез спустился, двое полицейских уже увели почтальона в грот, пустой затемно. Мальчишка явно напуган неожиданным оборотом событий. Переводя дыхание, инспектор подходит к парню.

– Подрабатываешь почтальоном нынче вечером?

– Что? Я не понимаю, о чем вы.

– Тебя видели, ты только что забрал открытки из коробки.

– Какие открытки?

– Вот эти, – вмешивается Жо, протягивая ему небольшую стопку почтовых открыток. – Те, что ты выбросил, когда я велел тебе остановиться.

– Они не мои, месье.

– Послушай, – говорит Ибанез, – меня интересуешь не ты. На тебя мне плевать. Но я хочу знать, кому ты их относишь, кто тебя нанял и все, что тебе об этом известно.

– Я ничего не знаю, м’сье ажан, честное слово.

– Я не ажан, я инспектор Криминальной бригады. Криминальная бригада – тебе это что-нибудь говорит? Я здесь не ради дури, которая у тебя в кармане. Мое дело – преступления, и поверь мне, в твоих интересах выложить мне сразу все, что знаешь, если не хочешь сесть за соучастие в убийстве.

– Я требую адвоката!

– Ты где, по-твоему? В дерьмовом сериале? Здесь тебе не будет никаких адвокатов, и не мечтай.

Он подходит к мальчишке вплотную.

– Или ты говоришь мне все, что знаешь, и ночуешь сегодня дома, или большой Жо – вот он, за моей спиной, – наденет тебе новенькие браслетики, и ночь ты проведешь в камере, будет время подумать.

– Если я скажу вам, что знаю, вы меня отпустите?

– Обещаю!

– …

– Я тебя слушаю.

– Вообще-то я мало что знаю. Ну, работаю в «Пицца-Фаст», там, в конце проспекта. На днях какой-то здоровенный мужик в шикарном прикиде подвалил к нам на улице. Лавочка уже закрылась, остались только Рашид, Сами и я, типа покурим по последней и по домам.

– И?

– Ну, нарисовался он и предложил нам бабок типа за участие в игре, он, мол, игру устраивает в следующую субботу. Всего и делов – забирать открытки каждые пятнадцать минут, все чисто, триста евро каждому наличкой за работу с восьми до полуночи. Ну, мы решили, почему бы нет, тем более что этот мужик отстегнул задаток, по сотне на нос, и сказал, что в воскресенье вечером придет рассчитается, если мы не подведем.

– Больше ничего?

– Нет. Только потребовал, чтобы время соблюдали минута в минуту, а попробуй-ка с доставкой пиццы, патрон уже ворчит.

– Как выглядел этот человек?

– Ну… высокий, прикид что надо, пальто, галстук и все такое…

– Блондин, брюнет, рыжий?

– Блондин.

– Волосы короткие, длинные?

– Вроде короткие.

– Глаза?

– Хрен знает, я на цвет глаз у мужиков не смотрю.

– Ладно, ясно.

– Да еще и очки на нем были.

– С оптическими линзами?

– Да, с оптическими.

– Хорошо. Еще что-нибудь можешь сказать?

– Нет, он только велел нам бросать открытки в коробку, спрятанную в водосточном желобе. Телефоны наши взял на всякий случай и сказал, что, может, позвонит, если место изменится. Вот и все.

– Ладно, ты пока продолжай как ни в чем не бывало. Напиши мне вот здесь свой телефон и дай свое удостоверение личности этому месье, что за тобой. Паче чаяния тот тип позвонит или произойдет хоть что-нибудь, набери меня немедленно, если не хочешь вляпаться в дерьмо по полной. Понял?

– Да, месье.

Ибанез набирает записанный номер, и телефон курьера звонит.

– Хорошо, можешь идти.

Паоло видит, как Ибанез и его коллеги выходят из парка. Двое направляются к южным воротам, а двое других садятся в машину без опознавательных знаков, припаркованную у мэрии. Только в десять на его телефон приходит новое сообщение – ссылка. Он кликает на него и сразу выходит на зашифрованный сайт с совершенно черной первой страницей. Пытаясь его открыть, он водит пальцем по всей поверхности экрана, но ничего не происходит. Через несколько минут на странице высвечивается обратный отсчет от пятнадцати. Большие голубые цифры отсчитывают секунды. Когда счетчик доходит до нуля, появляется голубой смайлик и тотчас начинает темнеть снизу вверх, как песочные часы. Паоло не сразу понимает, что это тоже означает обратный отсчет: время, оставшееся у него, чтобы получить информацию о месте вечеринки. Он снова водит пальцем по экрану, но смайлик уже стал темно-синим и исчез. Теперь он понял игру и к следующему разу будет готов.

Он заказывает пиво и ставит телефон на подзарядку – игра может занять несколько часов. Ждет полчаса, то и дело поглядывая на экран, и наконец снова видит обратный отсчет.

Как только на экране появляется голубой смайлик, Паоло начинает быстро ощупывать сенсорную панель, но ничего не происходит, а песочные часы неумолимо темнеют; он увеличивает смайлик и замечает, что его правый глаз время от времени подмигивает. За несколько секунд до конца обратного отсчета он жмет большим пальцем на радужку логотипа, и картинка застывает. Экран становится голубым, потом темно-синим, появляется движущаяся картинка, течение реки, снятое с берега, и поверх нее проступает сообщение.

«Year zero»

«Day zero»

«Hour zero»

«Let’s cross to the other side»[52].

«Единственный полый мост в Париже открывает нам свое чрево этой ночью. Вход под плитой, расположенной на левом берегу с восточной стороны. Копай, и найдешь нас». Экран чернеет, пропадают изображение и буквы. Похоже, ребята, которые стоят за всем этим, неслабо подготовились, думает Паоло. Открыв поисковик, он пытается опознать искомый мост.

Никаких мало-мальских результатов поиски не дают, с каждым запросом облом. «Мост полый париж», «мосты парижа», «мосты парижа достопримечательности», «единственный полый мост париж» и т. д. Никаких следов полого моста.

Он решает зайти с другой стороны, открывает мессенджер и отправляет рассылку всем друзьям.

«Привет. Есть у кого-нибудь инфа по полому мосту в Париже? Срочно. Вчера. Угощаю обедом за инфу!!»

Через несколько минут телефон начинает вибрировать не переставая. Конечно, в девяноста девяти процентах случаев он получит спам, но попытаться все-таки стоит.

Насчет девяноста девяти процентов он не ошибся.

Джейн:

«Мог бы мне позвонить и не ради услуги, придурок!»

Томми:

«Спелеологией занялся, толстый?»

Месье Верна:

«Вы, наверное, ошиблись номером».

Тони:

«Ба, он, наверное, в заднице у тебя, этот тоннель, посмотри хорошенько! А какие планы на вечер?»

Бабетта:

«Не знаю, но поспрашиваю».

И так далее еще минут двадцать. Паоло не успевает стирать сообщения, как появляются другие, ни одно не представляет интереса. Он останавливается на втором сообщении Бабетты, она «поспрашивала», как обещала.

Бабетта:

«Паоло, у меня есть старый друг, райтер, он говорит, что когда-то, в восьмидесятых, ходил на вечеринку на мост Карусель. Не знаю, который это. Он сказал, что вход был под плитой, на левом берегу, а потом, в девяностых, плиту замуровали, когда об этом прознала дорожная служба. Он не был там с тех пор, но вдруг!!!!! Good luck и до скорого».

Паоло:

«Спасибо, Бабетта, ты супер, если еще что услышишь, поделись!»

Бабетта:

«С тебя обед! И не кебаб…»

Паоло:

«Заметано».

Бабетта:

«☺».

Паоло набирает в поисковике «мост карусель». Посмотрев план и фотографии, понимает, что он расположен на выезде из двора Лувра, сразу за аркадами. За напитки он уже расплатился, встает, заводит мотоцикл и едет в центр.

31

Ночь медленно опускается на столицу, и принарядившиеся к вечеру парочки заполонили тротуары. Паоло приближается к центру, и горожане меняются. Элегантные короткие платьица или шикарные ансамбли под хиппи у женщин, антрацитово-серые в облип костюмы, навороченные байкерские одеяния и фирменный streat-wear у мужчин, бутылка хорошего вина в руках. Мэрия не жалеет средств, чтобы выглядеть перед туристами, улицы будто языком вылизаны, а нищих попросили свалить куда-нибудь подальше. Маре и Латинский квартал вписываются в город как бы вычитанием, пустотами. Дух Мая 68-го давным-давно приказал долго жить, и здешнюю мостовую топчет теперь по большей части обувь от Изабель Марант и Burberry. Грязь, думается ему, редко выплескивается за границы севера и востока столицы. От IV округа до Инвалидов кажется, будто ты в другом городе, на другой планете.

Мотоцикл выезжает из-под аркад и на полном газу пересекает двор Лувра, стеклянная пирамида заливает светом эспланаду. Выехав с другой стороны, он катит по мосту, сбавив скорость, ни толпы, ни полицейского фургона поблизости нет, с виду все совершенно спокойно. Паоло выруливает на набережную по тротуару, паркует Монику и садится на парапет, зажав в губах сигарету, понаблюдать за всеми проходящими.

Две девушки лет по двадцать приближаются со стороны Латинского квартала, пересекают бульвар. Они пытаются быть как можно незаметнее и с отрешенным видом смотрят в землю. Бросив сигарету в Сену, Паоло идет к мосту, вход должен быть где-то рядом. При виде его две девушки вроде бы порываются уйти, однако на него поглядывают. Он идет вдоль парапета, потом удаляется от него в сторону шоссе, внимательно рассматривая асфальт. И, обернувшись посмотреть на еще одну приближающуюся группу, вдруг замечает бетонный круг в стальном кольце – он бросается в глаза, как нос на лице. Круг красуется посреди тротуара, на углу между мостом и набережной, в самом широком месте. Его вряд ли легко поднять незаметно, но это, должно быть, входит в правила игры. Две группки, остановившись, смотрят на него. У плиты с одной стороны есть выдвижная ручка, он резко тянет, приподняв ее на несколько сантиметров, потом оглядывается. Группа, оставшаяся на тротуаре напротив, украдкой показывает на него пальцем, а девушки подошли ближе.

– Голубая Жуть, да? – шепчет та, что повыше.

– Да, она самая, – кивает Паоло. – Вы уверены, что хотите туда спуститься?

– Ну да, а как же, будет обалденно!!

Паоло не возражает, приподнимает плиту повыше и пропускает их первыми на металлическую лесенку. Когда они скрываются в темноте, он лезет следом, закрыв за собой люк. Девушки ждут его внизу, как два потерянных ребенка, возбужденные и напуганные; он включает фонарик своего телефона.

– Еще не поздно вернуться, девчонки.

Они не отвечают, словно оцепенев от темноты этого подземелья, похожего на машинное отделение. Два зайчонка, попавшие в свет автомобильных фар.

В помещении стоят счетчики и какие-то электрические щитки, на полу перевернутый табурет и банки из-под пива; слева от щитков серая металлическая дверь, она закрыта, и Паоло открывает ее с отчаянным скрипом. Стены сотрясаются от музыки, она доносится из конца коридора. Приближаясь, он узнает Run the Jewels. Вторая дверь ведет в большой зал, освещенный неоновыми лампами под потолком и софитами, установленными для вечеринки. Трудно сосчитать, сколько народу уже собралось, человек двадцать, может быть, тридцать. Противоположный конец зала выходит внутрь моста, можно разглядеть своды пролетов, ему видны первые два, остальные тонут в темноте.

Группка молодежи, стоявшая по ту сторону бульвара, тоже вошла. Прислонившись к стене, Паоло рассматривает публику. Пока особо обдолбанных не видно, голубые конфетки явно еще не раздавали. Все поднимают стаканы, чокаются, на некоторых карнавальные маски, другие одеты персонажами фильмов ужасов. Для них все это – грандиозная шутка.

Бритый наголо парень лет двадцати переходит от группки к группке. На нем черная рубашка-поло Fred Perry, белые джинсы и кроссовки Gazelle. Идеальная униформа молодого фашиста. Он подходит к Паоло.

– Привет, я собираю входную плату. Сто евро.

– Да, а таблеточка когда будет?

– Не беспокойся, заплатишь, я тебя проштампую, и минут через десять придет песочный человек. Он уже в пути. Выпей пока и потанцуй.

– Я с бабками не расстанусь, если не получу то, за чем пришел.

– Слушай, не выёживайся, делай как все, такой порядок, а не нравится – сваливай.

Бритый начинает терять терпение, опыта торговли дурью у него явно нет. Паоло видит на внутренней стороне его руки конец татуировки – железный крест. Суча ногами, парень оборачивается к группке, с которой только что разговаривал, – пятеро таких же молодчиков, только покрепче. Если действительно за всем стоят эти круги, думается Паоло, то понятно, почему Остиль не накопал о них никакой информации. Самый здоровенный из них, рыжий с поросячьим лицом, всматривается в Паоло и кивает парню, словно спрашивая, все ли в порядке.

– ОК, – решается Паоло, – ты меня убедил, нет проблем.

Он протягивает бритому банкноты, и тот, окинув его взглядом, достает из кармана печать.

– Дай руку.

Паоло повинуется.

– Будь тут, песочный человек зайдет ненадолго. Но ты не волнуйся, тебя предупредят. Налей себе чего-нибудь, – говорит бритый, засунув банкноты в карман и направляясь к девушкам, которые пришли с Паоло.

Просто не верится, что это здесь, в самом центре, под носом у парижан. Одно из тайных мест, каких в столице сотни, известных лишь немногим.

Стены покрыты граффити, подписанными Spirit, Bando, Banga, La Force Alphabétick, забытые или незнакомые имена. Полотном послужило все – стол в форме куба, придвинутый к стене и совершенно пустой, стены, двери, огромные трубы, нет ни единого уголка без фрески или тега.

Миновав группу бритоголовых, потягивающих пиво, Паоло идет внутрь моста. С каждым шагом темнота сгущается, пол следует изгибу пролетов, регулярно приближаясь к потолку. Чрево моста тоже расписано, фонарик телефона выхватывает имена – Asphalt, Monkey Finger, Spie James… Добравшись до другого берега, он останавливается, музыка гулко разносится в нутре конструкции невнятным звуковым месивом. Выхода с этой стороны нет, и он поворачивает назад.

В зале уже больше восьмидесяти человек, музыка оглушительна. Небольшая толпа собралась в центре, где все внимание привлекает одна пара. Примкнув к группе, он протискивается ближе и сразу узнает блондинчика, смывшегося с его деньгами в Менильмонтане. Девушка стоит спиной, но ее фигура кажется ему знакомой, он ее точно уже встречал. Предпочитая подождать очереди, Паоло выбирается из сутолоки. Когда почти все присутствующие уже отошли к буфету с таблетками в руках или во рту, он подходит к дуэту.

– Привет, помнишь меня, за тобой, кажется, должок, верно?

По тому, как отпрянул блондинчик, Паоло понимает, что он его узнал.

– Не врубаюсь, о чем ты, я тебя в первый раз вижу. Печать у тебя есть?

– Да нет же, мы знакомы. «Кафе-Хром», прошлая суббота, десант легавых, странно, что ты это забыл.

– Отвали, парень, говорю же, я тебя не знаю. Колеса тебе нужны или как?

В эту минуту девушка поворачивается к нему, и он на миг теряется. Это подруга Берди, маленькая брюнетка, та, что побиралась с ней на Бастилии. Паоло кажется, что ход вещей дал сбой, исказилась реальность, он не может понять, что общего, какая связь между двумя делами.

– Ну! – повышает голос толкач. – Таблетку хочешь или как? Чего выделываешься? Ты мозг мне выносить пришел?

Приподняв рукав, Паоло показывает печать, толкач дает ему таблетку и уходит к компании в дальнем углу зала. Девушка с минуту пристально смотрит на него и тоже присоединяется к группе.

Паоло ошарашен, а думать надо быстро. Инстинктивно он всматривается в толпу – нет ли там Берди.

Атмосфера стремительно накаляется, амфетамин начинает действовать, приход просто головокружительный. Нематериальный страх витает в зале, как будто каждый мало-помалу осознает, что этот улет может стать последним. В глазах мелькает тревога, тень смерти осеняет всех, и уже закрутилась большая русская рулетка. Какая-то девушка рыдает в углу, к ней тут же подходит один из секьюрити, берет за руку и уводит подальше, в темноту моста. Никому не позволено портить праздник.

Дождавшись, когда подружка Берди останется одна, Паоло заговаривает с ней:

– Мы ведь знакомы, верно?

У девушки явно нет ни малейшего желания с ним говорить, она не отвечает и отводит глаза, глядя в сторону своей компании. У нее свежая татуировка на шее, распятый Христос в прикиде скинхеда: высокие ботинки, подвернутые линялые джинсы, куртка-бомбер, от оригинала она оставила только волосы и бороду.

– Ты не помнишь меня?

– Первый раз вижу. И не пудри мне мозги, я пришла со своим парнем, ясно?

– Странно, а мне все-таки кажется, что я тебя встречал, где-то на Бастилии.

Лицо девушки каменеет, она смотрит на него снизу вверх.

– Бастилия? При чем тут Бастилия? Если я говорю, что никогда тебя не видела, значит, не видела.

– Ладно, допустим, я обознался. А ты тоже в этом бизнесе? Не слишком горячо в свете последних событий?

– Эй, многовато, я смотрю, ты задаешь вопросов для парня, который пришел оттянуться. Подкатываешься к Арно, подкатываешься ко мне… Ты легавый? Тебе вообще чего надо?

Не дожидаясь ответа, она уходит к своей компании, которая начинает на него коситься. Арно наверняка рассказал об их встрече в «Кафе-Хром», а она – о его неудобных вопросах. Он, похоже, дал маху, ломанувшись прямо к цели, и дело может обернуться для него скверно.

И действительно, хорошего мало: словно волна движется в его сторону. Парни разделились на две группы. Первая заходит справа, отрезав ему возможность отступления к выходу, а вторая направляется влево, к единственной двери, которую он еще не открывал, за пустым столом. Если с той стороны есть выход, он тоже теперь для него недоступен. Остается только нырнуть в чрево моста, рискуя быть загнанным в тупик, как крыса в крысоловку, и в темноте с ним расправятся в два счета.

Недолго думая, Паоло бросается во мрак, кромешная тьма там для всех, и это, возможно, его единственный крошечный шанс уйти невредимым. Промчавшись стремглав между двумя группами, он ныряет под первый свод. Оказавшись в темноте, круто сворачивает влево и прижимается к стене. Он слышит, как группы разворачиваются, их голоса гулко разносятся под каменными сводами.

– Действуем.

– Нельзя его упустить.

– Малыш Луи, иди налево до конца и вернись вдоль стены.

– Кто-нибудь, то же самое направо!

– Я пойду…

– Смотрите в оба, парни, он не должен проскочить.

Они перекликаются в темноте, фонарики телефонов шарят по стенам и полу, похожие на те огромные прожекторы, что расчерчивают ночь на квадраты за колючей проволокой американских тюрем. Лучи света позволяют ему определить местоположение части группы, они медленно продвигаются вперед и рано или поздно его найдут.

Добравшись до середины моста, Паоло сказал себе, что, если пойдет дальше, живым ему не уйти. Он прижимается к стене и, затаив дыхание, крадется назад к входу. Первый удар обрушился на него неожиданно. Кулак, попав ему в ухо, врезался в стену. Нападающий вскрикнул, ободрав руку о камень. Не теряя времени, Паоло бьет наугад в направлении звука и попадает в цель, кажется, в челюсть. Он чувствует, как противник пятится.

– Он здесь, – орет тот, – слева!

Паоло наносит удар ногой, попадает на сей раз во что-то твердое – ноги, может быть, низ живота, – и слышит звук падения. Он подходит ближе, нащупывает голову и, не дав противнику встать, бьет ее о камень; после третьего удара тот больше не двигается. Луч фонарика осветил его ноги, он оборачивается, но слишком поздно, и от удара в затылок падает наземь.

– Я нашел его, он здесь!

Он слышит отклики со всех сторон, одни издалека, другие совсем близко. В полной темноте ориентироваться практически невозможно. Фонарики телефонов загораются лишь на мгновение, чтобы не выдать местоположение владельца. Его бьют ногой по почкам, вся спина горит огнем. Этот тип здесь, рядом. Паоло чувствует его дыхание. Оно воняет пивом, пабом и передозом фашистских демонстраций.

В голове всплывают слова песни Down in the Tube Station at Midnight группы «Jam».

Он катится по земле, нанося удары наугад, задевает ногу, чувствует, как нападающий теряет равновесие. На него тотчас направлен еще один фонарь, и он видит расположение ближайших противников. Тот, что лежит, зашевелился, но, похоже, опасности не представляет, еще один кидается на него, следом поспешает человек с фонарем. Надо действовать быстро, сейчас подоспеют и другие. Поднявшись, он ждет первого удара и получает его в лицо. Боль пронизывает голову, противник, наверное, был прямо перед ним. Паоло быстро разворачивается и отступает на несколько сантиметров, ожидая следующего удара. Если повезет, противник не переместится. Он чувствует, как второй обходит его, чтобы напасть сзади, однако решает не двигаться. Следующий удар обжигает ему лицо, но приходится вскользь по лбу – нападающий остался на том же месте. Почувствовав, что рука достаточно близко к нему, он хватает ее и тянет вниз, пытаясь повалить противника, потом изо всех сил бьет вертикально локтем, попав по макушке. Слышен хруст, хриплый выдох, и человек падает мешком. Тот, что остался сзади, бьет в висок. Слегка оглушенный, Паоло чувствует, как что-то горячее течет по щеке, но времени терять нельзя, надо выбираться. Удар ногой отбрасывает его вправо, руки хватают за куртку, если его сейчас скрутят, ему конец. Дернув плечом, он вырывается, наносит несколько быстрых ударов и припускает что есть мочи, на бегу сбив с ног человека, стоявшего к нему спиной. Не сбавляя скорости, направляется на звук, а тело между тем скручивает чудовищная боль.

Выбежав на свет, он бросается в толпу танцующих. Истерия достигла апогея, какой-то мужчина в трансе танцует в чем мать родила, многие женщины тоже сорвали с себя топы и лифчики и гордо демонстрируют на танцполе свои груди, смертельный порыв распространяется быстро. Первые преследователи выбегают из тоннеля, притормаживают, всматриваясь в толпу. В зале уже человек двести, и он теперь кажется опасно маленьким. Может быть, это его шанс, он пробирается к выходу, теснота немыслимая, и коридор, ведущий к лестнице, тоже забит до отказа. Несколько типов уже смешались с толпой танцующих и бесцеремонно поворачивают тех, кто к ним спиной, сейчас не до хороших манер. Паоло засекает толкача и его подружку, у них в разгаре торги в закутке на другом конце зала. Кандидаты на коллективную русскую рулетку терпеливо ждут своей очереди, чтобы принять святое причастие. Он продвигается в их направлении и видит, как слева на него несется скинхед с поросячьим лицом. Музыка обрывается, и все замирают. Кто-то запрыгивает на стол диджея.

– Легавые, здесь легавые! Смывайтесь, наверху полиция!

Вихрь паники всколыхнул толпу. Толкаясь, все пускаются бежать. В наркотическом тумане они бросаются в темноту моста, не подозревая, что там нет никакого выхода, паранойя распространяется со скоростью звука. Блондинчик-дилер, припрятав свой товар, уходит к той двери, что была закрыта. Паоло, рванувшись, пытается его догнать. Остальные забыли о нем, пытаясь справиться с паникой и спасти свою шкуру. Он поспевает следом за блондинчиком и его подружкой, они идут по коридору всего в нескольких метрах от него. Миновав еще один коридор, толкач открывает тяжелую дверь аварийного выхода с антипаническим замком, свет бьет в глаза. Шагнув в проем, Паоло понимает, что они находятся в тоннеле, ведущем прямо к набережной, оранжевый свет уличных фонарей слепит после темноты внутри моста.

Выйдя к реке, он видит на улице мигалки полицейских машин, перекрывших движение; полицейские в форме надрывают глотки, пытаясь остановить беглецов. За ними Паоло узнает инспектора Ибанеза, который идет в его сторону, обшаривая глазами берег Сены; их взгляды встречаются. Паоло понимает, что инспектор тоже его узнал.

– Черт. На этот раз мне крышка.

Ибанез что-то кричит ему в тот момент, когда Паоло видит парочку, поднимающуюся к мосту Рояль, и пускается бежать. Их разделяют считаные секунды, когда они, поднявшись по каменной лестнице, вылетают на набережную Вольтера.

Там, на тротуаре, пара расходится, девушка стремглав перебегает улицу и направляется к югу по улице Бак, а блондин идет по мосту на север. Паоло оглядывается через плечо, Ибанез его не преследует, он пытается сладить с каким-то парнем, бьющимся в истерике.

На мосту толкач ускоряет шаг, петляя из стороны в сторону. Паоло не отстает, нельзя упустить его во второй раз. На другом берегу блондинчик мчится со всех ног, едва успевает увернуться от машины, разворачивающейся на набережной, чтобы въехать в тоннель, и не замечает приближающегося грузовика. Воздушная тяга от тяжелого полуприцепа отбрасывает его к стене, заставив потерять несколько драгоценных секунд. И тут, когда он уже готов бежать дальше, Паоло изо всей силы наносит ему удар ногой по лодыжкам. Сбитый с ног толкач падает, ударившись лицом об асфальт. Не дав ему опомниться, Паоло хватает его за куртку, тащит несколько метров до пандуса, предназначенного для поставщиков торгового центра Форум-ле-Аль, и заталкивает в закут, где стоят мусорные баки и свалены пустые коробки. Парень плюется кровью, передний зуб сломался от удара. Паоло прижимает его руки к земле и упирается коленом в грудь.

– Пусти!

– Тихо!

– Пусти, мать твою!

– Тихо, я сказал! Мы просто поговорим немного. А потом я посмотрю, сдать тебя легавым или отпустить.

– Не о чем мне с тобой говорить. Ты даже не легавый.

– Расслабься.

– Твою мать, ты мне выбил зуб, ублюдок!

– Нечего было заставлять меня бегать.

Бритый дергает руками, пытаясь высвободиться, но Паоло только сильнее давит ему на грудь, и у него вырывается крик.

– Ты скажешь мне все, что я хочу знать, а там будет видно.

– Пошел ты…

– Кто поставляет тебе товар?

– Мудак.

– Что вообще за дела? Фашисты уже наркотой приторговывают?

– Пошел ты на…

Сжатый кулак Паоло обрушился как молот на его лицо, на скуле расцветает алый цветок. Он обшаривает его карманы. Зажигалка, сигареты, деньги – ни документов, ни таблеток. Должно быть, он выбросил их, пока бежал.

– Хочешь, чтобы я отвел тебя к легавым? Если не расколешься, я так и сделаю.

– Одно могу тебе сказать – вы все скоро подохнете, все такие, как ты. Грядет час Страшного суда, ублюдок!

С паркинга для грузовиков вышла женщина и окликает их издали. Паоло оборачивается, чтобы ответить, и слегка ослабляет хватку; толкач, воспользовавшись этим, вырывается. Но вместо того чтобы бежать, отползает в угол, за мусорные баки. Женщина не решается подойти, куда-то звонит. Паоло вскакивает, чтобы не дать толкачу уйти, и стоит у входа в закут, поджидая новых свидетелей: легавые вот-вот будут здесь. Блондинчик лихорадочно шарит за воротом своей куртки, достает несколько голубых таблеток и глотает все сразу, не меньше десятка. Паоло, метнувшись, пытается открыть ему рот, заставить выплюнуть таблетки, но тот только крепче стискивает зубы, пристально глядя на него, и в его глазах больше нет страха. Короткие судороги сотрясают его тело, с невесть откуда взявшейся силой он сбивает Паоло с ног, вскакивает и с воплем бежит к выходу из тоннеля. Женщина осеклась на полуслове и застыла, прижимая телефон к уху. Паоло теряется, он видел, сколько таблеток проглотил парень, и знает, что это кончится плохо – и быстро. Пробежав полпути, толкач вдруг останавливается как вкопанный посреди проезжей части и начинает раскачиваться, подергиваться сломанной куклой, будто в стельку пьян. На него мчатся машины. Внезапный уклон шоссе скрывает его, и они едва успевают вильнуть в последнюю секунду. Паоло пускается бежать, может быть, удастся вытащить его на тротуар. Но не успевает он преодолеть и десяти метров, как тяжелый грузовик на полном ходу сбивает парня. Где-то справа истошно кричит женщина. Машины визжат тормозами, водители выходят с телефонами в руках, чтобы вызвать «скорую» или запечатлеть сцену для потомков.

– Чертовы вампиры.

Паоло возвращается на набережные.

Выйдя к реке, он остается на правом берегу и направляется к мосту, надо забрать Монику. Он закуривает и садится на парапет поодаль, понаблюдать за развитием ситуации. Набережная на другом берегу перекрыта, мигалок полицейских машин и «скорых» такое множество, что все это смахивает на ночной клуб. Людей группками сажают в фургоны, а перед машинами с красным крестом пританцовывает дефиле носилок. Каждые две-три минуты подкатывает или отъезжает новая машина, на предельной скорости, завывая сиренами. Ему думается, что так, наверно, выглядит сцена теракта. Хаос, крики, трупы, мигалки, ужас, хаос, спасатели, врачи, сирены, полиция, армия, хаос.

Только на рассвете он забирает свой мотоцикл, люк теперь охраняет лишь горстка полицейских. Свистопляска продолжалась всю ночь, в час на бал пожаловала пресса и уехала под утро с последними «скорыми». Судя по числу носилок, которые он видел весь вечер, из-за паники, тесноты проходов и голубых таблеток количество смертей, надо думать, зашкалило. Паоло вздрагивает, представив себе обезумевшую толпу, запертую в подземелье, как свора бешеных собак, этот жуткий момент, когда забываешь все человеческое в себе, лишь бы спасти свою шкуру, даже за счет других, в том числе и близких; этому всегда находятся оправдания задним числом.

Он отпирает замок мотоцикла, вставляет гвоздь в фару, заводит мотор и едет на север. Ему надо поспать, подумать обо всем и поспать.

32

Когда Паоло открывает глаза, уже далеко за полдень. Он включает телефон – Виноваль звонил несколько раз и хочет знать, был ли он на месте вчерашних событий, жив ли, здоров ли. Еще одно сообщение пришло всего минут пятнадцать назад. «Паоло Дзафферана, говорит инспектор Ибанез. Позвоните мне как можно скорее по этому номеру, у меня к вам много вопросов. Не заставляйте меня присылать за вами людей, жду вас у себя в кабинете завтра, в понедельник утром».

Сидя на краю кровати, Паоло смотрит на телефон, не видя его. Это дело, точно зубастая челюсть, вонзило в него клыки и медленно их сжимает. Как он и боялся, инспектор узнал его с набережной. Он посылает ответное сообщение.

«ОК».

Через несколько секунд телефон вибрирует.

«Хорошо. До завтра».

У него есть полдня, чтобы разобраться, на каком он свете. Если полицейские еще не ломятся в его дверь, значит, априори не считают его замешанным в торговле дурью, а это хороший знак. Надо все обдумать досконально, восстановить в памяти эту историю и все, что с ней связано, пункт за пунктом, с самого начала, с первой слежки. Берди, сквот, концерт, таблетки, маленькая брюнетка, скинхеды, Туртурро, мост… Выстроить все это в логическую цепочку и решить, что он готов сказать, а о чем умолчит. Он наливает себе выпить, глядя в окно на улицу.

Во всем этом дерьме, в которое его угораздило вляпаться, Берди невольно занимает совсем особое место, и ему это не нравится. Сослаться на девушку значит впутать ее, бросить в эту мясорубку и наверняка погубить. Он чувствует, что незримой дистанции, разделявшей их, больше нет. Эта девушка проникла в его душу, и теперь они как будто разделяют одну и ту же боль. Невидимая рука сжимает его нутро, знакомый узел завязался под ложечкой.

Снова звонит телефон, это из агентства.

– Паоло?

– Да.

– Все хорошо, ты цел?

– Да, все нормально, пара шишек, а так ничего.

Он встает и смотрится в зеркало. На виске запеклась кровь, правый глаз покраснел и заплыл, сильно болит спина, но ничего не сломано.

– Так ты там был.

– Да.

– Ну?

– Я бы зашел рассказать вам.

– СМИ говорят, что там было смертоубийство.

– Смертоубийство? Не знаю, но бардак был еще тот. Боюсь, многие просто не выбрались.

– Называют цифру: больше сорока погибших.

– Сколько?

– Больше сорока. Во всех СМИ это тема номер один.

– Черт побери.

– Ты занят? Можешь зайти сейчас?

Паоло колеблется.

– Ладно, ОК. Сейчас приму душ и приеду.

Через двадцать пять минут он звонит в домофон агентства. На секунду задается вопросом, в каком прикиде встретит его на этот раз босс. Он не вспоминал о том, что произошло в ту ночь, момент был деликатный для обоих, но априори добавить нечего.

– Поднимайся.

Виноваль протягивает ему стакан и садится в одно из двух кожаных кресел у распахнутого настежь окна. Воскресенье – единственный день, когда бульвар Орнано не закупорен пробками. Детектив чувствует неловкость Паоло.

– Ты ожидал увидеть меня в платье?

– Не знаю, ничего я не ожидал.

Виноваль улыбается.

– Ну так что? Пишут о десятках жертв, вот, смотри.

Он протягивает ему несколько воскресных газет, и Паоло быстро их просматривает. На всех первых полосах фотографии – мост, машины «скорой помощи», носилки. Редким журналистам удалось в этой сумятице взять короткое интервью у выживших, прежде чем их увезли в больницу или в комиссариат. Они говорят о давке, о приезде полиции, о действии наркотика, усиленном паникой, окончательно лишившей людей рассудка. Одни бежали внутрь моста, другие дрались, умирали на месте или пытались выбраться по лестнице, затаптывая более слабых, а полицейские все равно перекрыли выход. Говорили и о втором выходе, ведущем прямо на набережную, мужчины и женщины бросались в Сену, чтобы уйти от полиции, несколько человек утонули. Паоло поднимает голову от газет.

– Я видел только начало, но там уже намечалось что-то скверное. Это была настоящая мышеловка, ни войти, ни выйти. Участников как будто нарочно загнали в западню.

Паоло рассказывает ему все – про вечер, парк Бют-Шомон, сообщения, мост, секьюрити-скинхедов, погоню и смерть дилера. Виноваль слушает его не перебивая, смотрит в окно.

– Есть еще одно, о чем я вам не сказал, и это напрямую касается нас.

– Слушаю тебя.

– Подружка дилера, за которой я гнался на мосту, – эту девушку я знаю, она всегда крутится рядом с Берди.

Будто притянутая этими словами, голова детектива поворачивается, он смотрит вопросительно. Ему тоже пока непонятна связь между двумя делами.

– И что ты об этом думаешь?

– Черт его знает, пока, собственно, ничего. Не знаю, имеет ли это отношение к делу. И Соню Креманс я на вечеринке не видел, может быть, это просто совпадение.

Ни одного из них явно не убеждает эта версия, но другой приемлемой на данный момент нет.

– И еще вот это.

Паоло достает прозрачную коробочку и перекатывает внутри голубые шарики.

– Где ты их раздобыл?

– Раздобыл и все.

– И что с ними собираешься делать?

– Пока не знаю. Я не служу в полиции, и вчерашний вечер показал мне границы моих возможностей. Я не на зарплате, расследую дело как любитель, и если мне пересчитает ребра банда «коренных французов», мне тоже не приплатят. Так что, если у вас нет идеи получше, я отдам их завтра полицейскому. Инспектор Ибанез, который ведет дело о смерти девушки в нашей студии, узнал меня вчера ночью. Деваться мне некуда, и у меня нет ни малейшего желания вляпаться в чужое дерьмо.

– Понимаю. Ты думаешь, это серьезный сыщик?

– Не знаю, хорош ли он, но в этом деле я натыкаюсь на него на каждом шагу, так что, думаю, мыслит он правильно.

Виноваль встает, чтобы налить им еще, Паоло закуривает.

– Так что будем делать, босс?

– Ты позвонишь инспектору Ибанезу и расскажешь ему, что знаешь. А я сделаю несколько звонков друзьям из префектуры, может быть, удастся выяснить еще что-нибудь.

– ОК.

– А та девушка, ты знаешь, как ее зовут?

– Нет, но она живет в том же сквоте на улице Рокетт.

– Ладно, копай дальше. Если это поможет найти тех, кто всучил моему другу эту пакость, дело того стоит. Но на этот раз держись на расстоянии. Мне совсем не хочется опознавать в морге кого бы то ни было.

Эш крутит ложечку в чашке с кофе. Улыбка проступает на его белом как мел лице, и солнце, стоящее уже высоко, не одно повинно в его хорошем настроении нынче утром. Последний уик-энд решительно удался, революция Всевышнего грядет. Он вспоминает пройденный путь. Семейное состояние, унаследованное в конце восьмидесятых, позволило ему расширить общину и обосноваться здесь, в Шампани. С тех пор недостатка в деньгах не было никогда, и население Фермы постоянно растет. Он сумел создать в левом крыле лабораторию, которой позавидовал бы и Национальный центр научных исследований. Час великой кары пробил, Господь узнает своих.

Профессор Маркус решительным шагом идет через двор, скрестив руки на белом халате.

– Эш, я получил образцы и провел первый тест, результат очень обнадеживающий.

– Что же это за таинственное вещество, которого вы ждали?

– Скополамин, месье, вещество очень дорогое и трудное в изготовлении. В Колумбии его называют также «бурунданга». В правильной дозе оно оказывает весьма интересное воздействие на нейромедиаторы. Мы долго искали самую эффективную дозировку, и вот, я думаю, нашли, результаты превосходят все мои ожидания. Идемте со мной, вы должны увидеть это собственными глазами.

33

Ровно в десять Паоло стучит в дверь кабинета Ибанеза. Инспектор приглашает его войти и сесть напротив него в крошечной комнатке с грязно-белыми стенами, покрытыми невероятным количеством листков формата А4 с отпечатанными на них списками. Окинув их беглым взглядом, он понимает, что все они относятся к делу. Над письменным столом красуется афиша незнакомого ему испанского фильма и фотография обнявшейся молодой пары, на вид пылко влюбленной.

– Паоло… можно называть тебя Паоло?

– Да.

– Знаешь, Паоло, твой случай меня всерьез беспокоит.

– А.

– Да… Ты вроде бы хороший парень, и пока мне трудно поверить, что ты как-то замешан в эту историю.

– Вы правы.

– Да, может быть… может быть… Но я не понимаю, почему встречаю тебя на каждом шагу в этом расследовании. Это начинает меня тревожить.

– Вы имеете в виду мост?

– Да, мост, но еще и твою репетиционную студию и «Кафе-Хром». Это уже перебор.

По спине Паоло пробегают мурашки, он-то думал, что Ибанез не узнал его в баре. Инспектор видит мелькнувший в глазах музыканта страх.

– Ты думал, я тебя не заметил? Первый раз мог быть случайностью, второй – невезением… Но когда я увидел тебя на набережной, решил, что тебе наверняка есть что мне рассказать.

Сглотнув слюну, Паоло ерзает на стуле, смотрит в окно и быстро сортирует в уме информацию, решая, что сказать. Глубоко вдыхает и, уставившись на крышу дома напротив, начинает говорить. О знакомстве с Виновалем и новой работе, об открытой репетиции и смерти девушки, о просьбе патрона накопать что-нибудь о таблетках, зацепке в «Кафе-Хром», интернет-сайте, вечеринке под мостом и своем бегстве по приезде полиции. Он намеренно никого конкретно не называет и избегает упоминания о смерти скинхеда, подозревая, что, затронув эту тему, сам, скорее всего, окажется за решеткой.

Инспектор слушает его не перебивая, сидит, положив локти на стол и скрестив руки под подбородком, и никак не реагирует на протяжении всего рассказа. Дослушав до конца, он несколько минут молчит, задумавшись, пробегая глазами то один, то другой из висящих на стене списков. Мальчишка молодец, два раза попал в точку, с дилером из Менильмонтана и с мостом Карусель, вдобавок оба раза на шаг опередил его, однако инспектор чувствует, что он что-то недоговаривает.

– Что произошло под мостом?

– Я же говорил, я пришел незадолго до вас, все были уже под кайфом, а потом начались паника и давка. В коридор, через который я вошел, было не протолкнуться, у лестницы уже дрались, я пошел за компанией парней поискать другой выход. Так я и оказался на набережной.

– А что ты делал потом?

– Вы о чем?

– Когда я увидел, как ты бежишь по набережной, мне показалось, что ты за кем-то гнался, я ошибаюсь?

– Я ни за кем не гнался, просто узнал вас и запаниковал. Выбравшись на набережную, я вернулся за мотоциклом и поехал в агентство, можете спросить у моего босса.

– Да… Спрошу.

Ибанез достает из папки фотографию и кладет на стол. Это увеличенная копия с удостоверения личности дилера.

– А когда бежал, ты видел молодого парня, которого сбил грузовик?

Он подвигает фотографию по столу.

– Он должен был быть прямо перед тобой. Видели, как он с кем-то дрался перед самой аварией. Тебе это о чем-нибудь говорит?

– Нет, там по набережной бежало полно народу. Я удрал, не хотел оставаться поблизости.

Ибанез молча смотрит на него. Паоло не может понять, проглотил ли сыщик его ложь. Сунув руку в карман, он достает пластиковую коробочку.

– Зато вот что мне удалось купить под мостом. Это может вас заинтересовать.

Взглянув на коробочку, инспектор берет ее двумя пальцами и встряхивает, брякают шарики внутри.

– Это то, что я думаю?

– Да.

Ибанез поднимает крышку и смотрит на голубые жемчужинки, такие на вид безобидные, что он почти разочарован. Черт не выскакивает из коробочки, просто катается в ней.

– И ты купил это под мостом?

– Да, это входило в цену билета.

– Почему две?

– Я сказал, что пришел с другом, мой босс просил меня постараться раздобыть побольше образцов.

– Я оставлю их у себя.

– Нет проблем.

Инспектор встал и мерит шагами кабинет, встряхивая коробочку с шариками, как погремушку. Остановившись, смотрит на Паоло.

– На сегодня достаточно. Но никуда не уезжай, возможно, мне еще понадобится с тобой поговорить.

– ОК.

– Ты намерен продолжать поиски?

– Не знаю, это зависит от месье Виноваля.

Ибанез выдвигает ящик стола и достает визитку.

– Вот, здесь мой прямой телефон и мобильный. Если накопаешь что-нибудь интересное, сообщи мне сразу же, и, если информация будет стоящая, я постараюсь забыть, что ты был под мостом. Только впредь избегай таких авантюр, как в этот уик-энд, потому что я ничем не смогу тебе помочь.

Паоло берет визитку и читает ряды цифр. Меньше чем за месяц он стал частным детективом и стукачом криминальной полиции. Ну и кренделя выписывает жизнь! Он решает взять передышку на остаток дня.

Лежа в гостиной, Паоло ощупью ищет пачку сигарет. Телефон звонил весь день, но он не обращал на него внимания. Он даже не дал себе труда поставить диск, уличного шума, приглушенного закрытыми окнами, достаточно для звукового фона. Он щелкает зажигалкой, и табак краснеет. Едкий туман наполняет его легкие, похожий на тот, что сегодня заволакивает мозг. Единственный просачивающийся временами свет – Берди, ее глаза, ее шейка, руки, улыбка, все детали, которые он бессознательно припрятал в памяти, проходят перед его глазами. А невидимая рука по-прежнему в нем, мнет и терзает нутро до самого горла. Они почти не разговаривали, но после их последней встречи она с ним повсюду, куда бы он ни пошел, она у него в крови, ее лицо запечатлено под веками. Паоло не знает, что с этим делать. Ему кажется, что она неотвратимо приближается к голубым таблеткам. Он берет телефон и просматривает сообщения. Виноваль оставил целых три, интересуется, как прошел допрос.

Хочется выйти. Улица Рокетт притягивает его, как магнит. Он сообщил патрону, что полиция пока оставила его в покое и он возобновит слежку за маленькой брюнеткой сегодня же вечером.

Наскоро приняв душ, он поставил последний альбом Финка и открыл единственную оставшуюся в холодильнике бутылку пива. Солнце уже клонится к западу, набрасывая на город тень, температура, однако, продолжает повышаться. Он распахнул настежь окна, и комнату наполняют выхлопные газы от неизменной пробки на улице. White Flag, скандирует диск. Ноты космического даба[53] уплывают в сгущающиеся сумерки, текут с улицы на бульвар, а оттуда в сердце столицы. Когда альбом кончается, за окном уже темная ночь.

34

Припарковавшись у входа в метро, Паоло сел за свой обычный столик в закусочной и заказал кофе по-турецки. После вечеринки под мостом ему надо быть вдвойне осторожным, с большой долей вероятности девушка может узнать его с первого взгляда. Около одиннадцати она вышла из дома, с ней парень с африканской стрижкой, которого Паоло уже не раз видел с девушками; он пошел за ними и следом спустился в метро, поезда в это время пустеют. Он поднял воротник ветровки, надел шапочку, которую на всякий случай держит в кармане, и, упершись головой в стекло, притворился, будто спит. Мелькают станции, пара, сидящая в нескольких метрах от него, едет молча. В этот час те, кто возвращается домой после тяжелой работы, пересекаются с теми, кто выходит из дома развлечься, два потока энергии от души друг друга игнорируют. Одни всматриваются в темноту тоннеля через окно, черный экран, фильм без героев, мечтая о диване, ужине и коротком сне. Другие, всецело поглощенные предстоящими удовольствиями, образуют замкнутые на себе группки, то и дело взрывающиеся смехом. Параллельные линии, которые никогда не пересекутся. Они едут через весь Париж до площади Пигаль.

Поговорив немного на бульваре, пара разошлась, и девушка направилась в сторону площади Бланш. Пройдя сотню метров, она замедлила шаг перед «Love-odrome», огромным, в несколько этажей, секс-шопом, ставшим с годами достопримечательностью, фигурирующей в путеводителях в главе «Живописный квартал Пигаль». Девушка достала телефон и отправила сообщение.

Через пару минут из магазина вышла молодая блондинка в черной толстовке, направилась в ее сторону, но, не останавливаясь, медленно прошла мимо. Брюнетка пропустила ее вперед. На почтительном расстоянии от секс-шопа ускорила шаг, чтобы поравняться с ней. Они о чем-то разговаривают, стараясь не смотреть друг на друга. Издали кажется, что просто случайные прохожие идут с одной скоростью. Черненькая достает из-под куртки коробочку, беленькая украдкой сует ее в карман и, развернувшись, идет прямо на Паоло, который отворачивается и втягивает голову в плечи.

Маленькая брюнетка, пройдя еще немного, остановилась на краю тротуара. Он тоже тормозит, смешавшись с группой немецких туристов перед витриной, где выставлено белье из кожи и латекса. Девушка стоит с телефоном в руке, читает сообщения и чего-то ждет. Через пять минут на тротуар с ревом заезжает скутер и тормозит прямо перед ней, она вскакивает в седло, и двухколесное транспортное средство, сорвавшись с места, уносится прочь. Паоло едва успел увидеть их удаляющиеся спины между автобусами на бульваре.

Он вернулся к секс-шопу и, поколебавшись, вошел внутрь. Конфетно-розовый холл соответствует названию, гаджеты и фильмы на любой вкус можно найти на всех этажах. Паоло пересек холл с видом человека, знающего, куда идет, быстро пробежал первый этаж, второй, но девушки не видно. Вернувшись на главную лестницу, он остановился перед вывешенным на стене планом здания; на последнем этаже расположены кабинки, и он решает попытать счастья. На четвертом расхаживающая между секциями хостесса идет ему навстречу.

– Добрый вечер, месье.

– На этом этаже кабинки?

– Да, верно.

– Как это работает?

– Вам надо сначала выбрать по вашему вкусу, гетеро, гей, гангбанг, фильм или вживую…

– Вживую.

– Есть предпочтения?

– Да, блондинка, бледная кожа, длинные волосы и авантажная грудь.

– Месье наш завсегдатай?

– Нет, не то чтобы.

– Странно, вы в точности описали нашу Карину. Можете увидеть ее в третьей кабинке. Жетоны продаются вон там, за стойкой.

Не зная, как здесь все устроено, Паоло покупает жетоны на час и идет за хостессой.

Кабинка метр на два. Здесь предусмотрено самое необходимое: кресло, коробка салфеток, мусорная корзина, репродуктор, микрофон и щель для жетонов.

– Желаете что-нибудь выпить?

– Нет, не стоит, спасибо.

Дверь закрылась; он сел в кресло и бросил в щель жетон. Черная шторка, закрывающая стекло напротив кресла, исчезла. Перед ним та самая блондинка, только без толстовки. Она извивается в танце, изображая мастурбацию, музыка электродиско заполняет кабинку. В золотистом эластичном поясе вместо спортивной формы, она машет ему рукой. Рассмотрев танцпол, он понимает, что кабинка вовсе не индивидуальная. Молодая женщина стоит в центре круга из шести зеркальных стекол, таких же, как у Паоло. Красный огонек над каждым зеркалом указывает танцовщице, занята кабинка или нет.

Стриптизерша между тем взяла установленный рядом с ней микрофон и повернула большой красный переключатель. В кабинке зазвучал голос:

– Хелло, я Карина. Как мило, что ты пришел ко мне. Я знаю, что ты на меня смотришь, это очень возбуждает.

Совершенно деланый тон ее голоса не пытается ввести в заблуждение. Сюда не приходят, чтобы встретить родственную душу, и не тратят времени на разговоры. Здесь сразу берут быка за рога, чтобы каждому клиенту хотелось бежать за новыми жетонами, когда истечет его время. Она продолжает:

– Если ты любитель чего-нибудь особенного, у тебя есть микрофон, нажми на белую кнопку перед собой и говори, я услышу все, что ты хочешь мне сказать… или подразумеваешь, – добавляет она и широко улыбается, показав кончик языка. Карикатура, да и только, почти гротеск. Интересно, думается ему, хоть кто-нибудь принимает это всерьез? Потанцевав еще, девушка снова подходит к микрофону, но теперь он не слышит ее слов и понимает, что она обращается к другому клиенту.

Стриптиз продолжается, красные огоньки мигают, и добрых сорок минут не происходит ничего нового. Гектолитры мерзкой музыки, сеансы мастурбации и повторяющиеся притворные оргазмы повергли Паоло в лабиринт мыслей одна другой мрачней. Именно этот момент выбрала Карина для более долгой, чем обычно, беседы с одним из клиентов. Она регулярно обращалась к Паоло, но ограничивалась парой слов за пару секунд, на этот же раз завязался настоящий диалог. Повернут красный переключатель.

– Эгей, лапочки, я очень, очень возбуждена, но мне приперло, подождете меня две секунды? Вы не пожалеете.

Паоло вскакивает с кресла и выбегает из кабинки, опередив ее. Он стоит, прижавшись спиной к стене в сумраке коридора, отсюда ему видны почти все двери. Карина выходит из последней слева и, сделав несколько шагов, скрывается в одной из кабинок. Пробыв там недолго, появляется вновь и идет обратно.

Замков здесь нет, Паоло вышел из тени и медленно открывает дверь кабинки, которую только что покинула стриптизерша. Клиент заметил его не сразу. Он стоит, штаны спущены, член торчком, по полу рассыпаны три десятка жетонов. В ту самую минуту, когда мужчина глотает таблетку, запив ее водой, он видит Паоло.

– Но…

– О, извините, я ошибся дверью…

– Здесь занято! А красного света вы не видели?…

Паоло захлопнул дверь, не дожидаясь конца тирады, забрал из кабинки куртку и пошел к выходу. На улице сразу же позвонил Виновалю. Детектив сидит в баре неподалеку, ближе к IX округу, и предлагает присоединиться к нему.

Всецело поглощенный увиденным, ломая голову над возможной связью между Берди, скинхедами, секс-шопом «Love-odrome» и голубыми таблетками, Паоло толкает дверь бара. У «Тата Кармен», сказал ему Виноваль, «серая табличка на входе, не ошибешься».

Витрина матово-черная, и только та самая табличка говорит, куда вы попали. «Тата Кармен – Частный клуб – Вы не член? Идите своей дорогой».

Внутри заведение являет разительный контраст с фасадом. Большой современный бар из черного металла и стекла занимает всю правую сторону, приглушенный свет и дизайнерская мебель придают интерьеру шик, какого не встретишь в других, отдающих вульгарной дешевкой ночных барах этого квартала. Не видя Виноваля, Паоло сел за стойку и заказал джин с имбирным элем. Оглядевшись, он понял, что здесь, судя по всему, самопровозглашенный бар для курящих; не спрашивая, достал пачку сигарет и закурил. Потягивая напиток, взглянул в зеркало напротив и увидел, как изменилось его лицо. Щеки ввалились, под глазами темные круги, он несколько дней не брился. Эта физиономия вполне подходит к его новому распорядку. Больше недели он не прикасался к гитаре, практически все время проводит в шкуре частного детектива, и впервые ему комфортно.

Музыка заглушает разговоры, ведущиеся здесь вполголоса. Небольшие альковы в глубине зала создают такое ощущение интимности, что можно только отвести глаза, чтобы не мешать. Паоло нравится здешняя атмосфера, этот оазис покоя и невесомости за строгой дверью, непроницаемой для внешних смут. Чья-то рука легла ему на плечо. Посмотрев в зеркало, он видит рослую женщину с длинными светлыми волосами и оборачивается, чтобы вежливо ее спровадить.

– Черт… могли бы меня предупредить.

– Да, Паоло, ты прав, извини, надо было.

– Все в порядке, Виктория? – окликает Виноваля барменша.

– Да, все супер, познакомься, это Паоло, мой друг.

– Привет, красавчик, я Тесс, – шепчет ему девушка, наклонившись почти вплотную.

– Добрый вечер, Тесс.

– Это твой друг или просто приятель?

– Это просто друг, и остынь, красавица, успокойся, не думаю, что его заинтересует то, что ты можешь предложить.

– Да я соверше-е-енно споко-о-ойна. И я еще не обнажила мое тайное оружие!

– Так придержи его пока при себе, нам надо поговорить, ты не против?

Ничуть не обидевшись, транссексуал за стойкой со смехом отворачивается и идет обслуживать ожидающих клиентов.

– Это бар только для… э-э… ну, ты понимаешь?.. – спрашивает Паоло.

– Нет, это бар для друзей, что-то вроде карточного клуба, но здесь проблемы пола оставляют в раздевалке. Будь ты гетеро, гей, лесбиянка или транссексуал, сюда приходят ради атмосферы, поговорить, выпить и приятно провести время со славными людьми. Это не бар с девочками и не гей-клуб. Это наш островок в ночи. Всегда знаешь, что встретишь здесь знакомого в любой час, нет ничего лучше вечерами, когда нападает хандра. Он открыт только от заката до рассвета, идея отличная.

Официантка повторяет их заказы, хотя они не просили.

– Это за мой счет, детки.

Виноваль поворачивается к Паоло.

– А он положил на тебя глаз!

Паоло откашливается, а детектив продолжает:

– Раз ты мне позвонил, значит, есть что-то новенькое, рассказывай.

Довольно долго они пьют и курят, пытаясь найти во всем этом логику, и решают передать информацию о секс-шопе Ибанезу, ему это наверняка поможет, а Паоло отчасти реабилитирует в глазах криминальной полиции.

В два часа ночи к ним подходит Тесс.

– У меня перерыв, угощу вас? Только поболтать лучше на диванчиках, у меня ноги отваливаются.

Кивнув, они идут за барменшей в глубину зала.

Если бы не обмолвка Виноваля, Паоло вряд ли сразу угадал бы ориентацию барышни. Она миниатюрная, небольшого росточка, с точеным лицом и формами, которые свели бы с ума полк карабинеров.

Задняя комната устроена для коктейлей после шоу и вечеринок в узком кругу. Два красных дивана друг напротив друга, между ними низкий столик, а в правом углу маленький бар из прозрачного желтого оргстекла. Два видеоэкрана показывают кадры из зала и с улицы. Официантка ставит на стол бутылку бурбона и три стакана.

– Виски для всех?

– С удовольствием, – отвечает Паоло.

– Мне лучше фруктового сока или воды, – добавляет Виноваль.

Они начинают потягивать напитки, а Тесс, положив на стол зеркало, делает дорожки кокаина. Довольно долго все поддерживают разговор на подобающие темы. Алкоголь и порошок, бесперебойно сменяя друг друга, начинают действовать всерьез. Тесс расторопна и забавна в роли распорядительницы церемонии, и сцена смахивает на конец ужина у доброй подружки. Паоло едва заметил, что Виноваль ушел, он поглощен бессвязным спором о современном и концептуальном искусстве, не имея ни о том, ни о другом априори никакого мнения. Тесс сидит рядом, их колени соприкасаются. Она ни с того ни с сего пускается в рассуждения о теории химиотрасс[54], в которую, кажется, верит, и вдруг он чувствует, как скользят по его ноге шаловливые пальчики. Она уставилась ему прямо в глаза, а ее тонкая рука рисует концентрические круги на его бедре. «И вправду умелица», – думает он, и его голова бессильно клонится набок. Тесс берет его руку и тянет ее в вырез своей блузки, а другой рукой начинает расстегивать на нем джинсы. Ловко выпростав из ширинки член, наклоняется, берет его в рот, едва касаясь губами, и двигается вверх-вниз в ритме музыки. Ее пухлые губы всасывают весь накопившийся за несколько дней стресс, это просто поразительный талант. Тесс медленно садится, втягивает дорожку кокаина и, не сводя глаз с распростертого на диване Паоло, сбрасывает на пол одежду. Оставшись в чем мать родила, она снова начинает сосать, на этот раз жадно, все больше входя в транс. Наслаждение разливается по всему его телу и бьется волнами от движений ее невероятно умелого языка. Свободной рукой Тесс гладит свою грудь, мнет, массируя, роскошные округлости, потом спускается ниже. Несмотря на эстрогены, ее член стоит, и она принимается медленно ласкать себя, одновременно с жадностью заглатывая его, вошедшего до самого горла. Лицо Берди встает перед Паоло в ту минуту, когда он кончает в рот Тесс. Он открывает глаза. Его мир раскололся, трещина все шире с каждой секундой. Он сползает с дивана, ему надо выйти. Тесс чувствует неладное.

– Все хорошо?

– Да, да…

– Ты уверен? Что-то непохоже.

– Ничего, все нормально, просто хандра накатила.

– Задумался, не становишься ли пидором?

Паоло улыбается.

– Нет, вовсе нет, просто жизнь у меня оторви да брось. И в этой жизни оторви да брось редко меня так чудесно ласкали.

Тесс улыбается в ответ.

– My pleasure…

– Взаимно. Мне надо идти.

– Я знаю.

– Спасибо за вечер.

– Заходи, когда захочешь, ты знаешь, где меня найти.

– Спасибо. Но не поручусь.

– Я знаю.

Они оба знают, что, скорее всего, больше никогда не увидятся и чудо не повторится.

– Пока, красавчик.

– Береги себя.

Наутро Паоло приходится выпить два двойных кофе, прежде чем звонить Ибанезу. Инспектор доволен, что он объявился так быстро, информация ценная, не хватает только имени брюнетки.

– Тебе придется зайти ко мне, я покажу тебе кое-какие фотографии, если повезет, мы сможем установить ее личность.

– Я постараюсь. А вы получили результаты анализа таблеток?

– Пока ничего, таблетки пересекли Атлантику и находятся теперь в руках канадской научной полиции. Я буду держать тебя в курсе, если что-то узнаю.

Ибанез вешает трубку и откидывает голову назад. Маленький паршивец нашел связь между Бланш-Тером, туристом из Канады, умершим в секс-шопе «Love-odrome», и остальными жертвами. Выходит, что канадец купил роковую пилюлю у стриптизерши, вероятно, решив «оттянуться по полной».

Ибанез встает и добавляет несколько строчек к развешанным по стенам спискам. Несколько дней он обходил Маре, показывая фотографии Лагарда в местах, где были найдены тела, а также во всех злачных заведениях квартала. Во многих швейцары и бармены его с уверенностью опознали, подтвердив, что он был у них недавно. От внезапной мысли по спине инспектора пробегает холодок…

– А что, если Лагард ходил туда не снимать партнеров, а приторговывать… – говорит он вслух.

Дилерша в секс-шопе, дилер в гей-баре в Маре, еще один в гламурных кафе в Менильмонтане. Идея немного притянута за уши, но, хотя она порождает больше вопросов, чем ответов, он никак не может выбросить ее из головы. Впервые он смотрит на дело иначе: что, если это не просто очередная проблема с наркотиками, что, если все эти события развиваются по уже написанному сценарию? Он делает новый список «дилеры» и прикрепляет к нему карточки трех подозреваемых.

Лагард привел его к Рейнальду. Ибанез уверен, что коуч-антигей определенно где-то вплетается в новую генеалогию этого дела. Корнем или ветвью, это еще предстоит уточнить, и он хочет подтвердить свои подозрения. Достав из папок фотографии жертв, он берет куртку и говорит себе, что пора ему снова пережить «кризис веры».

35

Группа не репетировала уже добрых две недели. После допроса на набережной Орфевр каждый ушел в свою раковину. Хочется куда-то вырваться, отвлечься, сделать вид, будто смерть юной китаянки и исчезновение Туртурро не имеют к ним отношения, как и эпидемия трупов, затронувшая их так близко. Столица сорвалась с катушек, словно возжелав конца света, и каждый в неуправляемом заносе вылетает в кювет в плену у худших своих призраков.

В стране намечаются подвижки в двух направлениях. С одной стороны, репрессивные меры, принятые правительством, которое пытается урегулировать ситуацию, не понимая ее. С другой, очевидный регресс в поведении людей. Паранойя охватила все слои общества. Каждый готов донести на соседа, несомненно, радикального исламиста, который якобы на его глазах продавал голубые пилюли прямо у подъезда. Виноваты во всем, в зависимости от времени и места, арабы, негры, педерасты, анархисты или фашисты, все выдвигают теории, кто во что горазд, свято веря, что знают истинную подоплеку событий. Разносятся самые безумные слухи о Божьей каре, вселенском заговоре, иллюминатах, джихаде. Таблетки разных цветов циркулируют теперь повсюду. Все мелкие наркодельцы, имеющие лаборатории, соревнуются в их производстве. В их состав может входить все что угодно: спиды, ЛСД, кетамин, и всегда найдутся толкачи, которые их купят.

Десанты полиции все чаще, действия все жестче, в ответ регулярно вспыхивают смуты. Квартал Барбес ежедневно поставляет квоту сожженных машин, а тамошние отвязные пацаны играют в кошки-мышки с отрядами жандармерии. Это длится порой часами, ведь мальчишки у себя дома.

Власти начинают всерьез опасаться новых «беспорядков образца 68-го», худшего кошмара французского государства. Кошмар этот – молодежь, вышедшая из-под контроля, не признающая образцов и поступающая наперекор так называемому здравому смыслу. Но никто по-настоящему не задается вопросом, чего же ее надо было лишить, чтобы она до такой степени наплевала на все. Правящие круги не понимают, закоснев в своем презрении к народу, почему сотни молодых людей играют в русскую рулетку в буйстве нескончаемого праздника. Единственное, что они могут предложить, – больше суровых мер, больше расизма, социального и этнического, больше контроля. Государство в анальной фазе.

Музыканты подтягиваются в час по чайной ложке с восьми. Все явно довольны, что пришли, что вновь почувствовали крепкую связь друг с другом. Между двумя песнями Шала встает с табурета и обращается к группе:

– Нам подтвердили концерт с «Антихристом» на Празднике музыки[55] в «Little Big Club». Осталось утрясти пару-тройку деталей, но все как будто на мази. Начинайте рассказывать знакомым, чтобы было побольше народу. И уж постарайтесь удержать в черепушке, в пятницу, 21 июня, ничем не занимайте день, будем ставить аппаратуру.

Парни отпускают два-три замечания по поводу его командного тона, и репетиция продолжается своим чередом. Группа играет нервно, ноты остры, как клыки хищника, терзающие жертву, всем хочется выпустить пар, заклясть окружающую хмарь выплеском чистого адреналина, бесцельным и шумным. Тоже способ вновь овладеть ситуацией, вернуть жизнь в нужное русло и в нужный темп.

Попотев три часа без перерыва, группа снова рассыпается. Паоло остается один, сидит на Монике и курит сигарету. Как только репетиция закончилась, недавние события вновь заслонили все.

Он не может понять, что происходит, и это не дает ему покоя, засев в нутре. Он видит все элементы, рассыпанные у его ног, но сложить их вместе не получается. Все остальное кажется ему излишним, смехотворным. На часах десять вечера, возвращаться домой слишком рано, он заводит мотоцикл и едет в сторону Бастилии.

Выехав на площадь, заруливает на улицу Рокетт и останавливается у соседнего с его привычной закусочной бара, ему хочется выпить. С террасы дом виден ему так же хорошо, как из-за пластикового столика фастфуда. Откинувшись на спинку стула, он заказывает мескаль. После двух стаканов и трех сигарет из подъезда выходят Берди с маленькой брюнеткой и направляются в сторону Пер-Лашез. Оставив недопитый стакан, Паоло следует за ними на расстоянии, невидимый под покровом темноты. Выйдя на площадь Вольтера, они останавливаются, вроде чего-то ждут. Он сворачивает влево и заходит в бистро напротив.

Девушки явно теряют терпение, о чем-то бурно спорят, и напряжение видно невооруженным глазом. Берди нервно курит сигарету, покусывая фильтр, она неподвижна, а брюнетка не может устоять на месте, кружит вокруг нее, выкрикивая что-то злое. Берди не реагирует, она смотрит на что-то вдали, что-то нематериальное, призрак, пляшущий перед глазами. Подруга хватает ее за локоть и трясет, как будто хочет разбудить. Берди рефлекторно разгибает руку резким движением, отбросив девушку на несколько метров. Стоя с вытянутой рукой, тычет в нее пальцем и говорит какие-то слова, которые та слушает, не отвечая, после чего рука опускается. Несколько минут они молчат, ни дать ни взять, две присматривающиеся друг к другу хищницы.

Паоло уже допивает кофе, когда к ним подходят две девчонки, едва ли совершеннолетние. Первая, маленькая кругленькая блондинка с кукольным лицом и собранными в конский хвостик волосами, выглядит совсем подростком. Вторая – высокая метиска, очень худая, с растрепанной шевелюрой. Слово берет брюнетка, Берди держится в сторонке, силясь улыбнуться двум новеньким, явно очень возбужденным. После короткого разговора они отправляются в путь и идут пешком к уже знакомому ему дому на улице Фоли-Реньо.

Он дождался, когда они все зайдут в подъезд, и только после этого подошел ближе; дом напротив в лесах, его красят. Паоло выжидает несколько минут и, когда улица пустеет, ухватившись за металлические брусья, карабкается наверх. Это труднее, чем ему казалось, у него уходит десять минут, чтобы добраться до третьего этажа; леса с внешней стороны частично закрыты полотнищем, и он прячется за ним. Теперь его не видно ни снизу, ни из окон напротив.

Паоло пробирается по лесам до нужного окна; к счастью, занавески на нем не задернуты. Он узнает в комнате всех четырех девушек, две новенькие сидят на диване рядышком, как бы подбадривая друг друга. Берди стоит поодаль у стены и курит. В кресле у входа развалился «африканец». Еще трое сидят на складных стульях, здоровенные амбалы, бритые, в темных рубашках, нервно крутят в руках стаканы, изо всех сил стараясь держаться непринужденно. Маленькая брюнетка стоит рядом с блондином в очках, и Паоло сразу понимает, что это он тут правит бал. Его шоу – непрерывный поток слов, которому внимают девчонки. Они пожирают его глазами и хихикают после каждой его тирады, а брюнетка знай себе наполняет стаканы. Через час Паоло видит, как она открывает металлическую коробочку размером с пачку сигарет и предлагает всем ее содержимое. Он сразу думает о голубых таблетках, но колеса, которые они достают из коробочки, красные и побольше, величиной с драже «Смартиз». Две новенькие глотают свои, запивая пивом. Атмосфера меняется на глазах. Вскоре трое парней подходят к дивану, один садится рядом с девушками, двое других мнутся, не зная, куда девать свои тела, явно накачанные многочасовыми тренировками в спортзале.

Берди подчеркнуто держится в стороне. Он не разглядел, проглотила ли она свою таблетку, скорее всего, только сделала вид, и трое бритых тоже. Паоло подозревает, что никто, кроме двух «новообращенных» колеса не принял. Уже минут через десять две девушки совершенно не владеют собой, три амбала целуют их взасос и торопливо раздевают, бросая одежки на пол. «Африканец» встал, расстегнул ремень, спустил брюки и трусы и демонстрирует торчащий член. Он подходит к дивану и, бесцеремонно сграбастав голову блондинки, заставляет ее взять у него в рот. Та не сопротивляется, где ей, ее совсем развезло от наркотика.

Очень скоро перед глазами Паоло разыгрывается настоящая оргия, две девушки уже голые, их по очереди тискают грубые руки всех присутствующих мужчин, кроме блондина, который отошел к Берди. Паоло передвигается влево, чтобы лучше их видеть. Их разговор, поначалу спокойный, вдруг переходит в ссору, принимает угрожающий оборот, тип в очках приблизился вплотную и что-то кричит ей в лицо. Берди отталкивает его двумя руками к стене так, что он теряет равновесие. Она выбегает на середину комнаты и вне себя кричит на всех. Окна закрыты, и разгорающиеся страсти остаются для Паоло немой сценой. Он прямо-таки видит, как летят бранные слова, точно стрелы, рассекая воздух в комнате. Маленькая брюнетка пытается ударить подругу, но Берди уворачивается и толкает ее в сторону прихожей, а потом, схватив со стола бутылку воды, обливает двух девушек, пытаясь привести их в чувство. Двое из парней в остервенении вскакивают, путаясь в спущенных штанах.

Паоло достает телефон и ищет номер Ибанеза, который записал несколько дней назад. Приезд полиции наверняка будет лучшим решением, пока не случилось непоправимое. Именно этот момент выбрала Берди, чтобы яростно смести двумя руками стаканы и бутылки, стоящие на столе справа от нее, и они разлетаются по всей комнате. Она хочет положить конец оргии. Высокая метиска визжит, когда, ударившись о ее ухо, разбивается стакан, кричит и еще лежащий на полу парень, когда в его затылок врезается бутылка джина. Не дожидаясь ответных действий, Берди разворачивается и бежит к двери.

Все произошло так быстро, что Паоло так и стоит несколько секунд, ошарашенный, с телефоном в руке. Только увидев, что всех в комнате охватила паника, а «африканец» и три амбала поспешно одеваются, он приходит в себя. Берди пулей вылетает из подъезда и бежит к улице Рокетт, потом сворачивает налево, в сторону кладбища; через несколько секунд четверо мужчин тоже выбегают на улицу.

Паоло сует телефон в карман куртки и, ухватившись за вертикальную стойку лесов, соскальзывает вниз. Едва коснувшись ногами земли, он пускается бежать.

36

Четверо молодчиков пробежали по улице Рокетт, пересекли бульвар, и вот они уже у кладбища Пер-Лашез, бегут вдоль правой стены. Паоло прибавляет ходу. Добежав до угла, они быстро озираются и лезут на припаркованный на тротуаре у стены фургон: должно быть, видели, как то же самое сделала Берди.

Когда последний из них скрылся на кладбище, Паоло, оглядев улицу, тоже забрался на «Ситроен» и перепрыгнул с его крыши на стену, стараясь не напороться на шипы, которыми она утыкана от непрошеных гостей. Он замирает в темноте на несколько секунд. Кладбище ночью не освещается, стелы и склепы сливаются в одну линию и кажутся чередой беззубых ртов. Не слыша больше ни шороха, он спрыгивает вниз и ждет, когда глаза привыкнут к сумраку. Луна полная, ясная, ее свет полосами ложится на аллеи.

Пройдя несколько метров, он различил первые звуки, потом слова, где-то справа, и это в 2 часа ночи. Вот перед ним замаячили силуэты четырех мужчин, они идут между могил вместе, медленно, наверняка уже знают, где прячется их жертва. Паоло достает телефон, чтобы послать сообщение Ибанезу, и вдруг узнает иконку приложения, которое установил ему Остиль, когда он приезжал в Бобиньи. Нажав «послать местонахождение», он закрывает телефон, молясь, чтобы прогресс не подкачал. И подбирается ближе, послушать, о чем они говорят.

– Я видел, как она вошла туда.

– Ты уверен?

– Туда или рядом. Уйти она не могла, с той стороны тупик.

– Вы ее видели?

– Он говорит, что она в одном из этих склепов.

– Прочешем все вокруг, от нас не уйдет.

– Игорь, иди в обход, твою мать!

– Ладно, брось, сам разберусь, остынь.

– Поговори еще у меня!

– Тихо, мать вашу! Она где-то близко.

С правой стороны пронзительно скрипит, открываясь, дверь склепа. Фигурка Берди вылетает из ниши и бежит со всех ног. Ее останавливает точный хук парня справа, и она, запнувшись на бегу, падает наземь.

– Бум! – комментирует боксер, гордый собой, подняв кулак и кружась на месте под смех приятелей и крики «ура!». Остальные трое подходят ближе и встают над Берди, которая едва зашевелилась.

– А ты, Фредо, навык не потерял, надо же, помнит рука.

– Смотри, какое яичко я ей снес на черепушке, крутое, наверное!

Они хохочут, толкая друг друга локтями, как разгоряченные болельщики на трибуне, кайфующие от адреналина. Им уже жарко, тестостерон так и прет из-под спортивных рубашек-поло, но тут слово берет боксер:

– Игорь, иди-ка, оглядись, нет ли кого. Альбер, помоги мне оттащить эту сучку туда, на плоскую плиту, вон ту, черную. А ты помалкивай, засадить я тебе засажу, а пикнешь – сначала мордашку попорчу.

Он хватает ее за руку, Альбер за ноги.

– А после меня он засадит, а потом и другие, а когда мы отвалимся, на твою дыру вряд ли кто еще польстится.

Резко дернув за руку, он волочит ее по земле.

Глаза Берди открыты, она не сопротивляется, зная, что выхода нет. Паоло пятится назад и продвигается по дуге влево. Атаковать в лоб не резон, это заведомое поражение, отловить паршивцев поодиночке – более разумная тактика. Он крадется в ту сторону, куда ушел Игорь, и видит его, озирающегося с беспечным видом. Взяв пустой цветочный горшок, стоявший у подножия статуи, Паоло приближается к нему. Скинхед слышит его шаги лишь в последний момент и пронзительно вскрикивает, когда горшок с размаху разбивается о его надбровную дугу. Остальные наверняка его услышали, поэтому Паоло отступает, надеясь, что группа разделится, чтобы прочесать местность. Удар ногой застает его врасплох, и он с разбитым лицом отлетает назад, ударившись о надгробье. Потеряв ориентацию, он не в состоянии отражать посыпавшиеся на него удары. Кто-то кричит, зовет, но слов он не понимает. Потом все вдруг прекращается, его окружают.

– Эй, ты вообще кто?

– Кто это, пацаны?

– Хрен знает, но он меня приложил горшком по башке.

Паоло приходит в себя, звук и картинка восстановились.

– Ну, я жду, ты кто такой?

«Африканец» подходит ближе.

– А я ведь знаю этого типа. Где-то его видел, не помню где, но его рожа мне знакома, это точно.

Фред поворачивается к Паоло.

– Ну, скажешь нам, или тебя еще поучить?

Переговариваясь, они ведут его к месту, где держат Берди, она сидит на земле. При виде Паоло лицо ее застывает, и Фред сразу понимает, что они знакомы.

– Так ты за этой дорогой шлюшкой сюда пришел, а? – шипит он и наносит Паоло хук справа прямо в лицо, отчего тот падает, но сознания не теряет. – Какого черта ты здесь делаешь? – орет боксер, поднимая его за шиворот левой рукой, а правой продолжая бить, вопрос – удар, вопрос – удар.

Струйка крови течет изо рта Паоло, но он не разжимает губ.

Через несколько минут, поняв, что ничего не добьется, Фред отшвыривает его на землю. Голубая рубашка Burberry на нем вся в красных пятнах. Он направляется к Берди.

– Если тебе нечего мне сказать, развяжу язык ей. Для нее у нас особая программа. И я уж позабочусь, чтобы ты ничего не пропустил. Тащите его сюда!

Альбер и «африканец», подхватив Паоло под мышки, волокут его туда, где сидит Берди. Увидев его окровавленное лицо, она начинает дрожать. Фред подходит и рвет на ней рубашку, отлетают в разные стороны пуговицы, а он старательно разрывает ткань в клочья. Обнажив ее грудь, белую в лунном свете, лезет рукой между ног.

– Покажи, как ты возбудилась, мокрощелка, – хохочет он.

Берди изо всех сил сжимает ноги, не давая руке забраться под юбку.

– Расслабься, моя красавица, – шепчет он ей на ухо и отвешивает звонкую затрещину.

Она слабеет, больше не противясь вторжению, чувствует, как грубые пальцы шарят в ее лоне. Стиснув зубы, зажмурившись, она ищет в себе место, куда им никогда не добраться.

Они укладывают девушку на могильную плиту. Альбер сзади держит ее руки. Фред встает и расстегивает штаны.

– Я должен был сегодня оприходовать малолетнюю шлюшку, да ничего не поделаешь, придется трахать обдолбанную панкушку. А она была классная, та блондиночка. В твоих интересах очень постараться, чтобы я ни о чем не жалел.

Он оборачивается к остальным:

– Переверните-ка эту сучку, я ей засажу в зад так глубоко, что будет вспоминать моего дружка всякий раз, когда захочет сесть.

Они повинуются. Глаза Паоло встречают взгляд Берди, когда ее переворачивают, говорить уже поздно. Эта неуловимая связь разрывает им сердца. Фред опускается на колени, держа в руке вставший член, задирает юбку Берди и стаскивает с нее трусики.

– Ну, твое…

Закончить фразу он не успевает – кровь брызжет из разбитого носа, как сок из перезрелого плода. Фред и его дружки, всецело поглощенные расправой, не заметили группу мужчин, которые молча и бесшумно окружили их. Все в черных холщовых брюках, в черных толстовках с капюшонами, и каждый держит в руках какой-нибудь тяжелый, твердый или тупой предмет. Один из них делает шаг вперед, от него не отстает самый высокий из группы. Первый одной рукой откидывает капюшон. Остиль и Бен стоят в центре круга, в котором царит теперь гробовое молчание. Его нарушает рэпер:

– Что, пацаны, вечеринки на кладбище устраиваете? Лучшего места не нашли?

Фред с трудом поднимается, на месте носа у него бесформенный ком из костей и мяса, течет кровь и что-то булькает внутри при каждом вдохе. «Африканец» откашливается.

– Что вам надо? Мы не ищем неприятностей на свою задницу.

– Ага, и не ищите, они вас сами нашли!

– Мы просто хотели оттянуться немного, ты ж понимаешь, о чем я, братан.

Бен поворачивается к африканской стрижке:

– Босс, кажется, этот чувак с грибом на голове принял меня за своего брата. С чего это вдруг, был бы у меня брат, какого хрена бы он валандался с такими ублюдками?

– Я слышал. Верно, некрасиво это. Моя семья тоже не всегда была такой, всякое, скажу я, бывало, но никто из моих не стал бы бить и насиловать девчонку. Да еще на кладбище! Некрасиво это, очень некрасиво.

Он тоже поворачивается к «африканцу»:

– Подойди, парень.

– Какого…

Договорить он не успевает, верзила Бен наносит ему удар битой в колено.

– Босс велел тебе не болтать языком, а шевелить булками, вот и шагай.

«Африканец», прихрамывая, подходит. Когда он оказывается в полуметре от Остиля, тот хватает его за волосы.

– Ты хоть знаешь, что носишь на голове, эта эмблема тебе не абы что! Откуда ты родом, мне без разницы, но, нося ее всем напоказ, ты ее позоришь. Якшаясь с этими чертовыми нацистами-насильниками, ты позоришь ее и всех тех, кто носил ее с гордостью, кто сделал ее символом. Анжела Дэвис, Хендрикс, Джеймс Браун, Квестлав, Гил Скотт-Херон… Я не могу этого допустить.

Он достает из кармана опасную бритву и начинает обрезать его шевелюру. С каждым отхваченным клоком парень жалобно взвизгивает и все ниже пригибается к земле. Время от времени бритва с вязким шорохом скребет по черепу. Когда стрижка закончена, бедолага уже согнут пополам, красное от крови лицо всего в паре сантиметров от земли. Ударом колена под зад Остиль валит его на кучку волос.

– Господа, мне очень жаль, но ваша вечеринка на этом закончится.

Паоло уже встал и наблюдает сцену, словно смотрит малобюджетный триллер.

– Сегодня ночью я буду ваш… как его там… Барон Суббота[56]… хранитель кладбищ. Так что подходите-ка все!

Люди Остиля подталкивают трех парней к центру, где уже поднимается Фред. Паоло тем временем подошел к Берди и помогает ей встать на ноги.

– Ты, дылда, – тычет Бен пальцем в Игоря, – сними-ка свою красивую рубашечку и отдай ее девушке.

Скинхед повинуется и отходит обратно к группе.

– Да-да, рвать чужую одежду нехорошо. Пора бы тебе это знать, лягушатник!

– Бен! – прикрикивает на верзилу Остиль.

– Прости, вырвалось. Вот видишь, как легко быть расистом, особенно когда ты в большинстве…

– Пидарас! – рычит Игорь, не желая признавать себя побежденным, и ждет, что на него сейчас посыплются удары.

– Черт! Как ты догадался? Это так заметно?

Бен поворачивается к Остилю.

– Видишь, босс, мне даже не нужен каминг-аут, они понятливые! – говорит он смеясь.

Остиль подходит к группе.

– Что ж, похорохорился, и будет, мой мальчик.

Бритый не отвечает.

– Бен, твое слово, выбери наказание сам.

Великан с детским лицом расплывается в улыбке и отвечает, немного подумав:

– Эти господа собирались устроить вечеринку с клубничкой, верно? Жаль будет, если их такие беленькие членики останутся в печали! Так что я предлагаю вам сеанс группового траха, чтобы все кореша отымели друг дружку по очереди…

Четверо парней смотрят на Бена, не понимая.

– Давайте, детки, скидывайте ваши шмотки и сношайтесь до посинения.

Альбер гордо показывает ему неприличный жест.

– Ни за что, негритос, лучше сдохнем!

Остиль тяжелым шагом подходит ближе.

– Это случится быстрее, чем вы думаете, если ты немедленно не сделаешь то, что велел мой друг. Мне по фигу ваши нацистские тушки. Если придется закопать вас сегодня здесь, тебя и твою шайку, я не против, пойдете на удобрения, лучше будут кустики расти.

И он без паузы наносит ему удар бейсбольной битой в лицо, сломав несколько зубов.

– И учти, отсосешь у своего дружка до капельки, даже если мне придется сначала выбить тебе все зубы… Ну, пошевеливайтесь! – рявкает он.

Ни следа юмора не осталось в его голосе – только обещание смерти. Четверо молодчиков начинают медленно раздеваться. Если кто-то слишком долго копается с рубашкой или носком, удар биты тотчас обрушивается на спину, поясницу, колени. Когда все остаются в чем мать родила, Бен, шагнув вперед, обращается к Фреду:

– Ты, умник, отсоси у своего кореша, который возомнил себя Jackson Five.

С лицом, все еще залитым кровью, тот сначала мнется, но повинуется, видя, как мастодонт поднимает биту.

– А тебе, – продолжает он, показывая на Игоря, – пусть твой кореш засадит в зад. Сейчас.

Они начинают копошиться без желания и без особого успеха. На голые тела то и дело обрушиваются удары. Остиль поворачивается к Паоло и Берди:

– Ступайте, мы тут сами. Не волнуйтесь, не съедим мы их. Только проучим, чтобы неповадно было.

С этими словами он наклоняется, порывшись в разбросанной по земле одежде, собирает в стопку документы, потом достает мобильник и снимает несколько кадров вживую.

– Это для моих архивов, мальчики. Ну, живей! Плохо стараешься! – кричит он на Фреда, на ходу стукнув его по голове. – Соси, чувак, соси!

И, обернувшись к паре, поторапливает:

– Ну же, дуйте отсюда!

Перебравшись через стену, они молча побрели по бульвару, сворачивая на первую попавшуюся улицу при виде встречного прохожего. Хочется отгородиться от мира, во всяком случае, от людей. Идти в одиночестве по пустому городу. Он уставился на свои ноги, она смотрит на фасады. После долгого молчания Берди, не останавливаясь, поворачивается к Паоло:

– Как ты туда попал?

– …

– Извини, – спохватывается она, вздрогнув. – Спасибо, что оказался там. Я слишком хорошо знаю, чего избежала.

Голос у нее на диво ровный. Любая другая девушка на ее месте упала бы в обморок или забилась в истерике, а она идет себе спокойно рядом с ним, он только чувствует, как дрожь иногда пробегает по ее телу.

– Брось, не парься. Вокруг меня сейчас такой бардак, а у кого иначе? Я беспокоился за тебя, не спрашивай почему, это так, и все. Мне хотелось тебя увидеть, хоть издали.

– В следующий раз лучше просто подойди ко мне, чем выслеживать.

– А будет следующий раз?

– Не знаю. Ты вроде бы славный парень. А моя жизнь уже давно похожа на большую кучу дерьма. И это дерьмо, мое дерьмо, чертовски воняет. Боюсь, слишком, для такого милого мальчика, как ты.

– Не переживай, у меня нос заложен.

Она улыбается. Идет, уставившись в асфальт, чтобы не смотреть на него. Он ей нравится, она это знает. Но таких вещей она не может позволить себе сейчас. Они уже у сквота.

– Здесь.

– Я знаю.

– Хочешь, поедем ко мне в Восемнадцатый? Эти типы наверняка знают, где ты живешь.

Она поднимает на него глаза.

– Об этом не беспокойся.

– Вряд ли получится. Тебе бы надо пойти в полицию.

– Доверься мне, у меня свои резоны, я сама разберусь. Эти придурки хотели меня напугать, но я их не боюсь.

Паоло понимает, что настаивать бесполезно.

– ОК, звони мне, если понадоблюсь, в любое время.

Он пишет свой номер на ее запястье. Она читает его вслух и снова смотрит на него.

– Спасибо.

– Не за что.

Набрав код, она открывает дверь и на пороге оборачивается.

– Кстати, а кто были эти парни в черном?

– Так, никто. Хорошие люди, просто хорошие люди.

Она улыбается в последний раз и исчезает за дверью.

37

Ибанез паркует скутер у церкви Сен-Пьер-де-Монмартр, рядом с площадью Тертр. Уже почти шесть. Улицы кишат тучами озирающихся туристов, которых ожидают, отгоняя голубей, бессменные воскресные художники, пахнет блинами и сосисками. Погода теплее, чем ожидалось, и террасы переполнены. Он спускается по улице Сен-Рюстик и уверенно входит в прихожую зала собраний. Висящая на двери программа заманчива: США, движение экс-геев и работы профессора Николоси. «Насыщенная программа», – думает Ибанез. Этого профессора он не знает, но слышал в ходе своих поисков о таких организациях, как NARTH и Exodus. Уже несколько лет как они примкнули к Tea Party[57] и американским правым евангелистам и активно продвигают опасные теории сексуальной переориентации. Толкнув дверь, он входит. Зал полон, тематика явно привлекает приверженцев. Инспектор достает из кармана пачку фотографий, которые взял, уходя, из досье, и направляется к буфету. У него есть снимки Лагарда, молодого скинхеда, задавленного в тоннеле, и еще нескольких жертв. Открыв бумажник, он достает фотографию сестры и засовывает ее среди остальных.

По мере того как он предъявляет снимки, в зале воцаряется тишина. Опознать никто никого не может. Лысый коротышка, с которым он только что говорил, теперь показывает на него пальцем Рейнальду, который его еще не заметил. Хозяин поправляет очки и направляется к полицейскому с застывшей на губах улыбкой.

– Добро пожаловать, рад видеть вас снова… месье инспектор.

– Инспектор Ибанез.

– Я думаю, на этот раз мы все будем знать, с кем имеем дело, – добавляет Рейнальд, все так же улыбаясь. – Вы могли бы назваться и в ваш первый визит. Нам скрывать нечего.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. И все же я хотел бы показать вам несколько фотографий. Может быть, вы узнаете кого-то из ваших прихожан.

– А почему кто-то из моих, как вы говорите, «прихожан» должен быть среди этих фотографий?

– Понятия не имею, но вы же знаете полицию, мы забрасываем широкие сети, чтобы прочесать все глубины.

– И какую же рыбу вы рассчитываете поймать в ваши широкие сети?

– Вот в таком роде, – отвечает Ибанез, протягивая ему фотографии.

Рейнальд берет стопку, с сосредоточенным видом медленно перебирает снимки.

– Сожалею, но ничем не могу вам помочь, – заключает он, возвращая их инспектору. – Мне не знакомы эти люди.

– Посмотрите еще раз, пожалуйста. Не спешите.

Совершенно спокойный, проповедник снова просматривает фотографии.

– Разве что вот этот, – говорит он, показывая на портрет Лагарда. – Да и то не могу сказать с уверенностью. У нас бывает столько народу…

Ибанез знает, что Рейнальд ничем не рискует, указав на Лагарда; тот посещал группу, о чем инспектору наверняка уже известно. Информация ничего не стоит, зато доказывает его готовность сотрудничать.

Ибанез достает из пачки фотографию Энкарны и показывает ему.

– А эта женщина? Ее вы не узнаете?

Покачивая головой, его собеседник старается всем своим видом показать, что усиленно вспоминает.

– Нет, не узнаю. Мне очень жаль, но эту особу я никогда не видел.

Ибанез ему не верит. Несмотря на непринужденный вид, он чувствует, как изменился, стал чуть резче его тон, появилась какая-то нотка в голосе, которой он еще не слышал. Этот человек знает его сестру, он в этом не сомневается, но, не имея возможности ни арестовать его, ни узнать, что он скрывает, ничего больше выпытать пока не получится.

– Нам пора начинать семинар. Могу я вам еще чем-нибудь помочь? – спрашивает проповедник.

– Нет, спасибо, пока все. Но я прошу вас быть на связи и в пределах досягаемости. Если вы планировали куда-то уехать, придется отложить.

– Я не собираюсь уезжать, месье инспектор. Как я могу оставить мою паству?

Ибанез ушел не оборачиваясь и вернулся по улице к площади Тертр. Посмотрев на часы, он решил дождаться, когда проповедник прикроет лавочку. Позвонил жене и предупредил, чтобы не ждала его, ночь может оказаться долгой. Вернувшись к своему скутеру, он прошел на стоянку за церковью и сел на одну из двух припаркованных там машин.

Рейнальд запер двойные двери помещения незадолго до полуночи. Увидев, как он идет прямо на него, полицейский спрятался между машинами. На миг ему показалось, что его обнаружили. Присев у колеса, он лихорадочно ищет выход и замечает, что, несмотря на поздний час, церковь еще открыта. Не разгибаясь, бросается туда и, проскользнув внутрь, придерживает дверь ногой, чтобы не потерять из виду проповедника, который разблокирует дистанционным пультом дверцы белого «Клио», того самого, на котором Ибанез просидел несколько часов.

Полицейский дает ему немного отъехать, потом бежит к своему скутеру и, заюзив по мостовой, рвет с места. Машина спускается с Монмартра в восточном направлении, и он без труда следует за ней до улицы Фоли-Реньо. Припарковавшись, Рейнальд входит в дом 52. Ибанез стоит на тротуаре напротив, окна светятся только в двух квартирах. Он ждет, когда загорится новое, надеясь, что квартира проповедника не выходит во двор. Через минуту на третьем этаже слева зажигается свет. Инспектор достает универсальный ключ, какие выдают почтальонам, и входит в подъезд. Не все почтовые ящики подписаны, но в середине второго ряда он натыкается на «Sérum Édition» – 3 и D. Он сразу вспоминает обрез книги, которую просматривал у сестры: «Систему элементов» выпустило издательство «Sérum Édition», на этой квартире, вероятно, его почтовый адрес. Имени проповедника, однако, нигде нет. Он выходит из подъезда и, как Паоло на днях, замечает леса, окружающие дом напротив, переходит улицу, карабкается на третий этаж. В окне он видит Рейнальда, тот сидит один, прижимая к уху телефон.

Не упуская из виду объект наблюдения, который занимается своими делами, Ибанез одновременно просматривает сообщения в телефоне. Трюдо обещал ему прислать результаты анализа таблеток до конца дня. Зайдя в электронную почту, он открывает письмо из полиции Монреаля.

Убедившись, что проповедник не собирается уходить, он прочел письмо, и ему потребовалось несколько минут, чтобы осмыслить полученные результаты. Лабораторный анализ оболочки таблеток показал, что все они разной толщины, как будто были сделаны кустарным способом, то есть пилюли не идентичны. Более того, дозировка наркотика тоже не идентична в разных экземплярах. А между тем массовое производство колес и их одновременное появление в разных зонах указывают на хорошо организованное ноу-хау. Разница между таблетками удивляет его. Возможно, это ниточка, за которую он никак не может ухватиться. Собираясь прочесть заключение канадской полиции, он вдруг почувствовал, что леса зашевелились. Кто-то лезет на них справа от него. Он отступает за полотнище, закрывающее фасад, и ждет гостя. Добравшись до третьего этажа, тот шагает в его сторону, чтобы тоже спрятаться за полотнищем. Ибанез выхватывает оружие и карманный фонарик и направляет то и другое на незнакомца, ослепив его лучом.

– Ни с места, полиция!

Он сразу узнает Паоло Дзу, застывшего от звука его голоса.

– Твою мать, какого черта ты здесь делаешь?

– Это вы, инспектор?

– Да, это я. – Полицейский гасит фонарик. – Что ты здесь делаешь? Еще раз тебя спрашиваю.

Паоло рассказывает ему о прошлой ночи, умолчав о присутствии Остиля и его людей. У него нет никакого желания подставлять ребят из Бобиньи, а тем вряд ли захочется отвечать на вопросы на набережной Орфевр. Пока можно избежать упоминания о них, он будет придерживаться этой версии.

– А зачем ты вернулся сюда сегодня?

Тут Паоло решает сказать правду.

– Я беспокоился за эту девушку, о которой вам рассказал. Она в контрах со всей шайкой, но почему-то осталась. Я боюсь, что у нее снова будут неприятности.

– Понимаю, – кивает полицейский.

Он догадывается, что, придя сюда сегодня, мальчишка далеко вышел за пределы своей миссии и что он так или иначе привязан к этой девушке.

– А человека, который здесь живет, ты знаешь?

– Я несколько раз видел его с Берди и ее подружкой. Подружка, кстати, была на вечеринке под мостом. Я везде ее встречаю.

Ибанез достает свою пачку фотографий и протягивает ее Паоло.

– Посмотри-ка, не узнаешь ли ты кого-нибудь.

Паоло перебирает снимки.

– Нет, никого не знаю… Вот, разве только эту девушку, вроде та самая, что была под мостом, только здесь она моложе, – говорит он, протягивая Ибанезу фотографию Энкарны.

– Ты уверен?

– Да, почти на сто процентов.

Ибанез опускает глаза на снимок, лицо его темнеет, он и забыл, что сунул в пачку фото сестры.

– Что с вами, месье? – спрашивает Паоло после долгого молчания. (Вид у полицейского совершенно убитый, он как будто разом постарел.)

– Это моя сестренка.

– Простите?

– Эта девушка – моя младшая сестра.

Паоло смотрит на снимок, не понимая.

– Она где-то пропадает уже довольно давно и не дает мне знать, где она и чем занимается. Теперь я понимаю почему.

– Вы думаете, она в этом замешана?

– Из того, что ты мне сказал, следует, что, увы, да, по уши.

– А что можно сделать? Почему не арестовать этого типа сейчас же?

– Если я это сделаю, один шанс из двух, что никогда не найду ее. Я хочу, чтобы этот тип привел меня к ней и ко всем, кто замешан в этом дерьме. Он – одно из главных звеньев цепочки. Если я вызову сюда наряд, вся шайка испарится в две секунды.

– Понятно… Я заходил сегодня вечером на квартиру, где живут девушки, даже звонил в дверь, но там никого нет, квартира пуста. Я подумал, что, если повезет, та или другая придет сюда, хотя сомневаюсь, после того, что произошло вчера… Но других зацепок у меня нет.

– Подождем и посмотрим, что будет.

Ибанез снова достает телефон и продолжает прерванное чтение.

– Что это? – спрашивает Паоло.

– Результаты анализов тех таблеток, что ты мне дал.

– И что они показали?

– Я как раз читал. Если я правильно понял, таблетки все разные. Оболочки неодинаковой толщины, и дозировка действующего вещества тоже отличается. Еще, кажется, есть какая-то молекула, состав которой пока не удалось определить. Похоже на какой-то стимулятор или катализатор. Они делают повторные анализы.

– Оболочки разные?

– Да, странно, правда? Обычно серийные таблетки выпускают по одной матрице.

Задумавшись ненадолго, Паоло говорит:

– А что, если есть разные матрицы?

– Как это?

– Ну да, разные серии, разный калибр.

Глаза Ибанеза расширяются.

– Ну, конечно! Ты прав. Таблетки различаются не случайно, они сделаны по разным матрицам. Вот почему одни от них умирают, а другие нет.

– И поэтому же одни умирают сразу, а другие спустя время.

– Да, это позволило привнести элемент случайности и замаскировать операцию.

– Операцию?

– Да, операцию.

– То есть вы хотите сказать, что все это – «операция»? Что все эти смерти на самом деле серия убийств?

– Вертится у меня в голове такая мыслишка с некоторых пор. И каждая новая улика ее только подтверждает.

– Дерьмо…

– Верно подмечено. Я жду доказательств, не хочу раньше времени поднимать всеобщую панику, но думается мне, я прав, скажем, на восемьдесят процентов.

– И что вы теперь собираетесь делать?

– Найти недостающие доказательства и попросить лабораторию заново проанализировать таблетки в этом аспекте.

Они сидят вместе на лесах добрую часть ночи. Все указывает на то, что Рейнальд не собирается никуда выходить. В пять утра они спускаются и расстаются.

– Держи меня в курсе, если будут новости о чем бы то ни было.

– Да, обязательно, месье инспектор.

– Зови меня Ибанез, ОК?

– ОК, месье Ибанез.

– Просто Ибанез достаточно.

Паоло улыбается.

– И не делай глупостей, Паоло! Если произойдет хоть что-нибудь, не вздумай никуда лезть, сначала звони мне.

ЧЕТВЕРГ – 14 часов

Я смотрю на свои ноги, Doc Martens переступают один за другим по асфальту, иду не спеша. Левый, правый, левый, правый, правый. Не наступаю на канализационные люки и решетки водостока, это плохая примета. Левый, правый, левый, левый. Мне на ухо падает капля, еще одна на нос, я щурюсь. Иду. Мелкий дождик уже покрыл точками тротуар.

Что-нибудь мягкое, вот что мне сейчас нужно, огромный ковер с длиннющим ворсом, стокилограммовый плед, который задавит меня теплом, так хочется вытянуть в нем руки, ноги. Огонь в камине… или необязательно. И чтобы хорошо пахло, непременно чтобы хорошо пахло. И ковровое покрытие, такое толстое, что моя рука тонет в нем. А на улице дождь… или нет, солнце… вообще-то мне без разницы. И ни звука, главное, ни звука. Ни руки, ни слова, никого, даже чертова кота. Я оставалась бы там целый век, между громадной ванной и битком набитым холодильником. Покатала бы бутылку ледяного пива по ногам, по лбу, по животу. Выкурила бы сигаретку в глухой тишине, когда за окном смеркается. И никого, никогда.

Люди вокруг бегут, ясное дело, дождь. А мне все равно. Я смотрю на витрину «Sephora» и ничего не понимаю: «наборы красоты», линейка косметических средств мгновенного действия, линейка косметических средств премиум, антивозрастная сыворотка с эффектом автозагара, сыворотка с тройным эффектом, интенсивно уплотняющая – вообще загадка. 87,95 евро – 28 евро – 69,50 евро – 40,95 евро…

У бистро чуть подальше хрипят дерьмовые колонки, привлекая зевак, но ведь дождь, никому не до музыки. А я останавливаюсь послушать. С бахромы моей стрижки Челси стекают ручейки на шею. Низкий, астматический голос Леонарда Коэна поет под отстойную музыку, но голос прекрасен. Я вслушиваюсь в слова.

А в них и «crack», и «anal sex», и «Сталин», и «Берлин», и «Святой Павел», и предсказание будущего: «murder». Убийство.

Мне нравится этот отвязный тон, какая-то интимная теплота. Дождь усиливается, я разворачиваюсь и иду назад к сквоту, все, наверное, меня уже ждут. Заметив черные потеки на запястье, прижимаю руку к свитеру, чтобы вода не смыла совсем телефон Паоло.

38

Ставить будильник было ни к чему. Перед тем как лечь, Паоло прикончил завалявшуюся в кухне бутылку красного «фиту». Иначе он бы просто не уснул.

Когда он открыл глаза, солнце уже давно миновало зенит, потому что его лучи проникали в квартиру через кухню, выходящую окном на запад. В голову словно загнали кол. Он медленно повернулся, осторожно сел и взял упаковку парацетамола, которую всегда держит рядом с кроватью. На часах 16.30, он проспал десять часов. От мутных снов остался привкус пепла. Груды тел, люди, умирающие на улице от неизвестного недуга, оглушительный хаос вокруг. Как повторяющийся узор на обоях, как волны, накатывающие по непостижимой прихоти.

Он включил кофеварку, принял душ и весь остаток дня пытался отвлечься – переписывал тексты песен и терзал гитару в поисках новых тем. Но как ни поглощен он этим занятием, его мысли неизменно возвращаются к Берди и к бурной череде минувших событий, вытекающих одно из другого и кажущихся теперь головокружительным сошествием в ад. Он уже не знает, надо ли бросить все и предоставить полиции заниматься своим делом или продолжать этот спуск вместе с ней во чрево монстра.

«Когда вода поднимается, поднимается и лодка», – говорил Дзётё Ямамото[58]. Он понимает, что принял решение, когда вошел на Пер-Лашез. Он зашел слишком далеко по этому пути, чтобы даже оглядываться назад. Прошлого больше нет, а будущего, быть может, не будет. Соберись и делай что должен. «“Прямо сейчас” – это “потом”, а “потом” – это “прямо сейчас”»[59].

За окном давно стемнело, когда он стряхивает с себя наваждение. Его руки сжимают кружку с кофе, глаза устремлены на стену напротив, он в одних трусах. Гитара, лежащая у него на коленях, не звучала уже несколько часов. Он так и сидел, погруженный в себя. В голове раз за разом прокручивался кодекс, потом наступила тишина.

Уже за полночь, улица пуста, только у магазинчика внизу его дома то и дело околачиваются торчки, пришедшие за десятиградусным пивом. Они всегда найдут повод полаяться, а то и сцепиться на глазах у здешнего лавочника, шри-ланкийца. Вибрирует телефон, он открывает сообщение.

«Паоло, приезжай, пожалуйста, забери меня…», далее следует адрес в Вале де Шеврез и подпись: Берди.

Он смотрит на часы, мигом одевается и вводит адрес в навигатор. Сорок пять минут пути. Он посылает ответ:

«ОК, максимум через час».

«☺»

Паоло пролистывает список телефонов до номера Ибанеза и нажимает на вызов. Телефон переключен на голосовую почту, он оставляет адрес, добавив, что едет туда, вешает трубку, хватает шлем, и уже через минуту шины визжат, рванув по асфальту.

СУББОТА – 22.30

Впервые Энкарна пришла со мной на такую вечеринку, и ее просто распирает, надо видеть, как она красуется с самого нашего прихода. Довольна, дурища. Каждый здесь на своем месте и в своей роли, развалились на диванах с бокалами шампанского в руках, а из-под масок виднеются грязные ухмылки. Сегодня нам дали только по собачьему ошейнику, больше ничего. Телефон мне пришлось оставить внизу вместе со всей одеждой. Энкарна хихикает, она уже обдолбана вусмерть, и все ей смешно до колик. Она сама застегнула на себе ошейник и минут пять играла ремешком, как хлыстом, втягивая дорожки порошка. Две новенькие с прошлой ночи тоже здесь, глаза врастопырку, глупые улыбки, как шрамы на лицах.

Их поставили в центр комнаты, и вот уже первые грубые ласки. Они рефлекторно прикрывают руками то грудь, то лоно, как будто защищаются, не переставая при этом улыбаться. Двигаются медленно, все время запаздывая, их мозги заполнены ватой, и от этого им кажется, что они тоже зрительницы. Сами не знают, нормально ли то, что происходит, не знают даже, хочется ли им этого. Отвлекающий маневр всегда один и тот же, просто предлог для демонстрации силы и власти. Кто-то тянет за наши ремни, нас ведут к большому дивану в углу. Старик улыбается нам и усаживает у своих ног.

– Сейчас вы окрестите этих новеньких!

Он бросает на пол пластиковый пакет. Я вижу в нем секс-игрушки и еще какие-то предметы непонятного мне назначения.

– Ну же! – настаивает он, ногой подталкивая пакет к нам.

Энкарна, улыбаясь, вытряхивает содержимое на пол, приподнимает предметы один за другим, как будто выбирает оружие. Двух девушек уже подвели к дивану и уложили ничком рядом с нами. Энкарна выбрала что-то вроде мухобойки, она деревянная, а решетчатая лопатка усеяна маленькими стальными шипами. Она придирчиво рассматривает вещицу, медленно крутит ее в руке, словно осваивая незнакомый предмет, а потом вдруг, без перехода, со всей силы бьет ею маленькую блондинку по ягодицам. Крик электризует толпу, подтянувшуюся ближе. Меня толкают в спину, резко дергают за поводок. Я беру в руки вибромассажер и подхожу сзади к высокой метиске. Таблетка, которую меня заставили проглотить, начинает действовать.

39

Паоло доехал до места через пятьдесят минут. Ворота заперты, дом невидим с улицы, окруженный высокой стеной. Обойдя ее справа, он прячет Монику за изгородью, сует гвоздь зажигания под бензобак и карабкается на дерево, ветви которого перевешиваются через стену. Он понимает, что, спрыгнув вниз, обратно уже не выберется.

Оказавшись в саду, он медленно подбирается к огромному зданию, видя пока только его крышу сквозь деревья. Зеленый лабиринт в человеческий рост простирается до главного входа, к нему можно подойти, оставаясь совершенно невидимым: изгородь выше его на добрых полметра. Миновав ее, Паоло пересек террасу, откуда ведут в гостиную большие застекленные двери. По дороге он представлял себе возможные ситуации, с которыми может столкнуться, но то, что он увидел, сродни удару под дых. В комнате сутолока и неразбериха. Три десятка мужчин и женщин, все голые и в масках, бродят, как зомби, с бокалами в руках, некоторые держат других на поводке, иные занимаются любовью, а большая часть собралась в круг и смотрит на что-то, чего Паоло не видно. Тела дряблые, движения замедленны, все под действием винных паров. Он крадется вдоль фасада до угла дома. Крайние окна выходят в маленькую гостиную, одно из них, среднее, открыто, и он проскальзывает внутрь. Комната освещена только свечами на камине, обнявшаяся парочка дремлет нагишом прямо на полу. Перешагнув через них, Паоло идет к двери – она выходит в большую гостиную. Он заглядывает в свой телефон – Ибанез так и не перезвонил. Раздевшись донага и скомкав одежду, он кладет ее снаружи, под окно, «мало ли что». Подходит к парочке, снимает с мужчины козлиную маску и надевает ее. Его татуировки наверняка не останутся незамеченными.

Когда он пересекал гостиную, чтобы подойти к группе, чья-то рука скользнула по его спине, и он вздрогнул. За ним стоит голая старуха в маске и жемчужном ожерелье. Не успел он обернуться, как она взяла в руку его член и начала ласкать. Паоло, оцепенев от изумления, не реагирует. Он ожидал мордобоя, насилия, но к такому не был готов, это какое-то параллельное измерение. Старуха опускается на колени и щекочет головку языком. Бесцеремонно оттолкнув ее коленом, он смешивается с толпой и пытается локтями расчистить путь к центру. Если Берди здесь, она наверняка тоже в маске, но по стрижке он легко ее узнает. А может быть, она уже ушла.

Ни одно тело не реагирует на его прикосновения. И, пробравшись в первый ряд, Паоло понимает, что она здесь. Он узнает ее сразу. Стоя на коленях рядом в Энкарной, она хлещет кнутом по спине одну из девушек, которых он видел на улице Фоли-Реньо несколько дней назад. Она в трансе, ее подруга тоже, обе словно одержимы насилием. Спина девушки вся в рубцах, она лежит ничком и даже не шевелится. Но Берди позвала его на помощь, значит, все не так просто, как кажется; он выбирается из толпы и идет осмотреть дом.

Двое мужчин, стоящие, как часовые, у входной двери, не сводят с него глаз, когда он идет к лестнице, ведущей на верхние этажи. По их накачанным мускулам он понимает, что вечеринка обеспечена собственной охранной службой, и гордо поигрывает своими татуировками, кельтскими и католическими крестами.

Поднявшись на второй этаж, он открывает двери одну за другой. Маленькая комната отведена под гардеробную, часть одежды громоздится на вешалках, остальная брошена прямо на пол, видно, гости очень спешили. В углу он узнает сложенную клетчатую юбку Берди и пару ее Doc Martens. Потом идет дальше по коридору до последней двери, за ней кабинет.

Огромный книжный шкаф занимает всю заднюю стену, в нем красуется целый ряд дипломов в рамках, все принадлежат одному человеку – Паскалю Кремансу, доктору медицины. Имя словно взрывается в его голове. Он смотрит даты на дипломах – да, Паскаль Креманс может быть только отцом Берди.

Паоло садится в кресло за письменным столом, ему надо подумать, и быстро. Если Берди позвала его на помощь в дом своего отца, значит, она чувствует себя здесь в опасности, и дело может принять скверный оборот. Он рассматривает фотографии на столе. В самой большой рамке Берди – подросток, она не улыбается в объектив. Снимок сделан летом на пляже, девочка стоит между двумя женщинами. Та, что слева, похожая на нее, должно быть, ее мать, другую, постарше, Паоло узнает, это ее он видел в доме престарелых, очевидно, это бабушка со стороны отца. К Берди жмется маленькая девочка лет трех, ее младшая сестренка. Он продолжает осмотр.

Берди говорила ему, что ее сестре исполнилось тринадцать лет, скорее всего, она еще живет дома. Паоло покинул кабинет и возвращается к лестнице, чтобы подняться на третий этаж. Откуда-то сверху доносятся голоса, и он прячется за большим шкафом, занимающим часть лестничной площадки. Первыми спускаются две женщины, весело переговариваясь, как закадычные подруги, возбужденные счастливым событием. В нескольких шагах за ними бабушка с фотографии держит за руку девочку-подростка лет тринадцати, не больше, в белом прозрачном платье. Та послушно идет за ней, ничего вокруг не замечая. Из всей одежды на старухе только приклеенная к лицу ослепительная улыбка, в ней и радость, и что-то опасное. Дождавшись, когда они окажутся на первом этаже, Паоло идет следом, пока он спускается, они уже входят в гостиную.

СУББОТА – 23.10

На указательном пальце блестит капля. Красная капля, пунцовая. Другие пальцы тоже красные, да что там пальцы, все руки. Я мну эту красноту, растираю, перекатываю подушечками пальцев. Она липкая, эта краснота, липкая и воняет. И кожаный ремешок в моей руке красный. Той же краснотой. Я на корточках, нет, я сижу. Сижу на чем-то, вернее, на ком-то. Я слышу звуки, какой-то далекий гул. Не слова, нет, только шум, железные опилки скрежещут о барабанные перепонки. Что-то липкое, жирное сочится из ушей. Рядом со мной, совсем рядом, скачет дочь дьявола на алом коне. Она дико кричит в безумной гонке, вцепившись в светлую гриву скакуна. Какой бешеный галоп. В ее руке адский молот, он красен от потеков лавы, изливающейся из ее головы. Она бьет молотом в ритме галопа по черепу коня. Ее форма изменчива, непостоянна, зыбка, в коротких, мгновенных вспышках она открывает гигантскую пасть, полную острых зубов, я вижу эти конусы цвета слоновой кости, кровожадные клыки.

40

Когда Паоло тоже входит в гостиную, группа расступилась, пропуская девочку и старуху; теперь они стоят перед Берди и ее подругой, которые сидят на безжизненных телах двух новеньких. Появление девочки вывело их из транса. Берди молча уставилась на нее, медленно покачивая головой слева направо, сейчас она похожа на мартышку, присматривающуюся к чужаку. Энкарна же едва осознала их приход, она как будто в шоке, руки безвольно висят вдоль тела, по локоть перепачканные кровью. Правая сжимает лежащий на полу молоток, к которому прилипла прядь светлых волос, ставших розовыми. Тело, на котором она сидит верхом, почти потеряло форму, груда плоти в растекающихся жидкостях, красно-белое месиво. Паоло всматривается в лицо Берди и видит, как в ее глазах медленно забрезжил проблеск сознания.

Она опускает глаза на свои окровавленные руки, правая еще крепко держит кожаный ремень. Бледнеет, расслышав хриплое дыхание лежащей под ней женщины. Поняв, что произошло, бессильно оседает, медленно поднимает взгляд и видит девочку. Люси, ее сестренка, застыв, как неживая, внимательно смотрит на нее.

Это выше ее сил. Вырвавшись из самого нутра, раздирая грудь, потом горло, звучит крик, подобный яростному цунами. Ее рот широко открыт, она кричит, вопит так, что вот-вот оторвется челюсть, лопнет гортань, вылезут из орбит глаза. Слишком сильна ее ярость.

– Вы обещали, вы обещали!

От этого неистового крика оцепенели все присутствующие. На миг Паоло кажется, что тело Берди сейчас взорвется. Он пробирается вперед, как раз когда она вскакивает и, кинувшись на бабушку, принимается изо всех сил лупить ее кожаным ремнем. Старуха, от неожиданности не устояв под натиском, падает навзничь и выпускает руку девочки. Стоящие ближе робко пытаются остановить фурию. Но Берди даже не чувствует ударов, которые самые отважные из зрителей опасливо наносят ей сзади, теперь она ожесточенно бьет старуху ногами.

Паоло хватает подсвечник с ближайшего столика и наносит удар в висок охраннику, пытающемуся вмешаться. Справа к нему уже бежит второй. Раскручивая тяжелый канделябр перед собой, он прокладывает себе дорогу, отшвыривая тех, кто хочет к нему приблизиться.

Ощутив всю эту суматоху за спиной, Берди оборачивается, готовая снова ударить, и оказывается лицом к лицу с Паоло. Застыв от изумления, она бессильно роняет руку. Ее глазам снова двенадцать лет, потом тысяча, много тысяч лет накопившейся ярости.

Секунды стоп-кадра, когда они смотрят друг на друга, хватает, чтобы пробудить присутствующих, свистит в воздухе кулак, задев ухо Паоло. Схватив девушку за руку, он пытается пробраться с ней сквозь толпу и не видит подкравшуюся сзади Энкарну. Она метила в голову, но промахнулась, сильный удар молотка приходится по правой лопатке; он едва не падает, спина взрывается болью. Инстинктивно развернувшись, чтобы отразить новую атаку, он выпускает руку Берди. Тем временем на другом конце гостиной пожилой мужчина очень высокого роста, с белой прозрачной кожей и длинными седыми волосами, встает и протягивает руку в его сторону. Паоло едва успевает разглядеть оружие, как голова женщины перед ним взрывается белесыми брызгами, затылок идет трещинами, и она, с зияющей дырой над ухом, падает наземь. Выстрел поверг зал в истерию. Все толкаются и топчут друг друга, пытаясь защититься от свистящих в воздухе стальных шершней. Стрелок забрался на диван и не спеша прицеливается, он ищет Паоло, но безопасность остальных его мало волнует. Пули вонзаются с равным успехом в мебель и в тела. Массовый убийца с картины Иеронима Босха. Двое мужчин уводят Берди за спину стрелка. Паоло теперь не может до нее добраться, не схлопотав пулю с почти стопроцентной гарантией. Он выбирает стеклянную дверь. С двух сторон к нему бегут охранники. У того, что справа, половина лица залита кровью, они перекрывают выход. Надо было сильнее бить подсвечником.

Голый, Паоло чувствует себя слишком беззащитным, чтобы драться с двумя амбалами сразу. Схватив подвернувшийся под руку стул, он швыряет его в дверь, и стекло разлетается вдребезги. Недолго думая, он кидается на террасу. Покосившись налево, видит кучку одежды, подхватывает ее, не замедляя бега, и, перепрыгнув через балюстраду, мчится к входу в лабиринт. Выстрелы смолкли.

Он несколько раз сворачивает наобум, влево, вправо, еще раз вправо и дважды влево. Пытается представить свое местоположение, исходя из геометрии выживания. Останавливается, чтобы послушать. В лабиринт вошли люди, двое, может быть, трое. Он быстро одевается, обувается и, сунув в карман носки, достает телефон; Ибанез пытался с ним связаться. Паоло нажимает вызов и снова бежит, уходя все дальше в переплетение деревьев.

Берди зажата в угол между стеной и камином. Кто-то сильный держит ее руки за спиной, очень высоко, совсем расплющив ее о мрамор. Она видит старуху, та разговаривает с Эшем, он ее успокаивает. Они подходят к ней, а поодаль стоит ее отец, держа за руку Люси. Старуха резко разворачивает Берди за плечо.

– Соня, моя Соня… – говорит она ласково, поглаживая красный рубец, оставленный кожаным ремнем на ее лице. Только бабушка еще называет ее настоящим именем. Тем, которое она решила похоронить вместе со своей историей и своей семьей как можно глубже в памяти. Как другую жизнь, ад на земле.

– Мерзкая тварь, я тебя ненавижу.

– Знаю. Но зачем же так набрасываться на меня? – как ни в чем не бывало спрашивает бабушка. – А кто этот мальчик, который так хотел тебе помочь?

– Мне бы надо было тебя убить, раздавить, как кусок дерьма, ты дерьмо и есть. Вы же… вы обещали… обещали, что не тронете Люси, если я буду по-прежнему исполнять ваши прихоти и соглашаться на все ваши мерзости. Но вам все мало, чертовы психи. Вам надо извалять в грязи ее, как вы изваляли меня. Если ты тронешь хоть один волосок на ее голове, я тебе кишки выпущу, мерзкая тварь, я тебя…

От увесистой оплеухи ее голова, мотнувшись, ударилась о стену, из рассеченной губы течет кровь. Она видит лицо Эша, придвинувшееся вплотную к ее лицу, и чувствует его дыхание, дух смерти. Он говорит медленно, вполголоса:

– Соня, это не тебе решать, ты никто, тебя вообще все равно что нет. Твое существо – всего лишь бесформенная масса, которую мы лепим и формируем ради твоего блага, чтобы возвысить тебя над твоим уделом паразитки, бесполезного шлака, раковой опухоли современного мира. Ты чего-то стоишь, только если приносишь пользу, если играешь роль, выпавшую тебе в наступающих свершениях. А коль скоро стало ясно, что отныне ты больше недостойна этого места, тебя заменит твоя сестра. Вашим глупым вмешательством вы всего лишь отсрочили на несколько дней дату ее крещения. А ты сегодня же уедешь со мной. Посмотрим, смогу ли я еще что-то из тебя сделать или ты годна только на то, чтобы барахтаться и умереть в этом мире серости.

Он отворачивается, не дожидаясь ответа, и подбородком делает знак человеку, прижимающему Берди к стене; тот, дернув ее назад, тащит к выходу. Стоявшая в сторонке Энкарна следует за ними, ни слова не говоря, только поглаживает одной рукой висящее на шее железное распятие и вращает глазами. Она идет как тень, пасионария грядущей Инквизиции.

41

Забравшись в самое сердце зеленого лабиринта, Паоло понятия не имеет, где находится и в какую сторону идти, чтобы удалиться от дома, а не приблизиться к нему. Он ест себя поедом за то, что не смог вызволить Берди из этого вертепа, бессильная ярость сводит его с ума. Он подбирает сломанную ветку, которая сможет, если что, послужить оружием. У нее острый конец, но дерево слишком гибкое. Если придется ею воспользоваться, ударить он сможет только один раз.

Паоло ложится ничком и пытается высмотреть под деревьями своих преследователей. Белая полотняная кроссовка мелькает в луче фонарика прямо за изгородью, под которой он лежит. Если он не ошибается, человек скоро обойдет ее справа, и они окажутся нос к носу. Решив напасть первым, Паоло ползет по аллее до конца изгороди, встает на колени и ждет. Луч лижет хвойную стену, и следом за ним появляется нога. Он с размаху всаживает в нее палку, дерево с треском рвет кроссовку, потом кожу под ней и ломается от нажима. Мужчина с воплем падает. Паоло выхватывает из его рук фонарик и вырубает двумя сильными ударами в висок. Вскочив, он пускается бежать. Где-то поблизости перекликаются голоса, остальные слышали крик, ему надо выбираться отсюда и быстро, пока лабиринт не превратился в мышеловку. Подняв воротник куртки и выставив вперед локоть, он бросается на изгородь. Листва густая и плотная, словно переплетенная. Он проталкивается, ломая ветки потоньше. Они царапают ему лицо, бока, колют шею, задевают глаза. Он старается поднажать, продвигаясь сантиметр за сантиметром. Через некоторое время, не чувствуя больше сопротивления локтем, делает резкий рывок бедром и вырывается из зеленой стены; у него получилось. Паоло проделывает это еще шесть раз, в том же направлении, и наконец оказывается перед последней преградой; лицо его горит, сучок воткнулся в джинсы и больно колет ногу. Он видит вдали свет. Два луча скользят по земле в конце аллеи, и он глубже зарывается в листву. Ветка царапает ему надбровную дугу и, зацепив глаз, вонзается чуть ниже переносицы, он едва успевает подавить крик. Его руки зажаты ниже, от них никакого толка. Дернув головой назад, он ухитряется высвободить нос и тут отчетливо слышит голоса, они всего в нескольких метрах, потом треск, совсем близко, он замирает. Если его обнаружат в этой зеленой западне, ему крышка. Затаив дыхание, он высматривает лучи света. Первый скользит по земле, задев на пару сантиметров его правую ногу, второй освещает стену напротив, то и дело останавливаясь. Силуэты медленно проходят мимо, переговариваясь вполголоса, ближайший к нему мужчина держит в руке пистолет. Дождавшись полной тишины, Паоло снова начинает двигаться, из носа идет кровь. Три мощных рывка – и он на свободе.

Поняв, что вышел не с той стороны лабиринта, Паоло быстро огибает его, стараясь держаться в тени. Где-то за домом отъезжают машины. Прячась за деревьями, он приближается к воротам. Черный седан и следом минивэн выезжают на полном газу. У первой машины тонированные окна. Зато в минивэне он отчетливо различает изможденные лица Берди и Энкарны, в окружении двух мужчин они похожи на зэчек, которых конвоируют к месту заключения. Две машины сворачивают направо, на шоссе, уходящее в поля. Голоса, доносившиеся из лабиринта, приближаются. Быстро пробежав вдоль стены, Паоло выходит за пределы сада. Заводя мотоцикл, он вновь слышит треск, который напугал его в лабиринте, этот звук его как будто преследует. Он достает телефон и видит, что все это время находился на связи.

– Алло?

– Мать твою, Паоло! – орет Ибанез. – Где тебя носит? Я двадцать минут жду ответа. Что там вообще происходит? Мы недалеко.

– Простите, было не до того. Я не могу ждать, они увозят девушек, и…

– Кто увозит девушек?

– Поторопитесь, здесь настоящая бойня. Постарайтесь задержать их побольше, я вам потом все объясню.

– Нет, ты все объяснишь мне сей…

– Простите, я должен ехать, буду держать вас в курсе.

Он отключается, жмет на стартер, ревет мотор BMW. Телефон звонит, но он сует его в карман, надевает шлем и газует. Побуксовав в грязи, мотоцикл выезжает на асфальт. Задние фары двух машин уже скрылись, и Паоло прибавляет скорость. На дороге слева видит первые проблесковые маячки, направляющиеся к дому, слышит первые сирены, потом – ничего, темнота и тишина. Он катит на всех парах, вспарывая тьму. Подумав, решает остаться на главном шоссе. Если они где-то свернули на проселок, ему их не найти. Он делает ставку на то, что они не подозревают о слежке.

Проехав с километр, он видит далеко впереди две машины, мчащиеся на большой скорости. Притормаживает и, чтобы его не заметили, гасит фару. Они возвращаются на автостраду в Палезо, едут по А86, потом по А4 на восток. Несмотря на усталость, Паоло на полном газу успевает размышлять. Бензина осталось только полбака, но слишком рискованно делать остановку, чтобы заправиться или позвонить Ибанезу. Он сбрасывает скорость и пропускает две машины между собой и минивэном, такое он видел в кино.

Светает, когда черный седан сворачивает на дорогу с указателем «Шато-Тьерри», руки Паоло на руле уже затекли. Автострада ранним утром пуста, он сбрасывает скорость, пропуская их немного вперед, потом съезжает на обочину и, не заглушив мотор, достает мобильник – осталось всего четыре процента зарядки. Ибанез звонил несколько раз. Он посылает ему сообщение: «Шато-Тьерри» – и едет дальше.

Машины проезжают город вдоль Марны, от утренней росы, смешанной с ветром, у Паоло зуб на зуб не попадает. Направляясь в сторону Мон-Сен-Пер, они минуют деревушки Браль и Глан, сворачивают налево и углубляются в виноградники. Впереди зеленеет лес, нависший над этим берегом реки.

Паоло снова тормозит и ждет, когда обе машины скроются в лесу. Здесь, без всякого прикрытия, его могут заметить за несколько сотен метров. Переключив скорость, он медленно едет к опушке. Лес густой, островок буйной зелени среди шампанских виноградников. Доехав до развилки, он всматривается в землю в поисках следов. Правая дорога, похоже, спускается вниз, в долину, по ней явно ездят мало, левая же вся в отпечатках шин разных размеров, и он поворачивает налево. Через несколько минут лес кончается, должно быть, он что-то пропустил. Он разворачивается, останавливается на полдороге и глушит мотор. Тишина, ни звука. Паоло слезает с мотоцикла и, закатив его за огромный куст папоротника, прикрывает ветками и листьями. С дороги его совершенно не видно. Достав телефон, он звонит Ибанезу, но, прежде чем успевает набрать номер, мобильник выключается, батарея разряжена.

– Черт… Твою мать…

Не зная даже, ушло ли его последнее сообщение, Паоло убирает телефон и начинает осматривать обочины. Он дважды проходит дорогу из конца в конец, прежде чем видит след за двумя огромными лаврами. Пространство между стволами полностью закрыто густой листвой, маскирующей узкий проселок, надо раздвинуть ее, чтобы пройти. Приподняв ветку, он углубляется в лес. Дорога едва различима, вся заросшая сорной травой, делающей ее практически невидимой. Паоло думает, что это наверняка сделано нарочно, место, куда она ведет, умело скрыто от посторонних глаз.

За последним поворотом он видит слева поляну с легким подъемом – со всех сторон окруженная деревьями, она смахивает на тонзуру. На самой высокой точке стоит ферма, с дороги ее не видно, а вся долина оттуда как на ладони. Паоло идет по опушке, стараясь подобраться как можно ближе к постройкам. Обойдя кругом, понимает, что, если вздумает подойти, останется без прикрытия на последних пятидесяти метрах. Он прячется напротив входа, наблюдая за входящими и выходящими.

Обе машины припаркованы в середине образованной постройками буквы U. Левее стоят два белых фургона с открытыми задними дверцами, видно, ждут погрузки. Паоло насчитывает человек десять, может быть, пятнадцать, но девушек нигде не видно.

Кипит бурная деятельность, заняты все обитатели фермы. Коробочки размером не больше пачки сигарет сложены штабелем на раскладном столе рядом с фургонами. Паоло видит седовласого великана, быстрым шагом пересекающего двор в сопровождении какой-то женщины, а тем временем несколько мужчин складывают посреди двора кипы папок. Женщина выходит из дома, поливает эту кучу бензином и чиркает спичкой.

Каждый, похоже, точно знает, что должен делать, улей живет своей жизнью. Костер растет, весь день люди жгут бумаги, книги, одежду. Женщина, оставшаяся у огня, кивком подтверждает, что показанные ей предметы подлежат уничтожению. Идет зачистка.

За весь день он так и не увидел Берди, она или мертва, или ее где-то держат. В левое крыло ведет бронированная дверь, единственная во все постройке, вдобавок оборудованная видеоглазком.

ВОСКРЕСЕНЬЕ – 22.35

Я голая

мой живот растерзан

переломанные руки и ноги

указывают на четыре стороны света

А человечество любится напропалую

считая себя бессмертным

и я кричу это небу

Гитары группы «Swans» разбиты в щепки в моей голове…

Вернулся пророк

Все исчезает

День

Ночь

Только в моей голове

А тела я больше не чувствую

Все болит

хочется есть

не хочется есть

Бесконечная боль

Каждый мускул словно вырван

И сила

колоссальная сила

Она возвращается

женщина без лица

Она возвращается

слишком быстро

каждая секунда изрезана на микроны

жгут

укол

Цунами

Меня подбрасывает

я падаю на кровать

я заперта секунду

год

Руки привязаны

я кричу

А передо мной

Энкарна красная

глаза-лава

как у меня

Голова тяжелая

она свисает

Все черное

синее

черное

золотое

черное

красное

черное

черное

42

Эш входит в палату, когда медсестра моет шприцы.

– Как они?

– Фаза А, похоже, проходит идеально, отторжения нет. Они не воспринимают внешний мир, но бодрствуют. Скоро они выйдут из фазы боли и уже реагируют лучше других. Последние модификации вещества, судя по всему, эффективны, активное начало приходит в действие в три раза быстрее и куда менее разрушительно для организма, соответственно, быстрее происходит и восстановление, в то время как мы удвоили дозу.

– Хорошо… очень хорошо, – отвечает Эш тихо, как будто говорит сам с собой. – Как скоро они будут готовы?

– Через полчаса, максимум час.

– Отлично. Сразу пришлите их ко мне.

Стоя на кафедре в зале, отведенном для собраний и богослужений, Рейнальд протирает очки, глядя, как подтягиваются один за другим правоверные. Только когда последний закрывает за собой дверь, он подходит к пюпитру. Эш сидит в сторонке.

– Друзья мои, братья. Я обращаюсь к старожилам и к новичкам, к эрудитам и к неофитам. Мы с вами на заре новой эры, наконец-то будет перевернута страница. Все мы здесь, по нашему сознательному выбору, нашей верой и нашим потом, стали бойцами. И я счастлив сообщить вам, что час великой кары пробил. Свершится пророчество Иисуса, грядут последние дни этого неправедного мира, и мы будем его бичом. Но ничего не бойтесь. Бог узнает своих и спасет нас от грядущего хаоса, от хаоса, который поглотит в своем пламени антихриста и его присных, безбожников, атеистов, нечестивцев. Позвольте прочесть вам слова пророка Даниила:

«И восстанет в то время Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа твоего; и наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени; но спасутся в это время из народа твоего все, которые найдены будут записанными в книге»[60].

Поверьте мне, гнев Господень будет страшен, слезы и кровь – наш грядущий удел во славу Всевышнего. Как сказано в Книге пророка Иеремии, «во время бедствия и во время скорби» мы должны быть безжалостны и полны отваги.

Он торжественно поднимает руку, указывая на Эша:

– И этот бой мы можем дать благодаря одному человеку, одному-единственному. Тому, кто много лет назад изменил мой жизненный путь. Тому, кто собрал нас всех здесь. Эш, наш вождь, выбрал свою стезю и посвятил всю жизнь своей борьбе, ставшей нашей борьбой. Многие здесь знают его давно, другие, новенькие, слышали лишь легенду, и поэтому я хочу сказать вам несколько слов об этом человеке, прежде чем предоставлю слово ему. Об этом человеке, творящем историю, великую историю, продолжение которой еще не написано, и мы напишем его вместе.

Он делает паузу, откашливается.

– Мне очень повезло: когда-то давно Эш вступил в общину, членами которой были мои родители, общину Сынов Господа. И вслед за ним спустя годы мои родители и я покинули эту общину. В ней я вырос на слове Линда, его прочтение Евангелия изменило жизнь Эша, как изменило и мою. Это чернозем, на котором мы с вами произрастаем здесь, на Ферме, это тигель, в котором мы должны расплавить наше эго в любви к Богу. Линд и «Племя», как называла себя тогда его община, проповедовала любовь к Богу через плоть и музыку. Мы же здесь, на Ферме, сильные той силой, которую подарил нам Эш, проповедуем ее через плоть, но также и через войну, такова наша партитура.

Он молча смотрит на слушателей. Эш встал, как бы подчеркивая важность того, что сейчас последует.

– Теперь я предоставляю слово нашему вождю.

Рейнальд почтительно отходит в сторону, и призрачная фигура лидера приближается к пюпитру. Голосом, куда более низким, чем у его предшественника, он обращается к собравшимся.

– Спасибо, дорогой Рейнальд, твои слова тронули мое сердце. Ты и твоя семья первыми последовали за мной на этом пути, первыми поселились со мной здесь, работали не покладая рук денно и нощно, и ваш труд, ваша вера – наша вера – скоро будут вознаграждены. Когда настанет час великой кары, мы сомкнем ряды вокруг Господа нашего и с ним сумеем победить антихриста, его пришествие не станет явью, мы тому порукой. А для этого нам нужно войско, преданное и бесстрашное. Вот почему я собрал вас здесь сегодня. Чтобы показать вам нашу силу.

Подняв руку, он делает знак мужчине, стоящему у двери. В зал входит профессор Маркус, за ним следуют Берди, Энкарна и еще полтора десятка человек.

– Эти заблудшие овцы, что стоят перед вами, станут орудием нашего мщения. Того, благодаря которому истина Господа ослепит мир, и никто больше не сможет отрицать ее или оспорить. Они укажут нам путь, покарают нечестивцев, мы увидим, что возможно смыть грязь, которой запятнал Бога человек заблуждающийся. И следом за ними поднимется народ Христа.

Правоверные рассаживаются на скамейках, отодвинутых к стенам. Рейнальд спускается с возвышения и ведет группку в центр зала. Всем от двадцати до тридцати лет, они стоят и ждут в каком-то аморфном, химическом молчании. Он велит им разбиться на пары и встать лицом к лицу. Без единого звука они повинуются.

– Правой рукой ударьте по лицу того, кто перед вами. Сейчас!

Руки взмывают почти синхронно и бьют по лицам без малейшего колебания. Все пошатываются, оглушенные, будто прокатилась волна, и вновь становятся на свои места.

– Еще!

И снова они повинуются. Эш несколько раз сдержанно кивает в знак одобрения и с удовлетворенным видом смотрит на профессора Маркуса, который, вооружившись стетоскопом, уже выслушивает по очереди всех участников.

– Возьмите по ножу из этих ведер перед вами.

Дождавшись, когда они вернутся на свои места, он идет по залу между рядами.

– А теперь порежьте себе немножко руку, я хочу видеть кровь.

Без единого стона все надрезают свою плоть и смотрят, как течет кровь, словно эти тела им не принадлежат.

– Отлично. Теперь постройтесь, мы отведем вас в ваши комнаты.

Только когда они покидают зал, он обращается к профессору Маркусу:

– Скажите мне, профессор. Сколько времени продолжается действие?

– При дозе пять миллилитров около полутора часов, но я думаю, есть еще скрытый резерв. Сегодня ночью я попробую ввести восемь миллилитров, полагаю, нам удастся выиграть больше часа.

– Что произойдет, если поступят другие команды после моих?

– Априори ничего. Объект целиком и полностью сосредоточен на одной задаче. Он невосприимчив ни к каким помехам извне, пока не выполнит до конца свою миссию. Наша молекула действует непосредственно на нейромедиаторы, кору головного мозга и сознание. Она превращает мозг в некое подобие тупика, в котором может поместиться только одна мысль.

Эш улыбается, обращаясь к оставшимся в зале правоверным:

– Если бы я не боялся богохульствовать здесь, то сказал бы, что вы сотворили самое настоящее чудо.

– Спасибо, Эш, – кивает Маркус. – Спасибо, что поверили в меня и позволили довести до конца мои изыскания.

Эш кладет руку ему на плечо.

– Все это нам не принадлежит, это творение Божественного. Мы лишь его слуги.

Профессор опускает голову.

– Ступайте же все, – говорит Эш громче, – заканчивайте вашу работу, время не ждет.

43

Уже несколько часов ничего не подбрасывают в костер, пламя идет на убыль и скоро погаснет. Первые тени сумерек легли на небо розовыми и оранжевыми мазками. Вероятно, думает Паоло, они ждут ночи или раннего утра, чтобы покинуть это место. Самое время поискать телефон. Он вернулся к мотоциклу и выехал на дорогу. Пришлось ехать до Браля, третьей по счету деревни, чтобы найти открытое кафе. Припарковавшись напротив, на стоянке местного производителя шампанских вин, он переходит улицу и толкает дверь бистро. Заказав пиво, спрашивает, нет ли у кого-нибудь в баре зарядника для телефона. Никто из клиентов и бровью не ведет, тогда он просит у патрона разрешения воспользоваться его телефоном для местного звонка. С охватившей мир эпидемией мобильной связи телефонные кабины из бистро исчезли; патрон удивлен, но не видит причины отказать и протягивает мотоциклисту трубку. Паоло достает визитную карточку и набирает номер.

– Алло, Ибанез?

– Да, кто говорит?

– Паоло.

– Черт, Паоло, ты где? Я весь день тебя ищу.

– У меня батарея разрядилась. Вы получили мое последнее сообщение?

– Какое сообщение?

– Шато-Тьерри.

– Что – Шато-Тьерри?

– Это мое сообщение. Я туда приехал вслед за девушками. Их увезли на какую-то задрипанную ферму в его окрестностях. А что было в доме?

– Черт-те что, придется тебе все это мне объяснить. Мы нашли четырех убитых и несколько тяжело раненных и забрали всех, кто не успел улизнуть. Где ты?

Паоло объясняет ему, насколько может точно, где находится, повесив трубку, залпом выпивает пиво и отправляется в обратный путь. Когда он подъезжает к поляне, уже совсем темно. Он открывает пакет орешков, который взял в автомате в бистро, садится под деревом и ждет. Суета во дворе прекратилась ровно в полночь. Выждав еще минут двадцать, Паоло обходит дом, чтобы приблизиться к левому крылу. Подползает к ближайшему окну, ставни заперты. Он продвигается вдоль строения до первого освещенного окна, за ним коридор, на левую сторону которого выходит стеклянная стена лаборатории. Свет погашен, но множество огоньков, зеленых, белых, красных, мигают в темноте, работают приборы, их басовитый гул слышно снаружи. За следующим окном тоже коридор, освещенный простым ночником, в него выходят по пять застекленных дверей с каждой стороны, в комнатках за ними по две-три кровати, в темноте не видно, пусты ли они. Он тихонько стучит в окно. Через пару секунд за ближайшим к нему стеклом возникает, прижавшись почти вплотную, женская фигура. Паоло так ошарашен этим видением, что даже не пытается спрятаться. Женщина смотрит ему в глаза без малейшей реакции, отсутствующим взглядом, словно спит с открытыми глазами. Он чуть сдвигается вправо, потом влево, ее взгляд следует за ним, но и только. Спустя минуту она пятится назад и скрывается в темноте. Он крадется дальше, каждую секунду ожидая, что она закричит.

Следующее окно приоткрыто, за ним разговаривают. Низкий мужской голос отдает распоряжения:

– Юбер, у нас двадцать минут, чтобы осмотреть всех.

– Да, профессор.

– Если мы хотим добиться синхронного действия, надо сделать все инъекции в максимально короткий срок. Это даст нам показательные результаты в том, что касается стойкости вещества и различных выявленных симптомов. Это наше последнее испытание, так что давайте не тянуть.

Один из мужчин подходит к окну, выбрасывает окурок и закрывает створку.

Паоло ломает голову, как быть. Если он попытается проникнуть в дом в одиночку, то наверняка по неопытности наделает шума, и с почти стопроцентной вероятностью его обнаружат. И тогда есть риск, что все скроются до приезда полиции. Он не легавый, он импровизирует, живет минутой. Не зная, на что решиться, он возвращается к исходной точке.

В укрытии, под деревьями, на него накатила волна ярости. Узел в животе завязался снова, безжалостная рука терзает его нутро. Как он мог не воспользоваться случаем освободить эту девушку? Он ведь за этим и пришел, разве не так? Уж точно не затем, чтобы поработать сыскарем-недоучкой.

Он вернулся к мотоциклу и ехал по дороге, пока не затерялся в виноградниках. Там, сев между двумя рядами лоз, достал пачку сигарет и закурил. Мелькнула короткая мысль о концерте «Play», он уже близко. В иных обстоятельствах он бы только о нем и думал, об этом предстоящем вечере, который станет как бы маленьким посвящением группы. Приходится, однако, признать, что он не вспоминал о нем ни на секунду вот уже несколько дней, это всего лишь очередная строчка в его записной книжке. Его восприятие действительности и ее приоритетов получило увесистую оплеуху, и все стало относительным. Такое чувство, будто он попал в параллельный мир, вошел в некую дверь, сам того не заметив, и закрыл эту дверь за собой. Дверь, за которой не осмысливают, а действуют. Он повторяет про себя свой кодекс.

Луна стоит высоко, золотые блики играют на Марне. Запах земли, нагретой за день солнцем, заполняет его ноздри, окутывает тело. Он вытягивает ноги и, подложив руку под голову, смотрит в небо. Темнота. Звезды. Тишина. Очертания созвездий. Через несколько минут он уже спит.

44

Паоло просыпается на рассвете, он лежит, уткнувшись лицом в землю. Солнце уже освещает косыми лучами равнину, простирающуюся до реки и дальше. Он садится, растирает затекшие ноги, плечи, затылок и закуривает сигарету вместо завтрака. С пустой головой смотрит на зигзаги реки, извивающейся в долине длинной дремлющей змеей до самого горизонта. Отсюда мир кажется логичным, уравновешенным, лучезарным в утреннем солнце. Все спокойно вокруг, только суетятся насекомые, занятые своими делами, никакого насилия, никакого волеизъявления. И жить надо правильно. Логично. Уравновешенно. Ни души человеческой на горизонте. Хаоса еще не существует.

Он тихонько возвращается туда, откуда виден двор. Несмотря на ранний час, здесь царит суета, маленькая община готовится к отъезду. В багажники машин укладывают чемоданы, а коробочки грузят в один из фургонов. Несколько машин, куда посадили женщин и детей, через пару минут уезжают. Где-то за его спиной хрустит ветка, он хватает камень и разворачивается, готовый ударить. Ибанез, не ожидавший такой быстрой реакции, пятится и, зацепившись за корень, плюхается на пятую точку.

– Ох! Ох, это я, малыш, спокойно.

– Черт, как вы меня напугали.

Инспектор встает, стараясь не терять хладнокровия.

– Извините, – улыбаясь, добавляет Паоло.

– Ладно, ладно. Так что там у нас?

– Зашевелились. Несколько машин уже уехали.

– ОК. Сколько их там, в доме?

– Трудно сказать. Вчера было, пожалуй, человек тридцать-сорок, сколько осталось сегодня, не знаю. Что вы собираетесь делать? Ворветесь и всех повяжете?

Ибанез опускает голову и медлит с ответом.

– Не думаю. Я приехал один.

– Что? Вы спятили? Хотите взять всех в одиночку, с одной пушкой? Могли догадаться, что их в этой халупе не два человека!

– Послушай, все очень просто. Если я явлюсь сюда со всей бригадой, мы положим много людей, особенно с их стороны. И у меня не будет никаких шансов вытащить оттуда Энкарну с минимумом потерь. Я знаю, каких она натворила дел, но мне бы очень хотелось уберечь ее от тюрьмы или чего похуже.

Но Ибанез сказал ему не все: у него, у цыган есть вещи, которые решаются вот так, вне рамок. Никогда бы он не подумал, что эти потаенные инстинкты могут однажды оказаться сильнее логики и закона. Но ситуация указывает ему путь: он должен защищать своих. Мать погибла по его вине, он не может потерять и сестру, пусть даже придется запереть ее, пока не опамятуется. Когда все это кончится, он отправит ее к дядьям в Испанию, где у клана Ибанезов осталось много родни. Этого он не может объяснить Паоло. Он знает, что доводы его шаткие и мальчишку он наверняка втянет в неприятности, но слишком поздно, ученик детектива тоже сделал свой выбор. Что ж, будь что будет. Он достает медальку с изображением Сары Кали, которую носит на шее, и целует ее. Да хранит их цыганская святая.

Паоло пристально смотрит на него, ничего не говоря. Он понимает сыщика и знает, что речь идет и о Берди тоже. Если нагрянет полиция, ее наверняка повяжут как члена банды, да и под шальную пулю она запросто может угодить. Он не знает, чем врачи накачали ту девушку за окном, но тем меньше у подопытных кроликов шансов уцелеть.

– Что вы предлагаете?

– Расскажи мне, что произошло после того вечера на лесах, а там посмотрим.

Они разговаривают долго, и последние белые пятна в этой истории заполняются одно за другим.

– И что, по-твоему, ты видел за окнами лаборатории?

– Я думаю, они готовят следующий этап своего плана, скорее даже финальный этап. Не знаю, сколько их там, накачанных какой-то дрянью, но на это должна быть причина. Вряд ли они делают это просто ради науки или для красоты жеста.

– Тебе не удалось увидеть, что было в этих коробочках типа спичечных, только побольше?

– Нет, вчера вечером они были сложены во дворе. Во всяком случае, это что-то не боится ни сырости, ни холода.

– Оружие?

Ибанез задает вопросы как будто сам себе.

– Понятия не имею, но вряд ли. Коробочки слишком маленькие, и если бы они хотели поиграть в камикадзе, как фанатики типа радикальных исламистов, сразу стали бы палить в эту кучу. Было бы странно, если бы они сделали это теперь.

– Ты прав.

Ибанез задирает правую штанину и, достав из пристегнутой к ноге кобуры маленький пистолет, протягивает его Паоло.

– Умеешь с этим обращаться?

– Вы шутите?

– К сожалению, нет.

– Черт побери! Мочить людей – не моя работа. Я на это не подписывался. Идите вы знаете куда!

– Я тебя понимаю и надеюсь, что стрелять нам не придется. Я только хочу, чтобы ты мог защититься, если что.

Паоло берет оружие в руку. Оно холодное и тяжелее, чем он думал. Все это кажется ему абсолютно нереальным.

– Вот это предохранитель. Чтобы выстрелить, подними его вверх, а потом делай, как в кино. Если придется стрелять, не целься в лицо, целься в самые широкие части тела, лучше всего в грудь. Держи его крепко в вытянутой руке, не слишком высоко, не слишком низко, тогда не будет проблем с отдачей.

– Что за проблемы с отдачей?

– Не парься, просто делай, как я говорю. И успокойся, я уверен, что стрелять нам не придется.

Ибанез смотрит на ферму, где еще две машины готовы выехать.

– Ну, пошли. Войдем там, где ты пробрался ночью.

Паоло не отвечает, все еще глядя на оружие в своей руке.

– Поставь его на предохранитель и спрячь за пояс. Иди, я за тобой.

Сунув пистолет за пояс, он молча идет налево в обход лужайки.

На этот раз они не ползут в траве. Если кто-то пройдет с этой стороны дома, лежат они или стоят – без разницы. Стоя они мобильнее и менее уязвимы.

Ставни первого окна по-прежнему заперты, на втором, выходящем в лабораторию, их просто закрыли. Ибанез приоткрывает их, в коридоре и за стеклянной стеной темно. Обмотав локоть курткой, он резким движением выдавливает стекло, просовывает руку внутрь и поворачивает ручку. Выждав пару минут, они лезут в окно, похоже, никто их не слышал. Ледяной пот течет по спине Паоло, впервые со вчерашнего дня он спрашивает себя, что, собственно, здесь делает.

Дверь лаборатории открыта настежь, приборы выключены. В углу кое-как свалены пустые упаковки, использованные компрессы и шприцы, палаты тоже пусты. Коридор ведет в вестибюль с двумя дверями, одна из них бронированная, вероятно, это она выходит во двор. Паоло открывает вторую. Там оборудована походная часовня, на дальней стене красуется гигантское деревянное распятие. Перед пятью рядами школьных скамеек доска на козлах служит алтарем. На левой стене висит большая бумажная простыня, что-то вроде огромного рабочего календаря, в нем записаны даты, названия мест, некоторые обведены красным, другие вычеркнуты. Глядя на последнюю дату, 21/06, Паоло вспоминает, что это и дата его концерта, уже послезавтра. Он зовет Ибанеза, показывая пальцем на простыню, но три выстрела и звон разбившегося стекла рядом с ними заглушают ответ сыщика.

Бросившись на пол, Паоло узнает седовласого великана, стрелявшего в него во время оргии. Он стоит во дворе и снова держит его на мушке. Ибанез тоже ныряет рыбкой, выхватив оружие. Паоло нехотя следует его примеру, снимает пистолет с предохранителя и стреляет наугад, пробираясь к инспектору. Каждый раз, когда он нажимает на гашетку, руку сводит жестокая судорога. Выстрелы наполняют комнату, звук кажется плотным. Теперь Паоло знает, что такое запах пороха.

Свистящие над головами пули загнали их под окно и не дают двигаться. Ибанез знает, что слишком долго здесь оставаться нельзя, иначе их вытащат, как кроликов за уши. Схватив Паоло за куртку, он бегом пересекает часовню, дверь, расположенная за алтарем, открыта. Паоло, покорно следовавший за инспектором, вдруг видит, как тот падает перед ним в тот момент, когда они выбегают в дверь. Пуля попала Ибанезу в плечо, крутанув его на месте. Он сидит посреди коридора, как брошенная на пол кукла, ноги циркулем, руки повисли. Страх и инстинкт выживания заставляют Паоло выстрелить в молодую женщину, которая идет прямо на них. Как советовал инспектор, он целится низко. Женщина застывает на месте и, не издав ни звука, медленно опускает глаза на свой живот, на котором распускается алый цветок. Он быстро темнеет. Паоло узнает ее взгляд, такой же пустой, как вчера, когда она стояла перед ним за стеклянной дверью. А она между тем беззвучно оседает на пол.

– Паоло… ПАОЛО!

Инспектор тянет его за рукав.

– Помоги мне встать.

Словно повторяющийся кадр анимационного фильма, перед глазами Паоло все еще стоит алый цветок, расплывающийся на белой футболке молодой женщины.

– Давай! Надо выбираться… Паоло!

Еще один выстрел, совсем близко, выводит его из ступора, и он, схватив сыщика за руку, помогает ему подняться. Пуля вошла в стену прямо над ними, кто-то пытается влезть в окно в конце коридора. Здоровой рукой Ибанез перезаряжает пистолет и стреляет. Пуля, пробив стекло, вонзается человеку в горло.

Во дворе кричат, их появление всех застало врасплох. Небольшая группка толкается, садясь в минивэн, – женщины, дети, несколько мужчин. Паоло опускает оружие, стрелять слишком рискованно, и машина уезжает.

Двор быстро пустеет. Из-за черного седана кто-то продолжает палить. Они передвигают книжный шкаф от окна к двери коридора, чтобы заблокировать ее. Это задержит преследователей, но отрежет им путь к отступлению, если на них нападут с другой стороны, приходится рискнуть. Слышны крики, потом еще несколько машин покидают паркинг. Они снова стреляют в сторону седана, даже толком не целясь, просто дают знать, что еще живы. Выстрелы становятся реже, теперь они скорее прикрывают бегство. Ибанез, оторвав рукав рубашки, рассматривает рану, ему трудно держать руку.

– Пуля прошла навылет. Перевяжи мне плечо, – просит инспектор, протягивая Паоло рукав.

Скрежеща шинами по гравию, отъезжает машина. Выстрелы смолкли. Паоло рискнул выглянуть наружу – седан тоже уехал.

– Оставайтесь здесь, я пойду посмотрю.

Пройдя по коридору, он открывает дверь, она ведет в большую кухню. Коробки с продуктами остались наполовину заполненными на полу, видно, их неожиданное появление нарушило все планы. Двор пуст, все машины исчезли, коробочек тоже нет. Картонные ящики с надписями «одежда», «книги» бросили на месте, взяли только самое необходимое.

Сжимая в руке пистолет, он быстро обходит постройки и возвращается к Ибанезу. Все покинули ферму.

– Черт… – рычит сыщик. – Энкарна!

Его словно распирает изнутри, он должен произнести ее имя, сказать его вслух, чтобы почувствовать, что связь между ними еще существует. Он из кожи вон лез, оберегая ее все эти годы, а она с каждым днем все больше отдалялась от него. Она ищет что-то, чего он ей дать не может, что-то противоположное тому, что он пытается ей дать, безопасности и комфорту. Он истребит их всех до последнего, если придется, если это нужно для того, чтобы вернуть ее из царства мертвых, свою прежнюю маленькую Энкарну. Она горит изнутри, а он не хотел этого видеть, не мог признать, она сгорает и на этот раз сгинет в пламени.

Стоя посреди двора, Паоло видит, как инспектор, прислонившись к стене, переваривает разочарование от неудачи и шок от раны. Он что-то говорит вполголоса, подняв оружие, словно целится в невидимого противника, расстреливает обступивших его призраков, кружась на месте, челюсти стиснуты, мускулы напряжены, метания ярости. Вот он вскидывает пистолет, повернувшись к равнине, и разряжает обойму в горизонт. Боек еще несколько раз гулко бьет вхолостую, прежде чем рука с оружием бессильно падает.

– Ибанез…

Полицейский рефлекторно поворачивается к нему, как слепой на звук.

– Ибанез… как вы? Это я, Паоло.

– Да…

– Дайте я посмотрю вашу рану.

Инспектор поднимает голову.

– Все в порядке… Не волнуйся, все в порядке. Уже прошло.

– ОК.

– Знать, что всего несколько минут назад она была здесь, рядом. А я ничего не смог сделать.

– Это не ваша вина.

– Это моя роль, моя ответственность. Я не сделал того, что следовало.

Паоло подходит ближе и кладет руку ему на плечо.

– Мы ее найдем. Найдем их и возьмем всю эту банду ублюдков.

Ибанез не отвечает. Достав телефон, он звонит, чтобы прислали людей. Он знает, что начальству трудно будет заговорить зубы, он накосячил, поехав на ферму один, и вдобавок подверг опасности жизнь гражданского лица. Но неприятности по службе заботят его сейчас меньше всего. Продиктовав адрес Фермы, он поворачивается к Паоло.

– Сваливай отсюда, пока не явилась местная полиция. Я постараюсь, насколько возможно, не впутывать тебя во все это. Что-нибудь придумаю. Отдай мне ствол и езжай домой, я позвоню тебе через несколько дней.

– А график?

– Какой график?

– Который я показывал вам, когда начали стрелять.

– Я его даже не видел, не успел.

– Идемте.

Они возвращаются в часовню и смотрят на бумажную простыню.

– Что это, по-вашему?

– Я думаю, это план всей их затеи. Похоже, еще неполный, но основные даты есть. Смотри.

Ибанез показывает даты в графике.

– Вот первые смерти. Вот первая вечеринка. Вот последняя, под мостом.

– Значит, все это было спланировано.

– Я тебе уже говорил, эта мысль давно крутится у меня в голове. И, судя по всему, я был прав.

– Но почему нет больше дат после 21 июня?

– Возможно, дальнейшее они еще не распланировали. Или, может быть, это будет последний вечер, последняя акция, своего рода финал.

– Какой? Теракт?

– Понятия не имею. Но очень хотелось бы знать, что в этих коробочках.

– Та девушка, что в вас стреляла, – та самая, которую я видел вчера ночью. Она была заперта в одной из палат.

– Она, видимо, была частью плана, как и остальные, кого здесь держали.

– Может быть, это просто дата намеченного отъезда отсюда в какую-нибудь другую лабораторию или за границу.

– Да, может быть… Может быть. Но пока они скрылись в неизвестном направлении, и у нас совсем мало времени, чтобы выяснить, что они готовят. Ну все, ступай, я буду держать тебя в курсе.

– Будьте осторожны.

– Ты тоже береги себя, малыш.

Паоло возвращает ему пистолет и идет к лесу. На обратном пути события трех последних дней раз за разом прокручиваются у него в голове. Лицо девушки, уставившейся на расцветающий на ее животе алый цветок, так и стоит перед глазами.

45

Как обычно, он поставил BMW на прикол на углу улицы Дудовиль. Фасады домов, давно ставшие частью его жизни, кажутся ему теперь враждебными, как будто город его отторгает. Глухая тревога, родившаяся еще на автостраде, охватила все его тело и снова яростно терзает нутро. Мир раскололся, показав себя в истинном свете. Теперь, когда отхлынул адреналин, остался лишь злобный звериный оскал бетона, вонзившего зубы в беззаботность. Каннибальский мир. Mondo cane[61]. Mondo carnivoro[62]. В голове сами собой рождаются строки, звукопись, поэзия, импровизация хаоса, логорея ярости.

Город-нож

Острое лезвие

Стальной нитью мерцая в ночи

отражает лицо убийцы

искаженное

Капля крови алеет на стали

Город-убийца

Душегуб слепой и глухой к крикам

к стонам и воплям своих

Режет собственные вены

одну за другой

Ужас

и ярость

Здесь разделывают падаль на килограммы

Рвут куски от еще теплой туши

Город ест своих детей, насыщается ими

Как Фиест, пожравший свое потомство

Неведение наше

Волчица кусает и рвет

Ромул растерзан в клочья,

брат его в мерзкое месиво, каким побрезгует и шелудивый пес

Город, столица – шлюха, что всякий раз дает клиентам

наспех, кое-как

В гробу она их видала

Пусть все подохнут

Пахнет кровью, спермой, трахом,

ненавистью

И больше ничто ничего не стоит

Распродажа

Спускайте собак, на всех не хватит

Мясо по бросовым ценам

прямо с земли

Мухи жрут его сколько могут

пока не приклеятся к липкой ленте

А дети опять умирают

Глупость кому, а кому ненависть

Больше ничто ничего не стоит

Сама земля себя пустила с молотка

Всем дает за медный грош

Следующему поколению будет хуже

С кипящей, как скороварка, головой Паоло поднимается по лестнице, прыгая через ступеньки, достает из кармана ключи и входит в свою квартиру, закрыв за собой один за другим три замка. Пусть этот мир останется за дверью. Быстро нацарапав на листке крутившиеся в голове фразы, он бросает вещи в угол и включает стереосистему; ведет рукой по корешкам своей виниловой стены, пока не находит нужный. Палец останавливается на черно-оранжевом корешке: Neroli Брайана Ино. Неподвижная музыка. Именно это ему и нужно, что-то незыблемое, центр тяжести, на котором можно умоститься и отдохнуть. Первые ноты клавишных звучат в комнате, и он открывает окно. Серые призраки танцуют на улице, отскакивая от стен домов, гаргульи гримасничают в нескольких метрах от него, тянут колючие ветви-руки, но музыка не дает им войти. Паоло видит, как они кружат над городом, высматривая свои жертвы. Он ложится на пол, и звуки накатывают ласковыми, обволакивающими волнами, успокаивают, укутывают в живительный кокон. Но вновь и вновь возвращается цветок, все больше, все алее. Он расцветает каждую секунду, чтобы в следующую секунду завянуть. И кармин растекается по земле, струится по фасадам домов, заполняет сточные канавы, унося все с собой, топя в грязи, топь, трясина, цунами, липкий красный ливень. Лицо девушки. Потом – ничего. И все сначала.

Паоло прибавляет звук и закрывает глаза.

Прослушав альбом несколько раз в полусне, он наконец засыпает по-настоящему.

От телефонного звонка он вздрагивает. Он открыл глаза минут десять назад, но так и лежит в оцепенении, только дрожь электрическим разрядом пробегает по телу. Он снимает трубку.

– Паоло?

– Да.

– Это Шала. Где ты пропадаешь?

– То есть?

– Сегодня последняя репетиция перед концертом. Ты забыл?

– Да, то есть нет, я не забыл, просто расслабился немного и, кажется, уснул.

– Так просыпайся живо и дуй сюда, все тебя ждут.

– ОК, ОК, я еду.

Паоло хочется все ему объяснить, рассказать о том, что он видел, что делал, обо всем этом дерьме, с каждой секундой все глубже засасывающем мир. Но друг, конечно, подумает, что он опять обдолбался, и не поверит и половине. Он повторяет, что скоро будет, и отключается.

Все на месте, верные своим привычкам, Шала, Тони и остальные сидят по углам студии, покуривая косяки в ожидании опоздавших.

– Ба, наконец-то!

– Извините, ребята.

– Слушай, ты что-то хреново выглядишь.

– Ночевал у медведя в заднице?

– Играл лбом в бильярд?

– Отстаньте от него, парни!

Они хохочут. Все должно быть поводом для шуток, это одно из неписаных правил компании, единственное, позволяющее не допускать в свой круг дерьмо.

– Да, уж пожалуйста, отстаньте! – подхватывает он, улыбаясь. – Ну что, поехали?

Шала начинает на ударных вступление к Torpedo Chain Sex, этой песней они открывают большинство своих концертов. Инструменты ревут под их руками, и они устремляются в звуковой галоп на три с лишним часа, показывая на свой лад огромный кукиш действительности, этой незримой пелене, накрывшей их жизни, которую ощущает каждый. Когда же усилители могут наконец остыть, тревога рассеялась, растворилась в поту и киловаттах. Они расстаются, простившись до послезавтра.

– Не каждый день мы играем вместе на Празднике музыки.

– Точно.

– По крайней мере, будем под крышей. Льет каждый день!

– Точно.

– Встречаемся в зале в три?

– В три, заметано! Будьте умницами, и до среды, – добавляет Паоло, забирая свою гитару.

Он безвылазно просидит дома до дня концерта.

46

Почти каждый год, с тех пор как существует Праздник музыки, этот день занимается под пасмурным небом и мелким дождиком. Это ненадолго, обещает сегодня «Метео-Франс», но Паоло, раздвинув занавески, говорит себе, что не поверит им на слово и посмотрит. Он варит кофе и включает телефон, который со вчерашнего дня держал выключенным. Шесть сообщений от друзей, которые собираются прийти на шоу, четыре насчет аппаратуры для концерта и два с незнакомых номеров. Концерт бесплатный, это избавляет его от неизбежных просьб о приглашениях для тех, кто поздно спохватился, от которых его телефон буквально разрывается в последний момент. Паоло открывает сообщения с незнакомых номеров. Первое от Туртурро, тот пишет, что вернулся в столицу и придет на концерт, второе от Ибанеза.

«Есть новости?»

Он отвечает:

«Нет, а у вас?»

Почти сразу же телефон звонит.

– Так будет быстрее. Нет новостей о девушках или о чем бы то ни было?

– Нет, инспектор, я же вам написал. Правда, я не подаю признаков жизни, с тех пор как вернулся. Не хочется никого видеть.

– Я тебя понимаю. Справишься?

– Да, не волнуйтесь, справлюсь, куда я денусь. А что у вас?

– Пока ничего. Ферму обыскали, но без особого успеха. Отправили на анализ большое количество образцов, взятых в лаборатории, ответ получим не раньше, чем через несколько дней, так что ничего предусмотреть невозможно, придется импровизировать. С другой стороны, может быть, ничего и не произойдет, они, скорее всего, свалили с концами.

– Это и мне приходило в голову, но я так не думаю.

– Я тоже.

Стоя у окна с чашкой кофе в руке, Паоло смотрит на огромную серую тучу, надвигающуюся на Париж.

– И что вы теперь собираетесь делать?

– Выставим на улицы гораздо больше полицейских, чем обычно. Сегодня Праздник музыки, так что это никого не встревожит. Объявлений пока делать не будем во избежание паники, мы же ни в чем не уверены. План Вижипират[63] в действии по максимуму, у нас уже есть агенты во всех уязвимых местах. Премьер-министр, возможно, сделает заявление сегодня днем, но пока ничего не отменяется. У тебя какие планы?

– Я играю с группой в Менильмонтане. Потом – не знаю, смотря когда закончим. Думал побродить по городу, поискать Берди в местах, где она бывает, хотя вряд ли это что-то даст. А у вас есть какие-нибудь зацепки?

– Никаких. Я надеялся, что те гуляки, которых мы взяли в доме в Шеврез, дадут нам новые ниточки, но они, судя по всему, не в курсе этих дел. Все утверждают, что их будто бы пригласили на маскированную вечеринку, где анонимность им гарантировалась за солидную сумму. Им раздали какие-то волшебные пилюли, от которых у всех полностью отказали тормоза, что похоже на правду, учитывая состав и то состояние, в котором их нашли. Любители клубнички, взрослые, на все согласные и ничего не знают о психе, который вдруг стал палить по гостям. Единственное, за что им стыдно, – что они оказались полуголыми в комиссариате. А потом к нам пожаловал весь цвет парижской адвокатуры, на этих вечеринках бывает не мелкая сошка, а сливки аристократии Иль-де-Франса, видные фигуры, политики. Так что мы вернулись к исходной точке, и пока никаких следов машин или кого бы то ни было.

Они прощаются, пообещав созвониться.

Ибанез с утра заехал на улицу Фоли-Реньо и площадь Тертр, но безуспешно, обыски ничего не дали, проповедник тоже как в воду канул. Телефоны звонят весь день, ожидание тяготит, страх нарастает. Как на каждом Празднике музыки, сегодня ночью состоятся несколько больших концертов, от площади Республики до парка Ла-Виллет плюс бразильский парад на Елисейских Полях.

Идут часы, и Ибанез все чаще спрашивает себя, не лучше ли было бы все отменить, потенциальных мишеней слишком много, и если где-то что-то пойдет не так, события быстро выйдут из-под контроля. Около пяти он позвонил своему начальнику, чтобы поделиться этими опасениями.

– Ни в коем случае! – рявкнул голос в трубке. – Отменять ничего не будем. Вся полиция поднята на ноги, и часть армии тоже, все будет хорошо, Ибанез, не беспокойтесь. Ваша секта смылась в неизвестном направлении, стоило только ее припугнуть, думаю, мы о ней больше не услышим. И потом, вы не могли хуже выбрать момент, Праздник музыки – событие популярное, он всем пойдет на пользу в эти трудные времена, в стране царит дух упадничества, вот и хороший случай поднять французам настроение. К тому же вот уже неделю об этой Голубой Жути ничего не слышно. Оставим это позади, если не возражаете.

Для Ибанеза очевидно, что все не может быть так просто. Эти люди затратили слишком много усилий, чтобы вот так скрыться на рассвете в лесах Шампани. Глаза девушки, стрелявшей в него на Ферме, преследуют его неотступно, он увидел в них нечто, не укладывающееся в голове. Она выстрелила без страха, без сомнений, и он подозревает, что она была далеко не одна в этом состоянии. Где-то в парижских сумерках идет к своей цели Энкарна с полностью парализованным мозгом, злокозненная кукла, брошенная в лицо столице.

47

Так сказал Господь: голос смятения и ужаса слышим мы, а не мира. Спросите и рассудите: рождает ли мужчина? Почему же Я вижу у каждого мужчины руки на чреслах его, как у женщины в родах, и лица у всех бледные? О, горе! Велик тот день, не было подобного ему; это – бедственное время для Иакова, но он будет спасен от него. Иеремия, 30:5–7.

Около семи, когда сотни усилителей любительских групп, взяв приблизительные аккорды, уже завывают песни «Нирваны» и «Металлики» на всех тротуарах Франции, проявляются первые симптомы грядущей ночи. Президент выступает по TF1, затрагивая множество тем вперемешку: кризис, активизация крайне правых, наркотрафик, разочарование французов в своем правящем классе, преимущества социального капитализма и Праздник музыки. На площади Контрэскарп молодой девушке, танцующей под любительскую группу регги, становится плохо. Дождь перестал, развиднелось, и толпы парижан устремились на улицы; вечер в конечном счете обещает быть лучше, чем ожидалось.

Кристина танцевала, вскинув руки, ее светлые дреды колыхались в ритме переборов клавишных. Она твердо решила, что проведет Праздник музыки суперски, и не раздумывала, когда парень со славной улыбкой и в африканских штанах предложил ей маленькую красную таблетку за 20 евро. По крайней мере, это не та голубая дрянь, что наделала столько шуму.

Она подхватила в унисон группе припев Could You Be Loved, как вдруг ощутила сокрушительный удар, словно ее пронзил электрошок. Ноги подкосились и ослабли, она чувствовала только грудь и голову, руки не двигались, в глазах потемнело. Она подумала, что у нее сердечный приступ, потом вспомнила, что ее подруга Эмили ждет ее у Люксембургского сада. Музыканты перестали играть, решив, что у девушки упало давление, басист помог ей сесть рядом с блоком питания, и группа продолжила песню. Она умерла, прежде чем они дошли до соло.

Эмили ждет Кристину у входа в Люксембургский сад. Она знает, что подруга всегда опаздывает. Закурив сигарету, девушка вполглаза просматривает выставку фотографий, развешенных на ограде парка. Это снимки извержений вулканов из разных точек мира. Дым, лава, пламя, снимки отлично передают первозданную силу стихии. Она смотрит на часы, подруга опаздывает уже на сорок пять минут. Ей надоело ждать, и она входит в парк.

Услышав накатывающие волнами звуки драм-машины 150 BPM, Эмили понимает, что концерт «Système Doom», группы даркстепа, которую они собирались послушать, уже начался. Она посылает подруге сообщение, назначив ей встречу у беседки, где расположились музыканты, и идет на звук.

Солнце скрылось, пурпурно-оранжевое небо пламенеет над домами. Звук мощный, ритмичный, густой. Среди зрителей Эмили узнает Масту и еще нескольких друзей. Они часто вместе посещают музыкальные вечера на баржах у Национальной библиотеки. Маста, альфа-самец, на голову возвышается над группкой. Все в черном или в хаки, они встали в круг, чтобы побаловаться дурью в своей компании; присоединившись к ним, она сразу начинает танцевать. Все по очереди выходят в середину под особо мощным кайфом, она от этого балдеет. Вот вышел в круг высокий парень, наголо бритый, в белом, как у маляра, комбинезоне, он смахивает на заключенного. Он начинает исступленно извиваться в сверхбыстром ритме музыки, ноги у парня босые, в руках большая бутылка фруктового сока. Звуковая магма разливается по саду, бьют по барабанным перепонкам синтезаторы и драм-машины, робот-спрут расползся по всем аллеям. Публика теснится у эстрады. Парень в белом комбинезоне передает бутылку соседу по кругу, высокому пергидролевому блондину с длинными волосами и в африканских штанах, тот, отпив, передает ее дальше. Эмили смотрит на переходящую из рук в руки бутылку, с нетерпением ожидая своей очереди. «Ну и черт с тобой, Кристина». Она знает, что, глотнув из бутылки, запросто может улететь в космос на несколько часов, а это значит, что вечер ей предстоит провести одной или, во всяком случае, без подруги. Музыка хороша, и ей отчаянно хочется ощутить, как лава потечет по ее жилам и расплещется волнами в мозгу. Когда подходит ее очередь, она хватает бутылку двумя руками.

Маста смотрит, как бутылка идет по кругу и медленно приближается. Чья-то рука скользит по его спине. Ему улыбается эбеновое лицо Изии, и он, наклонившись, хочет поцеловать ее в губы, но она отворачивается и шепчет ему на ухо:

– Идем.

– Куда?

– Идем.

– Когда?

– Идем.

– Сейчас?

– Шевелись же, дурень.

Она берет его за руку и тащит из круга к северному входу парка, наперерез толпе, направляющейся к эстраде. Они не видят, как бритый парень отступает на шаг и удаляется, а бутылка идет дальше по кругу.

Эмили чувствует приход, в голову шибануло, немыслимое тепло разливается по животу, ускоряется пульс. «Балдеж», – думает она, ища глазами бритого танцора, чтобы спросить, чем он разбавил апельсиновый сок. Его нигде нет, зато она видит, как высокий блондин в цветных штанах, стоящий в кругу напротив, тот, что пару секунд назад смотрел на нее и улыбался, вдруг начинает плеваться кровью; от улыбки не осталось и следа, на лице написана паника. Пошатнувшись, он оседает на землю, вслед за ним падает девушка, стоявшая слева. Эмили визжит, но ей не перекричать музыку, заглушающую все. В горле стоит ком, оно словно полно теста, липкого сока. Сок выплескивается наружу, окрасив ее футболку киноварью.

Изия тянет Масту за руку, поторапливая.

– Шевели булками.

– Что за пожар, красавица моя?

– Надо встретиться с одной девчонкой, прикупим кайфа, а потом мне очень хочется у тебя отсосать.

Маста улыбается и прибавляет шагу.

– Где ты с ней встречаешься?

– На углу улицы Сены и Сен-Сюльпис.

– Потом вернешься на концерт?

– Не знаю, посмотрим, сумеешь ли ты меня уговорить.

На углу собралась небольшая толпа, диджей миксует эмбиент[64], все весело болтают со стаканами в руках. Даже приятно отдохнуть от металлического транса, который они покинули в парке. Изия направляется к какой-то девушке с совершенно пустым взглядом. Маста думает, что та обдолбана вусмерть, впрочем, это обычно хороший знак. Они договариваются всего за пару минут.

– Уже?

– Yes.

– Быстро ты. Ну что, возвращаемся?

– Да ну? – фыркает она с лукавой улыбкой и сворачивает на улицу Сен-Сюльпис. Через несколько метров находит то, что искала: большая двустворчатая дверь на улицу открыта, и она тащит его внутрь.

– Ты думал, это были пустые слова?

– Я знаю, что ты слов на ветер не бросаешь.

Мощеный двор со вкусом озеленен, высокие туи соседствуют с ящиками, в которых буйно цветут лиловые и белые герани; в углу навес для велосипедов. Она притискивает его к стене, целуя взасос, рука нашаривает пряжку ремня. Ее горячее и крепкое тело льнет к нему, обвивает, как лиана, многорукая богиня, ползущие по коже змеи. Вот уже спущены брюки, рука сжимает его дружка в трусах. Изия опускается на колени и начинает медленно ласкать его языком, удовольствие нарастает мгновенно. Он запускает пальцы в ее короткие курчавые волосы. Ощутив эту возбужденно подрагивающую руку на своей голове, она чуть шире раскрывает губы и заглатывает вставший член. Чувствует ртом волоски на его лобке, головка ласкает ей горло, она просто балдеет, когда он весь у нее во рту. Удовольствие нарастает слишком быстро, он вцепляется в нее крепче, и электрический разряд оргазма сотрясает его с головы до ног.

Изия медленно встает, держа горячий пенис в руке, последние капли спермы стекают по ее запястью, и она собирает их губами. Целует его снова, потом отступает на шаг и, прислонившись к стене, достает сложенный в восемь раз клочок белой бумаги, который продала ей та бледная девушка.

Наполовину выпотрошив сигарету, она снимает фильтр, заменяет его скатанным в трубочку куском картона и вдыхает белый порошок, загодя рассыпанный на подоконнике.

– Покажи-ка, – тихо говорит Маста.

Она протягивает ему развернутую бумажку, и он внимательно рассматривает ее содержимое.

– Что это? Не герыч?

– Нет, она сказала, что это кокс с кое-какой добавкой.

– А? Ты вообще ее откуда знаешь, эту кралю?

– Встретила сейчас одного кента, это его подружка, он сказал, что она лажу не подсунет.

Маста не отвечает, продолжая разглядывать белый порошок, потом откладывает бумажку и лезет за пояс. Он проделал дырку изнутри под резинкой своих спортивных штанов, рядом с застежкой, лучше тайника не придумаешь, полицейским не нравится рыться в портках. Просунув палец в отверстие, он достает шприц. Молча готовит смесь, фильтрует и набирает в пластмассовый цилиндрик. Изия этого терпеть не может, но дело хозяйское, она не намерена доставать его, хоть и знает, что рано или поздно это, скорее всего, станет причиной их разрыва. Закатав рукав футболки, он накладывает жгут из своего ремня и вводит иглу в вену. Изия видит, как он все тяжелее приваливается к двери, вещество, надо полагать, забойное, раз подействовало так быстро. Она гасит сигарету, которую выкурила одна, а ноги уже отбивают такт воображаемой музыки, быстрее, быстрее, и тысяча мыслей обуревает ее. Ей хочется двигаться, куда-то бежать, она широко разевает рот и, высунув язык, быстро-быстро вертит головой, «ваааауууу…», вот это приход, кулаки сжимаются сами собой. Один косячок – и она уже наверху большого колеса, готовая к полету. Ей отчаянно хочется, чтобы Маста взял ее прямо сейчас, вот так, притиснув к двери. Она смотрит на него – он обмяк, лицо глуповатое, видно, его, наоборот, расслабило.

– Все хорошо, мой пупсик?

– Все… хорошо… моя красавица… хорошо… да.

Она улыбается.

– Круть… эта… штука.

– Еще бы, я же тебе говорила. Уж не знаю, что туда подмешано.

Она ёрзает на месте.

– Ну, пошли, что ли? Не ночевать же здесь.

– Слушай, я тут еще немножко побуду, ладно? Потом… вернусь потихоньку на… концерт. Ты… со мной?

– Не, мне ваш метал не в жилу. Я еще обязательно хочу послушать две группы, это в Менильмонтане. Но для тебя, детка, слишком рок-н-ролльно.

– Как… хочешь.

– Все хорошо, ты уверен? Ты что-то бледный.

– Ничего… я тут покайфую… спокойненько… Ты же меня знаешь… твой Маста… выносливый. Поговорим… потом.

– Все пучком, я тогда побежала. Пока-пока.

Она целует его в лоб, почему-то холодный, покрытый тонким слоем пота, проводит пальцем по губам и уходит.

Привычка к сильным веществам позволит Масте продержаться еще час. Чувствуя, что действие наркотика не ослабевает, он быстро осознает, что этот кайф будет для него последним. Соскользнув на пол, привалившись спиной к двери, он достает телефон и включает музыку, ремикс Niveau Zéro. Прикуривает, зажав губами сигарету. Она догорает до конца, так и не выкуренная, длинный столбик пепла торчит изо рта Масты. Первая затяжка была его последним вздохом.

Всю дорогу Изия борется изо всех сил, чтобы не слететь с катушек. В метро легче не стало, она едва не хлопнулась в обморок на пересадке «Реомюр-Себастополь». Ее мозг выделывает мертвые петли на сверхзвуковой скорости, сердце то зашкаливает, то как будто останавливается, этакие американские горки тахикардии. Обливаясь потом, она вынуждена держаться двумя руками за перекладину в вагоне, ноги временами подкашиваются. «Черт, что же это за дрянь такая, блин, что за дерьмо, – раз за разом повторяет она про себя, словно заклиная судьбу. – Надо было поесть чего-нибудь вечером». Выйдя на «Пармантье», она останавливается купить панини и ест его, направляясь по улице Оберкампф к «Studio Plus 6».

Студия звукозаписи принадлежит звукорежиссеру, испанцу по происхождению, которого все зовут «Ла Нарис», по-испански «нос» или, вернее, «ноздря», за то, что он большой любитель засовывать в это отверстие все, что только можно вдыхать. Его студия стала родным домом для многих молодых рокеров столицы, здесь записывают диски, альбомы и много пьют. С наступлением ночи сюда стекаются завсегдатаи, слушают дневные записи за стаканом или дорожкой. Ла Нариз – характер у него не сахар, – держит свою компанию в ежовых рукавицах, пока не вырубается в три часа ночи на большом диване, обитом коричневой кожей. Изия здесь свой человек и знает, что брюзгливость хозяина – только ширма, маскирующая простой факт: он неспособен обойтись без своей ночной фауны. Эта шумная студия, полная молодых шалопаев, – такой он любит жизнь, все они давно это поняли и любят его за это.

Когда она входит в зал, before уже в разгаре. Стол ломится от бутылок, в помещении хоть топор вешай от густого дыма анаши. Все разогреваются перед концертом «Play» и «Антихриста» в «Little Big Club», еще бы, две самые крутые группы столицы на одной афише, такое нельзя пропустить. Вход бесплатный, наверняка будет неимоверная давка, но такие вещи ее мало волнуют, уж она-то всегда проберется. Изия наливает себе водки, приветствуя разом всех знакомых. Кажется, ей наконец-то полегчало.

Она заглядывает в телефон, нет ли чего от Масты; посылает ему сообщение.

«Как ты, мой гигант? ☺)»

Ла Нарис прокручивает выступление группы скримо[65], записанное утром, но это мало кому интересно. Взяв из валяющейся рядом пачки сигарету, она переходит в соседнее помещение. Давид, Рафу и Марина протирают маленькое зеркальце на письменном столе.

– Вау, красотка Изия!

– Все пучком, кореша?

– Тип-топ. А ты как?

– Нормуль.

– Маста здесь?

– Нет, отрывается без меня с дружками на тяжелом дабстепе. Я там долго не выдерживаю.

Рафу достает белый шарик.

– Будешь?

– Можно, а хотите, смешаем, у меня вот что есть, – она достает сложенный вчетверо клочок бумаги.

– Что это?

– Крутень, купила на Одеоне, вы только аккуратней, я всего-то покурила немного и так забалдела, думала, окочурюсь.

Рафу разворачивает листок и сыпет немного порошка на таблетку, которую уже начал толочь на зеркале.

– Когда начало концерта?

– В десять, первой играет «Play».

– Вы все пойдете?

– Yes.

– Класс.

– А то.

Зеркальце переходит из рук в руки, и белый порошок мощно бьет в ноздри. Головы откидываются назад, другие падают на грудь, ни одна не может остаться на месте, слишком сильно действие наркотика.

– Ооооох… черт, что это ты нам подсунула?

– Я же… вам… говорила, забойная штука.

Из ее левой ноздри капает кровь.

– Ох… твою мать…

Давид вскакивает.

– Блин, вот это приход, – бормочет он, пошатываясь. – Ваааауууу… Мне надо проветриться!

Марина и Рафу так и сидят в прострации, словно боятся, что их унесет накрывшая волна, сопротивляются по инерции. Изия встает, ударившись о столик, и направляется в туалет, она думает о Масте. Навстречу ей идет Ла Нарис.

– Изия, как жизнь?

Она улыбается.

Он смотрит на белый порошок в бумажке, которая осталась, развернутая, на столе.

– Это твое?

Она снова улыбается.

– Можно?

Изия пытается ответить, но может только кивать. Она хочет сказать ему, чтобы не прикасался к этой гадости, что эта штука сносит башку начисто, но не в состоянии выдавить из себя ни звука. Грохот музыки и вопли певца из колонок отнимают у нее последние силы. Она садится на пуф в прихожей и как будто засыпает, смерть наступает почти мгновенно. А Ла Нарис возвращается в студию с бумажкой в руке.

– Есть любители?

Внизу, у подъезда студии, Давид пугается, уж не инфаркт ли у него. Он думает об Изии, о Марине и Рафу, оставшихся наверху, они тоже выглядели неважно. Уличная прохлада обжигает ему легкие, лоб ледяной. «Чтобы от одной дорожки дури со мной такое творилось… Что за дела?» Перебежав улицу, он входит в сквер. Немного свежего воздуха, вот что ему нужно. Он садится на скамейку. Напротив сидят две девушки, и он замечает, что они тоже не в лучшем состоянии.

Он с трудом улыбается им, эта дурь душит его, плющит.

Одна из девушек, поменьше ростом, отвечает на его улыбку и встает.

– Что с тобой? Видок у тебя неважнецкий.

– Ничего… то есть… все будет хорошо… надеюсь.

Девушка, оставшаяся на скамейке, зовет свою подругу:

– Энкарна! Энкарна, вернись.

Та, что перед ним, улыбается, обернувшись, машет подруге рукой и подходит еще ближе.

– Да ты, я смотрю, совсем обдолбался.

– Да… можно сказать… не рассчитал, кажется.

– Оно и видно.

Лицо ее меняется.

– И это все, чего ты заслуживаешь, говнюк. Недоносок сраный, – шипит Энкарна.

Ее глаза расширились, кулаки ритмично сжимаются и разжимаются.

– Всю грязь, которую ты принес на эту землю, унесешь с собой.

– Что… Что ты…

Давиду чертовски трудно оценить ситуацию, ему не понять, реальна ли опасность, или он просто нарвался на городскую сумасшедшую. Он уже не может двинуться и только следит вялым взглядом за движениями девушки, которую как прорвало. Смысл слов до него не доходит. Она хватает его за шиворот и принимается яростно трясти. В нормальном состоянии Давид отшвырнул бы ее одной левой, но тело больше ему не повинуется, и он наблюдает ситуацию словно со стороны.

Он видит, как она расстегивает куртку и достает ножик с коротким широким лезвием. Оглядывается направо, налево – и вонзает острие ему в живот. Он смотрит на все это так, будто раненое тело ему не принадлежит. Наклонившись к его уху, она бормочет что-то, похожее на молитву, потом отступает, зовет подругу и идет в сторону улицы Оберкампф. Давид чувствует, как кровь течет по животу, между ног, в трусах горячо. С каждым ударом сердца он все больше оседает. Перед тем как потерять сознание, он видит воочию, как в ритме сердечных сокращений утекает из него жизнь, словно вода из перевернутой бутылки. Его накрывает темнота.

СРЕДА – 21.30

Дочь дьявола идет впереди, благословляя своим мечом каждый наш шаг. Живой факел. А я жидкая изнутри. Текучая. Раскаленная лава. Моя душа парит над телом, из каждой поры сочится ее боль, каждый миллилитр пота – страдание. Меня толкают, я иду. Мне велят, я делаю. Бессознательно повинуюсь. Никакой воли. Автомат. Я умею только следовать. Могу только следовать. Я следствие. Последствие. Повинуюсь, иду. Дочь дьявола идет впереди, в каждой ее руке сердце, медленно перестающее биться. Алые струи текут с ее пальцев, разливаются по земле, и на ней вырастают проклятые цветы, это ядовитое удобрение, отравленный источник.

Запрокинув лицо к небу, она воет на луну.

Она скачет по скалам, когтями царапает камень, ничто перед ней не устоит. Звери пресмыкаются у ее ног, боль и страх, снова и снова. Каждый крик захлебывается в каждом горле. Час суда пробил, и скоро рухнет этот мир. Из тьмы подземных гротов выходят тени, воины Божественного с оружием в руках. Я могу только следовать, я только следствие, следствие и есть. Я иду за ней след в след, осиянная ее абсолютной славой, смывающей все грехи мира, мы ступаем по краю кратера.

С высоты своей скалы она обрушивается на врага, рубит мечом еще и еще. Никакой жалости к грешнику, богохульнику, отступнику, предателю. Закон и истина более не обсуждаются, грядет кара Божья. Антихрист будет повержен. Обагрив руки кровью по локоть, она снова воет. Ненасытная ярость, неутолимая месть.

Меня тащат назад, толкают. Люди без лиц что-то говорят мне, другие кричат. Меня ударили, скрутили, отпустили. Дочь дьявола снова голосит. Меня толкают, я иду, бегу, и кто-то бежит со мной. Тянет меня за руку. Мне велят, я делаю. Бессознательно повинуюсь. Я умею только следовать. Могу только следовать. Я следствие.

48

Проходя мимо Сите Гризе, тупика, расположенного чуть ниже по улице Оберкампф, Камель заметил человека, сидящего за мусорным баком. Он держится двумя руками за живот, светлые волосы слева красны. Подойдя ближе, чтобы понять, что с ним, Камель видит девушку, маленькую брюнетку, на капоте машины подальше в тупике. Она кричит, угрожая собравшимся вокруг, те не остаются в долгу. Решив, что происходит расправа, он быстро идет туда.

Мужчина, стоящий ближе всех к машине, пытается схватить девушку за ногу.

– Погоди, придурочная, дай только поймаю, костей не соберешь!

Камель с высоты своих метра восьмидесяти пяти одним толчком опрокидывает типа наземь.

– Все, мадемуазель, ничего больше не бойтесь. Идемте, я выведу вас отсюда.

– Куда ты лезешь, ублюдок? – орет упавший. – Эта чокнутая прирезала моего кента просто так за здорово живешь, у нее точно не все дома.

Камель не видит, как Энкарна спрыгнула с машины, выставив перед собой нож. Она всаживает лезвие ему в горло, как в масло, и бежит к лежащему. Тот, застигнутый врасплох, неуклюже отбивается ногами, едва избежав удара ножом в живот. Он чувствует, как лезвие оцарапало ему лоб, скользнуло по боку, потом девушка вдруг падает навзничь, кто-то нанес ей удар сзади. Присутствующие мужчины, невзирая на численное превосходство, инстинктивно держатся на расстоянии. Не выпуская ножа, Энкарна разворачивается и замахивается, чуть-чуть не попав в того, кто ее ударил, остальные не рискуют вмешиваться. У входа в тупик мелькают тени. Двое полицейских пробегают мимо Берди, выхватывая на ходу оружие. Прижимаясь к стене, она медленно идет на свет улицы, не оборачиваясь на них.

– Бросьте нож, мадемуазель, прошу вас, немедленно.

Энкарна молчит, ее взгляд, полный чистой ненависти, красноречивее любого ответа. Она медленно перемещается к ближайшему полицейскому.

– Бросьте нож сейчас же, или я вынужден буду стрелять.

– Делайте, что вам говорят.

– Ну же, отдайте мне нож, – повторяет полицейский, шагнув к ней.

Она будто бы отворачивается и молниеносным движением втыкает острие в держащую пистолет руку.

Первая пуля, выпущенная в упор, попала ей в грудь, вторая в голову. Выронив нож, она падает на колени, рана под глазом даже пока не кровоточит. Еще на короткий миг она остается в сознании, глядя полицейскому в глаза, потом тяжело оседает на асфальт.

Второй выстрел прогремел, когда Берди уже дошла до выхода из тупика. Не оборачиваясь, она идет к «Little Big Club». Она ничего больше не знает, кроме места, где должна быть, как будто все суждения, все мысли заблокированы в какой-то части ее мозга, ставшей ей недоступной. Только одна информация непрестанно прокручивается в ее голове: 21.45 «Little Big Club». Она машинально смотрит на часы – 21.49 – и ускоряет шаг.

Разогрев окончен, Паоло отключает гитару и берет ее с собой. Остальные участники группы и музыкантши «Антихриста» уже заполонили маленький коридорчик, служащий уборной, войти в который можно только по железной винтовой лестнице. Футляры от инструментов кое-как свалены в углу, и на все про все остается около пяти квадратных метров для двух групп. Девушки из «Антихриста» открыли военные действия, достав из гитарного футляра огромный бонг[66], который уже дымит как паровоз. Через несколько минут дышать в коридоре становится нечем, и Паоло идет наверх выпить, пока не открыли двери.

Потягивая пиво, он то и дело заглядывает в телефон, ожидая сообщения от Ибанеза или от Берди. Саундчек и все, что касается концерта, он делал на автопилоте, мысли его далеко, он целиком поглощен тем, что витает в воздухе. Запах смерти наполнил все, тревога скрутила его желудок в бесконечное множество узлов, незримая рука сжимает нутро постоянно.

Двери открыли в девять, и первые группы зрителей хлынули в зал. Облокотившись на перила, он смотрит сверху, пытаясь узнать какое-нибудь лицо, знакомое по последним дням. Зал заполняется так быстро, что лиц уже не различить. Он видит внушительную фигуру Туртурро, который пробирается сквозь толпу, направляясь к бару. Поставив стакан, Паоло спускается к нему.

– Туртурро!

– Вау, моя любимая звезда!

– Все пучком?

– Yes, лучше не бывает.

Великан изо всех сил старается держаться непринужденно.

– Где тебя носило, твою мать?

– То есть?

– Не придуривайся, ты отлично знаешь, о чем я. Где ты был, с тех пор как умерла девчонка, тебя везде искали.

Лицо Туртурро мрачнеет, игривого тона как не бывало.

– Я смылся, дружище, а что мне было делать. Легавые вот-вот начали бы под меня копать, а я что, я вообще ни сном ни духом.

– Ни сном ни духом? А кто принес к нам эти долбаные таблетки, не ты, что ли? Это не хухры-мухры, – цедит Паоло сквозь зубы. Он зол на него и не может сдержаться. – А теперь, смотрите, нарисовался!

– Ну, узнал, что все потихоньку утрясается, уже неделю ничего не происходит. Решил, что эта партия дерьмовых пилюль ушла и бардак кончился.

– Это не дерьмовая партия, старина, это банда психов делала и сбывала эту дрянь, чтобы убить как можно больше людей.

– Что? Ты рехнулся?

– Что слышал, это не случайность. Полно чокнутых распространяют эти пилюли.

Челюсть великана отвисла на несколько сантиметров, у него не укладывается в голове то, что сказал Паоло.

– Бред, кому это надо?

– Вопрос не ко мне, но я ручаюсь, что это правда. И сегодня вечером они в городе, это все, что я знаю.

– Остальные в курсе?

– Я их накачал, сказал, чтобы смотрели в оба и не тянули в рот всякую пакость.

– Дерьмо…

– Точно. А знаешь, что было бы хорошо?

– Скажи.

– Чтобы ты тоже смотрел в оба. Ты имел дело с этими субчиками, если кого-то из них увидишь, уж как хочешь, но держи меня в курсе, а я передам инфу.

– Ты работаешь на легавых?

– И да, и нет, в общем, долго объяснять. Но мы по твоей милости все вляпались в дерьмо, когда ты явился с этими голубыми пилюлями, а я увяз глубже всех.

Вибрирует его телефон. Сообщение от Ибанеза.

«Где ты?»

«На концерте».

«Осторожней, в городе дела плохи, уже поступило много вызовов».

«Где?»

«Везде, в Менильмонтане тоже. Мы окружаем потихоньку, чтобы не вызвать паники. Слишком много народу на улицах».

«Сделать объявление в зале?»

«Нет, рискованно. Я недалеко, скоро буду».

«ОК».

Шала хлопает Паоло по плечу.

– Пора начинать, старина.

– Уже?

– Да, идем, go.

Паоло не знает, надо ли отменить концерт или вести себя как ни в чем не бывало, ведь общая паника может оказаться столь же убийственной. Взяв в уборной свою гитару, он первым выходит на сцену. В зале погасили свет. Он подходит к микрофону, включает гитару и берет мощный аккорд через усилитель. Тот тотчас отзывается долгим фидбэком, остальные уже заняли свои места и ждут, когда Паоло начнет. Вместо этого он отключает звук гитары и берет в руки микрофон.

– Добрый вечер всем. Прежде чем начать, я хочу сделать небольшое объявление. Просто предупредить: берегите ваше здоровье, говорят, голубенькие таблетки, о которых столько говорили недавно, снова в городе сегодня вечером. Ну вот, постарайтесь не иметь с ними дела. Костлявая рядом, берегите себя.

И он, отойдя от микрофона, начинает отсчет: группа готова к первому номеру.

Когда Берди подходит к концертному залу, Рейнальд, Эш и еще трое молодых парней уже там. Проповедник берет ее под руку и отводит в сторонку.

– Возьми, – говорит он, протягивая ей маленькую фляжку из нержавейки. – Ты дашь выпить это как можно большему количеству людей там, внутри, а когда она опустеет, подойдешь к Эшу, он будет в зале.

Берди прячет фляжку в трусики, чтобы ее не конфисковали на входе, и идет в клуб, Рейнальд и остальные входят следом. Внутри уже яблоку негде упасть, ревут гитары, крики хищных птиц несутся со сцены.

СРЕДА – 22.30

Меня толкают, куда-то тащат. Туман как будто рассеивается. Он на сцене, его тело как огненный шар. Его руки терзают деку гитары. Мир качается. Они – сердце мира, каждая пульсация, каждый ритм кровавым бульоном вливается в артерию, циркулирует в телах, перетекает из одного в другое. Рождение электричества. Рейнальд издалека что-то говорит мне, надрываясь в хаосе звуков. Грохот ударных всасывает его слова. Девушка, которая вошла следом за мной, предлагает соседям попить. Так жарко. Все пьют, бутылка быстро переходит из рук в руки, возвращается к ней. Я иду к сцене, медленно переставляя ноги, ищу его взгляд, у меня нет больше слов, вымученные улыбки вокруг, Рейнальд показывает на меня пальцем, кулаком. Вот я и у сцены.

49

Только в начале предпоследней песни Паоло заметил ее. Она здесь, прямо перед ним, появилась откуда ни возьмись, глаза пустые. И все же они устремлены на него. Захваченный энергией звука, он смотрит на нее, не имея возможности заговорить, слова песни вырываются из горла автоматически, «Pushin’ the limits»[67]. Его расколотый надвое мозг начинает работать на повышенных оборотах, и до конца номера он всматривается в публику: Энкарна наверняка где-то рядом и остальные тоже. И вот-вот будет Ибанез, это он помнит. Закончив песню, он подходит к краю сцены, повышает голос, силясь перекричать аплодисменты:

– Как ты?

Она не отвечает. Смотрит на него отсутствующим взглядом.

– Ты меня слышишь?

Тень улыбки мелькнула в ее глазах, в руке у нее металлическая бутылочка. Она смотрит на нее, потом на него, снова на нее и поворачивается к бару. Он смотрит в направлении ее взгляда, но ничего не видит. Только нагнувшись через головы зрителей, узнает очки и светлые волосы приближающегося Рейнальда.

Шала начал последний номер, Мики включил усилитель на басы, но оба понимают: что-то пошло не так. Паоло не включился в танец, его гитара молчит. Он застыл посреди сцены, уставившись на кого-то в толпе. Мики смотрит на него во все глаза: вот он роняет гитару на пол и, перешагнув через софиты, спрыгивает вниз. Все на сцене понимают, что это не просто stage diving. Стоящие поближе зрители смягчают его падение, а Рейнальд уже повернулся к нему спиной и пробирается по залу против течения. Бесцеремонно расталкивая толпу, Паоло в два счета настигает его. Хватает за волосы, тащит назад и, скрутив, валит наземь. Музыка продолжается, уже пошло соло. Паоло бьет в ухо, в шею, в лицо, еще и еще, брызжет кровь из разбитой скулы, он не сдерживает себя, кодекс перестал существовать. Осталась только эта накопившаяся ненависть, эти невольно запечатлевшиеся в голове картины, оживающие в его кулаках. Он бьет. Пять раз. Десять. Выплеск ярости без границ и пределов. Разбитые очки проповедника повисли на носу и царапают ему лицо при каждом ударе. Паоло хватает его за шиворот, чтобы выволочь из зала, но тут какая-то сила оттаскивает его назад. Двое секьюрити разнимают их, а в оглушительном грохоте музыки невозможно ничего объяснить. Обоих тащат к выходу. В певце клокочет ярость, он вырывается, пытается схватить проповедника за ногу, она совсем близко. Дай только поймать, он его убьет. Музыка смолкла.

Силясь удержать обезумевшего музыканта, вышибала наносит ему резкий удар по затылку и отпихивает в сторону. Обмякнув, Паоло оказывается в холле, притиснутый к стене. В тот момент, когда за ним закрываются двери, он узнает седую гриву великана, дважды в него стрелявшего. Тот смотрит на него, не выказав никакой реакции, и входит в зал. Слышно, как на сцене уже располагается «Антихрист».

Секьюрити вышвыривают свой груз на тротуар, а улица кишит полицейскими. Не успев подняться, оба оказываются прижаты к земле вооруженными людьми. Вокруг кричат, бегут, веет хаосом.

Паоло слышит над собой голос:

– Это со мной!

Он поднимает голову, рядом стоит Ибанез, на руке у него оранжевая повязка с надписью «Полиция».

– Второго забирайте.

Он наклоняется к Паоло.

– Все в порядке?

– Да, все хорошо, инспектор.

– Вставай.

– Он был там, и Берди я видел в зале, и тот высокий, что в нас стрелял, тоже вошел. И ваша сестра наверняка там.

– Не думаю.

– Как это?

– Я ее уже нашел.

– Да? С ней все хорошо?

– Она мертва, – произносит инспектор без всякого выражения.

Паоло молчит, сказать тут нечего. Ему понятно, что сыщик отложил свое горе на потом, что новость разбила его на мелкие осколки, которые уже не склеить, но пока он не может дать волю чувствам, не имеет права.

– Мне очень жаль, инспектор.

– Я иду туда, жди меня здесь.

– Ни за что, я с вами.

Зная, что настаивать бесполезно, Ибанез берет его за руку.

– Пошли.

«Антихрист» начал концерт. Публика теснится у сцены. Эш разговаривает с двумя девушками и парнем, показывая им разные направления в зале, и раздает коробочки, которые они прячут в карманы. Парень направляется к бару и смешивается с осаждающей его толпой. Все пытаются заказать выпить. Не доставая коробочки из-под куртки, он открывает их, в руках у него оказываются два маленьких шприца, и он принимается быстро колоть всех, до кого может дотянуться. Мужчина в каскетке справа от него, почувствовав укол, хватает его за руку и смотрит в лицо, но тут же глаза его закатываются, зрачки расширяются, голова откидывается назад. Охота продолжается. Женщина, мужчина, и еще один, и еще, и две девушки одновременно. Толпа такая плотная, что тела не могут упасть.

Еще две ядовитые медузы, управляемые скополамином, две девушки идут, рассекая толпу, каждая в свою сторону. Укол следует за уколом, они пробираются вперед с пустыми глазами, никуда не торопясь. Та, что слева, уже у входа в уборные и приближается к секьюрити, будто хочет с ним заговорить. Он наклоняется к ней. Девушка вонзает иглу ему в сонную артерию. Он успевает поймать ее за руку, пытается оттолкнуть, отразить удар, но силы уже покидают его, руки не слушаются. Она отпихивает его, и издали можно подумать, будто он сел. Она беспрепятственно входит за сцену. Несколько групи смотрят концерт из-за кулис. Укол в спину, в ягодицу, в поясницу, в шею, в плечо. Быстрые, отлаженные движения. Вот она бросает пустые шприцы, тотчас достает новые и поднимается по винтовой лестнице в уборную. Мики, басист, сидит спиной к двери, потягивая пиво. Почувствовав укол, он поднимает руку к шее. Боль пронзает его тело электрическим разрядом, подбрасывает со стула. Обернувшись, он видит шприц, хватает девушку за горло, в глазах у него мутится, а она колет его снова и снова, в грудь, в руку, в живот, рой жалящих пчел. Мики еще успевает шагнуть к лестнице, волоча ее за собой. В тот момент, когда останавливается его сердце, он стоит на верхней ступеньке, и безжизненное тело падает вперед, увлекая за собой убийцу. От удара шея девушки ломается с легким хрустом. Спичка. Воробушек. Под телом басиста ее совсем не видно.

В зале царит хаос. «Антихрист» исполняет номер за номером, ни о чем не подозревая. Слишком много народу. Из дальнего угла, держа в каждой руке по шприцу, медленно идет Эш.

Втыкая отравленные иглы в массу

публики, содрогающейся от прикосновения яда

Он уже не считает убийственных уколов

смертоносных стрел,

вонзенных в реку тел

спаянных музыкой[68]

Нижние басы погрузили публику в глубокий транс, людское море колышется в ритме музыки, тела слипаются в массу, не замечая тех, кто упал. Кто-то оборачивается, ощутив иглу, и пытается ударить, Эш нажимает на поршень, и человек падает. Он косит, он истребляет, спокойно и методично, вполголоса бормоча молитву на латыни. С каждой минутой все сильнее пахнет смертью.

Sanguis martyrum semen christianorum.

Кровь мученика – семя христианина.

Когда в зал вбегают Ибанез и Паоло, пол уже усеян трупами, и публику охватила истерия. Все толкаются, топчут друг друга, паника распространилась единым духом, как чума. Через мертвых просто переступают. Не зная, откуда исходит опасность, те, кто еще на ногах, бегут в разные стороны. Мечется стая обезглавленных гусей. Иные, оцепенев от страха, стоят и смотрят на приближающегося Эша, ждут укола, уже заранее мертвые. Музыкантши на сцене перестали играть и уставились, как завороженные, на побоище под их ногами. Только крики слышны теперь в зале, только боль. Не ускоряя шага, Эш продвигается к сцене и всем встречным впрыскивает яд. Спиной к группе неподвижно стоит Берди, ее глаза устремлены на него. Ибанез выхватывает пистолет, Эш всего в метре от них, шприц поднимается, игла нацелена в шею девушки.

– Стой!

Эш, приостановившись, оборачивается на голос.

– Брось это! Сейчас же!

С легкой улыбкой на губах Эш разворачивается и делает шаг к Берди.

Инспектор берет его на мушку и дважды стреляет. Первая пуля попала в спину, он заваливается на правый бок, еще пытаясь идти. От второй взрывается его седая грива, обрызгав Берди пурпурными каплями. Эш падает к ее ногам. Несколько белых волос с красными потеками кружатся в воздухе и медленными зигзагами опускаются на тело в застывшей тишине.

50

Следующие дни остались в памяти днями хаоса. Паоло безвылазно сидит дома, задернув занавески, и слушает радио. Насчитали уже шестьсот тридцать два трупа. Общество не рухнуло, и революция не состоялась. Великий день не настал. Он решается выйти, только когда кончаются сигареты и кофе.

Спустя неделю 21 июня все еще остается на первых полосах газет. Паоло узнает, просматривая «Паризьен» в бистро напротив, что большинство убийц, действовавших той ночью, покончили с собой, выпив или впрыснув себе яд. Те, кого удалось арестовать, делятся на две группы, «активные» и «пассивные», первые отправились в этот крестовый поход добровольно, вторые же были превращены в безжалостных убийц коктейлем на основе скополамина, «наркотика зомби», мощного колумбийского галлюциногена, используемого, чтобы манипулировать жертвами: под его действием человек полностью утрачивает волю и слепо повинуется приказам извне.

Улицы тихи, будто род человеческий хочет стать как можно незаметнее. Чтобы забылось безумие, так часто и регулярно его захлестывающее. Продавцы в магазинах предупредительны, прохожие вежливы. Извиняются, уступают дорогу, придерживают дверь. Это ненадолго. Уроки истории учат только тому, что они ничему не учат. Пока же настал час чувства вины человечества перед самим собой. Оно – одновременно недуг, симптом и лекарство.

Купив несколько газет и забрав почту, Паоло поднимается к себе. Виноваль прислал ему предложение постоянной работы и интересуется, как у него дела. Он кладет контракт на стол и просматривает газеты. Листая страницы, понимает, что все пытаются рационально объяснить смертоубийство, опираясь на логику, заклясть страх, пропитавший всю страну. Найти виноватого. А закрыв последний бульварный листок, убеждается, что многие журналисты, как и он, считают, что проблему ищут не там. Она где-то между нашей слепой верой во все эти «священные книги», любовью к власти и страхом небытия. В нашей вечной неспособности быть свободными без догм. «Опиум снова убил людей».

Сидя на спальном мешке, на котором ночует теперь в гостиной, он пишет фразу на клочке бумаги и кладет его на пол к остальным. Все это время он записывал обрывки фраз, куски абзацев на чем попало. Писать, чтобы выкарабкаться. Оставить в прошлом воспоминания, занеся их на бумагу, которая присоединится к остальным на полу гостиной, уже усеянному листками.

Из вещей Энкарны Ибанез выбрал пестрый шейный платок, который она так любила, а все остальное, по цыганской традиции, сжег. На кладбище в Безоне он один идет за катафалком, не в силах отвести от него взгляд, медленно продвигаясь к цели по пустым аллеям. Сестра с ним в каждой его мысли, в каждом шаге. Он борется, чтобы не поддаться снедающему его чувству вины. Он виноват, что не был рядом, не смог сделать или сказать того, что следовало. Закрыв глаза, он продолжает идти на шум мотора. Мелкий дождик омывает памятники, когда гроб опускают в землю.

Паоло чуть раздвинул занавески. Пятница, 30 июня, 7.30. Улица пуста. Тишина в оттенках серого.

Мир повернулся вокруг своей оси, в этом нет никаких сомнений, как вне его, так и внутри. Смысл его жизни, каждого его поступка, желаний и ценностей – все как-то незаметно сместилось, и ему еще предстоит это понять. Сдвиг на несколько сантиметров в сторону – и все вдруг стало иным.

А каждую ночь все те же кадры перед глазами, жуть, призраки, живое мясо, кровавые цветы.

Потом мало-помалу, ночь за ночью источник сам собой иссяк, картины смерти заняли свое место в альбоме памяти. И рука, терзавшая нутро, тоже пока оставила его в покое, будто ее и не было никогда. Прижав два пальца к животу, он ищет след, рану, шрам вроде отметины на лице Берди – но нет, ничего, даже воспоминания. Он уже не знает, его ли это тело, его ли руки, все видится как будто со стороны, и эта дистанция спокойна, почти безмятежна. Ребенок, так часто плакавший в его нутре, уснул.

За окном белое утро, невозможно определить дату и даже время года. Мир остается нем. Паоло ставит на проигрыватель Infra Макса Рихтера.

Снимая бритвой пену со щек, он смотрит на свое лицо в зеркале, и оно кажется ему старше, будто больше в себя вмещает. Упругая кожа оцарапана. Помечена. Запрокинув голову, он скребет бритвой по горлу, оттягивает кожу двумя пальцами, чтобы сбрить волоски покороче. Голова его, совершенно пустая, медленно наполняется звуками скрипки и фидбэками. Мир смещается миллиметр за миллиметром. Все это ему знакомо, эти люди, эти вещи, но они стали другими. Или это его взгляд изменился, как будто теперь он может видеть дальше, за чертой. Он выходит из ванной и снова ложится спать.

ПЯТНИЦА – 14 часов

Ватно. Тихо. Мои ноги скользят под простыней. Выброшена из жизни. Там мое раздавленное тело. Я засыпаю. Картины бледнеют одна за другой. Стирание. Перезагрузка. Все болит. Засыпаю. Кто я теперь? Отковыривать корочки, чешуйки одну за другой. Я переплыла реку. И куда я попала? Перелинять. Преобразиться. Я засыпаю. На улице светло. Меня зовут Берди.

51

Поговорив несколько раз за эти дни по телефону, Ибанез и Паоло встречаются в бистро у метро «Шато-Руж».

– Мне очень жаль твоего друга Мики, сочувствую.

Паоло смотрит в окно.

– Кремацию на Пер-Лашез все откладывали, слишком много было вскрытий. По идее, это будет завтра.

Несколько минут они молчат.

– Как она? – спрашивает инспектор.

– В порядке, как легла, так и спит все время. Открывает глаза, только чтобы что-нибудь съесть.

– Она пришла в себя?

– Еще не сказала ни слова, но мне кажется, ей лучше. Спит все спокойнее с каждым днем. А что будет дальше, у вас есть новости?

– Я пока ничего не могу обещать, но думаю, мне удастся изъять ее из моего окончательного рапорта, по крайней мере, что касается ее близости с Эшем и его сектой. Я подумал над тем, что ты мне рассказал, и не вижу причин ее впутывать, она и так дорого заплатила. Она не в ответе ни за что в этой истории, и пора уже оставить ее в покое.

– Спасибо.

– Поблагодаришь, когда все будет улажено. А пока позаботься о ней и о себе тоже, вот и все, остальное я сам разрулю.

Когда Паоло входит в квартиру, занавески раздвинуты. Желтое солнце заливает комнату, пылинки танцуют в его лучах. Дверь спальни закрыта. Он включает кофеварку и начинает прибирать захламленную гостиную, скатывает спальный мешок, вытряхивает пепельницы, собирает грязные чашки и тарелки, в два счета заполнив раковину.

Складывая в прихожей разбросанную за неделю одежду, он вдруг замечает висящие на грифе гитары голубые трусики, те самые, что он нашел у себя в кармане весной. Именно с той ночи его жизнь изменилась, и все теперь будет не так, как прежде.

Дверь спальни за его спиной открывается, и тонкий палец скользит по его затылку. Она медленно проводит линию от его шеи к щеке, потом к губам и прикасается к ним поцелуем. На ней его футболка, лицо разукрашено отметинами от подушки и голубовато-лиловыми следами недавних синяков.

Она окидывает внимательным взглядом царящий в гостиной хаос, и правый уголок ее губ подрагивает в улыбке. Подойдя к гитаре, снимает с грифа голубые трусики.

– Это же мои! Как они сюда попали?

Паоло и Берди молча смотрят друг на друга, оба удивлены. Два лица одновременно трогает улыбка.

– Теперь ты можешь мне их вернуть.

Благодарности

Прежде всего я хочу поблагодарить человека, без которого всего этого, наверное, просто не было бы. Отзывчивый, щедрый, всегда готовый дать совет, до самого конца – и один из немногих, кто еще завтракает в кожаной куртке, Дон Карил Фери.

За то, что предоставили мне свое жилище, чтобы я мог спокойно выносить мое литературное дитя, благодарю Анн-Мари и Филиппа Ферон, Клаудию Филипс, Рафа Очаковски.

За то, что читали, перечитывали, выслушивали и обследовали новорожденную малютку Берди, благодарю моих читателей(-ниц): Корин Абитболь, Рено Бароняна, Нину Принцхорн, Стефани Ферон, Д’ де Кабаля, Шарлотту Лагранж, Бертрана Кримайля, Феликса Жуссерана.

Многих других за то, что вдохновляли меня или просто были со мной на этом тернистом пути: Антуана Виньоле, Филиппа Таназика, Артура Деле, Антони Карона, Од Бибас, Флоранс Кабре, Изабель Занотти, Констанс Жоли-Жирар, Мишель Карре, Майкла (Миксона) Смита.

Жана де Лардемеля за высокий класс его обложки, сравнимый лишь со столь же высоким классом ее автора.

Особая благодарность Тиффани Гассук (и ее велосипеду), которая приняла меня в издательстве «Кальман-Леви» и поддерживала на всем долгом пути весьма ценными советами.

Тем, чьи звуки завораживали меня на протяжении долгих месяцев: Клаусу Шульце, «Brainwave-Synk», Максу Рихтеру, «Lard» Free, Ино, «Heldon», Ж. Ф. Повро, Ж. С. Эпперсону, Айану Хогуду.

И всем, кого я забыл, sorry, исправлюсь, обещаю.

Кто в курсе, узнают себя.

A way of life.

Примечания

1

Слэм – пласт современной молодежной культуры, городская поэзия, декламируемая на открытых площадках в свободной форме. (Здесь и далее, если не указано иначе, примеч. перев.).

2

Названия песен группы на французском арго можно перевести примерно как «Город любит дерьмо» и «Шпанский парк».

3

Карил Фери (р. 1967) – популярный французский писатель, работающий в детективном жанре.

4

Роберт Лерой Джонсон (1911–1938) – американский певец, гитарист и автор песен, один из наиболее известных блюзменов XX века. Бытует легенда, созданная им самим, что он заключил сделку с дьяволом – отдал душу в обмен на умение играть блюз.

5

Дядя Пипо (ит.).

6

Хагакурэ, или Хагакурэ кикигаки (Сокрытое в листве) – это практическое и духовное руководство воина, представляющее собой собрание комментариев самурая Ямамото Цунэтомо, вассала Набэсима Мицусигэ, третьего правителя земель Хидзэн.

7

В отечественном прокате фильм называется «Пес-призрак: путь самурая».

8

Паоло, мой племянник, как живешь? Все хорошо? (ит.)

9

Не переживай, племянник (ит.).

10

Lap dance – общее название эротических танцев, исполняемых в ночных клубах либо на коленях у сидящего зрителя в физическом контакте с ним, либо в непосредственной близости от него, как правило – на столе или другом возвышении.

11

Стиль стрижки, получивший название от его создателя, американского стилиста Челси Джеймса, вдохновленный панк-роком.

12

Нойз-рок – музыкальный жанр, стиль рок-музыки, относящийся к экспериментальным и альтернативным ее ветвям; возник в 1980-е годы как более авангардное и радикальное ответвление панк-рока.

13

Прозвище образовано от английского слова bird – птица.

14

Пиздец (исп.).

15

Фраза на цыганском диалекте испанского означает примерно: «наши не ссучиваются».

16

«Быстрей, быстрей» – фильм Карлоса Сауры (1981).

17

RER – система скоростного общественного транспорта, обслуживающая Париж и пригороды. Представляет собой объединение пригородных наземных железнодорожных линий и новых, возникших в 1960–1990-е годы, подземных линий в границах Парижа.

18

Город в 10 км от Парижа в округе Сен-Жермен-ан-Ле.

19

Современному французскому молодежному жаргону свойственно «переворачивание» слов.

20

Сюре́н – коммуна во Франции и ближний пригород Парижа.

21

Городок Сент-Мари-де-ла-Мер на юго-востоке Франции, в устье Роны, является местом поклонения цыган.

22

Бастида – небольшие укрепленные селения на юге Франции в XII–XIV столетиях, окруженные валом с башнями для защиты от внезапных нападений.

23

Книга самурая Цунэтомо Ямамото. Хагакурэ. Сокрытое в листве. Перевод на русский: Р. В. Котенко, А. А. Мищенко.

24

Смесь кокаина с героином или морфином, вводимая внутривенно либо ингаляцией паров. Является чрезвычайно опасной для жизни формой распространения кокаина.

25

Песня группы The Doors.

26

Прозвище джазмена Джона Колтрейна. (Прим. автора.)

27

Форма «энергии», открытая Вильгельмом Райхом (1897–1957), немецким психоаналитиком, чьи теории научно не доказаны. (Прим. автора.)

28

Перевод Михаила Яснова.

29

Испанский кардинал Себастьян Агилар (р. 1921) в интервью в 2014 г. назвал гомосексуальность «дефектом», который может быть вылечен.

30

Torrents de vie (Потоки жизни) – евангельская ассоциация, предлагающая, в частности, программу помощи гомосексуалистам.

31

Manif pour tous (Демонстрация для всех) – движение против однополых браков во Франции, в противовес движению Mariage pour tous (Брак для всех).

32

Смесь пива, лимонада и гранатового сиропа.

33

Шато-Тьерри – коммуна на севере Франции, регион О-де-Франс, департамент Эна, центр одноименного округа.

34

Переулок на Монмартре, являющийся частным владением, живописное место, окруженное легендами.

35

All cops are bastards – все полицейские ублюдки (англ.) (Прим. автора.)

36

JNR (Jeunesses nationalistess revolutionnaires) – крайне правая молодежная группировка во Франции, состоящая в основном из скинхедов и печально известная своей жестокостью.

37

Национальный праздник Жанны д’Арк и патриотизма – официальный праздник, учрежденный во Франции в 1920-м, отмечается во второе воскресенье мая в честь годовщины освобождения Орлеана французской армией под командованием Жанны д’Арк 8 мая 1429-го.

38

Национальный фронт – консервативная националистическая политическая партия во Франции, основанная в октябре 1972 года французским политиком Жаном-Мари Ле Пеном.

39

Секретная вооруженная организация (OAS – фр. Organisation de l'armée secrète) – ультраправая подпольная националистическая террористическая организация, действовавшая на территории Франции, Алжира и Испании в завершающий период Алжирской войны (1954–1962).

40

«Ривароль» – крайне правая французская газета, созданная в 1951 году Рене Маллиавеном.

41

Здесь в оригинале путаница однокоренных слов: скрижаль – одно из значений слова «tableau», а «table des elements» – таблица (система) элементов.

42

Смерть в голубом; французская голубая бомба (англ.).

43

Весенние каникулы (англ.), здесь: весенний отрыв.

44

Конец века (фр.).

45

Бобиньи – город на севере Франции, префектура небольшого департамента Сен-Сен-Дени в регионе Иль-де-Франс. Северо-восточный пригород Парижа.

46

Диггеры – левое радикальное движение в США, основанное в 60-х гг. Эмметом Гроганом (1942–1978). Группировка взяла свое название от английских диннеров (англ. Diggers, «копатели») – возникшего в 1649 году движения бедных крестьян в годы Английской революции, выступавшего против частной собственности, в первую очередь против частной собственности на землю.

47

Эммет Гроган (1942–1978) был основателем Diggers, радикальной группы инициативных действий в области импровизации в районе Хейт-Эшбери в Сан-Франциско, штат Калифорния.

48

ACT UP, AIDS Coalition to Unleash Power (рус. СПИД-коалиция для мобилизации силы) – организация прямого действия, добивающаяся улучшения жизни людей, больных СПИДом, законодательных и политических изменений, медицинских исследований, которые в конечном счете привели бы к остановке эпидемии, улучшению качества жизни пациентов.

49

Партия черных пантер – американская леворадикальная организация чернокожих, ставившая своей целью продвижение гражданских прав чернокожего населения. Была активна в США с середины 1960-х по 1970-е годы.

50

Вся власть народу (англ.).

51

Здесь в оригинале игра слов: Hostile по-французски «враждебный», то есть «на вражескую территорию».

52

Нулевой год. Нулевой день. Нулевой час. Перейдем на другую сторону (англ.).

53

Даб – музыкальный жанр, возникший в начале 1970-x годов на Ямайке. Первоначально записи в этом жанре представляли собой песни реггей с удаленным вокалом.

54

Химиотрассы, или химтрейлы (англ. chemtrails), – городская легенда, согласно которой «оккупационное правительство» тайно распыляет из пассажирских самолетов какие-то «химикаты». Конспирологи утверждают, что такие самолеты можно узнать по необычным конденсационным следам. Никаких доказательств реальности существования химиотрасс не существует.

55

Праздник музыки – музыкальный фестиваль во Франции, который ежегодно проводится 21 июня, в день солнцестояния, и направлен на популяризацию музыки среди населения. Эта романтическая дата календаря родилась в 1982 г. по инициативе тогдашнего министра культуры Жака Ланга.

56

Барон Суббота – в религии вуду одна из форм Барона, лоа, связанное со смертью, мертвыми, а также с сексуальностью и рождением детей. Барон Суббота изображается в виде скелета или человека в черном фраке и черном цилиндре.

57

Движение чаепития (англ. Tea Party movement) – консервативно-либертарианское политическое движение в США, возникшее в 2009-м как серия протестов, скоординированных на местном и национальном уровне, вызванных в том числе актом 2008-го о чрезвычайной экономической стабилизации и рядом реформ в области медицинского страхования.

58

Автор «Хагакурэ». (Прим. автора.)

59

Из «Хагакурэ». (Прим. автора.)

60

Дан., 12:1

61

Собачий мир (ит.).

62

Хищный мир (ит.).

63

Вижипират (на французском: Plan Vigipirate) – национальная система Франции тревожного оповещения об уровне террористической угрозы. Создана в 1978 году президентом Валери Жискаром д’Эстеном, с тех пор обновлялась три раза: в 1995 году (после террористических атак), в 2000 и 2004 годах.

64

Эмбиент – стиль электронной музыки, основанный на модуляциях звукового тембра. Эмбиент часто характеризуют атмосферным, обволакивающим, ненавязчивым, фоновым звучанием.

65

Скримо – музыкальный жанр, вышедший из эмо, большей частью из хардкор-панка в начале 1990-х. Для жанра характерны мученический кричащий вокал и быстрые, гармонизированные гитары.

66

Бонг – устройство для курения конопли и табака. Как правило, представляет собой небольшой сосуд, частично заполненный водой, с конусообразным отсеком для тления конопли.

67

Раздвигая границы (англ.).

68

Феликс Жуссеран (р. 1978) – французский автор и исполнитель песен, выходец из парижской слэм-культуры, вместе с Франко Маннарой был участником группы «Spoke Orkestra». (Прим. автора).

Content

Франко Маннара
Меня зовут Бёрди

Предисловие

Интро

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

Благодарности

Примечания