Вероника Александровна Александрова

«МАНУШ-ВАРТУШ»

Повести и рассказы

Джурбай

Рассказ

Уже стемнело. Мы шли домой, джурбай, Фатыма и я. Все трое молчали. Джурбай, конечно, не шёл сам. Фатыма несла его. Он сидел на жёрдочке, спрятав буро-розовый клюв под тёплое чёрное крыло. Мы старались идти ровно, чтобы не разбудить его. Я шагала рядом с Фатымой, размахивала руками, а иногда, будто нечаянно, касалась гладких прутьев клетки.

…Фатыма приехала в наш дачный посёлок в начале лета. Она гостила в соседнем доме, у тёти Наташи. Приехала она из Казахстана недели на две. Но жила уже третий месяц и вроде не собиралась уезжать.

Глаза и волосы у Фатымы были одинакового цвета: чёрные с сининкой. Лицо загорелое. Только на скулах светлые треугольники. А так девчонка как девчонка. Длинноногая, косастая. В прохладную погоду она надевала старую школьную форму. А в жару бегала в красном сарафане.

Только Фатыма как раз не бегала. Это только так говорится. Она двигалась всегда медленно, мелкими шажками, словно плыла с откинутой назад головой.

— Красивая походка! Точно кувшин на голове несёт! — восхищалась моя бабушка. — Вот бы тебе взять с неё пример. А то спотыкаешься на каждом шагу, будто у тебя обе ноги левые. И вообще, Лена, советую тебе подружиться с этой девочкой. Вежливая она такая… Обходительная.

А я терпеть не могу дружиться по чьему-нибудь совету. Дружба — ведь она всегда нечаянно получается. И хотя по соседству не было ни одной девчонки моего возраста — во всех домах или несмышлёные, плаксивые малыши, или совсем взрослые семиклассницы, которые перекидывали косу через плечо и шептали друг дружке на ухо какие-то тайны, — всё равно мне не хотелось дружить с Фатымой. Что ж из того, что мы обе перешли в шестой!

Фатыма заходила к нам на дачу почти каждый день. То взять для тёти Наташи вчерашнюю газету со смешным фельетоном, то узнать, почему не ходит молочница баба Полина. Едва открыв калитку, Фатыма здоровалась с Полканом.

— Здравствуй, товарищ собака! — говорила она вежливо. — Расскажи мне, пожалуйста, что ты видел сегодня во сне? А как тебе понравились косточки, которые прислала тётя Наташа?

Полкан припадал на передние лапы, взвизгивал я, чихая, приподнимал верхнюю губу и показывал жёлтые острые зубы. Так собаки улыбаются.

И мне тоже становилось смешно. Никто, кроме Фатымы, не принимал Полкана всерьёз. Ведь он был не настоящий, породистый пёс, а случайно приблудившаяся, некрасивая дворняжка с круглым хвостом и безо всякого характера.

А как Фатыма разговаривала с моим младшим братишкой, трёхлетним Димкой! Ну просто как с директором школы, честное слово.

Бабушка говорила, что Фатыма — человек деликатной души, а я считала, что она трусиха, и ничего больше. И Полкана боится, и Димку побаивается. А я всегда презирала трусов.

Как-то вечером тётя Наташа всё же уговорила меня поиграть с Фатымой в шашки. Мы уселись на терраске, и я с ходу выиграла три партии подряд. Фатыма играла в настоящие шашки, как в поддавки. Уж я ела, ела и даже устала есть её пешки.

— Учиться надо! — снисходительно сказала я Фатыме. — В кружок запишись. Вот у нас, в Доме пионеров…

— У нас тоже есть кружок в Доме пионеров, — тихо сказала Фатыма, — я там занималась. А под окном булькал арык. Зелёный, как трава…

— У нашей Фатымы — второй разряд по шашкам, — заметила тётя Наташа, — она даже чемпион своей школы.

Ох, до чего мне стало противно! Подлиза несчастная! Нарочно, значит, мне поддавалась, а я и поверила! У меня ведь не то что второго, никакошенького разряда нету. И когда я играю со старшим братом Валеркой, он всегда позволяет мне сразу поставить дамку и всё равно выигрывает.

Я почувствовала, как у меня делается узкое горло. Так всегда со мной бывает, когда я на что-нибудь очень обижусь и хочу высказать всё, что об этом думаю, а слова толкаются в горле и одно мешает другому выйти.

Я ничего не сказала, только смешала шашки и решила не обращать на Фатыму никакого внимания. И я, может быть, так никогда бы и не узнала, что она за человек, если бы нечаянно не подслушала у колодца разговор моей бабушки и тёти Наташи.

Тётя Наташа рассказывала, что Фатыма — дочка её институтской подруги, а подруга уехала в научную командировку за какими-то лечебными водорослями. Сначала думали, что командировка недолгая, а теперь Фатымина мать задерживается и неизвестно когда вырвется из этих водорослей. И, значит, неизвестно, сколько ещё Фатыме придётся прожить у тёти Наташи.

— Я боялась, что Фатыма будет очень скучать. Девочка ведь никогда раньше не уезжала из дому, — говорила тётя Наташа, — а она, представьте себе, и не вспоминает о своей матери.

Тётя Наташа ошибалась.

В тот же день, после обеда, Фатыма играла в саду с Димкой. От счастья, что с ним возится такая взрослая девочка, Димка сделался кисельного цвета и орал на весь посёлок. А я смотрела на них из окна. Вернее, не смотрела, а изредка взглядывала, чтобы они не вообразили, что меня интересуют всякие малышовые игры.

— У нас тоже есть кружок в Доме пионеров, — тихо сказала Фатыма.

Они строили высокую башню из кубиков. Осталось только поставить сверху прозрачную пирамидку, как вдруг Фатыма вскочила, толкнула Димку, опрокинула башню… Она ухитрялась всегда открывать нашу скрипучую калитку совершенно бесшумно. Но сейчас так рванула её, что калитка пронзительно ойкнула от удивления.

Фатыма помчалась по улице. Догнала какую-то незнакомую женщину. Молча загородила ей дорогу. Потом отступила и медленно пошла назад. Теперь она шла не как всегда, а тяжело, трудно, словно тапочки её были намазаны клеем и подошвы еле-еле отрывались от земли.

Фатыма вернулась к Димке, ревущему над развалинами башни.

— Прости, пожалуйста… — сказала она виновато. — Я думала… Мне показалось… Эта тётя немного похожа на мою маму.

Тут я поняла, что пора проявить чуткость. Я вышла из дому и хлопнула Фатыму по плечу.

— Выше нос, Фатымка! Приедет твоя мама, не думай. И вообще иногда даже лучше одной пожить. Нотаций никто не читает. Верно?

Фатыма резко сбросила мою руку со своего плеча. Громко произнесла какое-то длинное слово. Ушла на дачу к тёте Наташе и больше не вернулась.

И, только когда она ушла, я разобрала, что это было за слово:

— Несмейменяжалеть!

Я поняла, что Фатыма гордая. А я уважаю гордых людей. Вечером я сама пошла к ней, позвала её к себе и показала своих птиц. А я их не всякому показываю.

Птиц у меня было много. Целых семь клеток. В некоторых клетках птицы сидели по двое, а в большом позолоченном дворце с утра до вечера занимались гимнастикой четыре желтогрудых чижика.

Когда мы с Фатымой вошли, чижики удивлённо запрыгали, приподняв жёлтые брови до самых чёрных шапочек, которыми были украшены их головки. Чижики косили на меня круглыми тёмными глазами: мол, чего пожаловала? Ужинать мы ужинали. Пить пили. Купаться купались. Спать пора. А ты всех переполошила.

И правда, обитатели и других клеток завозились, захлопали крыльями, защебетали. У Фатымы просто глаза разбежались. Всюду разные, совсем не похожие птицы с разными голосами, с различной повадкой, разноцветные…

«Фью-лю-лю! Фью-ци-ци!» — пронзительно затянула лазоревка, маленькая птичка с чёрными, словно сажей намазанными щеками, в платочке такого ослепительного синего цвета, как море бывает в ясный солнечный день.

«Ти-ти! Ти-ти! — совсем про другое запела серо-зелёная лесная малиновка, притопывая голубыми ногами. — И-ти-ти!..»

«Цин-цин-цин!» — глухим колокольчиком отозвалась овсянка, невидимая в своей коричневато-зелёной клетке.

А её соседка, похожая на оживший лимон канарейка, печально запела совсем не в лад своё южное: «Ля-ля!..»

Весело зацокал, защёлкал пёстрый краснощёкий щеглёнок.

Но вот голоса всех птиц покрыл сильный голос. Точно кто-то заиграл на лилипутской виолончели,

«Ля-ля! Ци-ци! Ти!» — Он сплёл в одну мелодию непохожие песни лесных и степных, южных и северных птиц, как цветы в один венок. И песня стала многоцветной, стройной… Сильный голос вёл за собой птичий хор.

Это запел джурбай, чёрный жаворонок. Большой, коренастый, напружив короткую, в коричневых подпалинах шейку, полураскрыв клюв, он, казалось, не замечал ничего вокруг. Он пел. И голос его то поднимался высоко, выше самых высоких деревьев, то опускался низко, ниже корней травы. И, как всегда, когда слышишь настоящую музыку, хотелось и улыбаться, и вздыхать, и сделать кому-нибудь что-нибудь очень хорошее.

Мы с Фатымой стояли неподвижно, долго после того, как птицы перестали петь. Потом мы тихонько вышли в сад.

— Хочешь, я подарю тебе одну из моих птиц? — предложила я Фатыме. — Выбирай любую!

— Правда? Подаришь? — Когда Фатыма улыбалась, я всякий раз удивлялась, какие у неё белые и маленькие зубы.

— Честное слово, подарю.

— Спасибо, Леночка. Если можно, я возьму джурбая, — сказала Фатыма. — Это ведь не редкая птица. У нас в степи их полным-полно.

У меня упало сердце.

— Ты не обижайся, Фатыма, но джурбая мне отец подарил. А подарки не годится передаривать, Возьми лучше чижика. Всё равно они дерутся и друг дружке хвосты выдирают. А поют они хорошо. Очень даже! Это ты кого хочешь спроси.

— Спасибо. Только я пошутила. Я терпеть не могу птичьего пения.

Фатыма ушла, а я так и не могла понять: хотела она на самом деле взять джурбая или правда пошутила.

Джурбая отец подарил мне ко дню рождения и велел особенно беречь, потому что у нас в Московской области степных чёрных жаворонков днём с огнём не сыщешь, и любители сходят по ним с ума.

— Джурбай — замечательный певец. Один человек, который очень любил птиц, называл песню чёрного жаворонка самой прекрасной песней на свете, — рассказывал отец, — а этот человек понимал толк в песнях. Он был поэт. Его звали Эдуард Багрицкий.

Отец привёз джурбая из Средней Азии. Он ездил туда весной на сталелитейный комбинат. Опыт передавать. Сначала отец хотел привезти мне куклу в вышитом халате. Ио потом на базаре случайно увидел жаворонка и вспомнил, как я люблю птиц.

Я очень привязалась к своему джурбаю. Заботливо ухаживала за ним. Приносила из зоомагазина мучных червей. Каждый день тёрла ему морковку, варила кашу. Я ценила джурбая больше всех своих птиц. Я только плечами пожала, когда один взрослый любитель предложил мне за него щенка боксёра. И, конечно, смешно было подумать, что я отдам его какой-то там девчонке. Пусть даже очень гордой!

На следующий день я проснулась на рассвете, сама не знаю почему. Всё было тихо. Братья спали. В своей клетке на подоконнике спал джурбай. Не подавали голоса и другие птицы.

Воздух, такой непрозрачный, словно в нём размешали много облаков, втекал в комнату из сада. Он пахнул водой.

В окне показалась голова Фатымы. Она, как в кино, просвечивала сквозь туман и немного расплывалась. Фатыма стояла неподвижно. Смотрела на клетку с джурбаем.

На подоконник взлетел прожорливый воробей. Должно быть, голод разбудил его раньше всех. Воробей не обратил внимания на Фатыму. Чирикнул и нахально сунул клюв сквозь решётку в кормушку джурбая.

Джурбай встрепенулся. С маху стукнул жулика коротким широким клювом и вдруг так похоже передразнил его чириканье, что воробей даже оторопел. А Фатыма тихо рассмеялась и исчезла.

Несколько дней подряд приходила она на рассвете под моё окно. Иногда жаворонок пел, и мы обе затаив дыхание слушали его. Иногда он озорничал, передразнивал, как взвизгивает стекло, когда по нему проводят тряпкой, как каркают вороны…

Днём, встречаясь со мной, Фатыма делала вид, что джурбай её совсем не интересует, и я тоже ничего ей не говорила. Через неделю жаворонок пропал. Должно быть, я неплотно прикрыла дверцу клетки, когда её чистила, и он улетел.

Сначала я выплакала весь запас слёз, какой бережливому человеку хватит года на три, а потом принялась искать жаворонка. Я бегала по саду, по полю, по лесу… Подсвистывала, звала. Джурбай не отвечал… Соседские ребята рассказали мне, что он залетел к Дениске, мальчишке-голубятнику с Лесной улицы. И Дениска хвастается, что продаст жаворонка на птичьем рынке или сменяет на пару самых лучших почтарей.

Если бы у меня отняли мячик или тетрадку, прыгалки или ленту из косы, если бы кто-нибудь обидел меня, всё равно кто, — в это дело обязательно вмешался бы мой старший брат, Валерка, и восстановил бы справедливость. Но птиц Валерка не любил. Принципиально. Он говорил, что от них мало пользы и много шума. И что от их пения у него жужжит в ушах.

Почему-то, когда он, вытаращив глаза, сидел перед телевизором и смотрел футбол, а болельщики на стадионе кричали так, что у нас в комнате дрожали стёкла, у Валерия в ушах не жужжало.

Как бы там ни было, идти к Денису приходилось мне одной. Взрослым в птичьих историях всегда трудно разобраться. А потом у нас в посёлке считалось, что их и не полагается вмешивать в такие дела.

По дороге за мной увязалась Фатыма. Она шла молча, по другой стороне улицы, как будто со мной и не знакома. Но в дом к Денису мы вошли вместе.

Денис был один. Перед ним на столе стояла маленькая тесная клетка, а в ней сидел мой джурбай. Нахохлившийся, неподвижный, весь какой-то расслабленный. Он не пел. Грустил.

— Ты чего не ешь? Чего воображаешь? — ворчал Денис и совал ему к носу хлебные крошки.

Но джурбай отводил в сторону клюв. Его тёмно-карие глазки смотрели недовольно.

Увидев меня и Фатыму, Денис вскочил и, сунув руки в карманы, воинственно выставив локти, пошёл на нас.

— Чего надо?

— Ничего, — ответила я, неожиданно для себя очень тоненьким голоском. Всё-таки Денис считался главным мальчишкой на своей улице, и многие не решались с ним связываться.

— Здравствуй, — вежливо сказала Фатыма. — Прости, пожалуйста, что мы пришли без приглашения.

Денис немного растерялся.

— Чего надо? — повторил он уже не так задиристо.

— Отдай моего джурбая, — сказала я просительно.

— А с чего ты взяла, что он твой? Мой он. Понятно? И был моим, и будет.

— Откуда же он у тебя взялся? — возмутилась я.

— Откуда? От верблюда. И весь разговор. — Толстые щёки Дениса надулись, как воздушные шары.

В тишине стало слышно, как в ящике под окном тихонько, шепотком, воркуют голуби. Наверно, джурбай и залетел сюда, чтобы послушать их голоса. Ведь он так жадно хотел знать все птичьи песни… Только голуби-то не поют. А под окном у Дениски, возможно, была ловушка. С него станется, таковский.

— Скажи, пожалуйста, Денис, а давно у тебя этот жаворонок? — так же вежливо спросила Фатыма.

— Ну, давно! А вам какое дело? Ещё желтоклювым купил его на птичьем рынке. Со птенчества воспитываю. — Денис хихикнул с торжеством. Что, мол, взяли?

— Денис, это же моя птица. — Я смотрела ему прямо в глаза: может, застыдится? — Отдавать полагается, если случайно залетит. Такой у птичников закон.

Денис, конечно, знал этот закон, но он твёрдо решил не отдавать жаворонка.

— Ха! Законница выискалась! Если так все законы вызубрила, докажи сначала, что жаворонок твой!

Так действительно положено у птичников.

Но чем я могла доказать? Джурбай не был окольцован. Когда я протянула руку к клетке, он обрадовался, забил крыльями. Только ведь это не доказательство.

Я постояла, ещё посмотрела на жаворонка и пошла…

— Ох, и злой петь мой жаворонок! — издевательски сказал мне вслед Денис. — Приходи когда послушать.

И, словно подчинившись его приказу, жаворонок запел. Он пел какую-то необыкновенную песню, какой я раньше никогда от него не слышала. Широко растопырив крылья, джурбай шипел, переливчато свистел и сипел, словно больной ангиной. Заболел он в самом деле, что ли?

«Замучает Дениска джурбая, обязательно замучает или продаст кому попало», — думала я и хотела сказать Денису самые оскорбительные слова, но, как всегда со мной бывает в таких случаях, у меня сделалось узкое горло.

Я совсем забыла про Фатыму. А она вдруг шагнула к столу и спокойно взяла клетку с жаворонком.

— Ты что делаешь? — заорал Денис и сжал кулаки.

Кулаки у него были большие. Но Фатыма не испугалась. Даже в лице не переменилась. Только треугольники на скулах у неё потемнели.

— Если этот джурбай твой, откуда он знает голос нашего казахского ягнятника? — спросила она невозмутимо. — Ягнятник — злая, хищная птица, он так всегда кричит, когда разозлится.

У Дениса разжались пальцы. Жаворонок, выросший в московской комнате, конечно, не знал бы голос ягнятника. Против такого доказательства возразить было нечего. Дениска мог силой отнять у нас жаворонка, но он помнил, как сурово относятся птичники к нарушителям законов. Никто не будет с ним меняться птицами или одалживать корм. Ни один, даже самый маленький голубятник, которому мама ещё пришивает носовой платок к рукаву, не станет с ним водиться. И не только наши ребята, но и все жители соседних посёлков будут иметь право загонять к себе его голубей. Без возврата. Так поступают у нас с нарушителями главного закона птичников.

И Денис не посмел пойти против него. Он только смотрел, как мы уходили, и лицо его становилось от бессильной злости, а может, и от стыда всё краснее и круглее.

— Прости, пожалуйста, но ты поступил не очень хорошо, — сказала ему на прощание Фатыма.

Когда мы прошли уже половину дороги, я спросила Фатыму:

— Фатымка, а почему ты мне тогда проиграла три партии в шашки подряд? Нарочно, да?

— Нет, — вспомнила Фатыма. — Я просто задумалась о другом. Уж извини, Леночка.

— Ты о доме своём задумалась? О маме скучала? — догадалась я.

— Угу, — призналась Фатыма. — А когда твоего джурбая слушала, не так скучала. Поменьше.

— Знаешь что… — сказала я и отчаянно махнула рукой. — Знаешь что… Бери моего джурбая. Насовсем!

Но Фатыма, точно ждала этого предложения, только головой помотала.

— Скоро моя мама найдёт лечебные водоросли. Я уеду домой. У нас там джурбаев полным-полно. А этот джурбай пусть живёт у тебя в Москве.

И, когда он запоёт, ты вспомнишь наш Казахстан и меня немножко, да?

Я хотела сказать Фатыме, что я ей настоящий друг. И ещё много всякого. Но сказала почему-то:

— Вообще птицы приносят пользу.

— Да, — согласилась Фатыма, — и они поют.

Уже стемнело. Мы шли домой. Джурбай, Фатыма и я.

Чоло-Монго

Рассказ

В этот августовский полдень улус казался необитаемым. Нигде не видно было ни одного человека. Ни одна птица не хлопала крыльями в густом воздухе. Ни одна собака не лаяла. Только еле слышно чмокала губами рыжая лошадь.

Она неподвижно стояла посреди улицы. К её седлу были пристёгнуты две плотно набитые нейлоновые сумки. А к каждой сумке пришиты кожаными нитками круглые листы картона с надписью: Научная географическая экспедиция.

Вдоль всего улуса вытянулись невысокие избы с узкими окнами. Все ставни были распахнуты. С подоконников выглядывали распустившиеся лилии, столетники, герань. Даже южанки пальмы разрослись в консервных банках и, видно, чувствовали себя здесь, в Сибири, как дома.

И слева, и справа, и спереди, и сзади к улусу подступали горы. Они были круглые, как половинки мячиков. И поросли лесом. Только одна дорога, как пробор среди зелёных кудрей, тянулась сквозь горную тайгу.

По этой дороге сейчас спускался мальчишка. Он спотыкался на каждом шагу, пыхтел, с трудом удерживал равновесие. Ему было нелегко, потому что он шёл на руках. А на руках он шёл потому, что так было интереснее: небо оказалось под ногами, а земля — над головой.

— Чоло-Монго! Чоло-Монго! Чоло-Монго! — Из крайнего домика выскочила смуглая девчонка лет шести, в голубых трусиках и белых тапочках.

Мальчишка кувырнулся на ноги, потряс головой. И тогда весь мир снова стал обычным. Земля снизу. Небо сверху.

— Чоло-Монго! Чоло-Монго! — дразнила девчонка.

— Дурёха, — снисходительно сказал мальчишка, — сколько раз тебе объяснять: меня зовут не Чоло-Монго, а Вася. Василий Угдежеков. Повтори!

— А что ты мне за это дашь?

— Дам медвежий капкан, хочешь? Он немного сломанный, но играть можно. Только смотри не прищеми руку.

— Знаешь что? — подумав, ответила девочка. — Знаешь что, Вася, ты дай мне лучше конфету.

— A y кого вчера так зуб болел, что на весь улус ревела?

Девочка насупилась.

— А вечером меня поймала бабушка Ксана и целый час мыла мне голову. Мылом! — пожаловалась она.

— Ничего, Малка, — утешил Вася. — Каждому человеку иногда приходится мыться. Пойдём лучше, я расскажу тебе, где сегодня был.

Он отвёл девочку в сторону. Туда, где под старым кедром были сложены свежие, в смолистых потёках брёвна.

— Слушай! — торжественно прошептал Вася. — Слушай, Малка, только тебе одной открою: я был на почте. Ты ведь знаешь, что такое почта?

— Это ящик. Он висит на столбике.

— Нет! В ящик бросают письма. И они там скучают, пока не придёт почтальон, дядя Серёжа, и не высыплет их к себе в клеёнчатую сумку. Потом дядя Серёжа долго-долго шагает через тайгу в Подснежное. Знаешь такое большое село на самом берегу Енисея? В нём есть преогромный дом, в целых три этажа. И вот в этом-то доме и помещается почта.

— А когда ты дашь капкан? — спросила девочка.

— Сначала послушай, тогда дам. Я сам ходил в Подснежное и послал в Новосибирск задачи.

— Зачем?

— Ну чтобы быстрей дошли. Если я всё решил правильно, меня возьмут в школу юных математиков. Туда принимают, конечно, исключительно способных людей. Но, может, мне всё-таки повезёт. Понимаешь?

— Нет, — зевнула Мала.

— Замечательно! — обрадовался Вася. — Я так и знал, что ничего не поймёшь. Потому тебе и рассказал. А то вдруг не примут!

— А у меня есть ножик! — Мала вытащила из кармана маленький кривой нож, — Охотничий!

— Где ты его взяла?

— Папа подарил! — Она подкинула ножик на ладони и ловко поймала,

— Дай сюда, порежешься.

— Ишь какой хитрый! — Мала отскочила от Васи. — Не поймаешь!

Она запрыгала на одной ноге, лукаво поглядывая на мальчика. Но Вася уже не обращал на неё внимания. Острой веткой он чертил на земле какие-то цифры.

Мале стало скучно. Ока запрыгала дальше. И вдруг увидела рыжую лошадь. Лошадь дремала. Мала подкралась к ней сзади. Осторожно тронула за хвост. Лошадь не пошевелилась. Мала оттянула прядку жёстких волос и чиркнула по ним ножиком.

— Что ты делаешь, скверная девчонка! — Вася, оказывается, всё время уголком глаза следил за её проделками. — Если ты отрежешь лошади хвост, её в тайге мошкара заест. Ей же нечем будет отмахиваться!

— Ну и пусть! — Мала снова потянулась с ножом к лошадиному хвосту.

Вася подбежал к девочке, вырвал у неё ножик и легонько шлёпнул.

— Смотри у меня, злюка! А то хуже попадёт!

Мала спокойно отошла на несколько шагов, набрала в грудь побольше воздуху, надула щёки и пронзительно на весь улус закричала:

— Ууу! Васька дерётся! Уу!

И немедленно раскрылись двери всех домов. На каждом крылечке показались женщины. Они были разные. Бабушки и девчонки. Тёти и девушки. Одна, худенькая, чернокосая, держала на руках спящего малыша. У другой, полной, в цветастом фартуке, короткие, растопыренные пальцы были в тесте. Третья, старенькая, вытирала седые распущенные волосы вышитым полотенцем. И все хором кричали. Они кричали на Васю.

— Опять Чоло-Монго!

— Как у тебя хватает совести обижать ребёнка?

— Иди ко мне, Малочка, доченька! Я уж задам этому озорнику!

И что было хуже всего, — открылась вдруг дверь дома, который отличала от всех других белая вывеска с красными буквами: «Амбулатория». Оттуда выглянул человек, очень похожий лицом на Васю. Он внимательно посмотрел на мальчика и негромко спросил:

— Хотел бы я знать, за что тебе дали прозвище Чоло-Монго? Куда больше подошло бы просто — Курым.

У Васи загорелись щёки. Он опустил голову. Когда через несколько секунд он поднял её, на улице никого уже не было. Все двери закрылись. Только лошадь стояла на том же месте и медленно хлопала рыжими ресницами.

Ухватившись руками за ставни, Вася легко подтянул колени и шлёпнулся на пол в своей комнатке. Он никогда не спорил с людьми, убеждавшими его, что в дом нужно входить через двери. Он сам считал, что так и следует делать. Всегда. За исключением тех случаев, когда у тебя очень хорошее или, наоборот, очень плохое настроение.

И Вася совсем не был виноват в том, что с весны, когда от стёкол отдирали замазку, до глубокой осени, когда их замазывали снова, забывал, где находятся двери родного дома. Что он мог поделать, если среднего настроения у него не бывало?

В соседней комнате тихо. Родители ещё на работе. Вася достал из буфета кувшин с кумысом — кислым кобыльим молоком — и, не отрываясь, выпил его весь. Утром он ушёл не позавтракав — не хотел будить мать — и только в тайге съел пару горстей крупной брусники. Она была ещё твёрдой, вязала рот.

Наевшись, Вася сел за свой письменный стол, который отец сбил ему из трёх ящиков, и стал думать. Он думал о сегодняшнем дне. И о том, что отец назвал его — Курым. Это было здорово обидно…

Курым — гора. Вернее, пологая горка. По ней вьётся тропинка, поросшая бархатистой травой. Она так и зовёт пробежаться.

Но не вздумай этого делать! Курым коварна. От малейшего колебания воздуха, от шелеста самых лёгких шагов с вершины её срываются острые камни. Они могут ранить легко, могут ранить тяжело, это уж как повезёт. Но не пощадят неосторожного путника. Кто бы он ни был: взрослый человек, или мальчишка, или совсем несмышлёный жеребёнок.

У гор, как и у людей, непохожие характеры. Рядом с Курымом веками стоят честные горы. Их крутые тропы откровенно предупреждают об опасности. Они никогда не ударят камнем в спину.

Васе понравились эти горы сразу, как только он их увидел. Но больше всего полюбил он Чоло-Монго— бурную речку, начинавшуюся так высоко в горах, что казалось, будто она бежит от самого неба.

Нет, не бежит, а мчится, прыгает, летит, как мальчишка, опаздывающий в школу. Зимой, когда даже могучий Енисей замирает, скованный льдом, эта малышка не останавливает свой бег ни на секунду. Ни жестокие морозы, ни толстые учебники географии, в которых чёрным по белому написано, что все реки Сибири зимой замерзают, — ничто не может убедить Чоло-Монго подчиниться. Она несётся и громко поёт:

«Не сдам-ся! Не сдам-ся! Не сдам-ся!» — И не сдаётся.

Зато весною, когда на всех реках проходит ледоход, когда люди сбрасывают валенки и убирают в сундук тёплые платки и шубы, когда среди густой травы распускаются жёлтые маки и фиолетовые жарки, Чоло-Монго вдруг замерзает и промерзает до самого дна. Что ж, самостоятельность свою показала, теперь пора и отдохнуть. Пусть солнце палит, пусть изнемогают от зноя люди и звери — неподвижна Чоло-Монго. Она сладко спит.

Осенью речка просыпается и избавляется от надоевшего ей льда. Но опять-таки иначе, чем другие реки. На ней не бывает ледохода. Хорошенько потянувшись, Чоло-Монго взламывает свой панцирь и выбрасывает глыбы льда на берега. Одну направо, другую налево. Словно играет.

Эти глыбы не тают годами. Выдумщица речка придаёт им причудливые формы. Одна — вылитый гриб. Другая — серебристая белка. Самая крупная напоминает вопросительный знак. Да, Чоло-Монго любит загадывать загадки…

Три года назад, когда Вася с родителями приехал сюда из большого города, отец первым делом повёз его поглядеть на Чоло-Монго.

— Я очень уважаю эту речку, — сказал отец, — и всегда мечтал к ней вернуться.

— Почему? — спросил Вася.

— Не знаю… Может быть, потому, что я родился в этих местах. И мне кажется, я нужен здесь больше, чем где-нибудь ещё. А Чоло-Монго, она не просто упрямица. Она умеет проходить сквозь камни.

И отец рассказал, что произошло на его глазах много лет назад, когда сам он был мальчишкой. Однажды гора сбросила в русло реки огромный камень. Серый, тупой, он встал на пути весёлых струй, и речка, не подчинявшаяся морозу и солнцу, протяжно вскрикнула и остановилась.

Но рано обрадовалась гора гибели своей соседки. Чоло-Монго потемнела, напружилась и, как стальной клинок, прошла сквозь камень.

Он треснул и развалился.

После этой поездки Вася так много говорил в улусе о горной речке, что его самого прозвали: Чоло-Монго.

В соседней комнате послышались громкие голоса. Это пришла мать. А с нею гости. Двое географов из Ленинграда, которые жили у них уже неделю. Вначале, когда Вася узнал, что географы приехали изучать Чоло-Монго, он закидал их вопросами:

— Почему Чоло-Монго такая особенная? Правда, что не только в Сибири, но и во всём мире нет похожих рек? И нельзя ли облить с вертолёта гору Курым самым прочным клеем, чтобы камни её навсегда прилипли друг к дружке?

Географы переглянулись, и руководитель экспедиции Алексей Алексеевич, полный, добродушный, сказал наставительно:

— Необдуманные поступки, дружок, чаще всего приводят к дурным последствиям.

А его жена, Мария Фёдоровна, спросила недовольным голосом:

— Где тут у вас можно помыть руки?

Должно быть, Мария Фёдоровна, очень прямая, высокая, вообще терпеть не могла детей. Потому что однажды, когда к Васе пришла Мала, бледные глаза географички так уставились на неё, что Алексей Алексеевич прогнал ребят играть на улицу.

— Спасибо за гостеприимство, — сказал в соседней комнате Алексей Алексеевич, — Разрешите пожелать вам всего наилучшего. Сегодня в ночь мы отправляемся на Чоло-Монго.

— Не подождать ли до утра? — предложила мама.

— Ничего. Сейчас полнолуние. А мы с Машей опытные путешественники.

— Я бы, пожалуй, не решилась взбираться по этим кручам даже днём, — призналась мама, — хоть и выросла здесь, в горах…

— Нам хочется узнать тайны Чоло-Монго не меньше, чем вашему Васе. — засмеялся географ. — Хватит ему ставить нас в тупик своими каверзными недоумениями.

Мама спросила:

— Алексей Алексеевич, а не согласитесь вы взять моего сына с собой? Я знаю, он об этом мечтает,

— Взять с собой? — призадумался географ. — Ну что ж… Он мальчик крепкий…

— Ни в коем случае! — резко оборвала его Мария Фёдоровна. — Мы не возьмём маленького ребёнка в такую серьёзную экспедицию.

И Чоло-Монго, затаивший было дыхание, шумно, как телёнок, вздохнул. Мама — друг. И как она умеет догадаться о самых затаённых твоих желаниях? А географы — несимпатичные люди. Вася сразу это увидел.

Мария Фёдоровна вышла в сени, и железный рукомойник застучал под её руками.

— Не сердитесь, — попросил Алексей Алексеевич.

— Я понимаю, — торопливо ответила мама,

За следующие две недели в жизни Васи не произошло никаких особенных происшествий. Он решил все задачи в учебнике для седьмого класса: мама уже весной купила новые тетрадки и книжки. Задачи были нетрудные. Но решения не всегда сходились с ответом на последней странице учебника. Это у Васи случалось часто.

Он любил решать каждую задачу по-новому. Не таким способом, как прежнюю. Иногда, если задача оказывалась особенно сложной, Вася уходил в горы.

Где-нибудь на узкой площадке между скалами он ложился и царапал цифры на земле. Иногда объяснение к решению почему-то записывалось в рифму:

Икс от Игрека бежит,

Перед Игреком дрожит…

Вася понимал, что это очень плохие стихи, но они помогали ему увидеть, как живых, толстого, запыхавшегося Икса и длинноногого Игрека. И задача решалась словно сама собой.

Ещё за эти две недели Вася раз пять поссорился с Малой и столько же раз помирился. Полез на высокую ель за полосатым бурундуком для неё. Зверёк, махнув пушистым хвостом, перелетел на другое дерево. А Вася свалился на землю и здорово ободрал щёку.

Пришлось пойти к отцу в амбулаторию. Ожидая своей очереди, Вася поглядел, как отец вправляет вывихнутую руку старому охотнику-буряту. А тот, вместо того чтобы стонать: «Ох, как больно!»— всё приговаривал: «Ох! Какой хороший фельдшер!»

Из-за этого охотника Вася даже не заорал, когда отец щедро намазал ему лицо йодом. Хотя заорать очень хотелось! Неловко было перед терпеливым стариком.

Потом он отправился к маме в библиотеку. Поглядел, как она выдаёт книги. И мама, конечно, долго его ругала за расцарапанное лицо, будто он упал с дерева нарочно.

А Вася тем временем выбрал себе книжку про боксёров. Дома он прочитал её залпом и решил стать чемпионом в тяжёлом весе. Стал тренироваться с подушкой и разбил почему-то настольную лампу.

Наконец, он отправился с рыбаками на Енисей и всю ночь ставил сети, а утром вытаскивал остроносых хариусов. Из них сварили уху. Такую золотистую и жгучую, словно в котёл накрошили не рыбу, а солнечные лучи.

Но где бы Вася ни был и чем бы он ни занимался, главным его занятием было ожидание. Ответ из Новосибирска всё не приходил. И в конце концов Вася понял, что в математические школы принимают только гениев. А он ни к чему не способен, и правильно поступили географы, что не взяли его с собой.

Но однажды вечером его позвал к себе отец.

Отец держал в руках распечатанный конверт.

— Извини! — сказал он смущённо. — Я случайно прочитал твоё письмо. Я ведь тоже Угдежеков. И я не знал, что ты переписываешься с Академией наук.

Да! В самом деле, письмо пришло из Академии, то есть из детской школы при ней. И в письме было написано, что большинство задач Вася Угдежеков решил неверно. Но странные люди академики: это им больше всего и понравилось. Им понравилось, что Вася всё пытался решить по-своему. И ему предложили к первому сентября приехать в Новосибирск и приступить к занятиям. Если, конечно, его родители дадут на это согласие.

— Ты удивительный человек, сын! — сказал отец, покачав головой.

И Вася согласился. Потому что только удивительные люди получают такие удивительные письма.

— Но откуда ты вообще узнал про эту школу?

— Мне посоветовал написать туда наш учитель математики, тот, что уехал отдыхать на Кавказ, будто здесь ему гор не хватает, — объяснил Вася. — Он дал мне задачи и сказал, куда послать. Ещё он сказал, что принимают только тех, кто всё решит верно. Но тут он как раз ошибся… Отец, а ты разрешишь мне поехать учиться в Новосибирск?

Отец подумал и кивнул головой.

Вася встал на руки и три раза перекувырнулся. И его отец, фельдшер Угдежеков, всегда такой степенный, тоже встал на руки и перекувырнулся. Один раз.

Потом они пошли к маме. Сильный, коренастый, отец стоял перед маленькой, узкоплечей мамой и, робея, не знал, с чего начать. Тогда мама спросила:

— Приняли?

Мама, как всегда, обо всём догадалась. И хотя ей трудно было на целую зиму расставаться с Васей, она только на секунду прижала его к себе и велела:

— Поезжай, сын! Но, когда выучишься, возвращайся в родной улус.

После этого Вася отправился прощаться с улусом. Собственно, улусом их посёлок называли больше по старой памяти. Когда-то, рассказывают старики, охотник Угдежек, прадед Васи, поставил здесь, в узкой горной долине, первый дом.

Шумные ребятишки с лицами, закопчёнными у костров, с кривыми ногами, потому что ездить верхом они выучивались раньше, чем ходить, соревновались в стрельбе по летящим птицам и в скачке на неосёдланных жеребятах.

Давно это было… Сейчас в улусе живут русские и украинцы, буряты и армяне. Они дружат со старожилами— хакасами, работают с ними водном совхозе. Вместе ловят рыбу, охотятся на зверя, разводят длинношёрстных сибирских лошадей.

Вася шёл по улусу и про себя желал хорошего каждому дому. Он зашёл к бабушке Оксане, у которой обычно бывала Мала. Но не застал девочку. Кто-то поехал на денёк в соседнее село и захватил Малу с собой. Вернувшись, Вася узнал, что без него приезжал за продуктами Алексей Алексеевич. И мама, конечно, рассказала ему все новости.

— Алексей Алексеевич просил передать тебе, — сказала мама, — что школа юных математиков — самая обычная школа для самых обычных ребят. Просто там чуть больше, чем в других, занимаются алгеброй и геометрией. И не воображай, что оттуда непременно выходят великие учёные.

— А я ничего и не воображаю, — буркнул Вася, — и отлично обойдусь без советов этих противных географов!

— Какой же ты неразумный! — возмутилась мама. — Мария Фёдоровна и Алексей Алексеевич правда люди немного замкнутые. Но это оттого, что у них случилось большое горе. Они потеряли маленькую дочку.

— Как — потеряли? — не понял Вася.

— Я не могла спрашивать о подробностях, — вздохнула мама. — Знаю только, что это был их единственный ребёнок.

Вася на секунду задумался.

— А географы бывали раньше в наших местах?

— Они впервые приезжали сюда пять лет назад. В ту зиму, когда был сильный снежный буран. А почему тебя это интересует?

— Почему? А потому, что… Нет, как это никто раньше не догадался? — закричал он уже на бегу.

…Над горами распушились облака. Ранние, прозрачные…

«Лe-чу! Ле-чу! Ку-да хо-чу!» — насвистывала в небе какая-то пичуга.

Рыжая лошадь, дремавшая возле брезентового домика, подняла голову и призывно заржала.

Выглянув из палатки, географы увидели небольшого конька. Широко расставив ноги, покачиваясь, как заводной, он медленно, но верно взбирался по узкой тропе. За его гриву держался мальчишка. А за плечи мальчишки ухватилась девочка в вышитой украинской кофточке и узбекской тюбетейке. К поясу у неё был привешен заржавленный капкан.

— Зачем вы сюда пожаловали? — недовольно спросил Алексей Алексеевич. — Одни, без взрослых. Если ты, Вася, захотел узнать перед отъездом все тайны Чоло-Монго, то напрасно совершил такой длинный путь. Мы ещё только начали свои исследования. И зачем ты притащил с собой девчурку?

— В этом всё дело! — Вася соскочил с лошади.

Мала осталась сидеть, поглядывая на географов озорными узкими глазками.

— В этом всё дело, — повторил Вася и с трудом перевёл дыхание. — Вы ведь потеряли дочку, да? Так вот: она нашлась. — Он торжественно указал на девочку.

Географы переглянулись.

«Ле-чу!» — слабо пискнула в вышине пичуга. И замолчала. Словно кто-то дал ей понять, что петь сейчас неуместно.

— Необдуманные поступки, дружок, чаще всего приводят к дурным последствиям, — глухо сказал Алексей Алексеевич и отвернулся от ребят.

Мария Фёдоровна быстро вошла в палатку. Но сразу вышла оттуда и попросила Васю:

— Рассказывай!

И он начал рассказывать. Это случилось пять лет назад… Несколько дней в тайге бушевала буря. Замело все пути. Дома по крыши засыпало снегом. Давно здесь не бывало такого снегопада.

А когда он наконец кончился, двое охотников из улуса на лыжах отправились в тайгу. Свежий лисий след привёл их в глухое ущелье. Там они неожиданно наткнулись на сани, запряжённые истомлёнными оленями. Олени лежали на снегу, не поднимая голов. А в санях, тепло укутанная меховыми одеялами, спала маленькая девочка.

Охотники поняли, что со взрослыми что-то случилось. Может быть, они отошли искать дорогу и замёрзли?

Поиски ни к чему не привели. Охотники забрали девочку с собой в улус. Бабушка Оксана, повариха из совхозной столовой, взяла её к себе. Но постепенно забавная малышка сделалась дочерью всего улуса. Её родных так и не удалось найти. Вначале девочке не хотели давать нового имени. Ведь было же у неё какое-нибудь своё, которое она ещё не умела произнести? Её ласково звали — маленькая, и незаметно она стала откликаться на имя — Мала.

В улусе баловали её. Наряжали. Задаривали игрушками и конфетами. Постоянно возили с собой по гостям.

У неё было очень много мам и пап. И все снисходительно, сквозь пальцы, смотрели на её выходки. Только один Вася старался строго её воспитывать. Но что будет теперь, когда он надолго уедет?

Хотя, конечно, всё будет хорошо. Ведь нашлись её настоящие родители. Наверно, они сразу не узнали Малу, потому что за пять лет она здорово выросла?

Географы молчали. И Васе стало зябко.

— Маленьких девочек теряют очень редко, правда? — спросил он. — Это ведь не какой-нибудь пустой патрон?

— Слово «терять» имеет разные значения, — так же глухо ответил географ.

Он и его жена смотрели куда-то мимо Васи, мимо оледеневшей летом реки. Оба видели одно и то же: холодный военный Ленинград и худую девочку с усталым лицом.

А Вася смотрел на немолодые лица географов и вдруг сообразил, что их потерявшаяся дочь пропала, наверно, давным-давно и сейчас была бы уже взрослой. У неё самой могла быть такая дочка, как Мала.

Девочке надоело молча сидеть на лошади. Она потянулась к Марии Фёдоровне и приказала ей, как приказывала всем взрослым:

— Мам! Сними меня!

Мария Фёдоровна осторожно подняла девочку с седла.

— Ма-ам! — снова потребовала Мала, называя Марию Фёдоровну, как она называла всех женщин. — Дай мне конфет и подари лошадь! Только игрушечную, настоящие мне надоели.

Она опустила голову на плечо географички, и её выпуклые тёмные веки стали медленно наползать на глаза.

— Бай, девчонка, баю-бай… Бай, Наташка, засыпай… — вдруг негромко, нараспев проговорила Мария Фёдоровна.

— Бай, Наташка, засыпай… — нараспев проговорила Мария Фёдоровна.

Отчего Вася решил, что эта женщина годится Мале в бабушки? Она же совсем молодая! И глаза у неё какого-то счастливого цвета. И руки сильные. Они уверенно держат Малу.

Вася понял, что эти руки, взявшие на минутку чужую смешную девчонку, не хотят её отдавать.

Географ взглянул на жену, и его лицо тоже изменилось. Оно стало старше. Непреклонней.

«Сейчас он скажет: «Необдуманные поступки, дружок, чаще всего приводят к дурным последствиям», — подумал Вася.

Но жена географа — она была, видно, тоже из тех, кто умеет проходить сквозь камни, — пристально посмотрела на своего мужа. Он в ответ покачал головой. Потом перевёл взгляд на задремавшую Малу и сказал озабоченно:

— Боюсь, наша дочка выросла в улусе такой же фантазёркой, как её друг, Чоло-Монго.

Чижик сдает экзамен

Рассказ

Галя сидела на скамейке в парке и ревела. Слёзы прыгали из её глаз на аллею и пробивали в снегу глубокие ямки. Уже весь снег возле Галиных ног стал рябым, а она никак не могла успокоиться.

Изредка на аллее появлялись прохожие. То старушка с туго набитой авоськой. То подтянутый парень с лыжами на плече, со значком мастера спорта на белом свитере.

Услышав Галины всхлипывания, они останавливались. Делали несколько шагов по направлению к скамейке, а потом медленно-медленно пятились назад. Точно танцевали какой-то странный танец.

Это Чижик их отпугивал. Серый, огромный, он неподвижно сидел возле скамейки, сощурив коричневые глаза, и пристальным взглядом словно гипнотизировал людей.

— Ну и зверь! — шептали они, отойдя на почтительное расстояние. — С телёнка ростом. А зубищи-то, как у волка! Небось рассердится — в куски разорвёт.

Если б они знали! Если б они только знали…

Чижика подарила Гале одна женщина с соседней улицы. У её собаки, дога, выставочной чемпионки, родилось целых десять щенят. У матери не хватало на всех молока, и самого слабенького отдали Гале. Всё равно, мол, из него путной собаки не вырастет.

Каждую свободную минуту проводила Галя с Чижиком. Чистила его, мыла, кормила, прогуливала. И всё не просто так, а точно по правилам. И Чижик отблагодарил за заботы — вымахал в колоссальную псину, но при этом такую весёлую и славную, что даже Галина мама, хоть и ворчала на «озорного слона», тоже сильно к нему привязалась.

А уж как Чижик любил своих хозяев! Уйдёт мама на завод, а Галя в школу — собака ляжет у порога и ждёт, пока они не вернутся. К самому вкусному блюду в своей миске не прикоснётся. На что сахар обожает — и тот не возьмёт. Уронит тяжёлую голову на лапы и только изредка протяжно вздыхает: «Э-эх!»

Зато, когда хозяйки возвращались, Чижик прямо с ума сходил от радости. Прыгал так, что пол ходуном ходил. Пытался лизнуть Галю в лицо шершавым тёплым языком. Галиной маме сам, без всякого приказания, притаскивал домашние тапочки. А иногда вставал на задние лапы, а передние ставил на плечи хозяев, отчего они сразу садились на пол.

Когда Чижику исполнилось полтора года, Галя повела его учиться в школу служебных собак.

Каждое воскресное утро владельцы собак со своими питомцами выстраивались в длинный ряд на пустыре, где помещалась школа. Тут были курносые боксёры, рыжие, упрямые. Драчливые, жёлтые, с чёрными сёдлами на спинах, жесткошёрстные эрдельтерьеры. Всегда серьёзные овчарки и всегда весёлые, маленькие, кудрявые пудели.

И хозяева у них были непохожие. Рядом с семиклассницей Галей стоял седобородый профессор с белым пуделем. За ним, едва удерживая всё время куда-то рвущегося блестящего доберман-пинчера, молодая актриса, которую Галя несколько раз видела в кино.

Вначале Чижик учился так себе, серёдка на половинку. Когда инструктор повелительным голосом отдавал команду, а хозяева повторяли эту команду своим собакам, Чижик недовольно поводил ушами. Он привык, чтобы люди разговаривали тихо и вежливо. Но в конце концов всё же научился по команде сидеть, лежать и стоять, подавать голос и приносить брошенную тяжёлую палку с шарами на концах — апорт.

Он осторожно ходил по узкому бревну — буму, нехотя перепрыгивал через барьер. Но вот дело дошло до самых ответственных предметов — до защитно-караульной службы. И здесь Чижик совершенно опозорился.

Напрасно инструктор, изображавший нарушителя, хлестал его по морде ватным рукавом, а потом бросался бежать. Чижик и не думал его преследовать, а тем более задерживать. Он только отворачивался от ударов, поджимал губы и закрывал глаза.

А когда Галя клала перед ним свою сумочку и командовала: «Охраняй!» — Чижик ласково поглядывал, как инструктор уносил сумку, и дружелюбно вилял хвостом.

Другие собаки из этой группы постепенно овладели сложной наукой. Даже добродушный профессорский пудель лихо гнался за нарушителем и с важным видом повисал на толстом халате, который инструктор надевал, чтобы собаки не могли его покусать.

Наступил день экзамена. Галя с вечера начистила Чижика щёткой, сытно накормила. Пёс шёл на площадку, весело приплясывая на поводке. Ему хотелось побегать без привязи, поиграть с другими собаками. А Галя думала: «Хоть бы получить троечку! Только троечку, больше нам ничего не нужно!» Сама-то она никогда не приносила из школы троек.

Пустырь, где обычно происходили занятия, совершенно преобразился. Посреди него отгородили канатами четырёхугольную площадку — ринг. На ринге поставили заново покрашенные бум и барьер, а также столик для судейской комиссии.

Эта грозная комиссия, три человека, уже сидела за своим столиком, а вокруг неё прохаживался взволнованный инструктор.

И хоть одним членом комиссии была девочка с длинными косами, ненамного старше самой Гали, Галя тоже очень заволновалась. Беспокоились и другие владельцы собак.

— Весьма опасаюсь провалиться! — шепнул Гале профессор. — Уж подскажите, будьте любезны, если я забуду какую-нибудь команду.

А киноактриса украдкой три раза сплюнула через плечо. И сказала, ни к кому не обращаясь:

— Как вы думаете, комиссия учтёт, что у меня весь месяц были ночные съёмки? Собака же не виновата…

Перед судьями уже белели на столике листы протоколов. Инструктор подозвал к себе Галю.

— Что? Мне первой сдавать? — спросила она испуганно.

— Нет. Уходи домой. Я не допускаю тебя к экзамену. Всё равно Чижик провалится, только процент успеваемости всей группе испортит.

— А… что же мне делать?

— «Что-что»!.. — рассердился инструктор. — Сама не видишь разве, что твой Чижик полный брак? Стыдно просто показываться с такой собакой. От безделья только заводить дамочке какой-нибудь. А ты, конечно, старалась, работала как следует, да из него всё равно проку не будет. Возьми себе другую собаку. Кстати, могу сосватать овчарочку. Уже обученная, без риску. И продают недорого.

— А Чижика куда же?

— Завези на другой конец города да привяжи там. Такой трус, наверно, назад дороги не найдёт. Ты не огорчайся! — хлопнул он по плечу побледневшую Галю. — Я сам знаешь сколько собак переменил, пока на стоящую не напал. Ну, ступай, не мешайся здесь!

Галя сгорбилась и повела с площадки упиравшегося Чижика. Только пудель сочувственно посмотрел им вслед умными человеческими глазами.

Забившись в глухую аллею парка, Галя плакала. Расстаться с Чижиком, из-за которого столько раз ворчали дворники, жаловался управдом, на улице обидно кидали вслед: «Делать нечего!..»

Сколько было потрачено труда, сколько вытерто за щенком луж, спрятано от мамы погрызенных вещей! А разве можно забыть, как Галя несла на руках в ветеринарную лечебницу заболевшего Чижика? Собака была такой тяжёлой, что девочке казалось — ещё шаг, и она упадёт. Изредка Чижик открывал помутневшие глаза и доверчиво смотрел на Галю. Он верил, что хозяйка ему поможет. И Галя донесла его и вылечила от чумки, опасной собачьей болезни, от которой погибает много щенков.

А теперь… Если б он ещё лодырем был или неспособным… А то — трус!

Галя не заметила, как стало темнеть. Парк совсем опустел. Вдруг Чижик вздрогнул и насторожился.

— А-а! — донёсся издали чей-то крик. — Помогите-е!

«Ребята балуют», — подумала Галя.

Чижик зарычал, рванулся. Удивлённая его поведением, зная, что собака всё равно не выполнит команду, Галя отстегнула поводок и негромко сказала:

— Вперёд!

Здоровенный парень оборонялся от Чижика

Пёс стремительно прыгнул. Лапы его распластались в воздухе, брюхо коснулось земли. Он сразу исчез из виду.

— Помогите! — снова прозвучал далёкий голос.

Девочка не могла догнать собаку, хотя бежала вслед за ней изо всех сил.

В отдалённом углу парка стояла, прижавшись к дереву, незнакомая женщина. Губы её дрожали, то ли от страха, то ли от холода. Она была в одном лёгком платье. Рядом на снегу валялась её меховая шубка.

Здоровенный парень в надвинутой на глаза шапке оборонялся от бросившегося на него Чижика. Ему удалось ударить собаку ногой в бок. Но в следующую минуту он отчаянно закричал. Чижик схватил его за ногу, потом сбил, прижал к снегу. Парень вырвал из кармана нож, но собака мгновенно сжала ему зубами кисть руки, и оружие упало из обессилевших пальцев…

Через десять минут из ворот парка вышла целая процессия. Впереди милиционер вёл парня, за ним следовала, расстроенная женщина в меховой шубке, а сбоку конвоировала преступника Галя с Чижиком.

Им вслед бежали мальчишки. Кто-то крикнул:

— Безобразие, собак развели! Вот эта серая, девчонкина, сам видел, двух человек порвала. Бешеная, не иначе!

Потом начальник милиции долго жал Гале руку, называл её Галиной Степановной и благодарил за задержание опасного преступника.

Галя пробормотала, что сама-то она как раз растерялась, а смелым оказался Чижик, и его, наверно, нужно называть по отчеству «Чижиком Рексовичем».

— Выучил-то кто такую умницу? Папа Рекс, что ли? — засмеялся начальник милиции. — Служебные собаки, я замечал, всегда бывают похожи характером на своих хозяев. Вот и у Чижика отвага в вас, Галина Степановна.

— Да он двоечник! Сегодня на площадке его инструктор с экзамена прогнал. Он на занятиях на него нападать не хотел. Трусом Чижика назвали.

— Значит, Чижик видел, что на площадке всё понарошку делается. И боялся случайно людей обидеть. С такими-то зубищами это ведь легко может случиться. Не хотел он игрой заниматься, а на деле показал себя. Настоящая смелость — проявлять свою силу для защиты других. Так что сегодня Чижик сдал экзамен на пятёрку с плюсом!

Три шага по стране Апсны

Повесть

ПОЧТИ ЧТО РОБИНЗОН

На отмели было тепло и тихо. Игорь лежал на твёрдой гальке и загорал, А что ещё ему оставалось делать? Белый катерок давно слился вдали с белыми полосами пены.

Студенты обещали вернуться к вечеру. А вечер в этом солнечном краю наступал поздно. Первый раз в жизни Игорь должен был целый день провести в одиночестве. И не дома, в московской квартире, где дружил с каждым углом, а в незнакомой бухте между скал.

У него не было никакого жилья, если не считать воткнутого в песок широкого зонтика. Он был почти что Робинзоном Крузо. Только без прирученных животных и без Пятницы.

На много километров вокруг одно море да крутой берег. Изредка появлялись белые и серые чайки, С хриплым, пиратским криком проносились над бухтой и стремительно падали вниз, распарывая клювом волны. Видно, не пропускали ни одной самой малой рыбёшки, мелькнувшей под водой. А Игоря чайки замечать не хотели. Какое им было дело до приезжего мальчишки, лежавшего кверху носом на берегу! Их вовсе не занимало, почему у него обиженное лицо и надутые губы…

Неизвестно, бывают ли у чаек тётки? И относятся ли они к своим племянникам так жестоко, как тётя Майка?

На рассвете, перед отплытием, студенты, как положено, выбрали Начальника Паники. Большинство проголосовало за Майю Соловьёву, Игореву тётку. На минуту Игорь было возгордился. Ведь на такой пост всегда выбирают самого находчивого и смелого.

Начальник Паники становится командиром у туристов в момент какого-нибудь исключительного происшествия. Например, наводнения. Или землетрясения. Ну ещё, когда один из туристов объестся ягодами. Или занозит палец.

— Вни-ма-ние! Без па-ни-ки! — кричит тогда Начальник Паники и быстро отдаёт нужные приказания.

Все обязаны ему беспрекословно подчиняться.

А пока что-нибудь не случится, Начальник Паники остаётся самым обыкновенным туристом. Только расхаживает с самодельным посохом в руке. И самолично назначает каждый день дежурного повара.

Так вот, своё избрание Майя ознаменовала тем, что назначила кухарить на сегодня Игоря. Должно быть, в его глазах не выразилось особого восторга. Он энергично замотал головой. Тогда Майя отвела его в сторону и сказала негромко, но твёрдо:

— Ну-ка, брось дуться! Тебе необходимо приучаться к самостоятельности. Понятно? И пусть все видят, что я принципиальный человек и не позволю никаких поблажек даже родному племяннику.

Игорь замотал головой помедленней.

— Кому ты обязан, что тебя вообще взяли в поход? — напомнила Майя.

— Ну тебе, — пробурчал Игорь.

— То-то! Ветки для костра приготовлены. Крупа в котле. Компот в кастрюле. Вода налита. Остаётся только зажечь огонь и последить, чтобы обед хорошенько сварился. Понятно?

Принципиальная тётка училась уже на втором курсе техникума и была в полтора раза старше своего племянника. Игорь знаком был с ней с самого рождения и по опыту знал: не появился ещё на свет человек, который сумеет переспорить его упрямую тётю.

И студенты уплыли в неведомые дали. Ставить рыболовные сети. Купаться. Изучать морские берега. А Игорь должен был в это время варить пшённый кулеш и компот из сухофруктов.

Но вместо того чтобы немедленно приступить к исполнению своих обязанностей, он подстелил в двух шагах от волн мохнатое полотенце. Напялил на голову пушистую шляпу. Она называлась абхазской. Тётя Майка купила её вчера в городе, в магазине «Всё для курортников». Перекатываясь с боку на бок, Игорь нетерпеливо ждал, когда же потемнеет его белая кожа. Но она почему-то только краснела. И не вся, а пятнами. Точно Игорь обжёгся крапивой.

Это было плохо. Очень плохо. Без настоящего черноморского загара Игорь не мог возвратиться домой. И времени-то, на беду, осталось совсем мало. Завтра утром катер уйдёт в обратный путь. На север.

Вздыхая, Игорь поднялся со своего жёсткого ложа. Запалил костёр. Сложенные горкой ветки сразу затрещали. На железной треноге над ними покачивался закопчённый котёл. В нём сверху плескалась пресная вода, а на дне крупным песком желтело пшено. В кастрюле рядом лодочками плавали половинки сухих яблок и дельфинами кувыркались черносливины.

Стоять возле огня было душно. Игорь поспешил вернуться к своему полотенцу. Нацепил чёрные солнечные очки. И вдруг увидел незнакомого мальчишку.

Мальчишка спускался с отвесного берега. Он шагал по круче, как по прямому тротуару. Почти не сгибая колен. На мальчишке не было никакой одежды, кроме голубых шорт и голубой полоски материи на голове.

Чем больше Игорь смотрел на мальчишку, тем больше он ему завидовал. Нет, конечно, не костюму и не лёгкой походке. Он мучительно завидовал его загару. Игорь сорвал чёрные очки. Но мальчишка не стал светлее.

Ноги, грудь, шея и плечи загорели у него одинаково ровно. Даже крупные губы сделались тёмными. И вся кожа отливала лиловатым блеском.

— Эй! Послушай! — закричал Игорь. — Сколько дней ты лежал на солнце, пока так почернел?

Мальчишка, должно быть, не расслышал. Он снял повязку, закрывавшую уши. И чёрные кудрявые волосы, как проволочные, поднялись над его головой.

«Да он не загорелый!.. Он просто чернокожий, — вдруг сообразил Игорь. — Как он попал сюда? Может, убежал из какой-нибудь далёкой несправедливой страны? Построил себе плот, как «Кон-Тики», и приплыл по морю?»

Мальчишка подошёл близко к Игорю, поднял руку над головой и приветственно помахал ею.

— Гуд бай! — крикнул Игорь, старательно двигая щеками. — Ты откуда приплывай? Ты туда-сюда бежать, да? — Он сам не знал, почему заговорил ломаным языком и в рифму. Но надеялся, что мальчишка так лучше его поймёт. Эх, и зачем только он на английском вечно играл с Юркой Рыжиковым в крестики и нолики! Ну как теперь сговориться с парнем? Тот, видно, совсем по-русски ни бум-бум. Только посверкивает белками, таращится на Игоря.

— Пионер — всем ребятам пример! — выкрикнул Игорь и ткнул себя в грудь. — Гуд бай! Понимай?

— Понимай. Гуд бай! — тихо ответил мальчишка. — А ты откуда приплывай?

— Из Москвы, — ответил Игорь, напрасно стараясь подыскать к Москве какую-нибудь рифму.

— Из Москвы, а по-русски говорить не умеешь? Или ты разыграть меня хочешь?

— Нет! — смутился Игорь. — Что ты! Очень уж у тебя кожа чёрная. Я даже, только не смейся, за негра тебя принял.

— Сколько дней ты лежал на солнце, пока так почернел?

— А я и есть негр, — просто ответил мальчишка, — меня зовут Ваня Абар. — Он, как взрослый, протянул Игорю руку.

— Игорь Соловьёв. А ты как сюда попал? — поспешил спросить Игорь. — Откуда приехал на Чёрное море?

— Ниоткуда. Я здесь родился. Во-он там, высоко, за скалами, моя родная деревня. Там живут мои родители. Вот у отца правда кожа тёмная. Прямо как сосновая смола. Ну ничего. Я, когда подрасту, тоже потемнею. Может, стану таким же чёрным, как мой дед. Он живёт ещё выше, за горой. А прадед, тот не очень чёрный. С тех пор как ему исполнилось сто лет, он даже стал белеть.

— Сто лет? — не поверил Игорь, — Будет врать-то! За дурачка меня, видно, считаешь. И про негритянскую деревню сочинил. Откуда это здесь, в Абхазии, вдруг негры возьмутся? Ты ври, да знай меру!

— Я никогда не вру! — обиженно заявил Ваня Абар, гордо откинув голову. — И прадедушке не сто, а целых сто восемнадцать лет. Если не веришь мне, пойдём, я тебя с ним познакомлю.

УКРАЛИ МЕДВЕДЯ

Медведь сидел на цепи и жёлтыми, маленькими глазками глядел на подходивших мальчишек. Нос у него был поцарапан и замазан зелёнкой. Шерсть торчала рыжими клочьями. Если б он не был таким большим, его вполне можно было принять за игрушечного.

— Бедный зверюга! Зачем его здесь привязали? — спросил Игорь.

— Не знаю, — ответил Ваня, — наверно, для красоты.

— Для красоты цветы сажают, а не медведей.

Медведь протяжно зевнул, отвернулся и с озабоченным видом принялся вылизывать свои короткие лапы и круглый живот. Он мылся, как кошка. И мурчал при этом. Тоже, как кошка.

— Он, наверно, голодный? — предположил Игорь.

— А ты не голодный? — спросил Ваня.

Игорь потёр лоб и задумался, будто ему задали невесть какой мудрёный вопрос.

— Я утром завтракал, да воздух тут такой аппетитный. Всё время кажется, будто жареным мясом пахнет. И ещё чем-то очень вкусным.

— Тебе не кажется, — усмехнулся Ваня. — Здесь живёт замечательный повар. Он всегда начинает готовить с утра пораньше.

Мальчики стояли на каменистой тропинке возле подножия высокой горы. Метрах в пяти под ними тянулось пустынное асфальтовое шоссе. Кроме сонного медведя, зачем-то привязанного к стволу кривой сосны, вокруг никого не было.

— Идём! — дёрнул Ваня за руку Игоря.

За сосной, в красноватой южной земле, виднелось какое-то углубление. Пологие ступеньки вели вниз. Держась за кованые перила, Игорь осторожно спускался вслед за Ваней. Скоро они оказались в самом сердце горы. Там было светло. Наверху голубело небо. А внизу, в крошечном прозрачном озере, плескалась мелкая форель.

Вокруг озера стояли каменные столы и такие же кресла.

— Гляди-ка, вроде столовой! — удивился Игорь.

— A y нас и есть столовая. Или ресторан. Или как хочешь называй. Попросту место, где хорошие люди получают удовольствие от хорошей еды. — Эту длинную фразу произнёс полный белолицый человек в клеёнчатом фартуке, который, раскинув руки, сидел за одним из столиков.

Ваня подошёл к нему и вежливо наклонил голову.

— Здравствуйте, Константин Тариэлович.

— Здравствуй, Ваня. Зачем пожаловал?

— Я веду своего друга к себе в гости. А по пути мы решили немного закусить, — объяснил Ваня.

— Умно придумано! Правда, у нас ещё закрыто. Мы начинаем работать с полудня. Тогда и приходят официантки. Но ничего! Что-нибудь сделаем! А что вы желаете пить, молодые люди?

Ваня вопросительно взглянул на Игоря. Тот недоуменно поглядел на Ваню.

— Я полагаю, виноградный сок, — решил повар, — и ещё… минеральную воду. О закуске не спрашиваю. Подам её по своему усмотрению.

Он быстро вышел, словно провалился в расщелину.

Ваня с уважением посмотрел ему вслед.

— Очень самолюбивый человек! — сказал Ваня. — Он на всю жизнь обидится, если кто-нибудь начнёт выбирать себе блюда по вкусу. Он сам знает, что кому понравится.

Через несколько минут на столе перед мальчиками теснились, появившиеся словно по щучьему велению, тарелки, тарелищи и тарелочки, миски, мисищи и мисочки. У Игоря разбежались глаза. Он осторожно тронул вилкой круглый жёлтый диск.

— Э, не так! — засмеялся Ваня. — Ломай её рукой, как я. Это кукурузная лепёшка, всё равно что хлеб. А вот эту травку узнаёшь? Зелёную с коричневым соусом? Колючка! Та самая, которую ты от штанов недавно отдирал, когда мы сюда поднимались.

— А я же… я её в море бросил! — растерявшись, сказал Игорь.

— Значит, это её сестричка. — Ваня засмеялся так, что закашлялся.

Подошедший с ещё одним блюдом в руках Константин Тариэлович недовольно сказал ему что-то на незнакомом Игорю языке.

— Константин Тариэлович удивляется, почему у таких воспитанных родителей, как мои, вырос такой невоспитанный сын, — перевёл Ваня. — Он сделал мне замечание по-абхазски, чтобы не позорить меня перед гостем. Так он сам сказал.

Повар улыбнулся:

— Наш Ваня любит самокритику. Он очень старается исправить свои недостатки и, пожалуй, годам к восьмидесяти научится правильно вести себя за столом. А пока, с вашего разрешения, я буду руководить трапезой. Тебя зовут Игорь, да?

Игорь кивнул. Ему было так интересно, словно он внезапно стал действующим лицом какого-то фильма или пьесы.

— Итак, я буду тамадой! — торжественно заявил Константин Тариэлович.

Когда Игорь потом вспоминал этот день, ему казалось, что трапеза длилась несколько часов. Едва успевал он притронуться к одному удивительно вкусному блюду, как его усердно упрашивали только попробовать другое. Константин Тариэлович произносил тосты. Сначала, как требовал обычай, он предложил выпить за здоровье дорогого гостя, пионера Игоря. Потом они выпили по бокалу чистого виноградного сока за здоровье любезного хозяина Вани. И, наконец, по стакану холодной воды «Нарзан» за здоровье самого повара. Тут уж тост произносил Ваня.

— Мы с Игорем счастливы сидеть за одним столом с человеком, которому завидуют все повара в мире! — цветисто сказал Ваня.

А Игорь, глотавший в эту минуту куски копчёного кабаньего мяса, изо всех сил кивнул, соглашаясь с Ваней.

В заключение на специальной тарелке Игорю подали ухо горного козла. Мягкое и сочное. По довольному лицу Вани Игорь понял, что ему оказали большой почёт.

Когда, сытые, отяжелевшие, они поднялись наконец из-за стола, Ваня отвёл Константина Тариэловича в сторону и между ними началось какое-то загадочное объяснение.

Ваня вынул из кармана деньги. Константин Тариэлович резко оттолкнул его руку и долго сердито выговаривал ему по-абхазски. Денег он так и не взял.

— Я же заработал в колхозе, виноградные лозы обрезал, — разочарованно сказал Ваня Игорю, когда по той же лесенке с коваными перилами они выбрались вновь на поверхность земли. — А он не позволяет мне угостить друга. Говорит: ты ещё мальчик. Вот, говорит, когда станешь мужчиной, тогда хоть сотню друзей приводи и за всех расплачивайся. Ох, уж эти взрослые!

— Да… — согласился Игорь, но почувствовал себя неловко. Он-то ещё никогда не заработал ни копейки. А приятно, наверно, носить в кармане собственные деньги. Не те, что выпросил у мамы на кино или мороженое. И впервые за всё время их знакомства Игорь посмотрел на Ваню не как на равного себе мальчишку.

— Вань, а сколько тебе лет?

— Двенадцать. Будет. Через полгода.

— А мне через три месяца.

— Значит, я должен уважать тебя, как старшего, — пошутил Ваня. — А медведь-то, гляди, сидит на том же месте.

Медведь и правда всё сидел под сосной. Да и куда он мог деваться? Ведь он сидел на цепи, как собака. И всё урчал что-то себе под нос.

— Знаешь, — сказал Игорь, — а мне здорово жалко этого медведя. Глаза у него такие… Ему, наверно, хочется на свободу.

— Ты думаешь?

— Конечно. Он там есть будет вволю. И гулять. Слушай, а нельзя его отпустить?

— Отпустить? — Ваня заколебался на мгновение. — А ты очень хочешь этого?

— Ну да. Хочу.

— Ладно.

Ваня медленно подошёл к медведю. Протянул руку к его ошейнику. Медленно расстегнул застёжку. И… поспешно отпрыгнул назад. Медведь зевнул и стал задней лапой чесать за ухом.

— Ну, беги же. Беги, глупый! — крикнул Игорь.

Медведь не сдвинулся с места.

— Он не уйдёт, — спокойно сказал кто-то за спиной Игоря.

Игорь оглянулся и увидел Константина Тариэловича. Повар стоял у входа в пещеру. Уголки губ его чуть подрагивали. Смеяться в лицо гостю он, наверно, считал невежливым. Константин Тариэлович еле слышным свистком позвал медведя, и тот запрыгал к нему, припадая на передние лапы.

Повар вынул из кармана коробочку. Достал штук восемь белых таблеток. Раскрыл медведю пасть и бросил в неё лекарство.

— На здоровье, Миха!

Медведь проглотил и облизнулся.

— Объелся он вчера. Живот заболел. От этого и смотрит так невесело. Я его салолом с белладонной лечу. Проверенное средство, — объяснил Константин Тариэлович. — Миха очень положительный медведь. Но только большой сластёна. А уж добряк! Мухи не тронет. А на цепи я его держу, чтобы кого-нибудь случайно не напугать. Не все ведь знают, какой у него характер. Умница он у меня. Его уже три раза увести пробовали. Однажды за сто километров увезли. А он вырвался и вернулся домой.

Игорь почувствовал, как у него запылали щёки.

— Константин Тариэлович! Вы только не подумайте, что мы тоже… Что мы медведя украсть хотели. И Ваня не виноват. Это я его попросил…

— А я на Ваню не сержусь. Абхазец для друга не то что одного медведя, сто львов выпустить должен! А как же? Просьба друга — закон. Только этот медведь никогда не вернётся в берлогу. Ему слишком нравится моя готовка.

Медведь Миха, как бы соглашаясь с хозяином, растянулся у его ног и громко захрапел.

ЗНАМЕНИТАЯ ЛЕНА

— Вот мы и дома! — сказал Ваня Абар, останавливаясь у калитки, возле которой раскинуло ветви дерево с бронзовыми листьями и большими белыми цветами. — Эту магнолию как раз посадил мой прадедушка. А сейчас ты увидишь его, и он сам скажет, сколько ему лет.

На балкон выскочила маленькая девчонка с длинной светлой косой. Кожа у неё была такая же тёмная, как у Вани. А глаза голубые. И нос немного вздёрнутый.

— Моя двоюродная сестра, — сказал Ваня. — Позови прадедушку, Лена! — строго приказал он девочке.

Лена в ответ показала брату язык. И пропела на всю улицу:

— А прадедушки-то нет! Ага! А прадедушки-то нет! Ага!

— А где наш прадедушка? — так же строго спросил Ваня, делая вид, что не замечает её выходки.

— Не знаю.

— Хорошо, тогда я поищу его. А ты пока займи гостя.

— А как тебя занимать? — спросила Лена.

Они с Игорем сидели друг против друга в большой комнате. В ней стояла полированная мебель, какую Игорю приходилось видеть у многих московских знакомых. Над диваном висело несколько застеклённых фотографий. На одной снята была молодая женщина в военной форме. На другой — молодой моряк. Посередине висела фотография самой Лены. Её сразу можно было узнать. У девчонки на портрете такое выражение лица, будто она вот-вот высунет язык.

— Это я! — гордо сказала Лена. — Ты знаешь, какая я знаменитая?

— Чем же ты прославилась? — спросил Игорь.

— А тем, что про меня в газете писали. Ага! И фотографию эту из газеты папа переснял. И мамину тоже из газеты. И свою тоже. Я бы тебе эти газеты показала, только они у мамы в столе заперты. А мама на работе. А папа в плавании. А дедушка с бабушкой на винограднике. Они мне ключ от стола не дают. Потому что я недисциплинированная.

— Правильно делают, — заметил Игорь.

— Ты не огорчайся. Я тебе своими словами расскажу. Хорошо?

— Ну рассказывай, — согласился Игорь.

— Ты знаешь, что была война? — спросила Лена. — Большая война с фашистами?

— Кто же этого не знает? — усмехнулся Игорь.

— А моя мама, Нина Абар, тогда была студенткой и училась в институте на врача. Вот она и пошла на фронт. Добровольно. И спасала там раненых. Она их очень хорошо спасала. И про неё написали в газете. И фотографию поместили. Про неё написали, что Нина Абар, доктор-негритянка из Абхазии, награждается орденом за смелость и отвагу. Понимаешь?

— Понимаю, конечно. Мой отец тоже был на фронте.

— Подожди. Ты ещё не знаешь самого главного. На той же — странице поместили портрет моего папы. И написали о нём то же самое. Только он был не негр и не доктор. А русский моряк. И папа сразу написал маме письмо. Он написал, что на фотографии плохо разглядел её лицо. И хочет сам её увидеть. Когда кончилась война, они встретились…

— И фотография оказалась похожей? — спросил Игорь.

— Не очень. Но они всё равно поженились. И ещё прошло много лет. И вдруг к нам приехал журналист. Он стал снимать не папу и не маму. А меня. И написал в газете, что на Кавказе живёт девочка Лена Петрова. У неё русые волосы и тёмная кожа. А родной язык абхазский. И про меня сразу узнали все на свете. Ага! Но русский язык для меня тоже родной.

В комнату вошёл запыхавшийся Ваня.

— Сбегал на виноградники, — сказал он Игорю. — Оказывается, прадедушка ушёл навестить кого-то в больницу. Сходим туда, а? Это совсем близко.

— Ну сходим, — согласился Игорь.

— Ты хорошо занимала гостя? — спросил Ваня сестру.

— А я его совсем не занимала. Мне некогда было. Я хвасталась! Ага! — закричала Лена.

И долго ещё, пока они шли по деревенской улице, вслед им неслось пронзительное:

— Ага! Ага! Ага!

— Не обижайся на неё, — виновато попросил Ваня. — Лена, конечно, неучтивый человек. Но она ведь не очень взрослая. Раньше она была неплохой девчонкой. Её немного испортила слава.

СЕРДИТАЯ ТАМАРА

— Не пущу! — закричала девчонка. — Посторонним нельзя!

Растопыренными руками она загородила больничные ворота. В слишком большой, не по росту, пижаме и спадающих с ног тапках она казалась очень смешной. И в то же время очень сердитой.

— Нельзя! — низким гортанным голосом повторила она. И подозрительно покосилась на Ваню и Игоря тёмными, диковатыми глазами.

— Ты что? Директор больницы? — спросил Игорь. — Ты чего командуешь? — Он потянул к себе дверцу ворот.

Девчонка оттолкнула его.

Игорь хотел было ей как следует наподдать, но Ваня осторожно тронул его за плечо:

— Уважающий себя мужчина не станет связываться с глупой женщиной, — сказал он шёпотом.

— Что здесь происходит? — Ворота неожиданно открылись с внутренней стороны. К ребятам вышла стройная, маленькая женщина в белой шапочке и белом халате. Эта накрахмаленная белизна подчёркивала тёмный цвет её волос и кожи. У женщины было узкое лицо, нос с горбинкой, очень большие, блестящие, чёрные глаза.

— Кажется, Тамара вас побила? — снова спросила женщина. — Ну, что ты молчишь, Ваня?

— Не побила, а только собиралась, — хмуро ответил Ваня. — Просто опозорила перед гостем.

— Что ты! Она чудная девочка.

— Вот уж нет! — вырвалось у Игоря. — В жизни не встречал такой злюки.

— Это у неё игра. Она сама себя назначила сторожем при больнице и следит за порядком. Тамара, а ведь ты уже давно гуляешь. Пора ложиться. На сегодня достаточно, дорогая, — ласково сказала женщина девочке, и та беспрекословно пошла к дому.

Только теперь Игорь заметил, что одна рука и шея у неё забинтованы.

— Значит, ты, Ваня, привёл приятеля знакомиться с нашей новой родственницей? — спросила женщина.

— С какой родственницей? — не понял Ваня.

— Вот с этой самой Тамарой.

— Я ничего не знаю, тётя Нина.

Игорь сообразил, что это доктор Нина Абар, мать Лены, портрет которой он недавно видел у них в доме. Портрет в самом деле был не очень похожий. В жизни Нина куда красивее.

Она взволнованно начала рассказывать.

Неделю назад двое ребятишек в сванском селе затеяли новую игру: в охоту.

— Я буду козлёнок, а ты охотник, — предложила Тамара младшему братишке, — согласен?

Братишка осторожно прокрался в дом, снял двустволку, висевшую над отцовской кроватью, прицелился в сестрёнку и пошёл на неё, распевая весёлую песенку:

Я смелый, удачливый, лучший охотник.

Все звери бегут от меня!

Тут он споткнулся и нечаянно нажал курок. Прогремел выстрел. Тамара упала.

Когда по крутым тропинкам девочку на руках принесли в больницу и положили на операционный стол, она уже не дышала.

Неужели никогда маленькая сванка не пойдёт в школу? Не будет петь, смеяться, играть с братишкой?

Ещё в годы войны доктор Абар, как злейшего врага, возненавидела смерть. С ней воевала она и в госпитале, и в партизанском отряде. Когда делала операции под гул бомбёжки.

Целые сутки просидела Нина возле девочки. Сначала она перелила ей свою кровь. Сердце Тамары еле слышно забилось. Но это была ещё не победа.

Три раза останавливалось сердце Тамары. Ей снова вливали кровь. Санитарка тётя Дуся, медицинская сестра Мери, больничный шофёр Ашот породнились с Тамарой в эту ночь…

Только неделя прошла. А Тамара уже норовит с кем-нибудь подраться. Скоро она совсем поправится. Отчаянная девчонка! Её новые родные никак не решат: к кому первому Тамара поедет в гости.

К тёте Дусе? Она хочет в отпуск взять Тамару в родную Рязань. Или к Ашоту в армянское село? Или к грузинке Мери? Но, наверно, правильнее всего ей сначала погостить у доктора Абар.

А пока что в ближайшее воскресенье все: тётя Дуся, Ашот, Мери и Нина Абар — приглашены к родителям Тамары. Они, конечно, поедут.

А ведь Нина Абар ещё помнит времена, когда самый смелый человек не решился бы запросто посетить сванов. Они жили в отдалённых деревушках, в каменных башнях. И каждая башня-крепость была готова к долгой осаде. К нападению врагов. А врагами чаще всего считались жители соседней деревни. И никто из них не знал, с чего началась бессмысленная вражда, жестокая и нелепая кровная месть…

Ваня вспомнил, зачем они с Игорем пришли в больницу.

— Тётя Нина, а где прадедушка?

— Он недавно был здесь. Принёс Тамаре в подарок куклу и ушёл. Сказал, что хочет погулять в заповеднике, — ответила Нина Абар и поспешила к своим больным.

ПОСЛАНИЕ ОТ ПРЕДКОВ

Игорь и Ваня остановились возле автобусной остановки. Знак её, голубая буква «А», был просто-напросто нарисован на высоком валуне. Вдали, в хвосте пыли, мелькнул уходивший автобус…

— Не повезло. Теперь долго ждать придётся, — вздохнул Ваня.

— Что ты! Долго я не могу, — сказал Игорь. — Мне нужно на стоянку вернуться.

— Не беспокойся. Познакомишься с моим прадедушкой, и я тебя провожу в бухту самой короткой дорогой.

Ваня выбежал на середину шоссе. Приложив руку козырьком ко лбу, он внимательно вглядывался в даль. Высматривал попутную машину.

Игорь присел возле валуна. Отсюда, с пригорка, хорошо видна была Ванина деревня. Двухэтажные дома с открытыми террасами, обвитые зелёными и тёмно-красными плетями вьющихся растений, оттенённые развесистыми магнолиями, мелколистными лавровыми деревьями.

Совсем близко над деревней нависли белые горные вершины. Даже в такой зной на них не таял снег. А далеко внизу синело Чёрное море.

Ваня поднял руку. Выехавший из-за поворота «газик» остановился, дрожа облинявшими боками.

— Вам куда, ребята? — спросил пожилой человек в трусиках и соломенной шляпе, сидевший за рулём.

— В заповедник, — ответил Ваня.

— Не по дороге… Постой-ка, парень, а ты не внук ли деда Ивана Абара?

— Правнук. А я вас тоже помню. Вы к прадедушке приходили песни старые записывать, да? Вас зовут Алексей Тимурович.

— Это близко к истине, — согласился Ванин собеседник. — А в заповедник вам зачем? На прогулку собрались?

— Нет, что вы! — возразил Ваня. — У нас там важное дело.

— Вот как? Дело чести? — очень серьёзно спросил Алексей Тимурович.

— Дело чести! — так же серьёзно ответил Ваня.

— Тогда я сейчас спущусь к морю. Узнаю, как там поживают мои мальчики. А потом подброшу вас, идёт?

Игорь и Ваня торопливо полезли в машину,

На пляже было жарко. Куда жарче, чем утром, когда Игорь загорал. Наверно, потому, что давно уже наступил полдень. Или потому, что это был совсем другой, широкий, песчаный пляж посреди города.

Плечистые мужчины в резиновых масках — трубки от этих масок тянулись к висевшим у них за спиной аквалангам — торопливо погружались в море, ударив на прощание по воде толстыми русалочьими хвостами.

Такой же акваланг был и у туристов, с которыми Игорь приехал сюда. Но сколько Игорь ни выпрашивал, ему ни разочку не дали его надеть. Оказывается, есть строгие правила: прежде чем получишь в руки акваланг, изволь сдать экзамены на умение с ним обращаться. А к экзаменам допускают только с шестнадцати лет.

Знал об этом, конечно, и Ваня. Он проворчал вполголоса:

Отсюда, с пригорка, хорошо видна Ванина деревня.

— Ох, уж эти взрослые! Всё интересное на свете хотят забрать себе.

И с досадой повернулся к морю спиной. Игорь последовал его примеру.

— Чего хорошего в аквалангах, скука одна! — пытался Игорь обмануть себя и Ваню.

Но тут откуда-то из моря послышался ликующий возглас:

— Эге! Эге-ге-ге!

По мелководью, размахивая сорванными ластами и маской, бежал высокий человек. Густая борода казалась приклеенной на его круглом, совсем мальчишечьем лице.

Он протянул Алексею Тимуровичу раскрытую ладонь, на которой лежал какой-то маленький, тусклый кружок.

— Ура! — закричал Алексей Тимурович, поднеся кружок к глазам.

Вое, кто оставался на пляже, окружили бородатого. Его обнимали, хлопали по плечу, поздравляли.

— Ну и чудаки! Нашли чем восхищаться. Какой-то несчастной железкой, — шепнул Игорь Ване.

Алексей Тимурович услышал.

— Дорогой мой, мне тебя жаль! — сказал он. — Ты не можешь разделить нашей радости, потому что совершенно не понимаешь, что здесь происходит.

— Чего ж тут не понять! — обиделся за Игоря Ваня. — Я тоже нырять люблю. Недавно знаете какой камень отыскал: как зебра полосатый,

— Камень! — воскликнул Алексей Тимурович. — А мы только что обнаружили послание от твоего прапрапрадеда.

— От кого? — Ваня широко раскрыл глаза.

— Скажем более точно: от далёкого предка. Ну, что вы оба так уставились на меня? Всё очень просто: мы ищем под водой развалины древнего города. Примерно две тысячи лет назад его затопило море.

— А при чём же тут какой-то предок? — спросил Игорь.

— Ты знаешь, что за люди жили здесь две тысячи лет назад? Как они выглядели? Чем занимались? Откровенно говоря, я тоже ещё очень мало о них знаю.

Известно только, что город этот в древности назывался Диоскурией. И находился он вблизи теперешней столицы Абхазии — Сухуми. То есть вблизи того самого пляжа, где мы с вами ведём сейчас нашу приятную беседу.

В Диоскурию приходили корабли из разных стран мира. Они привозили масла, пряности, статуэтки. Об этом нам рассказали осколки глиняных сосудов и разные вещицы, найденные на дне морском. Ещё больше могут поведать старинные монеты. На них ведь обычно чеканили портрет правителя той страны, где монета была выпущена, его имя, порой и дату. Поэтому я и назвал монетку, которую мы сейчас нашли, письмом от далёкого предка.

— А разве Ванин предок мог эту монетку в руках держать? Негры же в Африке всегда жили, а не в Абхазии? — спросил Игорь.

— Ты в этом убеждён? А вот древнегреческий историк Геродот писал, что встречал в Диоскурии много негров, постоянных жителей этого города, — возразил Алексей Тимурович. — Да и неудивительно: негры считались тогда отличными мореплавателями. Почему им было и не поселиться в большом порту?

Игорь удивлённо поглядел на Ваню.

— А я думал, ты нахвастал, что ваша семья всегда здесь живёт, — признался он.

— Ну, в интересах истины должен добавить: некоторые учёные предполагают, что негры появились на Кавказе значительно позднее, — сказал Алексей Тимурович. — Примерно в годы правления царя Петра Первого. Один богатый вельможа будто бы выписал себе из Африки негров-слуг. Они стали болеть в непривычном климате. Он и отправил их в своё кавказское поместье.

Игорь спросил:

— Я всё-таки не понимаю: кто же прав? Эти учёные или тот, как его, Геродот?

— Очень может быть, что все правы, — задумчиво сказал Алексей Тимурович. — Возможно, вельможа потому и послал сюда негров, что знал: на Кавказе есть негритянские деревни. А они были совсем ещё недавно. Теперь-то у нас всюду в посёлках смешанное население… Мы живём одной семьёй.

ТЫ СЛЫШИШЬ, КАК ПОЮТ ДЕРЕВЬЯ?

— Ваня, не сердись, но мне давно пора вернуться! — сказал Игорь. — Мы прошли уже почти весь заповедник, а прадедушки твоего не видно.

— Пойдём ещё вот по этой, последней аллее, — попросил Ваня, — прадедушка очень любит по ней гулять.

Мальчики вышли на широкую аллею. По обеим сторонам её были посажены кусты роз. Сзади, за розами, виднелись целые заросли бамбука, ровные ряды сосен.

В заповеднике дружно росли деревья со всех концов мира. Остроконечные кипарисы, лохматые пальмы самых необычайных разновидностей, голубые дубы.

А вот посетителей было немного. Уж очень в этот предвечерний час палило солнце. На скамейке впору было не отдыхать, а печь пироги.

— Ты слышишь? — спросил Ваня.

— Что?

— Как поют деревья? Когда я был маленький, отец часто водил меня сюда и научил слушать их голоса, — объяснил Ваня. — Ты знаешь, чем их слушают?

— Какой-нибудь хитрой машиной? — предположил Игорь.

— Нет! Обыкновенным носом. У растений, как и у птиц, есть у каждого своя песня.

Игорь старательно понюхал ближайший колючий кустик, но не почувствовал никакого запаха.

— Он немой! — заявил Игорь.

— Э, просто у тебя немножко глухой нос. А песня у этого куста правда очень тихая. У него бутоны ещё не раскрылись.

Они уходили всё дальше в дебри заповедника. Аллее роз, казалось, не было конца.

Здесь были кусты с вишнёвыми пушистыми цветами и кустики со скромными, бледно-розовыми соцветиями. Розы жёлтые, чайные, сменялись ярко-красными, потом коричневатыми и, наконец, белыми, как бумага.

Серебристая пчела с басовитым жужжанием летела над кустами.

Игорь махнул на неё рукой.

— Не бойся, она не ужалит. В Абхазии пчёлы очень миролюбивые и людей не трогают. Видишь, какой у неё цвет красивый? А зовут её абхазянка, — сказал Ваня.

Игорь шёл следом за Ваней и по его примеру, низко наклонившись, старался услышать голос каждой розы.

Сначала он почувствовал слабый и как будто совершенно одинаковый аромат. Потом постепенно стал различать резкий, пряный запах чайной розы. Еле слышный, словно вкрадчивый, запах белой. Свежий, будто после только что прошедшего дождя, высоко поднимающийся над кустом запах вишнёвых роз.

Но ко всем этим запахам примешивался один влекущий к себе сильный запах.

Аллея уже кончалась. За ней виднелась недавно скошенная полянка. На поляне не росло ни одного цветка. А между тем запах слышался оттуда. Только уткнувшись носом в растрёпанную копёнку травы, Игорь понял, что самую громкую песню пело молодое сено…

Поглядев на Игоря, Ваня повалился в траву и заболтал в воздухе ногами.

— У тебя… У тебя весь нос жёлтый от цветов ной пыльцы! — еле выговорил он сквозь смех.

Но он и сам — выглядел не лучше. Пыльца особенно выделялась на тёмной коже, расцветив лицо Вани пёстрым узором.

Вдоволь насмеявшись, Игорь спросил:

— Ваня, а где же твой прадедушка?

Ваня сокрушённо развёл руками. Потом вдруг подскочил на месте и хлопнул Игоря по плечу.

— Знаю! Точно знаю, где сейчас прадедушка!

КОГДА МУЖЧИНАМ НЕ СТЫДНО ПЛАКАТЬ

— Подожди, — шепнул Ваня Игорю. — Прадедушка очень сердится, если ему мешают репетировать.

Мальчики стояли под окном клуба, круглого каменного дома с висячими балконами. Игорь обратил внимание на большое объявление, приклеенное к дверям: «Продолжается приём в хор долгожителей. Принимаются лица в возрасте от ста лет и старше. Запись и прослушивание голосов — у старосты хора тов. Ивана Абара».

Подтянувшись на подоконнике, Ваня заглянул в окно клуба.

— Э, Игорь! Занятия-то уже кончились. Там только дедушка и прадедушка! Идём к ним!

На сцене просторного белого зала, возле раскрытого рояля, стояли два человека. Оба были немолоды, но ни одного, пожалуй, нельзя было назвать стариком. Слишком статны были их фигуры, развёрнуты плечи и почти лишены морщин белозубые лица.

У того, что повыше ростом и, кажется, постарше, кожа была шоколадного оттенка. Кольца чёрных волос короной поднимались над большим выпуклым лбом. Разгневанный чем-то, он наступал на своего смущённого собеседника, у которого на тёмном, блестящем лице скользила виноватая улыбка.

— Мальчишка! — кричал высокий. — Позволяешь себе опаздывать на репетиции! Забыл, что я, можно сказать, по знакомству принял тебя в хор: ведь тебе ещё и девяноста пяти не исполнилось.

Бормоча какие-то оправдания, младший отступал от старшего.

— Больше не буду, даад! Клянусь, это в последний раз. Я же по делу задержался: помогал своему соседу строить дом.

— Чтобы этого не было! Ты позоришь свой род! — сурово сказал старший и отвернулся.

Младший почти выбежал из зала. Проходя мимо мальчиков, он озорно подмигнул Ване.

— Здорово досталось дедушке, — посочувствовал Ваня и почтительно поздоровался со своим прадедушкой: — Добрый вечер, даад!

Лицо Ивана Абара мгновенно изменило выражение. Оно стало лукавым и добрым. Игорь понял, что сердился на своего сына он больше для вида.

— Даад! Это мой друг Игорь. Он на несколько дней приехал к нам из Москвы, — сказал Ваня.

Иван Абар величественно наклонил свою большую гордую голову.

— Мы рады видеть тебя, дорогой гость. Жаль, что ты намерен пробыть у нас так недолго. Однако в зале душно. Идёмте на свежий воздух.

Он вывел мальчиков в сад за клубом. Сел на лавочку под эвкалиптом и достал из кармана маленькую пилку и кусок твёрдого дерева.

— Извини меня, дорогой гость. Мои руки не могут лежать без дела. Но они не посмеют помешать нам беседовать. О чём ты хотел спросить меня?

— Прадедушка, он просто хотел посмотреть на вас. Он не поверил, что вам уже сто восемнадцать лет.

Иван Абар громко, совсем по-детски рассмеялся.

— Я должен показать твоему другу свой паспорт?

— Нет, нет, что вы! Теперь я верю, — торопливо сказал Игорь.

— Наверно, у тебя всё-таки есть о чём спросить меня, а? Все люди, которые со мной встречаются, задают мне вопросы. Они думают, что долгожители мудры. И, как знать, может быть, они не очень ошибаются?

— Я правда хочу задать вам один вопрос, — признался Игорь. — Он для меня очень важный. Скажите, пожалуйста, что мне сделать, чтобы сильно загореть?

— А зачем тебе это нужно? — спросил в ответ Иван Абар.

— Я натрепал ребятам с нашего двора, что иду в туристический поход со студентами. И что мы побываем на Кавказе, в таких жарких местах, где кожа у людей сразу обугливается. Если я вернусь с бледной кожей, меня лгуном станут звать.

— О, это серьёзное дело! — согласился прадедушка. — Я дам тебе верный совет. Человек всего на свете может добиться, если не сидит на месте и не ждёт, пока ему свалится в рот сладкая виноградина. Вы с Ваней сегодня много прошли по солнцу?

— Очень даже, — сказал Ваня.

— Ну вот твой друг и загорел. Да так, что лучше и пожелать нельзя.

Игорь посмотрел на свою руку. Действительно, за этот день его кожа сильно потемнела. Конечно, до Вани ему далеко. Но ребята во дворе уже не смогут над ним смеяться.

— Да, чего бы ты ни хотел добиться, какую бы дерзкую цель себе ни поставил, упорно двигайся к ней — и всего достигнешь. Это говорю вам я, Иван Абар, человек, который прожил сто восемнадцать лет и намерен прожить не меньше, — торжественно сказал прадедушка. — Только важно, чтобы это была благородная цель. Да. Однажды, когда я был молодой, я об этом забыл. И вышло нехорошо…

— Расскажите, даад, — попросил Ваня, усаживаясь поудобнее на скамейке.

— Ну, что яс… Как я уже сказал вам, я был тогда молод. И моя жена, а твоя незабвенная прабабушка, тоже была молода. И правили тогда ещё цари. А у нас, на Кавказе, большим начальством был родственник царя принц Ольденбургский, лысый, курносый старик с беспокойным характером.

Однажды пронёсся слух, что он приглашает к себе на работу по два человека из всех племён и народов Кавказа. Это должна быть красивая девушка и такой же красавец парень. Да. И случилось так, что мы с прабабушкой попали на эту работу. Деньги нам, понимаешь ли, были не лишними. Я как раз собирался купить коня…

Ну, вот. Управитель принца велел нам нарядиться в самую лучшую нашу одежду и приври нас в парадную залу дворца. Это была большая нарядная комната, разукрашенная дорогой посудой, убранная цветами. Ну, как сейчас украшают столовые в санаториях.

Управитель сказал, что работа у нас будет очень лёгкая. В час, когда у принца соберутся гости, мы должны парами медленно двигаться по комнате. Чтобы гости могли нас как следует разглядеть. Вот и всё.

«Мне не нравится такая работа», — шепнула твоя прабабушка. Но она была совсем ещё девчонкой, и я не стал её слушать. Уж больно хотелось мне купить коня!

Устроили репетицию. И на неё явился сам принц. Он нюхал табак из золотой табакерки с царским портретом и громко чихал. А потом велел, чтобы, уходя из комнаты, мы низко кланялись ему и целовали руку. Как своему владыке.

Тут я вспомнил старую абхазскую поговорку: «Если скажешь кому-нибудь «мой владыка» — услышишь в ответ «мой раб»!»

И я отказался от этой работы. Потому что абхазцы никому не кланяются.

«Какой же ты абхазец? — удивился принц. — Ты — негр. Арапчонок!»

«Да, — сказал я ему, — ты не ошибся, принц. Я— негр! Но я абхазский негр, а мы, абхазцы, в рабство не продаёмся!»

Да. Так я сохранил честь и потерял коня. А управитель закричал мне вслед:

«Ты ещё наплачешься, дерзкий мальчишка!»

Он, видно, не знал, что абхазцы никогда не плачут. Даже тяжело раненный, истекая кровью, абхазец должен сохранять на лице улыбку. А если боль будет особенно сильной, друзья сыграют ему на самодельной скрипке. И струны станут плакать вместо него… Да. А всё-таки я два раза в жизни плакал, — признался Иван Абар, — но тут были такие случаи, когда и мужчине плакать не стыдно.

Первой раз это произошло, когда я был ещё молод. Мне исполнилось восемьдесят пять лет. Праздничный обед готовил ныне уважаемый повар Константин Тариэлович. Он лишь начинал учиться своему искусству и насыпал во все блюда столько перца, что слёзы разом потекли и у меня, и у всех гостей. Ну, а потом и у неудачливого повара. Так ему от нас досталось.

А второй раз я плакал совсем недавно. И по-настоящему. В мою деревню приехал человек из Америки. Секретарь американской компартии.

Этот негр, который мог бы быть моим внуком, долго ходил по улицам, гладил тонкими пальцами виноградные лозы. А потом он сказал мне:

«Мистер дед Абар, камрад Иван! Недавно я видел дома, в Америке, убитых негритянских девочек. Их убили только за то, что у них такая же кожа, как у нас с тобой. Как я счастлив узнать людей, которые даже не понимают, что оттенок кожи имеет какое-то значение в жизни. Как я счастлив видеть негров, не затаивших горькой обиды. Я гляжу на вас и никак не могу наглядеться!»

И тут я почувствовал, что на лицо мне словно упали морские брызги. И солёные дорожки побежали к усам…

Этот человек с широко открытыми глазами был слеп. Совсем слеп. Он потерял зрение много лет назад, в сырой тюрьме. И он проделал такое большое путешествие, чтобы только увидеть мою деревню…

Дед Абар отвернулся и принялся старательно строгать пилкой кусок дерева.

— Что ты делаешь, прадедушка? — спросил Ваня.

— Разве ты не видишь? Выпиливаю спутник. Игрушечный, конечно. Для моих праправнучат, — объяснил дед Абар и углубился в свою работу.

ПАНИКА ОТМЕНЯЕТСЯ

В море поблёскивали светлячки. На пустом пляже валялся опрокинутый ветром зонтик. Туристы ещё не вернулись…

Над давно потухшим костром висели закопчённые котелки с каким-то чёрным липким порошком на дне. Даже сам мудрый прадедушка Абар вряд ли смог бы объяснить, где было пшено, а где компот.

— Ой! Что же делать! — испугался Игорь. — И времени нет новый ужин сварить. Они вот-вот вернутся! Зачем только на обратном пути мы снова заходили к Константину Тариэловичу! Сами-то поужинали, а туристы из-за меня останутся голодными!

— Не стоит огорчаться, — равнодушно сказал Ваня. — Поголодать иногда полезно. Давай лучше помоем кастрюльки.

С помощью песка и жёсткой травы он за несколько минут уничтожил следы преступления. Многострадальные бока походных котелков стали под его ловкими руками такими светлыми, какими были разве лишь в далёкой молодости на полках магазина.

Игорь не принимал участия в этой работе. Отвернувшись, он глядел на море.

— Мне пора, — сказал Ваня. — Завтра с утра пойду убирать виноград.

— А я завтра утром уеду домой, — грустно ответил Игорь, — и, может, никогда в жизни больше не побываю в Абхазии.

— Э! — сказал Ваня. — Кусочек Абхазии ты увезёшь с собой, в сердце. Я уж постарался, чтобы он к тебе туда попал. У нас полагается дарить гостю самое дорогое, что имеешь. Вот я и подарил Апсны. Страна Апсны. Так по-абхазски называется место, где ты провёл этот день. Абхазия…

Ваня пожал Игорю руку и ушёл.

Вскоре с плеском приплыл катерок. Из него высыпали студенты. Игорь не пошёл им навстречу. Он стоял на берегу так неподвижно, что его не сразу заметили.

— Вни-ма-ние! Без па-ни-ки! — закричала Майя, размахивая посохом. — Куда делся мой племянник? — И в её голосе послышалась настоящая тревога.

Несколько студентов — наверно, самые голодные — подбежали к костру. Зазвенели крышки котелков.

«Сейчас они увидят, что там ничего нет», — с ужасом подумал Игорь.

Но неожиданно он услышал восторженный вопль.

— Пища богов!

Студенты наперебой накладывали себе в тарелки и ели за обе щеки.

— Какие вкусные лепёшки!

— Откуда он взял копчёное мясо?

— Ну, и молодец твой племянник, Майка!

— Вни-ма-ние, без па-ни-ки! — повторила Майя. Она готова была уже отправить своих друзей на розыски, но тут наткнулась на Игоря. — Почему ты молчишь? У тебя не солнечный удар? Ты не утонул? Если б ты знал, как я волновалась, что оставила тебя одного, — зачастила Майя. — И откуда ты научился так хорошо готовить?

Игорь не ответил. Он догадался, что недаром Ваня о чём-то таинственно шептался на прощание с Константином Тариэловичем и взял у него какой-то набитый до отказа рюкзак. Он сумел незаметно для Игоря пронести еду и положить её в котелки…

Игорь всегда гордился, что он москвич. Но сейчас, слушая мягкий шум прибоя, он вдруг очень пожалел, что не родился, как Ваня, абхазским негром.

Он перебирал в памяти все события минувшего дня. Вспоминал людей, с которыми познакомился благодаря Ване.

Вспоминал горы… Он знал, что сколько ни проживёт на свете, никогда не забудет Абхазию, страну Апсны. Хотя успел пройти по ней всего каких-нибудь три шага.

А потом он подумал: ведь они с Ваней из одной большой страны. И, значит, Ваня немного москвич, так же как Игорь немного абхазец. И от этой мысли разлука показалась Игорю не такой тяжёлой.

Мануш-Вартуш

Повесть

ТРЕПЕЩИТЕ, ШАКАЛЫ!

По утрам морские волны плещутся особенно звонко. Они стучат в окна, в двери, торопят людей: «Скорей, скорей выходите из дому! А то пропустите самое интересное!»

Мануш и Вартуш ничего не хотят пропустить. И поэтому лишь зимние дожди загоняют их под крышу. Обычно девочки и спят во дворе на широкой тахте, укрываясь вдвоём одним мягким ковром.

А сегодня они всю ночь не спали. Сторожили свою улицу. Конечно, улица вряд ли может сбежать. Или уйти на полчаса поболтать с соседним переулком. А всё-таки сторожить её нужно. Особенно сейчас, в конце лета.

Ночью по улице разгуливают совсем другие прохожие, чем днём. Они ступают неслышной походкой. А в глазах у них горят зелёные и жёлтые фонарики. Это разбойники.

Ловкие лапы быстро прорывают лаз под курятником. Схватив в зубы несчастного петуха, разбойник вприскочку улепётывает в горы. И там во всё горло запевает торжественную песню. Голос у него скрипучий. Музыкального слуха нет и в помине. И слушать такую песню очень противно.

— Опять шакалы что-то натворили! — возмущаются разбуженные их воем люди. — И когда только мы отвадим этих зверюг от деревни?

А как их отвадишь? На улице Мануш и Вартуш нет ни одного охотника. А в деревне нет больше улиц. Правда, у дяди Саркиса, у того, что живёт в большом доме с цветными стёклами, имеется сетка для ловли птиц. Он каждый вечер очень аккуратно расстилает её возле своей калитки и даже кладёт приманку. Но за всё время в сеть попался только Сэрик, серый кот бабушки Нато.

По словам бабушки, кот так разобиделся, что перестал ловить мышей. И бабушка Нато с тех пор не разговаривает с дядей Саркисом.

А что же всё-таки делать с шакалами? Особенно сейчас, в конце лета, когда у них подросли прожорливые шакалята?

Очень просто: их надо гонять. Как услышишь тревожное клохтанье кур — беги к курятнику и изо всей силы бей палкой в железный лист. Шакала только и видели!

Этот способ придумали ребята. Им он очень нравится. Вот уже две недели — с того самого дня, когда они вышли на первое дежурство, — разбойники не смогли поживиться ни одним цыплёнком. Но взрослым, к сожалению, шум мешает спать. Некоторые спросонья думают, будто в деревне начался пожар. Так что ребят полностью одобряет только глуховатая бабушка Нато.

А гонять шакалов весело и нетрудно. Они вообще очень боятся людей, даже самого маленького ребёнка.

Мануш и Вартуш, конечно, не маленькие. Им недавно исполнилось по десять лет. Поэтому им и разрешили дежурить. И ещё потому, что они очень об этом просили.

Ночь была длинная. Куда длинней, чем день. Море стало совсем тёмным. И словно посапывало во сне. Надо ж когда-нибудь и ему отдыхать!

И облака будто искупались в ночном море. Тоже сделались чёрными. А луна вообще куда-то ушла. Как нарочно, такая ночь в дежурство Мануш и Вартуш!

Они уселись на лавочке возле дома дяди Саркиса и стали ждать шакалов.

Дом дяди Саркиса стоит как раз посередине улицы. Здесь лучше всего караулить ночных разбойников. К тому же у дяди Саркиса много отлично откормленных кур, индюков и цесарок. Есть у него и маленькие, визгливые поросята. Соблазнительный ужин для шакалов. Почему же они не идут?

Спит деревня. Но тёмный воздух словно весь прочерчен шорохами. Шелестят ветки. Листья с треском бьют друг друга по ладоням. Ворочается на ветке какая-то птица, страдающая бессонницей.

— Мануш, ты заснула? — шепчет Вартуш.

— А? Нет…

— Мануш, а может, пойдём домой? Шакалы, наверно, не придут…

Мануш не отвечает и не двигается.

Но Вартуш не может спокойно сидеть на месте. Она громко зевает. Вертится. Толкает сестру. Вдруг ей приходит в голову замечательная мысль.

Она соскальзывает со скамейки.

— Куда ты, Вартуш?

— Тсс! Молчи! Сейчас вернусь. У меня важное дело.

Мануш ждёт. Долго, терпеливо. Но сестрёнка не возвращается.

Незаметно к Мануш подкрадывается дремота. Она знает, что спать нельзя. Что вся деревня засмеёт сторожей, если застанут их спящими. Что шакалы в самом деле могут прийти.

Мануш трёт глаза. Щиплет себя за щёку.

Где-то за забором послышался странный голос. Он глухо проговорил:

«Ио! Ио! Ио!»

Вслед за тем закудахтали куры. Забулькали индюки.

Мануш забила в железный лист. И тут прямо на неё из темноты выбежал какой-то зверь. Он бежал, должно быть, на задних лапах, и во лбу у него горел один яркий глаз.

Свет ударил Мануш в глаза.

«Та-ак! — пронзительным голосом сказал зверь. — Та-ак, та-ак!»

И глаз его потух.

ГДЕ У ПАВЛИНА ХВОСТ?

Мануш и Вартуш проспали до обеда. Когда старшая сестра Ануш поднесла к их тахте низкий столик, на котором дымился в тарелках суп с душистой травой, Вартуш сразу вскочила и, не умывшись, взялась за ложку.

А Мануш долго расчёсывала косы, завязывала в них ленточки. Потом долго мылась, чистила сандалии.

— Вот копуха! — рассердилась Ануш. — Вартуш уже со второй тарелкой управилась. Просто удивительно: вы же близнецы, а характеры у вас ну прямо противоположные.

— А у кого лучше? — спросила Вартуш.

— Легче ответить, у кого хуже. Смотри, какая ты неряха! Весь стол залила, — снова заворчала Ануш.

В этом году в колхозе разбили большой яблоневый сад. И родители целый день проводят в нём. Ухаживают за молодыми саженцами. А дома хозяйничает Ануш. С тех пор как сестра перешла в восьмой класс, она изо всех сил старается показать, что стала совсем взрослой. Ох уж эта Ануш!

— Та-ак! Та-ак! — послышался за калиткой очень знакомый голос. И во двор вошёл сосед, дядя Саркис. Под мышкой он нёс что-то пёстрое.

Дядя Саркис маленький, полный и красный, как перец. И сердитый он сейчас тоже, как перец.

Дядя Саркис опускает свою ношу посреди двора. Да это же Пава! Знаменитый павлин дяди Саркиса. В гостях он ведёт себя так же, как дома. Широко распускает свой переливчатый хвост и самодовольно косится на людей: «Ну, восхищайтесь же! Почему вы мной не восхищаетесь?»

— Вот эта! — тычет пальцем дядя Саркис прямо в лицо Мануш,

— Видишь? — многозначительно спрашивает дядя Саркис и указывает Ануш на своего павлина.

— Вижу, — недоуменно отвечает Ануш.

— А где его хвост? — вопрошает дядя Саркис.

— Сзади…

— И это, по-твоему, хвост? В нём не хватает по крайней мере трёх самых красивых перьев! — яростно жестикулирует дядя Саркис.

— Куда же они делись? — удивляется Ануш.

— Об этом спроси у своих милых сестриц!

Ануш сдвигает густые чёрные брови.

— Что вы опять натворили, Мануш-Вартуш?

Девочки молчат. При этом Вартуш опускает голову. А Мануш прямо смотрит в глаза дяде Саркису.

— Не обе! Не хочу брать греха на душу! Хвост у павлина хотела вырвать одна девчонка. Она перелезла ночью через загородку. Но я вовремя услышал и выбежал с фонарём. А похищенные перья только что нашёл на дорожке возле моего дома. Вартуш пыталась их унести. Вот эта! — тычет пальцем дядя Саркис прямо в лицо Мануш.

Девочка молча качает головой.

Ануш невысокого мнения о своих младших сестрёнках. Но она справедлива. И поэтому очень вежливо говорит дяде Саркису:

— Вы, наверно, чуточку ошиблись. Наверно, павлин сам как-нибудь потерял перья.

Возмущённо махнув рукой, дядя Саркис подхватывает своего павлина и удаляется, бормоча на ходу, что от «этих людей» ничего другого и ожидать нельзя.

Он очень вспыльчив, но быстро отходит. И уже от калитки дядя Саркис мирно спрашивает:

— Почём вы нынче сдаёте комнаты курортникам? >

— Мы не сдаём, — отвечает Ануш, — ведь дом у нас небольшой. И ещё… Родителям это не нравится — сдавать.

Дядя Саркис улыбается и снова машет рукой. На этот раз пренебрежительно. И с гордостью ласкает своего павлина.

«И-о!» — кричит Пава, вертя голубой головкой.

ПОЧЕМУ НАС ПУТАЮТ?

В ложбине, между двумя белыми скалами, у Мануш и Вартуш тайник. Там можно укрыться и переждать грозу, когда на тебя сердятся взрослые. Хорошо сидеть и просто так. Думать…

Мануш вышивает на пяльцах настенный коврик. Она начала его ещё в прошлом году и с тех пор очень мало продвинулась. И неудивительно! Мануш вышивает Буратино, сидящего под эвкалиптовым деревом. Сначала она вышила ему нос серыми нитками. Он получился совсем незаметным. Мануш вырвала серые нитки и вышила нос жёлтым.

— Это же гусёнок, а не Буратино! — объявила Вартуш.

Теперь Мануш вышивает красный нос. Ниток у неё много. А нос у Буратино очень длинный. Так что, похоже, это рукоделие никогда не будет окончено.

А Вартуш сидит возле сестры. Кидает в море камешки. И рассуждает.

— Странно, — говорит Вартуш, — отчего нас все путают?

Она пристально смотрит на сестру и недоуменно разводит руками.

— Вовсе мы не так похожи… Ты, Мануш, и в плечах пошире, и повыше меня. Когда мама шьёт нам платья, она всегда добавляет тебе на палец ширины и на палец длины. И глаза у нас разные. У тебя они длинные, лиловые, как кожа спелого баклажана. А мои… Какие у меня глаза, Мануш?

Мануш поднимает голову от вышивки и задумывается.

— Твои глаза круглые. Как два чёрных мячика.

— И волосы у меня всегда растрёпываются, — подхватывает Вартуш, — и ботинки разваливаются вдвое скорей, чем у тебя. И ночью твоя подушка тихонько лежит под головой, а моя обязательно спрыгивает на землю. И говорю я в сто раз быстрей, чем ты… Непонятно, отчего нас путают! — вздыхает Вартуш. — Ведь даже имена у нас непохожие: твоё большое имя — Мано, а моё — Вардуи.

— Мануш-Вартуш! Мануш-Вартуш! — кричит сверху старшая сестра. — Где вы, Мануш-Вартуш?

— Ну, вот! Даже зовут одним именем! Будто мы один человек! — возмущается Вартуш и, как обезьянка, карабкается вверх по скалам.

Мануш не спеша убирает в коробочку нитки, сворачивает вышивку и размеренными шагами поднимается по тропинке к дому.

На этот раз Мануш и Вартуш не суждено было скоро попасть домой. Как всегда, по дороге они взобрались на минутку на старую туту бабушки Нато. Она высокая и развесистая. И видно с неё далеко-далеко.

Отсюда можно увидеть и корабли, скользящие в открытом море. За много километров от берега.

Особенно хорошо смотреть в такой ясный день, как сегодня. Пароход внезапно, словно со дна, выпрыгивает. Вначале он похож на быструю рыбу. А когда подходит ближе, становится остроносой лодчонкой.

Нет, это не лодка! Это большое судно. Видны освещённые палубы. На них, как чёрные буквы на белой странице, рассыпаны пассажиры. Вон нос. Вон корма… И, если очень захочешь, даже капитанский мостик можно разглядеть.

А вот капитана уже не успеешь увидеть. Пароход торопится уйти. Ведь море перед их деревней мелкое. Там нет пристани. И напрасно Мануш и Вартуш машут руками всем людям, проплывающим мимо. Им никогда не отвечают. Может быть, потому, что у девчонок, живущих на морском берегу, глаза зоркие, как бинокли. Где уж обычным пассажирам различить две маленькие фигурки среди зелёных ветвей…

Но сегодня случилось необыкновенное! Мануш и Вартуш помахали какому-то трёхэтажному кораблю и хотели было слезть с дерева, когда вдруг увидели лодку. Она быстро шла к берегу. На вёслах сидел незнакомый человек. У него были такие белые и мелко вьющиеся волосы, словно его только что обдала морская волна и пена так и не успела растаять.

Лодку, должно быть, спустили с парохода, который исчез уже в волнах. А дядька, скорее всего, приехал к ним по делу. Потому что у него не было ни нарядных чемоданов, ни пёстро разрисованной рубашки, какие носят обычно курортники. Только старенькая тельняшка. Рюкзак за плечами. И горшок с каким-то растением.

Мануш и Вартуш выбежали на берег и во все глаза смотрели на приезжего. А он так же пристально уставился на них.

Едва лодка причалила, дядька подбежал к девочкам и удивлённо спросил:

— Вы что, на самом деле такие похожие, или, может быть, у меня в глазах двоится?

— У вас не двоится. Это мы двойняшки, — объяснила Вартуш.

А Мануш подтверждающее кивнула головой.

— Замечательно! — почему-то обрадовался дядька. — Тогда смотрите мне в глаза и отвечайте честно и без утайки: вы ботаники?

— Не-ет. Мы Мануш и Вартуш Степанян. Нас все зовут просто: Мануш-Вартуш.

— А меня зовут дядя Андрей. И мне почему-то кажется, что вы всё-таки ботаники, — задумчиво сказал дядька. — И ещё мне кажется, мы с вами не будем скучать…

СУВЕНИРЫ ДЯДИ САРКИСА

— Ну и тип угодил ко мне в постояльцы! — рассказывал на следующий день дядя Саркис, зайдя во двор к Мануш и Вартуш.

Старшая сестра ушла к источнику за водой. И Мануш-Вартуш развлекались, надевая друг другу на голову самодельную шляпу из зелёных листьев.

— Это вы, что ли, указали ему мой дом?

— Сами же просили посылать к вам всех, кто ищет комнату! — сказала Вартуш. — А зачем приехал этот дядька?

— Говорит, что желает хорошенько отдохнуть после болезни. Попросил поместить его в комнатке попроще. Вот и выбрал в конце концов маленькую терраску, где раньше у нас хранились орехи. И зачем такого человека понесло на курорт? Коли нет денег, сидел бы у себя дома.

Дядя Саркис помолчал. Потом сказал просительно:

— Мануш-Вартуш! Вам всё равно делать нечего. Помогли бы немножко моей дочке, Маро. Я вам за это в воскресенье привезу по городскому пирожному. С кремом!

— Не нужно нам ваших пирожных! — сердито отказалась Вартуш. — Наша мама вкусней печёт.

— А если я вам дам павлинье перо?

— Перо? — переспросила Вартуш, и глаза её заблестели.

— Не нужно нам перьев… — сказала Мануш.

Но Вартуш оборвала её:

— Молчи! Ты ничего не понимаешь! Очень даже нужны! А что мы будем делать, дядя Саркис? Ваш сад полоть?

— Нет. Продавать вазочки. Вот такие штучки, видите?

Дядя Саркис показал им грубо вырезанный из дерева и размалёванный чёрной и красной краской стаканчик. В него вместо цветка было вставлено павлинье перо. По стаканчику вилась затейливая надпись: «Превет с Кавказа».

— Что? Неплохо придумано? — похвастался дядя Саркис. — Где ещё можно купить такой редкий сувенир? Мы с Маро изготовили их пятнадцать штук. Правда, перьев у нашего Павы выпало поменьше. Но некоторые пёрышки мы разрезали на два. Вообще-то, если подумать, и куриное перо можно перекрасить под павлинье. Как вы считаете? Не зря у дяди Саркиса голова сидит на плечах?

Дядя Саркис засмеялся.

— И напрасно вы на меня за эти перья обиделись. Павлин не игрушка. Каждое его пёрышко денег стоит. А вид какой всему дому придаёт! Шикарный вид, верно? Раньше только у разных князей павлины в садах гуляли. А теперь, пожалуйста, и дяде Саркису он по карману. Так на чём порешим, Мануш-Вартуш?

МЫ ТОРГУЕМ

Базар в деревне маленький. Не базар, а базарчик. Он около станции. И идти до него целых два километра. А станция тоже маленькая, полустанок. Поезда останавливаются здесь всего на три минуты.

Но, несмотря на это, базарчик всегда полон продавцов. Покупателей там бывает куда меньше. И продавцы не горюют. Обычно это старушки, которым есть что вспомнить с подругами. А вынесенные на продажу фрукты можно на худой конец съесть самим.

Иной раз сюда приносят продавать и раковины. Круто завитые, совсем свежие, остро пахнущие морской солью и водорослями.

Иногда приводят собаку, чисто вымытую, с красным поясом, повязанным вокруг шеи. Конец этого пояса передадут в руки покупателю. Если, конечно, он найдётся.

Бабушка Нато выносит миску с хачапури. Это ватрушки с горьковатым, приготовленным по особому рецепту творогом.

Случается, предлагают зажаренных кур и маленькие голубцы в виноградных листьях. Но никто никогда не слыхал, чтобы тут продавали павлиньи перья.

Едва Маро, Мануш и Вартуш с вазочками в руках появились посреди базара, их с шумом обступили другие продавцы. Покидав на прилавки свои товары, они заспорили.

— Об-ман-ка! — презрительно сказала бабушка Нато, поджав сухие, тонкие губы. И поправила на голове прозрачный чёрный шарф. С тех пор как много лет назад на войне погиб её единственный сын, бабушка Нато всегда ходит в чёрном.

— Каждый торгует, чем может, — примирительно заметила полная женщина с модной причёской и отправила в рот большой сочный персик. — На вкус, на цвет товарищей нет!

— Надо же додуматься! Надо же до такого додуматься! — всплеснула руками почтальонша в коротких белых брючках. Она знала, где можно в любое время дня найти некоторых своих адресатов. И привозила им письма прямо к «месту работы». — А ведь красиво?

— Обманка! — веско повторила бабушка Нато.

И вдруг Маро рассердилась:

— Сами торгуете, а нам нельзя! — крикнула она бабушке Нато.

— Я приношу хачапури из колхозной пекарни. Мне за это платят жалованье.

— Какая разница: жалованье или так? Мы тоже не ворованные перья продаём! — заспорила Маро.

— Поезд! — закричала почтальонша. И, должно быть, быстро приближающийся пассажирский поезд напомнил ей об её обязанностях. Она вскочила на свой блестящий велосипед. И покатила к следующей деревне.

А поезд, как всегда, остановился на три минутки. И, как всегда, с высоких ступенек запрыгали люди. Со стеклянными банками и капроновыми сетками в руках. Загорелые, отдохнувшие, щедрые.

Они покупали не глядя. Не пробуя. Когда там! Лишь бы набрать побольше фруктов и потом — на севере, у себя дома, угощать ими знакомых, занимая их рассказами о Кавказе.

— А вот перья! Перья! Павлиньи перья! — заголосила Маро.

И Вартуш радостно подхватила:

— Покупайте перья! Павлиньи перья!

Мануш, потупившись, молча протягивала стаканчик с пером. И всё-таки именно она привлекла внимание первого покупателя. Это был рослый лейтенант с добродушным лицом.

— Ну и штука! — сказал он, повертев в руках стаканчик. — «Превет!» Да ты в каком классе учишься, а? Нарочно такого не придумаешь! Товарищи! Сюда! — замахал он руками другим пассажирам, — Налетайте!

Через минуту Маро и Вартуш уже распродали почти все стаканчики. А Мануш всё держала в руках деньги, которые вручил ей военный. Их надо было разменять и отдать покупателю сдачу. Но Мануш считала очень медленно. Пока она шевелила губами, поезд тронулся.

Лейтенант заколебался. Хотел вернуть ей перо. Но потом, махнув рукой, бросился догонять свой вагон.

— Дядя! Вы не взяли сдачу! — Мануш побежала вслед за поездом. Но не смогла догнать стремительно исчезающий состав.

Задыхаясь, Мануш остановилась, сжимая в руках плотный кусок бумаги. Деньги. Чужие деньги.

К ней подбежала Маро. Мануш сжалась, ожидая сурового выговора.

Но Маро покровительственно обняла её за плечи.

— За одно перо столько получила. Вот это деловой человек! Ну кто бы мог ожидать от такой тихони?

Маро взяла у Мануш деньги, выбрала из оставшихся самое длинное перо в самом ярком стакане и протянула ей:

— Завтра снова придём сюда. Ладно?

Около деревни девочки догнали дядю Андрея. Он шёл не спеша, помахивая сумкой, доверху наполненной фруктами.

— Здравствуйте, дядя Андрей! — весело окликнула его Вартуш. — Вы нас не узнаёте?

— Узнаю, — сухо ответил дядя Андрей.

— Глядите, какое перо! От настоящего павлина! Нравится вам? — спросила Вартуш.

— Что ж, перо неплохое.

— Это нам за работу дали, — похвасталась Вартуш.

— Я видел, как вы работали на базаре.

Голос у него был недовольный, словно ему не

хотелось с ними разговаривать. И Мануш постаралась идти помедленнее, чтобы отстать от дяди Андрея.

Но Вартуш ничего не заметила.

— Дядя Андрей! А помните, вы, когда первый раз нас увидели, сказали, что мы с Мануш — ботаники?

— Это я ошибся. Ботаники подобными сувенирами не торгуют.

— А что плохого в сувенирах? — удивилась Вартуш. — Люди их на память увезут. Дядя Саркис говорит…

— Да на какую память? На добрую? Или просто, чтобы посмеяться над такими, с позволения сказать, художниками? С павлиньим пре-ветом! Эх, вы! Нечего сказать, прославили своих земляков. — В голосе у дяди Андрея слышалось откровенное презрение.

Вартуш вопросительно посмотрела на свою сестру. Почему-то пёстрое перо с разноцветными глазками показалось ей сейчас не таким уж привлекательным.

Мануш взяла у неё стаканчик с пером. И вдруг, размахнувшись, кинула вниз с обрыва.

СНОВА НА БАЗАРЕ

Всё следующее утро Мануш и Вартуш без дела слонялись по дому. Мануш пробовала закончить нос своему Буратино, но иголка валилась у неё из рук.

Вартуш долго стояла перед висящим на стене календарём и пыталась пристроить к обложке оторванный вчерашний день.

«Ох, — думала Вартуш, — если бы можно было, когда захочешь, возвращать прошедший день. Мы с Мануш ни за что не пошли бы на базар. И не продавали бы павлиньих перьев для дяди Саркиса. И у Мануш не осталась бы сдача. И дядя Андрей не подумал бы о нас плохо… Ох, так приятно было бы жить, если б можно было, когда захочешь, возвращать вчерашний день! Но даже самый большой волшебник, наверно, не сможет вернуть назад ни единой минутки…»

Тут взгляд её упал на стоявшую у дверей плетёную корзину с яблоками. И Вартуш вдруг закричала:

— Только три яблока влезло! — укоризненно сказала Вартуш.

— Мануш! Я придумала! Бежим скорей на базар!

Запыхавшиеся девочки добрались до базара за каких-нибудь пять минут до прихода поезда. Они встали у самых рельсов и с нетерпением вглядывались в даль, туда, откуда должна была возникнуть среди яркой зелени пыльно-зелёная железная гусеница.

Бабушка Нато недовольно покачала головой:

— Опять они здесь, эти Мануш-Вартуш!

А Маро обрадованно крикнула:

— Мануш-Вартуш! Вы пришли снова мне помочь, да?

Она держала в руках несколько новых стаканчиков. Перья в них были поменьше. Зато надпись осталась прежней: «Превет с Кавказа». Только сегодня Маро старательно обвела каждую буковку позолотой.

Мануш и Вартуш ничего не ответили ей.

Едва поезд подошёл, они кинулись к пассажирам и стали оделять всех яблоками.

Вартуш раскрыла авоську чьей-то бабушки и насыпала туда целый десяток болынущйх тонкокожих плодов.

— Не бойтесь, — успокоила она опешившую от неожиданности старушку, — они не кислые.

— А вы, тётя, что же с такой малюсенькой сумкой на юг поехали? — укоризненно спросила Вартуш у нарядной девушки, растерянно глядевшей на неё через косые очки с голубыми стёклами. — Только три яблока влезло!

Мануш, краснея, совала яблоки в руки, в карманы незнакомых людей. Последние яблоки Вартуш бросила в полуоткрытое окошко вагона. И толстый мальчишка, расплющивший облупленный от загара нос о стекло, испуганно отшатнулся…

Исчез полустанок. Но долго ещё во всех вагонах обсуждали неожиданное происшествие. И наконец порешили, что, должно быть, у этих двух девчонок из маленькой армянской деревушки, таких похожих и одетых в одинаковые нарядные платья, был сегодня день рождения.

А продавцы на базарчике толковали об этом до самого вечера. Никто не обиделся на Мануш и Вартуш, хотя они помешали торговле, и пассажиры увезли отсюда одни подаренные яблоки. Разве только Маро сердито сощурилась. И сказала:

— Эти Мануш-Вартуш просто сёстры-дурочки.

А бабушка Нато ответила:

— Скупость — та же глупость.

И добавила не без гордости, что её двоюродная тётка приходилась троюродной бабушкой Степанянам. Так что они состоят в довольно близком родстве.

Вернувшись домой, Мануш и Вартуш сняли свои праздничные платья с оборками из прозрачного голубого капрона. Застирали подол у Вартуш. На нём неизвестно откуда появилось большое зелёное пятно. И, довольные, улеглись отдыхать. Конечно, они не могли встретить того, вчерашнего лейтенанта. Но сегодняшние пассажиры понесут по всему свету хорошую славу об их деревне…

Вечером девочки услышали, как вернувшиеся из колхозного сада папа и мама разговаривают между собой вполголоса.

— Вартан! — позвала мама. — Ты помнишь, мы на днях подарили нашим Мануш-Вартуш корзину яблок, которые получили на трудодни? Так вот эти обжоры уже съели все яблоки.

— Пусть едят на здоровье! Лишь бы не заболели… — ответил папа.

А Вартуш толкнула сестру локтем и, чтобы громко не рассмеяться, засунула в рот угол подушки.

АНУШ ДАЁТ УРОК

Ануш расхаживала по большой террасе дяди Саркиса и, заложив руки за спину, громко и внятно диктовала:

Как ныне сбирается вещий Олег

Отмстить неразумным хозарам…

— Постой! — попросила Маро. — Не так быстро. Я же не успеваю…

— Ну, ошибки-то ты, положим, успеваешь делать, — наставительно заметила Ануш. — Кто это имя Олег пишет через «а»? У тебя что, нет ни одного знакомого Олега?

— Тот Олег, про которого ты диктуешь, был исторический, — заспорила Маро. — Может, его имя иначе писалось. И вообще я устала. Ты слишком трудный диктант выбрала.

— Давай пиши дальше! — потребовала Ануш. — Ведь Надежда Петровна велела мне за лето тебя подтянуть. Чудище! И по русскому, и по армянскому переэкзаменовки. На каком же языке ты думаешь разговаривать с людьми?

— Я в учительницы не готовлюсь! — рассердилась Маро.

Хотя Маро была на два года старше Ануш, она училась с ней в одном классе. Каждую зиму девочки вместе ходили через горный перевал в школу. Даже сидели на одной парте. Но недолюбливали друг дружку.

Ануш собиралась стать педагогом. И ей очень нравилось всех поучать, к месту и не к месту. Так, по крайней мере, считала Маро. Ну и пусть бы учила своих младших сестрёнок. Она, Маро, уже взрослая и сама знает, что ей нужно от жизни. Маро даже жалела Ануш за то, что та, по её мнению, не умела одеваться и могла прийти в клуб, на новую картину, в тапочках и ситцевом платье, в которых днём работала у себя в саду.

Маро очень бы удивилась, если бы узнала, что и Ануш немного жалеет её. Её, дочку дяди Саркиса, у которой самый красивый дом, а в доме своя комната с зеркальным шкафом, набитым нарядами.

Дядя Саркис с резной трубочкой в зубах, набитой едким табачком-самосадом, вышел на террасу. Благодушно прислушался к диктанту.

— Эх-эх! — сказал он. — Позор на мою седую голову! Две двойки у этой ленивой девчонки! Ну чего ей, кажется, не хватает? Не желает учиться! А ведь могла бы получить полное образование, выйти в большие люди. Однажды, когда я ездил в Ереван продавать первые огурчики, я видел там учёного профессора. И сколько машин у него было, как вы думаете? Три штуки! «Волга», «Москвич» и «Запорожец». И это вовсе не был известный учёный. Профессор по дрессировке белых мышей.

У дяди Саркиса часто трудно понять: шутит он или говорит всерьёз.

Но Ануш всегда и всё на свете принимает всерьёз.

— Когда же этот мышиный профессор занимается научной работой, если у него целый гараж? — возмущённо сказала она. — Разве настоящие учёные такие?

— Кто их ведает! — пыхнул трубкой дядя Саркис. — Мне их близко знавать не приходилось. Не снимают они у меня комнаты. Предпочитают ездить в санатории с мраморными лестницами.

— А я вот читала недавно про учёного, не помню только фамилии, — сказала Ануш. — Он химик. И всю жизнь искал лекарство от одной очень тяжёлой болезни. А когда наконец нашёл его, нарочно привил себе эту болезнь.

— Зачем он это сделал? — удивилась Маро.

— Чтобы проверить своё лекарство, не рискуя чужой жизнью. Вот зачем! И он выздоровел. Хотя болезнь раньше считалась совсем неизлечимой. Только на плече, там, где он сделал себе прививку, у него остался маленький шрам, в виде буквы «М».

— Если бы этот замечательный учёный когда-нибудь посетил нашу деревню, я бы принял его, как родного брата! — торжественно сказал дядя Саркис.

— Ну да! Разве в нашу глушь приедет такой необыкновенный человек! — вздохнула Маро.

— Да что необыкновенного в его поступке? — спросил дядя Андрей. Он давно уже подошёл из сада и слушал их беседу. — Подумаешь, герой! Просто справился со своей работой как следует. Только и всего.

— Только и всего?! — возмущённо переспросил дядя Саркис. — Для того чтобы поступить так, нужно прежде всего быть… Нужно быть…

— Ботаником! — подсказала Вартуш.

Она и Мануш сидели под терраской и ждали, пока сестра закончит свой урок.

ВСЕ МЫ НЕМНОГО ФУТБОЛИСТЫ

Неизвестно, откуда дядя Андрей узнал про ту историю с яблоками. Но она ему понравилась. Так он сам сказал Мануш и Вартуш, когда через несколько дней пришёл к ним в гости.

— С яблоками, по-моему, вы неплохо придумали. Кажется, вы всё-таки сможете стать ботаниками…

В этот раз дядя Андрей принёс с собой глиняный горшок, в котором в песчаной земле росли три маленьких колючих растения.

— Это чудо-кактусы. Через год они всех удивят. Если, конечно, вы станете как следует ухаживать за ними, — сказал дядя Андрей и посадил кактусы в тенистом уголке сада.

— Ну, что мы теперь будем делать? — спросил дядя Андрей, когда посадка была закончена.

— Давайте играть в футбол! — предложила Вартуш.

— А я думал, девочки играют в куклы, — сказал дядя Андрей.

— Моя сестра, Мануш, играет в куклы. А я их терпеть не могу. А мальчишки берут меня в свою команду только вратарём, — пожаловалась Вартуш.

— Что ж, и это неплохо, — сказал дядя Андрей.

— Очень даже плохо! Они такие мазилы! Я стою-стою, пока не устану, а мячик так ко мне и не прилетает. И Мануш не хочет играть в футбол, ей почему-то не нравится… Правда, поиграйте со мной, дядя Андрей, а? Я вас бегать не заставлю. Постойте в воротах, ну, хоть пять минуточек! — Вартуш так умильно поглядела на дядю Андрея, что он не смог отказаться.

…На песчаной площадке за садом дяди Саркиса Вартуш провела ногой черту. Это были ворота. И дядя Андрей встал за чертой. А в двух шагах от него встала Мануш. Она была зрителем.

Вартуш положила на землю свой старенький волейбольный мяч. Разбежалась, отвела назад ногу, но не ударила. Она волновалась. Ей очень хотелось показать дяде Андрею, что и девчонки могут здорово забивать голы. Она снова разбежалась, но на этот раз пробежала мимо мяча. Вартуш показалось, что дядя Андрей сдерживает улыбку. А Мануш даже отвернулась, чтобы не видеть позора своей сестры.

Вартуш стиснула зубы и разбежалась в третий раз. Наконец-то её нога коснулась мяча. Вартуш запрыгала на левой ноге, поджимая ушибленную правую. А мяч перелетел через забор в сад к дяде Саркису. И сразу же вылетел оттуда. Кто-то послал его в ворота с такой силой, что где там дяде Андрею — сам прославленный Лев Яшин пропустил бы этот пушечный гол. Мяч с треском упал в воротах и больше не подскочил. Он лопнул.

Вартуш всхлипнула и прижала к лицу кожаную тряпку, в которую превратился её мяч.

Из задней калитки своего сада вышел дядя Саркис.

Дядя Андрей преградил ему дорогу.

— Вы что же это делаете, уважаемый хозяин? Кажется, уже вышли из детского возраста…

Дядя Саркис осторожно обошёл дядю Андрея, подошёл к Вартуш и жёсткой ладонью провёл по её щеке.

— Не огорчайся, Мануш, — сказал он. — Честное слово, привезу тебе из города настоящий футбольный мяч. Самый дорогой куплю…

Потом он обернулся к дяде Андрею и виновато развёл руками.

— Беда! Сам не понимаю, как это получается. Стоит мне увидеть мячик, прямо голову теряю… Немало я с ним поработал в своё время. — Дядя Саркис гордо ткнул себя пальцем в грудь. — Центр нападения в дубле тбилисского «Динамо».

— Ого! — сказал дядя Андрей.

— Фёдорова знаешь? — спросил дядя Саркис.

— Ещё бы! — ответил дядя Андрей, будто на всей планете был лишь один человек с такой редкостной фамилией.

— Предложил мне на всё лето поехать тренироваться с основным составом. Каково?

— Плохо ли, — сказал дядя Андрей.

— А я отказался.

— С ума сошёл! — сказал дядя Андрей.

— Фёдоров в те годы тренировал сборную. Ну, я понял: осенью для проверки он поставит меня на большую игру. Забью я свой решающий гол — моя судьба обеспечена. А вдруг не забью? Есть у футболистов такая поговорочка: поле большое, а мячик круглый. Кто знает, куда покатится… А тут как раз родители написали мне, что не могут одни управиться с хозяйством. И, если я немедленно не вернусь домой, продадут к чёртовой бабушке и дом и сад. Ну, я был безусый, но уже рассудительный. Подумал и решил: лучше индейка в руках, чем орёл в небе… Вот я и не стал Никитой Симоняном, — усмехнулся дядя Саркис. — Такое со многими в жизни случается, верно? Все мы немного футболисты.

— Индейка — вкусная штука, — согласился дядя Андрей, — но по мне уж лучше даже воробей. Всё-таки он летает…

ЗНАКОМСТВО С «КИТОМ»

Сначала «Кита» не было. Была просто безымянная лодка, на которой дядя Андрей приплыл к ним в деревню.

Но дядя Андрей сказал, что на безымянной лодке плавать скучно. И вместе с Мануш-Вартуш принялся срочно придумывать ей имя. В конце концов лодку назвали «Кит».

— Когда мне было столько лет, сколько сейчас вам, я мечтал стать гарпунщиком и охотиться на китов в северных морях, — рассказал дядя Андрей. — Я читал все книжки о китах, какие мог достать. И узнал о них так много, что киты стали казаться мне добрыми знакомыми. Я понял, что уже не смогу бросать им в голову острый гарпун. Тогда я решил, что стану просто наблюдать за жизнью китов. Выберу самого громадного китищу и буду следовать за ним повсюду на специальной подводной лодке. Он под воду — и я. Он на поверхность— и я. Сначала кит, конечно, будет подозревать меня в коварных намерениях. Но потом привыкнет. Я научусь понимать китиный язык. Узнаю такие подробности об их нравах и обычаях, какие нигде не вычитаешь. И мы сделаемся приятелями…

— И сделались, да? — спросила Вартуш.

— Я приобрёл с тех пор немало приятелей, но, к сожалению, китов среди них не было, — признался дядя Андрей.

И они назвали лодку «Кит». Потому, что это название напоминало дяде Андрею детство. Потому, что Мануш-Вартуш тоже нравились киты, хотя они видели их только в кино. И ещё потому, что написать такое короткое слово на борту лодки можно очень быстро.

Целый месяц дядя Андрей учил Мануш-Вартуш размашисто, по-матросски грести. Учил плавать кролем и брассом, по-лягушечьи. А когда море им надоедало, они вытаскивали «Кита» на берег, садились возле лодки и разговаривали обо всём на свете.

Например, о ботаниках. Мануш и Вартуш решили во что бы то ни стало сделаться ботаниками. Оттого, что у них очень интересная жизнь: они всюду ездят и обо всём знают. Ботаники — честные и добрые. Ничего не боятся, никогда не кривят душой. А уж придумать могут такое, что до них и во сне никому не снилось!

— Откуда вы всё это взяли? — удивился дядя» Андрей.

— Как — откуда? Да мы от вас первый раз про них услышали, — сказала Вартуш.

Мануш кивнула головой:

— От вас.

— Не может быть!

— Ну, немножко мы сами додумались, — сказала Вартуш. — Глупые мы, что ли!

Тридцать дней растаяли незаметно. Снова пришёл пароход. Дядя Андрей сел в свою лодку. В той же тельняшке. С тем же рюкзаком за плечами. Только без цветочного горшка.

— Ждите меня на следующее лето! — крикнул он Мануш-Вартуш. — Ухаживайте за кактусами, Манюшка-Варюшка…

Сильно заплескались волны.

И «Кит» уплыл.

СТО СОТ ХЛОПОТ

Не прошло и недели после отъезда дяди Андрея, как начались сто сот хлопот. Первым врагом маленьких растений оказалась Ануш.

В один недобрый вечер она подошла к ним с лопатой и попыталась их вырыть. Мануш и Вартуш подоспели как раз вовремя.

Раскинув руки, Мануш заслонила черенок, а Вартуш вырвала из рук у старшей сестры лопату и перекинула её через забор.

— Если ты посмеешь ещё подойти к кактусам, я… я тебя искусаю! Или в море утоплю! — грозила Вартуш.

На крик прибежал отец.

— Я хотела посадить в этом месте лук. Сладкий лук для супа, — объяснила хозяйственная Ануш. — Зачем же сажать ненужные ростки? Всё равно они засохнут.

— А вот и не засохнут! Они чудесные! — наступала на неё Вартуш.

Отец покачал головой.

— Мануш-Вартуш — маленькие, — сказал он Ануш. — Для лука можно найти и другое место. Зачем мешать им играть?

От этих слов Мануш и Вартуш стало ещё обиднее. Почему отец не верит, что они добьются чуда?

Наверно, Ануш всё-таки повредила лопатой корешок одного кактуса. Он стал чахнуть. И скоро совсем засох.

Но никто не обратил внимания на горе Мануш-Вартуш. В сад пришла большая беда. На него напали гусеницы. Конечно, они набросились не только на их сад, а на все сады в окрестности.

Взрослые с ног сбились, уничтожая мохнатых, но прожорливых чудовищ. И Мануш-Вартуш вместе со всеми школьниками спасали колхозные сады. Они обирали гусениц с деревьев. Опрыскивали стволы специальной жидкостью. Тут было уже не до своего маленького садика.

А когда с нашествием гусениц было покончено, оказалось, что единственные растения, которые им не удалось повредить, это два оставшихся кактусёнка. Уж больно толстая у них кожа. Гусеницы, наверно, обломали об неё все зубы!

Но росли кактусы плохо и выглядели слабыми и вялыми. Девочки вспомнили: дядя Андрей говорил, что взрослые кактусы мало пьют. А вот малышам нужна влага. Они особенно любят влажный воздух.

И Мануш-Вартуш стали каждый день понемножку поливать кактусят и часто опрыскивать их свежей водой.

Они выходили в сад утром и вечером. В час, когда заходит солнце и облака становятся малиновыми. Дядя Андрей говорил, что это зажигается на небе пионерский костёр, и всегда отдавал ему салют. Ещё он говорил, что, когда догорит последний уголёк, нужно обязательно вспомнить: что хорошего ты сделал за сегодняшний день?

Во время битвы с гусеницами сады пожелтели. Горько было смотреть на изорванные, обкусанные листья. Но, словно в благодарность за то, что люди спасли их, сады вокруг быстро набирали силы и хорошели. В их густой зелени совсем пропали маленькие кактусы.

И всё-таки взрослые в конце концов обратили на них внимание.

— Никогда я не видала таких странных растений! — удивилась мама, рассматривая кактусы. — Бывают красивые кактусы, цветущие… А это какие-то маленькие уродцы.

— Их и выращивают специально для забавы. Пользы от них быть не может, — авторитетно разъяснил дядя Саркис. — Курортник просто пошутил с девчонками.

Но Мануш-Вартуш не поверили ему и продолжали ухаживать за своими колючими любимцами.

Соседские мальчишки злились, что они не хотят с ними играть и всё время проводят в своём саду. Надо же: нянчатся с какими-то несчастными кактусятами.

Кому они нужны? Да ещё здесь, на Кавказе, где изобилие высоких, прекрасных растений?

Они вспомнили обидную кличку, которую дала девочкам Маро.

— Сёстры-дурочки! Сёстры-дурочки! — кричали мальчишки, едва Мануш и Вартуш показывали нос на улицу.

Пришлось Вартуш, с помощью сестры, столкнуть двух мальчишек со скалы в море, а двум другим насыпать за шиворот мокрого песку. Но они всё не унимались.

— Вартуш, может, они отстанут, если мы им расскажем, что кактусы не простые, а чудесные?

— Они отстанут, если мы их крепко поколотим!

И Вартуш снова бросалась в бой.

Эта осень выдалась на редкость засушливой. Ни одного дождя! Родители с утра до ночи проводили на колхозных полях. Ануш много раз в день приносила с ручья тяжёлые вёдра и поливала свой сад и огород. Но скоро ручей пересох, и ходить за водой пришлось к дальнему ключу.

Тогда-то Ануш вспомнила старую ссору из-за кактусов и запретила сестрёнкам поливать их той водой, которую она приносит.

— Хотите поить своих бездельников — так сами не будьте бездельницами. Сами приносите им воды! — потребовала она.

И девочки стали носить воду.

Им помогла одна счастливая находка.

Эту маленькую лодку выбросила буря. Её, должно быть, смыли волны где-то далеко отсюда. Она была ничья. И одна скучала на берегу.

Мануш-Вартуш подобрали лодку. Уговорили дядю Саркиса, понимавшего толк в этом деле, починить её. Сами покрасили остатками зелёной краски, найденной на дне выброшенной банки. И белыми неровными буквами написали на борту название.

Они решили, что лодка очень похожа на «Кита» дяди Андрея. Только гораздо меньше. Значит, это её сын— «Китёнок».

С помощью «Китёнка» доставать пресную воду оказалось очень даже просто. Спасибо дяде Андрею за то, что он научил их хорошо грести.

За несколько минут Мануш и Вартуш огибали берег заливчика, над которым возвышалась их деревня, и приставали к узкой бухточке. Отсюда совсем близко прозрачный, холодный ключ. Подняться к нему с пустыми вёдрами — одно удовольствие.

Мануш-Вартуш привозили сразу по четыре полных ведра. Им совсем не нужно было столько воды. И однажды Вартуш поддразнила старшую сестру:

— Что? Не хотела нам воды давать, а у нас её теперь побольше, чем у тебя.

— Может быть, вы мне немного одолжите? — попросила Ануш. — Я же не сама её пью. Это для сада. А, Мануш-Вартуш?

— Ишь какая хитрая! Ни за что не дадим. Лучше выльем! А вот и не выльем. Глупые мы, что ли, несолёную воду выливать. Бери уж, да помни нашу доброту! — снисходительно сказала Вартуш.

Странное дело! Чем больше девочки поливали свои кактусята, тем хуже они выглядели. Они совсем не росли. Всё больше хирели.

Однажды в сад забрался маленький жёлтый телёнок. Он решительно направился к питомцам Мануш-Вартуш и в один глоток схрупал ближайший кактус. У второго он успел откусить верхушку. В сад с хворостинами ворвались Мануш и Вартуш.

Когда они увидели, что натворил телёнок, хворостины сами выпали у них из рук.

Больше Мануш-Вартуш никогда не заглядывали в этот уголок сада. Разросшиеся шпалеры винограда совсем скрыли то место, где росли раньше кактусята.

ГОД — ЭТО МНОГО?

В ту зиму Мануш и Вартуш учились в четвёртом классе. Они, узнали много нового. Прочитали новые книжки. Смотрели новые фильмы в колхозном клубе.

Они сильно выросли. Коричневые школьные платья, которые мама сшила им осенью с запасом, к весне уже не закрывали коленок. Но по-прежнему только родные могли отличить их друг от друга. И по-прежнему Мануш-Вартуш хотели стать ботаниками.

Весною зацвели сады. Распустились бутоны у абрикосов и слив, каштанов и грецких орехов. Их цветы поднимались к небу высокими свечками или разноцветными, как раковины, лепестками распластывались на ветках.

И Мануш-Вартуш снова стали лазать на туту бабушки Нато. Встречать пароходы…

Прошла весна. Прошла половина лета. А дядя Андрей всё не приезжал.

— Ой, Мануш, а что мы ему скажем, когда он спросит про кактусы?

— Скажем, что они пропали. И попросим ещё росточков.

— Верно. Ещё мы скажем, что очень заботились о них. И они погибли не по нашей вине. Да?

Мануш кивает головой и внимательно смотрит на море. Вон большой пароход прошёл мимо.

Старшая сестра, Ануш, в эту весну сделалась очень сердитой. Она готовится к экзаменам в педагогическом училище. День и ночь листает учебники и ворчит на младших сестрёнок.

— Погодите! Вот стану учительницей, я уж примусь вас воспитывать по всем правилам. А пока что давайте занимайтесь делом. Вартуш! Ты куда сегодня пойдёшь?

— Спущусь на море, — отвечает Вартуш. И тут же, как обычно, начинает спорить сама с собой: — Нет, не хочу купаться. Лучше в горы полезу. А зачем мне туда лезть?

— Мануш! — выходит из себя старшая сестра. — Ты-то хоть можешь ответить толком, кто сегодня погонит телёнка: ты или Вартуш?

Но с Мануш терпения требуется не меньше, чем с Вартуш. Она поднимает глаза к потолку и медленно шевелит губами, будто на контрольной трудную задачу решает.

— А мы вместе пойдём пасти телёнка. Я и Вартуш, — наконец отвечает она.

Жёлтый телёнок, позванивая колокольчиком, бежит впереди, как собака. То и дело он оглядывается и ждёт своих хозяек.

На вершине горы, возле серой скалы, девочки останавливаются. Здесь есть немного жёсткой травы для телёнка. И самим можно посидеть в тени.

— Трудно с этим телёнком, — жалуется Вартуш. — Вчера на рассвете я погнала его на пляж. Пусть, думаю, пощиплет зелень возле ограды. Там и растёт-то её чуть-чуть. А сторож прогнал меня… Надо телёнку, бедняге, что-то есть?

— Что ж делать, Вартуш, ещё наши деды жаловались, что в здешних местах нечем кормить скотину, — рассудительно отвечает Мануш, явно подражая кому-то из взрослых.

— Столько голой земли, а ничего на ней не растёт. Неправильно это! — говорит Вартуш.

Она взбирается на скалу и громко кричит:

— Мануш! А горка наша выросла. С неё стало видно море.

— А может, это не горка, а мы выросли? — спрашивает Мануш.

— Смотри, и пароходы видны. А дяди Андрея всё нет и нет почему-то…

— Вартуш, а может, он и правда пошутил? Дядя Андрей взрослый. У него свои дела. Наверно, и думать про нас забыл. И Ануш говорит, что ботаника просто предмет, вроде арифметики. Её учат в школе старшие ребята.

— Врёт она всё! — сердится Вартуш. — Но только, если дядя Андрей нас обманул, он сам ненастоящий ботаник.

Мануш долго молчит. Потом вздыхает:

— А может, никаких ботаников вовсе на свете нету?

КАРЛИК СТАЛ ВЕЛИКАНОМ

Как-то дядя Саркис увидел Мануш и Вартуш в ветреную погоду на море и испугался. Узенькая лодка бесстрашно зарывалась носом в волны.

— Ой-ёй-ёй! — сказал дядя Саркис. — Если с девчонками случится беда, обвинять станут меня. Не надо было чинить им эту лодчонку. Ишь какие отчаянные! Лучше я сделаю из лодки корыто для моих курортников. Они давно жалуются, что негде стирать бельё.

Как Мануш-Вартуш ни просили его не трогать лодку, дядя Саркис стоял на своём.

Наконец он согласился не делать из лодки корыто, но при условии, что девочки не станут больше одни на ней грести.

— Первый же день, когда вы снова возьмёте лодку, будет её последним днём, — пригрозил дядя Саркис.

Без лодки стало скучно. И девочки вспомнили о саде.

С тех пор как погибли кактусята, они редко заглядывали туда. Да и взрослые забросили свой сад. Куда интереснее было им работать в раскинувшемся на много гектаров колхозном саду. С каждым годом он давал всё больший урожай персиков, вишен, груш и винограда. Всё больше яблок и слив. И родители Мануш-Вартуш получали на трудодни столько фруктов, что они сразу и не поместились бы в их небольшом садике.

Садик зарос одичавшими без человеческого ухода, измельчавшими деревьями. Пробираясь среди них, как в незнакомом лесу, Мануш и Вартуш вдруг наткнулись на какое-то морское чудище.

Забившись в угол, животное вытягивало во все концы мохнатые буро-зелёные щупальца с длинными присосками.

— Что это? — вскрикнула Вартуш. — Как к нам залез этот огромный краб?

Она попятилась назад. Потом осторожно тронула чудище палкой.

Чудище не шевельнулось.

— Мануш! Он, наверно, не живой, — прошептала Вартуш.

— А может, он — растение? — шепнула Мануш.

— Верно! — крикнула Вартуш. — У него с каждого щупальца корешки свисают. Ну и ну! Весь в мягких иголках. Откуда этот куст попал в наш сад, как ты думаешь? Ой, Мануш, на нём и цветы есть!

И правда, в нескольких местах на ветках-щупальцах белели крупные бутоны.

— Вартуш, — шепнула Мануш, — а ведь он вырос как раз на том месте, где были раньше кактусята. Помнишь? В прошлом году там осталась маленькая колючая шишка с отгрызенной верхушкой.

— Мануш! А ведь это она и есть! Это наш кактусёнок так разросся. Вон на главном стволе видно даже, где была ранка. Она покрылась тонкой плёнкой. И от неё в разные стороны потянулись ветки. Ну и живучий кактусёнок! Ну и великаном он стал! Правда, он лучше даже павлина? Павлины что? Они в Гагре в парке гуляют. Я знаю, дядя Саркис там и достал павлинёнка. А кактусов таких, может, больше во всём мире нет!

На море, на еле заметной зыби, дрожали розовые комочки— медузы, похожие на мороженое. Недавняя буря пригнала их к берегу вместе с охапками пахнущих йодом водорослей.

С берега доносилась рыбацкая песня, такая глухая и протяжная, словно её пели сами волны.

Какой-то незнакомый человек, прихрамывая, поднимался в гору.

Прошлёпал с ведром воды дядя Саркис, как обычно, ворча на ходу:

— Безобразие! И когда у нас начнут следить за порядком? В городе идёшь себе в тени и заботы не знаешь, а здесь, пока доберёшься до ключа, всю голову пропечёт. И кто придумал это солнце? Последнее здоровье с ним потеряешь!

Сильным плечом он толкнул калитку так, что доски затрещали. И скрылся в своём дворе. А незнакомый человек, тот, что хромал, вошёл в их сад.

У него была выгоревшая тельняшка. И белые вьющиеся волосы, будто покрытые морской пеной.

Вартуш с визгом бросилась к нему на шею.

— Здравствуйте, дядя Андрей, — сказала Мануш.

Это и правда был дядя Андрей. За прошедший год он стал как будто меньше ростом. И от носа к уголкам рта протекли узкие морщинки.

— Вот и встретился я с вами, Манюшка-Варюшка, — вздохнул дядя Андрей. — Чуть не всю землю объездил. А к вам в срок успел.

— Дядя Андрей, а у нас два кактусёнка погибли. Один телёнок сжевал. Мы думали, и последний погибнет… Поливали его, поливали, а он всё хуже делался. А потом совсем забросили, а он… — торопливо стала рассказывать Вартуш.

— Всё ясно, — сказал дядя Андрей. — Залили вы его сначала, перестарались. Я ведь вас предупреждал, что кактусам совсем мало влаги требуется, А оставили в покое — он и поправился. И телёнок ваш умница.

— Почему? — хором спросили Мануш-Вартуш.

— Тот вид, что мы с вами посадили, создал один смелый ботаник. Он прививал друг к дружке разные кактусы, пока не получил вот такое чудище. Оно выживает и на каменистой почве. Не испугается ни жары, ни засухи. Ботаник роздал по нескольку отростков своим друзьям и попросил их посадить кактусы во всех краях и широтах, где им случится побывать. Он думал, что эти растения могут стать хорошим кормом для скота. А посади их для украшения вдоль улиц, плохо ли? Особенно когда зацветут. Может быть, они и плоды съедобные станут давать — это уж для людей. Плодоносят же кактусы в Африке!

Дядя Андрей взял лопату, ржавевшую у забора. Наклонился над колючим кустом и в несколько взмахов вырыл его из земли. Прихрамывая, он отнёс куст к калитке.

— Дядя Андрей, почему вы хромаете? — спросила Мануш.

— Ерунда! Спешил к вам, наткнулся на какое-то дерево.

Дядя Андрей сорвал с себя тельняшку, бережно обернул корни кактуса и поднял его обеими руками.

— Гляди! — шепнула Вартуш. — Что у него на плече! Помнишь, Ануш рассказывала про химика…

И Мануш тоже увидела на плече у дяди Андрея извилистый шрам в виде буквы «М».

С шоссе нетерпеливо позвал гудок автомобиля,

— Жаль, некогда нам поговорить по душам, — сказал дядя Андрей. — Я ведь сейчас не отдыхать к вам приехал. В город тороплюсь, на научное заседание. Но я скоро у вас ещё побываю. А пока прощайте, Манюшка-Варюшка. Ждите новых чудес!

ВАС ВЫЗЫВАЕТ ГОРОД

Через две недели Мануш и Вартуш первый раз в жизни вызвали в правление колхоза.

В небольшой комнате перед дверью председателя сидела Маро.

— Надо же!.. — недовольно сказала Маро. — Из-за каких-то ребятишек звонят из города. Отрывают секретаря от серьёзной работы.

Она кинула в ящик письменного стола зеркальце и коробку с пудрой, отряхнула точно мукой обсыпанный нос и сунула девочкам трубку.

Пока Мануш-Вартуш разобрали, в какой кружок нужно говорить, а через какой слушать, в трубке уже зарокотал незнакомый голос.

— Внимание, внимание! — сообщил он. — Передаю телефонограмму. Передаю телефонограмму. Товарищи Мануш и Вартуш Степанян, присланный вами на районную выставку достижений сельского хозяйства кактус отмечен почётной грамотой и премией. Он рекомендуется для дальнейшего изучения в опытном питомнике.

— Слышишь? — толкнула Вартуш сестру. — Дядя Андрей отвёз кактусёнка на выставку.

А голос рокотал дальше, и половину его слов невозможно было понять.

— Для получения премии следует явиться лично на торжественное закрытие выставки двадцатого августа сего года. До шести часов вечера. В случае неявки премия будет выслана экспоненту.

Трубка зашумела, словно в ней закипала вода. И смолкла.

Мануш-Вартуш растерянно вышли на улицу.

— Сегодня двадцатое, — сказала Вартуш. — Верно?

Мануш кивнула.

— Если мы приедем в город сегодня, нам дадут премию. Лично. А если не приедем, этот, как его, экс-по-нент заберёт нашу премию себе.

— Какое право он имеет забирать? — удивилась Мануш.

— Так сказали в трубку. Значит, у них такое правило.

— А как же мы попадём в город? Ведь поезд идёт рано утром. Мы уже на него опоздали.

ПЛЫВИ, «КИТЁНОК»!

Лодка плыла по течению. Мануш гребла, а Вартуш, закинув голову, глядела в небо. Оно было похоже на большой пляж, усыпанный голубым песком. Солнце подкатилось к самой середине этого пляжа.

— Жалко «Китёнка»! — вдруг вспомнила Вартуш. — Теперь дядя Саркис обязательно сделает из него корыто.

Мануш грустно кивнула.

А Вартуш стала глядеть на море. Но она видела перед собой не зелёные волны, а большой, празднично украшенный зал. Играет музыка. Всё блестит вокруг. Совсем как на ёлке у них в школе. Только Деда-Мороза нет. Вместо него появился дядя Андрей в морской форме. Гулким голосом, слышным во всех концах зала, он вызвал Мануш и Вартуш Степанян и вручил им огромную коробку, на которой золотыми буквами написано: «Премия за чудо кактус-великан».

Все зааплодировали. Папа и мама с гордостью обняли Мануш и Вартуш. Ануш виновато потупилась. А мальчишки горько заплакали:

«Мы же не знали, что они такие замечательные девчонки, эти Мануш-Вартуш! Мы никогда в жизни больше не будем их дразнить. Простите нас, пожалуйста! И дайте нам, будьте добры, полюбоваться премией».

— Мануш, а Мануш, как ты думаешь, какую премию нам дадут?

— Наверно, хорошую, — решила Мануш. — Может быть… — но она не успела договорить.

— Мануш, смотри скорей! Что это? Да нет же! Не туда ты глядишь! Вон там! На пешеходной тропе, где ходят туристы.

Мануш посмотрела на берег, куда указывала ей сестра. Змейкой вьётся в гору дорога. Вдоль неё построились, как на лагерной линейке, рыже-зелёные сосны.

Девочки бывали в этих местах. Учительница возила их сюда на экскурсию. Эта тропа — излюбленное место туристов, хотя и окружена она неприступными кручами.

— Туда смотри! — показывает Вартуш.

Ах, вон что! С горы на тропу упало большое дерево. Должно быть, тот ураган его сломал, что бушевал позапрошлой ночью. Дерево так сливается по цвету с землёй, что не сразу его увидишь.

— Мануш, а Мануш! А слабо нам столкнуть дерево с тропы?

— Зачем оно нам нужно? Мы же в город торопимся!: — удивляется Мануш.

— А вдруг дядя Андрей здесь пойдёт и снова ушибётся?

СТАНЕМ ЛИ МЫ БОТАНИКАМИ?

Мануш остаётся на берегу и, заложив руки в карманы сарафана, терпеливо ждёт, пока сестре надоест её затея.

Сдвинуть дерево с места можно, кажется, только подъёмным краном. Оно будто успело врасти ветками в камни. Сколько Вартуш ни старается, сколько ни толкает его, дерево даже не шелохнётся.

Проходит, наверно, много времени, пока, выбившись из сил, Вартуш говорит сестре:

— Видно, мало я абрикосов ела! Поехали! Не придёт сюда дядя Андрей! Он ведь на заседание торопился.

Мануш не двигается с места. Губы её шевелятся. Она смотрит куда-то вверх, как всегда, когда решает серьёзный вопрос.

— А вдруг другой кто-нибудь здесь пойдёт? — наконец говорит Мануш.

Давно спала жара. Потемнело небо.

А Мануш и Вартуш всё пыхтят возле дерева.

Наконец оно не выдержало и с глухим ворчаньем откатилось с дороги.

Мануш-Вартуш спустились вниз, но не увидели на берегу своего «Китёнка», Второпях они забыли его привязать, и теперь лодка покачивалась шагах в пятидесяти от берега. Усилившийся ветер гнал её в открытое морэ.

Кто знает, может быть, для лодки это было счастьем? Корыто — нужная, уважаемая вещь, но лодка рождается, чтобы плавать, и мыльная вода никогда не заменит ей солёную. А вот девочки сегодня уж не попадут на выставку. Солнце покатилось купаться в море. Его рабочий день закончен. Значит, уже около шести часов вечера. А без лодки им не добраться до города и к ночи…

Дорога назад была долгой и трудной. Они шли по берегу, по крупным острым камням. Подымались и спускались со скал. На краю неба уже зажёгся пионерский костёр, когда Мануш-Вартуш наконец добрались до своего дома.

Папа, мама и старшая сестра Ануш сидели за столом в садике и ужинали. Увидев девочек, мама облегчённо вздохнула, Ануш возмущённо всплеснула руками, а папа строго спросил:

— Ну, что вы сегодня натворили, Мануш-Вартуш?

Косы Мануш были, как всегда, туго заплетены. Ленточки казались только что отглаженными. Даже белые носочки словно и не запылились.

А у Вартуш в поднявшихся дыбом волосах торчали колючки. Носок с одной ноги она ухитрилась потерять. На другой ноге он сохранился, зато у тапочки совсем отвалилась подмётка.

У Мануш-Вартуш был такой утомлённый вид, что даже Ануш расхотелось их ругать. И, забыв о педагогике, она подала каждой сестрёнке по горячему шашлыку на железном шампуре.

Все уснули. В доме и на улице тихо. В небе на облачном одеяле жёлтой кошкой свернулась в клубок луна.

Спокойно дышит во сне Мануш.

А Вартуш волнуется. Переворачивается с боку на бок. Перебирает в памяти весь прошедший день.

Он пробежал так быстро. И начался так удачно. Они поговорили по телефону. Потом поплыли в город на «Китёнке». А потом упустили лодку и без премии вернулись домой. Кактуса у них больше нет. «Китёнка» тоже нет. Ничего они не сделали хорошего за весь день, только дерево с дороги столкнули. А может быть, никто и не пойдёт по той дороге…

— Ох! — вздыхает Вартуш. — Неужели мы с Мануш так и не станем ботаниками?

К ЧИТАТЕЛЯМ

Отзывы об этой книге просим присылать по адресу:

Москва, А-47, ул. Горького, 43. Дом детской книги.

ДЛЯ МЛАДШЕГО ШКОЛЬНОГО ВОЗРАСТА

Александрова Вероника Александровна

МАНУШ-ВАРТУШ

Повести и рассказы

Ответственные редакторы Л. Г. Тихомирова и С. Е. Миримский

Художественный редактор Б. А. Дехтерев

Технический редактор В. К. Егорова

Корректоры Э. Н. Сизова и К. П. Тягельская

Рисунки В.Винокура

Сдано в набор 5-Х 1965 г. Подписано к печати 17-XII 1965 г. Формат 60x84-1/16. 8 печ. л. 7,46 усл. печ. л. (5,12 уч-изд. л.) Тираж 100 000 экз. ТП 1966 № 192. Цена 27 коп. Издательство „Детская литература“, Москва, М. Черкасский пер., 1.

Фабрика „Детская книга“ № 1 Росглавполиграфпрома Государственного комитета Совета Министров РСФСР по печати. Москва, Сущевский вал, 49. Заказ № 3037.

Content

Вероника Александровна Александрова
«МАНУШ-ВАРТУШ»
Повести и рассказы

Джурбай

Чоло-Монго

Чижик сдает экзамен

Три шага по стране Апсны

Мануш-Вартуш