Жоэль Диккер

Последние дни наших отцов

© Editions De Fallois / L’Age d’Homme — Paris 2013

© И. Стаф, перевод на русский язык, 2022

© ООО “Издательство Аст”, 2022

Издательство CORPUS ®

* * *

Дорогой бабуле и дорогому Жану

Памяти Владимира Дмитриевича

И не надо думать, будто война, какой бы оправданной она ни была, может быть не преступной. Спросите об этом пехоту, спросите мертвых.

Эрнест Хемингуэй Предисловие к “Сокровищу свободного мира”[1]

Часть первая

1

Пусть все отцы в мире, готовясь уйти от нас, знают, в какой опасности мы остаемся без них.

Они научили нас ходить — мы не сможем больше ходить.

Они научили нас говорить — мы не сможем больше говорить.

Они научили нас жить — мы больше не сможем жить.

Они научили нас, как стать людьми, — мы уже не станем людьми. Мы превратимся в ничто.

На заре они сидели курили, глядя в черное небо, что танцевало над Англией. И Пэл читал свои стихи. Под покровом ночи он вспоминал отца.

В темноте на пригорке, где они собрались, мерцали красные точки сигарет. Они привыкли курить здесь перед рассветом. Они курили, чтобы быть вместе, курили, чтобы не ослабеть, курили, чтобы не забывать: они люди.

Толстяк шастал по кустам, будто бродячий пес, тявканьем распугивая мышей в росистой траве. Пэл сердился на мнимого пса:

— Кончай, Толстяк! Сегодня надо грустить!

После третьего окрика Толстяк угомонился; надувшись, как ребенок, он обошел полукруг из десятка фигур и уселся к тем, кто молчал, — между Жабой, вечно унылым, и Сливой, бедным заикой, тайным любителем слов.

— О чем думаешь, Пэл? — спросил Толстяк.

— О разном…

— О плохом не думай, думай о хорошем.

И мясистая, пухлая рука Толстяка нащупала плечо товарища.

Их позвали с крыльца старого дома, стоявшего напротив. Скоро начнется боевая подготовка. Все вскочили. Пэл на миг задержался, вслушиваясь в шепот тумана. Он снова вспоминал свой отъезд из Парижа. Он думал о нем без конца, каждый вечер, каждое утро. Особенно по утрам. Сегодня как раз два месяца с тех пор, как он уехал.

Это случилось в начале сентября, на пороге осени. Пэл не мог бездействовать: надо защищать людей, защищать отцов и своего отца, — а ведь несколько лет назад, в тот день, когда судьба лишила его матери, он поклялся, что никогда не оставит отца одного. Хороший сын и одинокий вдовец. Но война добралась до них, и Пэл выбрал оружие, а значит, принял решение покинуть отца. Он знал об отъезде уже в августе, но сказать ему не было сил. Трус. Набрался храбрости и попрощался лишь накануне отъезда, после ужина.

— Почему ты? — задохнулся отец.

— Потому что если не я, то никто.

Лицо отца светилось любовью и мукой, он обнял сына, чтобы придать ему мужества.

Отец проплакал всю ночь, затаившись в своей комнате: плакал от грусти, но считал, что его двадцатидвухлетний сын — самый храбрый мальчик. Пэл стоял под дверью, слушал его рыдания. И, внезапно возненавидев себя за то, что заставил плакать отца, до крови рассек грудь острием перочинного ножа. Встал перед зеркалом, посмотрел на рану, обругал себя и еще углубил разрез у сердца, чтобы рубец не исчез никогда.

Назавтра, на заре, отец бродил по квартире в халате, с растерзанным сердцем. Он сварил крепкий кофе. Пэл сидел за кухонным столом в ботинках и шапке, пил кофе — медленно, оттягивая разлуку. Это был лучший кофе в его жизни.

— Ты одежду хорошую взял? — спросил отец, указывая на сумку, которую сын собирался взять с собой.

— Да.

— Дай я проверю. Тебе нужны теплые вещи, зима будет холодной.

И отец положил туда еще какую-то одежду, колбасу, сыр и немного денег. Потом вытащил все и трижды укладывал заново: “Сейчас уложу получше”, — твердил он в попытке отвести неумолимую судьбу. А когда тянуть дольше стало невозможно, отдался тоске и отчаянию:

— Что же будет со мной?

— Я скоро вернусь.

— Как же мне страшно за тебя!

— Не надо…

— Мне будет страшно каждый день!

Да, он не станет есть, он не станет спать, пока сын не вернется. Отныне он будет несчастнейшим из людей.

— Ты мне напишешь?

— Конечно, папа.

— А я буду ждать тебя. Всегда.

Он прижал сына к груди.

— Тебе нельзя бросать учебу, — добавил он. — Образование важная вещь. Не будь люди так глупы, не было бы войны.

Пэл кивнул.

— Не будь люди так глупы, мы бы до этого не докатились.

— Да, папа.

— Я тебе положил книги…

— Знаю.

— Книги — это важно.

И тогда отец схватил сына за плечи — яростно, в порыве бурного отчаяния.

— Обещай мне, что не умрешь!

— Обещаю.

Пэл взял сумку и поцеловал отца. В последний раз. На лестнице отец задержал его снова:

— Подожди! Ты забыл ключ! Как же ты вернешься без ключа!

Пэл не хотел брать ключ: те, кто не вернется, ключей с собой не берут. Чтобы не расстраивать отца, он лишь пробормотал:

— Не стоит, вдруг я его потеряю.

Отец дрожал.

— Конечно! Это будет глупо… Как же тебе вернуться… Так, смотри, я кладу его под коврик. Смотри, как хорошо я его положил тут, под коврик, видишь? Я всегда буду тут оставлять ключ на тот случай, если ты вернешься.

Он на секунду задумался.

— А если его кто-нибудь возьмет? Гм… Я предупрежу консьержку, у нее есть запасной. Скажу, что ты уехал и чтобы она не уходила из своей каморки, когда меня нет дома. А я никуда не уйду, если ее не будет на месте. Да, скажу ей, чтобы смотрела в оба, а я ей на Рождество заплачу вдвое.

— Не говори ничего консьержке.

— Конечно, ничего не надо говорить. Тогда я не буду запирать дверь ни днем ни ночью, никогда. Тогда ты точно не останешься за дверью, когда вернешься.

Повисло долгое молчание.

— До свидания, сынок, — сказал отец.

— До свидания, папа, — сказал сын.

Еще Пэл прошептал: “Я люблю тебя, папа”, но отец его не слышал.

2

По ночам, когда не спалось, Пэл уходил из общей спальни, где видели десятый сон измученные учениями товарищи. Бродил по заледенелому дому, пронизанному ветром так, словно в нем не было ни дверей, ни окон. Он, вечный бродячий француз, казался себе шотландским привидением: заходил в кухни, в столовую, в большую библиотеку; смотрел на свои часы, потом на стенные, считал, сколько времени осталось до того, как пойти покурить со всеми. Иногда, разгоняя унылые мысли, отвлекал себя, вспоминал какую-нибудь смешную историю и, если она была хороша, записывал, чтобы назавтра рассказать другим курсантам. А когда совсем не знал, чем заняться, шел подставить под воду свои изломы и раны, повторяя в слив душевой свое имя: Поль-Эмиль. Теперь его называли Пэл[2], потому что здесь почти у всех было прозвище. Новой жизни — новое имя.

Все началось в Париже несколько месяцев назад: они с другом, Маршо, дважды нарисовали на стене лотарингский крест. Первый раз все прошло гладко. И они нарисовали крест снова. Вторая вылазка состоялась под вечер. На маленькой улочке Маршо стоял на стреме, Пэл рисовал, старательно выводя линии, и вдруг чья-то рука схватила его за плечо, и он услышал: “Гестапо!” Сердце его замерло, он обернулся: какой-то высокий мужчина крепко держал одной рукой его, а другой Маршо. “Шайка мелких недоумков, — ругался мужчина, — вы что, хотите сдохнуть за картинки? От картинок никакой пользы!” Он был не из гестапо. Наоборот. Маршо и Пэл встречались с ним еще дважды. Третья встреча состоялась в задней комнате одного кафе в Батиньоле, на ней был еще какой-то незнакомец, судя по всему, англичанин. Мужчина объяснил, что ищет храбрых французов, готовых участвовать в военных действиях.

Вот так они и уехали — Пэл и Маршо. Их переправили по секретному каналу через Южную зону и Пиренеи в Испанию. Там Маршо решил свернуть в Алжир. Пэл хотел ехать дальше, в Лондон. Говорили, что все решается там. Он добрался до Португалии, потом, самолетом, до Англии. Прибыв в Лондон, он прошел через центр допросов в Уондсуэрте — обязательная процедура для всех французов, приезжающих в Великобританию, — и в пестрой толпе трусов, храбрецов, патриотов, коммунистов, скотов, ветеранов, идеалистов и отчаявшихся предстал перед Службой комплектования британской армии. Братская Европа текла изо всех щелей, словно построенный в спешке корабль. Война шла уже два года на улицах и в сердцах, и каждый требовал свою долю.

В Уондсуэрте его продержали недолго и скоро перевели в “Нортумберленд-хаус” — старинный отель возле Трафальгарской площади, отданный под нужды министерства обороны. Там, в пустом холодном номере, он подолгу беседовал с еще одним французом, Роже Калланом. Встречи проходили несколько дней, поэтапно: Каллан, по профессии психиатр, служил вербовщиком Управления специальных операций (УСО), одной из ветвей британских спецслужб, занимавшейся подпольной деятельностью. Пэл заинтересовал его. Молодой человек, не подозревая об уготованной ему судьбе, лишь прилежно отвечал на вопросы и заполнял анкеты, радуясь, что может внести свой маленький вклад в военные действия. Если сочтут, что он принесет пользу как пулеметчик, он будет пулеметчиком — о, как здорово он станет палить очередями с турели; если как механик, он будет механиком и будет затягивать болты лучше всех; если же английские аналитики отведут ему роль мелкого клерка в одной из пропагандистских типографий, с энтузиазмом станет подносить палеты с краской.

Но Каллан вскоре счел, что Пэл по всем критериям отлично подходит на роль полевого агента УСО. Спокойный, сдержанный парень, крепкого сложения, с мягкими чертами лица — пожалуй, красивый. Горячий патриот, но не из тех сумасбродов, что способны погубить целую роту, и не из отвергнутых влюбленных, что идут на войну от отчаяния, из желания умереть. У него прекрасная речь, сильная, осмысленная. Врач не без любопытства выслушивал его объяснения: да, он будет очень стараться в типографии, но его должны немного подучить, ведь в типографском деле он разбирается слабо, зато любит писать стихи и будет работать как одержимый, сочинять прекрасные листовки, великолепные листовки, их станут разбрасывать с бомбардировщиков, а взволнованные пилоты станут декламировать их в кабинах… Ведь в конечном счете сочинять листовки — тоже значит воевать.

И Каллан написал в своих заметках, что юный Пэл из тех ценных людей, что нередко сами себя не знают: тем самым ко всем их достоинствам добавляется скромность.

* * *

УСО была придумана лично премьер-министром Черчиллем сразу после бегства англичан из Дюнкерка. Понимая, что атаковать немцев в лоб силами регулярной армии не получится, он решил использовать опыт герилий — вести войну внутри позиций противника. Замысел был гениален: Управление под британским командованием вербовало иностранцев в оккупированной Европе, проводило их подготовку и обучение, затем точечно засылало обратно на родину, где они, слившись с местным населением, осуществляли секретные операции в тылу врага — собирали сведения, занимались саботажем, готовили диверсии, вели пропаганду, создавали подпольные ячейки и сети.

Когда все проверки безопасности остались позади, Каллан наконец заговорил с Пэлом об УСО. Случилось это под конец третьего дня в “Нортумберленд-хаусе”.

— Согласился бы ты выполнять секретные задания во Франции? — спросил врач.

Сердце у молодого человека заколотилось.

— Какого рода задания?

— Боевые.

— Опасные?

— Очень.

Затем Каллан отеческим, доверительным тоном объяснил ему в самых общих чертах, что такое УСО, — во всяком случае то, что позволяла ему открыть завеса тайны, окутывавшая Управление: парень должен был уяснить всю серьезность подобного предложения. Пэл понимал не все, но понимал.

— Не знаю, справлюсь ли, — ответил он, побледнев. Он-то представлял себя посвистывающим механиком, напевающим печатником, а ему намекают на спецслужбы.

— Я дам тебе время подумать, — сказал Каллан.

— Конечно. Подумать…

Ничто не мешало Пэлу ответить “нет”, вернуться во Францию, к безмятежной парижской жизни, снова обнять отца и больше не покидать его никогда. Но в глубине своей израненной души он уже знал, что не откажется. Ставки слишком высоки. Он проделал весь этот путь, чтобы попасть на войну, и теперь не мог отступиться. Пэл вернулся в номер, куда его поселили, с комком в горле и дрожащими руками. У него было два дня на размышление.

Через день он снова встретился с Калланом в “Нортумберленд-хаусе”. В последний раз. Теперь его отвели не в прежний жуткий зал для допросов, но в приятную, хорошо натопленную комнату с окнами, выходящими на улицу. На столе стоял чай и печенье, и когда Каллан на минутку отлучился, Пэл набросился на еду. Он был голоден, два дня почти ничего не ел от страха. И теперь глотал, глотал не жуя. Внезапно раздавшийся голос Каллана заставил его подскочить:

— Ты когда последний раз ел, мой мальчик?

Пэл промолчал. Каллан окинул его пристальным взглядом: привлекательный молодой человек, вежливый, умный — наверно, гордость родителей. Но он обладает всеми качествами хорошего агента, это его и погубит. Он не мог понять, какого черта этот несчастный мальчик добрался сюда, почему не остался в Париже. И словно затем, чтобы отвратить судьбу, повел его в кафе неподалеку и угостил сэндвичем.

Они ели у стойки молча. А потом не вернулись сразу в “Нортумберленд-хаус”, а прогулялись по центру Лондона. Пэл прочел свои стихи об отце, просто так, опьяненный ритмом собственных шагов: Лондон был красив, англичане — отважны и честолюбивы.

Тут Каллан остановился посреди бульвара и схватил его за плечи:

— Уезжай, сынок. Бегом возвращайся к отцу. Ни один человек не заслуживает того, что с тобой будет.

— Люди не удирают.

— Уезжай, черт тебя дери! Уезжай и больше не возвращайся!

— Не могу… я принимаю ваше предложение!

— Подумай еще!

— Я все решил. Но я никогда не воевал, вы должны это знать.

— Мы тебя научим… — доктор вздохнул. — Ты хоть понимаешь, что собираешься делать?

— По-моему, да, месье.

— Да ничего не ты не понимаешь!

Пэл пристально посмотрел на Каллана. В его глазах светилось мужество — мужество сыновей, что приводят в отчаяние отцов.

* * *

И теперь по ночам, в загородном доме, Пэл часто вспоминал, как по рекомендации доктора Каллана вступил в Секцию F УСО. Во главе Управления стоял генерал-англичанин, оно состояло из нескольких секций, отвечавших за операции в различных оккупированных странах. Во Франции их было несколько из-за политических разногласий, и Пэл вступил в Секцию F — там были независимые французы, не связанные ни с Де Голлем (Секция DF), ни с коммунистами (Секция RF), ни с Богом, ни с кем. В качестве прикрытия он получил воинское звание и личный номер британского военнослужащего; если кто-то спросит, он должен был просто отвечать, что работает на министерство обороны — обычное дело, особенно в такие времена.

Несколько недель Пэл провел в Лондоне, в одиночестве; ждал, когда начнется его обучение. Сидя в своей комнатушке, снова и снова обдумывал недавнее решение: он бросил отца, предпочел ему войну. “Кого ты больше всего любишь?” — вопрошала совесть. Войну. И он невольно спрашивал себя, увидит ли когда-нибудь отца, к которому был так привязан.

По-настоящему все началось в первых числах ноября, под Гилфордом, в Суррее. В усадьбе. Почти две недели назад. Поместье Уонборо и пригорок курильщиков на заре. Первый этап обучения курсантов УСО.

3

Уонборо — деревушка в нескольких километрах от Гилфорда, к югу от Лондона. Туда ведет одна-единственная дорога, что, петляя меж холмов, упирается в группку отдельно стоящих домов — каменных построек, насчитывающих порой несколько веков. В свое время это были службы Уонборо — древнего манора, который возник в Х веке, побывал в разные периоды феодом, аббатством, поместьем, а теперь превратился в глубоко засекреченный учебный центр УСО.

За несколько месяцев курсанты должны были побывать в четырех уголках Великобритании, в четырех школах, призванных обучить будущих агентов военному искусству. В первой, подготовительной — preliminary school, они провели около месяца, одна из главных ее задач заключалась в отсеве наименее пригодных для Управления. Подготовительные школы располагались в усадьбах, рассеянных по югу страны и в Мидлендсе. В Уонборо находились главным образом подготовительные школы Секции F. Официально — и для любопытных из Гилфорда — здесь был всего лишь учебный плац британских десантников. Место было красивое: особняк, зеленый участок с рассыпанными там и сям рощицами и пригорками, совсем рядом лес. Главное здание высилось среди больших тополей, а поодаль — несколько служебных построек: большой амбар и даже каменная часовня. Пэл и остальные курсанты начинали здесь обживаться.

Отсев был безжалостный. Холодным ноябрьским днем их прибыл двадцать один человек, а теперь оставалось уже шестнадцать, считая Пэла.

Там был Станислас, сорока пяти лет, староста группы, английский адвокат, франкофон и франкофил, бывший военный летчик.

И был Эме, тридцати семи лет, неизменно приветливый марселец с певучим акцентом.

И был Дантист, тридцати шести лет, зубной врач из Руана, на бегу невольно пыхтевший, как пес.

И был Франк, тридцати трех лет, спортсмен из Лиона, бывший учитель физкультуры.

И был Жаба, двадцати восьми лет, завербованный несмотря на приступы депрессии. Большие, навыкате, глаза на изможденном лице придавали ему сходство с земноводным.

И был Толстяк, двадцати семи лет; на самом деле его звали Ален, но все называли его Толстяком, потому что он был толстый. Он говорил, что это из-за болезни, но болезнь его заключалась только в обжорстве.

И был Кей, двадцати шести лет, высокий крепыш из Бордо, рыжий и обаятельный, с двойным гражданством, французским и британским.

И был Фарон, двадцати шести лет, устрашающий колосс, гигантская масса мускулов, словно созданная для рукопашной; к тому же он раньше служил во французской армии.

И был Ломтик-сала, двадцати четырех лет, француз польского происхождения с севера страны, коренастый и подвижный, с лукавыми глазами, странно смуглым лицом и носом, похожим на большой пятачок.

И был Слива, заика двадцати четырех лет, вечно молчащий, потому что язык у него совсем заплетался.

И был Цветная Капуста, двадцати трех лет, получивший свое прозвище за огромные оттопыренные уши и слишком широкий лоб.

И была Лора, двадцати двух лет, очаровательная блондинка с сияющими глазами, уроженка шикарной части Лондона.

И были Большой Дидье и Макс, прибывшие вместе из Экс-ан-Прованса; обоим двадцать один год, оба едва ли способны воевать.

И был Клод-кюре, девятнадцати лет, самый юный из них, нежный как девушка; он бросил семинарию и пошел на войну.

Тяжелее всего было в первые дни: никто из кандидатов в агенты не представлял, насколько трудна подготовка. Слишком много напряжения, слишком много одиночества. Курсантов будили на рассвете; корчась от страха, они поспешно одевались в ледяных спальнях и тут же отправлялись на утреннее занятие по ближнему бою. Позже им полагался завтрак — обильный, еду не нормировали. Затем немного теории, азбука Морзе или радиосвязь, потом снова начинались изнурительные физические упражнения: бег, разная гимнастика и снова ближний бой, яростные драки с единственным правилом — не прикончить противника. Кандидаты бросались друг на друга с ревом, били без пощады, иногда кусались, чтобы освободиться от захвата. Ран было не счесть, но все несерьезные. Так, с несколькими перерывами, проходил весь день. В конце, под вечер, шли специальные курсы, на которых инструкторы учили новобранцев простым, но страшным приемам: как, к примеру, голыми руками разоружить противника с ножом или пистолетом. И наконец изможденные курсанты могли отправиться в душ и на ранний ужин.

В столовой усадьбы они поначалу жрали в голодном молчании: жрать значило есть без разговоров, сидеть за столом, не обращая внимания друг на друга, словно животные; то же значит немецкое fressen. После чего поодиночке, измотанные вконец, падали на кровати в спальнях, боясь, что не выдержат. Там они понемногу перезнакомились, появились первые симпатии. В час отбоя можно было пошутить, рассказать пару анекдотов, вспомнить прошедший день, чтобы разрядить обстановку. Иногда они делились своими тревогами, страхом перед завтрашними боями, но не слишком — стыдились. Пэл быстро подружился с соседями по спальне: Кеем, Толстяком и Клодом. Толстяк раздавал товарищам горы печенья и английской колбасы, которые притащил с собой, и они, грызя печенье и нарезая колбасу, болтали, пока их не одолевал сон.

После ужина, в общей столовой, все долго резались в карты; на заре стали вместе курить на пригорке, для храбрости. И вскоре все курсанты перезнакомились между собой.

Кей, крепкий, с сильным характером, стал одним из первых настоящих друзей Пэла в Секции F. От него исходил безмятежный, умиротворяющий покой: он был человек рассудительный.

Эме-марселец, изобретатель некоего подобия игры в петанк круглыми камушками, часто подсаживался к Сыну. И без конца повторял, что тот похож на его мальчика. Говорил это чуть ли не каждое утро, на пригорке, словно в беспамятстве.

— Ты хоть откуда, малец?

— Из Парижа.

— Точно… Париж… Красивый город Париж. А Марсель знаешь?

— Нет. Как-то не было случая съездить, не успел вчера.

Эме смеялся.

— Я повторяюсь, да? Просто когда тебя вижу, вспоминаю сына.

Кей говорил, что сын Эме умер, но спросить никто не решался.

Жаба и Станислас часто уединялись и играли в шахматы на резной деревянной доске, которую привез с собой бывший летчик. Жаба играл потрясающе и обычно выигрывал, а неудачник Станислас злился.

— Говно, а не шахматы! — орал он, расшвыривая пешки по комнате.

Ответом ему всегда был смех: нахальный Ломтик кричал, что Станислас уже старик и выжил из ума, а тот, как старший, угрожал надавать всем оплеух, но обещание свое не держал. В такие минуты Толстяк бегал за спиной Станисласа, собирал разбросанные по полу фигуры и повторял:

— Не ломай свои красивые шахматы, Стан.

Он всегда заботился о товарищах.

Толстяк, несомненно, был самым симпатичным из курсантов: его переполняли добрые намерения, нередко оборачивавшиеся назойливостью. Например, чтобы подбодрить товарищей во время утренней индивидуальной разминки перед усадьбой, в ледяной туманной сырости, он во все горло распевал кошмарную детскую песенку “Регульи ты регулья”. Подпрыгивал, потел и пыхтел, хлопал по плечу полусонных курсантов и, распираемый дружеской нежностью, орал им в ухо: “Регульи ты регулья, шуби-шуби-шуби-шуби-ду-да”. В ответ он часто получал тычок, но под конец дня, в душевой, все курсанты вдруг обнаруживали, что напевают его мелодию.

А исполин Фарон доказывал всем, что никогда не устает от тренировок. Случалось, он даже уходил в одиночку на пробежку дать мышцам еще нагрузки, и каждый вечер подтягивался на балках амбара и отжимался в спальне. Однажды бессонной ночью Пэл застал его в столовой — тот опять упражнялся, как одержимый.

Юный Клод, который собирался стать священником, а потом опомнился и чуть ли не случайно попал в британские спецслужбы, источал какую-то болезненную вежливость, наводившую на мысль, что он не создан для войны. Каждый вечер он молился, преклонив колени у своей кровати и не обращая внимания на бесконечные насмешки. Говорил, что молится за себя, но молился прежде всего за них, за своих товарищей. Иногда предлагал помолиться вместе, но никто не соглашался, и он исчезал, укрывался в каменной часовенке, объяснял Богу, что его приятели — не дурные люди, у них наверняка есть куча уважительных причин, почему они не хотят больше молиться. Клод был очень юн, а из-за внешности казался еще моложе: среднего роста, худенький, безбородый, с коротко стриженными каштановыми волосами, курносый, смотрел искоса — взглядом страшно застенчивого человека. Иногда, пытаясь в столовой присоединиться к какой-нибудь группе спорщиков, он горбился — неуклюже, неловко, словно пытаясь стать незаметнее. Пэл часто жалел беднягу и однажды вечером пошел с ним в часовню. Толстяк, верный пес, двинулся за ними; на ходу он распевал, созерцал звезды и грыз деревяшку, чтобы не так хотелось есть.

— Почему ты никогда не молишься? — спросил Клод.

— Я плохо молюсь, — отвечал он.

— Нельзя плохо молиться, если набожен.

— Я не набожен.

— Почему?

— Я не верю в Бога.

Клод всем телом изобразил изумление, а главное, смущение пред лицом Господа.

— В кого же ты веришь?

— Я верю в нас, тех, что здесь. Верю в людей.

— Да людей больше нет, их не существует. Потому-то я и здесь.

Повисло напряженное молчание, каждый осудил чужую веру, потом негодование Клода вырвалось наружу:

— Ты не можешь не верить в Бога!

— А ты не можешь не верить в людей!

И Пэл из сочувствия к Клоду преклонил колени рядом с ним. Из сочувствия, но прежде всего потому, что в глубине души опасался — Клод прав. В тот вечер он молился за отца, которого ему так не хватало, молился, чтобы тот не изведал ужасов войны и тех ужасов, что они готовились совершать сами: ведь они учились убивать. Но убивать не так-то просто. Люди не убивают людей.

* * *

К каждой группе кандидатов в агенты УСО был приставлен отозванный от оперативной работы офицер британских спецслужб: он руководил их обучением, следил за успехами и должен был сориентировать в дальнейшем. За группу Пэла отвечал лейтенант Мерфи Питер, бывший связной Секретной разведывательной службы в Бомбее. Это был высокий сухопарый англичанин лет пятидесяти, умный, жесткий, но тонкий психолог, очень внимательный к курсантам. Именно он будил их, занимался с ними и заботился как мог. Его угловатая фигура, едва различимая в пелене тумана, следила за будущими бойцами на тренировках: он записывал их результаты, отмечал сильные и слабые стороны, а когда становилось понятно, что кто-то больше не продержится, вынужден был его отсеивать к великому своему огорчению. Лейтенант Питер не говорил по-французски, курсанты по большей части плохо владели английским, а потому группе был придан еще и переводчик — маленький полиглот-шотландец, о котором никто ничего не знал и который просил называть его просто Дэвид. Троим же англоговорящим — Кею, Лоре и Станисласу — было строго запрещено общаться по-английски, чтобы их французский оставался безупречным и не выдал их на задании. Так что Дэвида буквально рвали на части: ему с рассвета до заката приходилось переводить инструкции, вопросы и разговоры. Обычно его переводы на заре бывали вялыми и сонными, днем — блестящими, а вечером — усталыми и обрывочными.

Лейтенант Питер давал по вечерам указания на завтра, звонил к началу учения и поднимал с кровати отстающих. Занятия начинались на рассвете. Курсанты должны были закалять тело тяжелыми физическими упражнениями: бегать в одиночку, в группе, в затылок, строем; ползать по земле, по грязи, по кустам ежевики; бросаться в ледяные ручьи; лазить по канату, обдирая руки. Еще их учили боксу, уличному бою и схватке с безоружным и с вооруженным противником. Тела их покрывались синяками, ноги и руки — глубокими царапинами. Все причиняло боль.

После тренировок наступало время идти в душ. Голые дрожащие тела в порезах и кровоподтеках набивались в слишком тесные душевые: стоя под теплыми струями в плотном облаке белого пара, курсанты глухо постанывали от усталости. Для Пэла это был особый момент: он подставлял утомленное тело под ласковую воду, смывал с него пот, грязь, кровь, ссадины. Неспешно намыливался, разминая натруженные плечи, а когда вытирался, чувствовал себя новым человеком, более потрепанным, конечно, но и более сильным, более выносливым, сменившим кожу, как змея. Он становился другим. Затем заходил под воду еще ненадолго, подставлял под нее голову и думал о старом отце, надеялся, что тот им гордится. В душе́ царил мир и то пьянящее чувство свершенного подвига, что продлится до ужина, когда в гудящую разговорами столовую придет Питер и задаст программу и расписание на следующий день. И всех снова охватит тревога перед завтрашними тяжкими тренировками. Всех, разве что кроме Фарона.

В душевой каждый из них наблюдал за раздетыми товарищами, оценивал, кто самый сильный и кого стоит избегать на занятиях по рукопашному бою. Самым страшным был, конечно, Фарон — высокий, с выпирающими мускулами. Он внушал ужас, от его скульптурного торса исходила дикая сила, которую усиливало редкостное уродство: лицо квадратное и отталкивающее, череп бритый с проплешинами, словно от чесотки, а длинные руки болтались вдоль туловища, как у большой обезьяны. Но все они, хоть и старались выделить самых сильных, отмечали прежде всего тех, кто послабее, тех, кто, видимо, не продержится долго — самых уязвимых, тощих, с глубокими ранами. Пэл считал, что следующими будут Жаба и, наверное, Клод. Бедняга Клод — он не вполне осознал свою новую судьбу и порой спрашивал Пэла:

— А потом-то мы что будем делать?

— Потом поедем во Францию.

— И что мы там будем делать, во Франции?

Сын ни разу не нашелся, что ответить. Во-первых, он сам не знал, что они станут делать во Франции, а во-вторых, Каллан его предупредил: оттуда вернутся не все. И как сказать Клоду с его истовой верой в Бога, что они, возможно, скоро умрут?

* * *

Под конец второй недели занятий был отчислен Дантист. Накануне его отъезда, вечером, Кей предложил Пэлу пойти покурить на пригорке, хотя время было неурочное. Сын спросил его, что бывает с теми, кто не прошел отбор.

— Они уже не возвращаются, — ответил Кей.

Пэл не сразу понял, и Кей пояснил:

— Их сажают в тюрьму.

— В тюрьму?

— Тех, кто провалился, сажают. Чтобы ничего не разболтали, что им известно.

— Но нам ничего не известно.

Прагматик Кей пожал плечами. Бесполезно выяснять, что справедливо, а что нет.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Кей велел Сыну никому ничего не говорить: у них обоих могут быть неприятности. Пэл обещал. Но в душе у него поднялось глубочайшее чувство протеста — их посадят, Дантиста и прочих, потому что они непригодны? Но к чему непригодны? К войне? Они же еще не знают, что такое война! И Пэлу даже пришло в голову, что англичане не лучше немцев.

4

Впоместье Уонборо зарядил дождь — по-британски педантичный, холодный, тяжелый, нескончаемый. Все небо сочилось влагой. Земля набухла водой, кожа промокших до костей курсантов приобрела белесый оттенок, а их одежда не успевала просохнуть и начинала гнить.

Помимо физических тренировок и боевых упражнений, обучение в подготовительных школах УСО включало все, что могло пригодиться на задании. Физическая подготовка чередовалась с различными теоретическими и практическими курсами. Со временем курсанты овладели основами связи — шифрованием, азбукой Морзе, чтением карт, использованием радиопередатчика. Еще они учились передвигаться по открытой местности, часами лежать неподвижно в лесу, водить машину и даже грузовик, но все без особого успеха.

В начале третьей недели кандидатов в агенты под проливным дождем тренировали стрелять из пистолета — кольта 38-го калибра и браунинга 45-го. Большинство первый раз взяли в руки оружие и, стоя в ряд лицом к пригорку, сосредоточенно палили: кто лучше, кто хуже. Слива оказался сущим несчастьем: несколько раз едва не прострелил себе ногу, потом чуть не попал в инструктора. Зато Фарон целился очень точно и посылал пули прямо в центр деревянных мишеней. Цветная Капуста подскакивал при каждом выстреле, а Жаба, перед тем как стрелять, зажмуривался. Под конец первого дня стрельб все сплевывали густую черную слюну, пропитанную порохом. Лейтенант Питер заверил, что это вполне нормально.

Ноябрь подходил к концу, но Пэл чувствовал, что его не отпускает призрак одиночества. Он все время думал об отце. Так хотелось ему написать, сказать, что с ним все в порядке и он скучает. Но в Уонборо это было запрещено. Пэл знал, что не он один подыхает от одиночества, что мучатся все, что они — всего лишь жалкие наемники! Конечно, тела их постепенно закалялись: туман казался не таким туманным, грязь не такой грязной, холод не таким холодным, но морально они страдали. И для поднятия духа глумились над другими, чтобы не глумиться над собой. Смеялись над благочестивым Клодом, пиная его в зад, когда он молился стоя на коленях. Пинки не причиняли боли телу, но от них болела душа. Смеялись над Станисласом, который в минуты отдыха разгуливал в широченном женском халате, пытаясь просушить одежду. Смеялись над Сливой, заикой и неумехой, который стрелял невесть как и попадал куда угодно, только не в мишени. Смеялись над Жабой с его экзистенциальными проблемами, который всегда ел отдельно от других. Смеялись над Цветной Капустой и его торчащими ушами, которые под хлесткими порывами ветра становились багровыми. “Ты наш слон!” — говорили они Цветной Капусте, награждая его болезненными оплеухами. Смеялись над грузным Толстяком. Все поневоле насмехались над всеми хоть немного, чтобы чувствовать себя лучше: даже Пэл, верный сын, и Кей, человек чести — все, кроме по-матерински ласковой Лоры. Она никогда не смеялась над другими.

Лора никого не оставляла равнодушным. В первые дни в Уонборо все сомневались в ее способностях — единственная женщина среди всех этих мужчин. Но теперь курсанты втайне обмирали от счастья, если в столовой она присаживалась к ним за стол. Пэл часто любовался ею — такой красавицы он не встречал никогда. Она была восхитительна: головокружительная походка, великолепная улыбка, а главное, от нее исходило какое-то обаяние, она выделялась из всех манерой держаться, нежным взглядом. Уроженка Челси, дочь англичанина и француженки, она хорошо знала Францию и говорила по-французски без малейшего акцента. Три года изучала англосаксонскую литературу в Лондоне, а потом и ее захлестнула война: УСО завербовало ее в университете. На английских факультетах вербовали многих кандидатов, прежде всего полукровок: будучи англичанами, они соответствовали правилам безопасности и в то же время были не совсем чужими в странах, куда их намеревались послать.

Когда кто-то из осмеянных курсантов уходил к себе, чаще всего его утешала именно Лора. Садилась рядом, говорила товарищу, что все это пустяки, остальные — всего лишь люди и завтра уже забудут и неудачную стрельбу, и уязвимую душу, и складки жира, и заикание — все, над чем так потешались. Потом улыбалась, и улыбка эта лечила любые раны. Когда Лора улыбалась, всем становилось легче.

Она говорила Толстяку, самому некрасивому мужчине во всей Англии: “По-моему, ты совсем не толстый. Ты просто коренастый и, на мой взгляд, очень обаятельный”. И на миг Толстяк вдруг чувствовал себя желанным. А позже, массируя в душе свои гигантские жировые бугры, клялся себе, что после войны прекратит ходить к шлюхам.

Она говорила Сливе-заике: “По-моему, ты говоришь прекрасные слова, неважно, как ты их произносишь, ведь они прекрасны”. И Слива на миг чувствовал себя оратором. И произносил под душем длинные безупречные речи.

Она говорила Клоду-кюре, опозоренному боголюбцу: “Какое счастье, что ты веришь в Бога. Молись, молись за всех нас”. И Клод поскорей выскакивал из душа, чтобы прочесть лишний раз молитву Богоматери.

А Жабе, которого изводили за то, что ему хотелось в одиночестве растравлять свою грусть, она говорила, что часто тоже грустит из-за всего, что происходит в Европе. Они сидели вместе, недолго, плечом к плечу, и обоим становилось легче.

* * *

Однажды утром, на третьей неделе, когда Пэл, Слива, Толстяк, Фарон, Фрэнк, Клод и Кей курили, как обычно, на своем сухом взгорке, они заметили в тумане длинный облезлый силуэт лисы. Лиса приветствовала их жутким хриплым криком. Клод, сложив руки рупором, чтобы вышло похоже, попытался ей по-дружески ответить, но лиса удрала.

— Мерзкая тварь! — заорал Фрэнк.

— Не волнуйся так, — отозвался Толстяк.

— Может, она бешеная.

— Немцев ты не боишься, а лисы боишься?

Фрэнк, прищурившись, состроил злую гримасу, чтобы его не сочли трусом.

— Ну и что… Может, это бешеный лис.

— Нет, он нет, — успокоил его Толстяк. — Жорж не бешеный.

Все в изумлении повернулись к Толстяку.

— Кто? — переспросил Пэл.

— Жорж.

— Ты дал лису имя?

— Да, я его часто встречаю.

Толстяк как ни в чем не бывало затянулся сигаретой, радуясь, что на него обратили внимание.

— Нельзя звать лиса Жоржем, — заметил Кей. — Это человеческое имя.

— Назови его Лис, — предложил Клод.

— Что это за имя такое — Лис? — надулся Толстяк. — Хочу звать его Жоржем.

— У меня кузена зовут Жорж! — негодующе заявил Ломтик-сала.

И все расхохотались.

Оказалось, что Жорж в самом деле часто бродит возле усадьбы в поисках еды, его замечали на рассвете и в вечерних сумерках под высоким дуплистым тополем. В тот день в Уонборо было много разговоров о лисе. Лоре непременно хотелось знать, как гигант приручил животное, и тот раздувался от гордости. “На самом деле я его не приручил, просто назвал”, — скромно ответил он.

На следующее утро вся группа пошла курить не на привычный взгорок, а к пресловутому тополю в надежде увидеть Жоржа. Толстяк, сделавшись по такому случаю “гидом-масаи на сафари”, комментировал: “Не знаю, придет ли он… Слишком много народу… Испугается небось…”. Он вдруг показался себе важной персоной и решил, что ощущать себя важным — потрясающе, ведь это чувство предельного счастья, чувство министров и президентов.

Жорж показывался курильщикам два утра кряду, под тем самым высоким тополем. Ломтик-сала, приглядевшись, увидел, что лис сидит и усердно жует, и понял, что тот добывает себе пищу в дупле.

— Жрет! — завопил он шепотом.

Толстяк велел говорить тихо, чтобы не напугать Жоржа.

— А что он жрет? — спросил кто-то.

— Понятия не имею, не видно.

— Может, червяков? — предположил Клод.

— Лисы червяков не едят! — вставил Станислас, хорошо знавший лис: ему доводилось охотиться на них с собаками. — Они что угодно едят, только не червяков.

— Думаю, у него здесь заначка, — заявил Толстяк тоном знатока. — Потому он сюда и ходит.

Все согласились, и Толстяк опять почувствовал себя неотразимым.

Но Жорж-лис не случайно приходил под тополь: последние десять дней Толстяк, чтобы его приманить, оставлял там еду, припрятанную в карманах за завтраком и ужином. Сперва хотел просто посмотреть на лиса, ждал его в засаде, чтобы порадовать глаз. Но в последние два дня он был счастлив своей выдумке, ведь она привлекла к его лису и к нему самому всеобщее внимание. И на заре, когда все сгрудились вокруг, чтобы взглянуть на животное, Толстяк любовно благословлял своего благородного бродячего лиса, а на самом деле хилого, больного зверька, о чем он, конечно, никому не сказал.

* * *

В воскресенье на третьей неделе лейтенант Питер позволил измученным курсантам отдохнуть после обеда. Большинство пошли спать. Пэл с Толстяком затеяли партию в шахматы в столовой, возле печки; Клод отправился в часовню. А Фарон, которому осточертела суета вокруг Толстяка с его лисом, воспользовался передышкой, чтобы уничтожить зверя прямо в его логове, под амбаром.

Исполин дважды видел, как лис уходит за доску у самого пола. Без труда оторвав ее, он обнаружил неглубокую нору. Лис был на месте. Фарон самодовольно улыбнулся — не всякому дано выследить лису. Взяв длинную палку, он стал изо всей силы тыкать ею вглубь лежки. Совал свое орудие в нору, дотягиваясь до визжащего зверя, и бил нещадно: раненому Жоржу ничего не оставалось, как попытаться выскочить и удрать, и великан ловко и без труда забил его сапогами и доской. Он вскрикнул от радости — убивать оказалось так легко! Подняв трупик, он оглядел его с некоторым разочарованием: вблизи лис был гораздо меньше, чем он думал. Все равно довольный, он поволок трофей в столовую, где Пэл с Толстяком склонились над шахматной доской Станисласа. Фарон, гроза побежденных, триумфально ввалился в комнату и швырнул истерзанное тельце лиса к ногам Толстяка.

— Жорж! — завопил Толстяк. — Ты… ты убил Жоржа?!

И Фарон не без удовольствия заметил в вытаращенных глазах Толстяка отсвет ужаса и отчаяния.

Пэла трясло, он не стал сдерживать ярость. Запустив шахматной доской в лицо гоготавшему колоссу, он кинулся на него и сбил с ног с криком “Сукин ты сын!”

На лице Фарона вспыхнул гнев, он одним прыжком вскочил на ноги, неуловимым движением — из тех, каким их научили здесь, — схватил Пэла, заломил ему руку и, используя ее как рычаг, с силой ударил головой об стену. Затем с желтыми от ярости глазами вцепился ему в горло, приподнял одной рукой и стал избивать свободным кулаком. Пэл задыхался — он, конечно, пытался отбиваться, но тщетно. Он не мог справиться с этой чудовищной силой, разве что старался хоть немного прикрыть руками тело и лицо.

Сцена продолжалась лишь несколько секунд — на шум драки примчался их разнимать лейтенант Питер, за ним Дэвид и вся остальная группа из спален. Пэлу досталось крепко, собственная кровь жгла ему горло, а сердце колотилось так, словно вот-вот остановится.

— Это что за бардак! — заорал лейтенант, хватая Фарона за плечо.

Он велел ему немедленно убираться, потом разогнал курсантов, пригрозив возобновить занятия, если все не успокоятся в ту же минуту.

Наконец Пэл остался с Питером наедине, и на миг ему почудилось, что тот тоже станет его бить или отправит в тюрьму за то, что так легко сдался. Сын задрожал, ему захотелось назад, в Париж, к отцу, не покидать больше улицу Бак никогда, мало ли что там происходит снаружи, плевать на немцев, плевать на войну, лишь бы отец был рядом. Он был безотцовщиной, сиротой в изгнании, он хотел, чтобы все это кончилось. Но лейтенант Питер не поднял на него руку.

— У тебя кровь, — просто сказал он.

Пэл вытер губы тыльной стороной ладони и провел языком по зубам, проверяя, все ли целы. Ему было грустно, он чувствовал себя униженным, чуть-чуть намочил штаны.

— Он убил лиса, — сказал Пэл на своем скверном английском, показав на окровавленную шкурку.

— Знаю.

— Я ему сказал, что он сукин сын.

Лейтенант засмеялся.

— Меня накажут?

— Нет.

— Лейтенант, нельзя убивать зверей. Убивать зверей — это как убивать детей.

— Ты прав. Ты ранен?

— Нет.

Лейтенант положил ему руку на плечо, и Сын почувствовал, что его отпустило.

— Я по отцу скучаю! — выдохнул юноша с горькими слезами на глазах.

Питер сочувственно кивнул.

— Я поэтому слабак? — спросил Сын.

— Нет.

Офицер задержал руку на плече сироты, потом протянул ему свой носовой платок.

— Иди умойся, ты весь мокрый от пота.

Он был мокрый не от пота, а от слез.

За ужином Пэл не проглотил ни куска. Кей, Эме, Фрэнк напрасно пытались его утешать. Клод хотел пересказать ему несколько важных эпизодов из Библии, чтобы отвлечь, Слива невнятно пошутил, а Станислас предложил сыграть в шахматы. Но никто из них не мог помочь Пэлу.

Сын ушел от всех и спрятался за часовней: только он знал это местечко — тайник меж двух невысоких каменных стен, где можно было укрыться от дождя. Но едва он туда залез, как появилась Лора. Она ничего не сказала, просто села рядом и посмотрела на него в упор — ее красивые зеленые глаза молча смеялись. В них была такая нежность, что Пэл не сразу понял, знает ли она о взбучке, какую ему задал Фарон.

— Не слабо он меня отделал, да? — смущенно пробормотал Сын.

— Это пустяки.

Она приложила палец к губам, веля ему молчать. И это было прекрасно. Пэл закрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул — от Лоры так хорошо пахло: ее тщательно промытые волосы благоухали абрикосом, макушка — тонкими духами. Да, она пользовалась духами; они учились воевать, а она душилась! В темноте он потянулся к ней лицом и подышал еще, она не заметила. Он давно не чувствовал такого приятного запаха.

Лора в утешение дружески похлопала Пэла по плечу, но тот невольно дернулся от боли. Засучив рукава, он при свете зажигалки обнаружил на обоих предплечьях гигантские фиолетовые кровоподтеки, следы кулаков Фарона. Она легонько дотронулась прохладной ладонью до его синяков.

— Больно?

— Немножко.

Больно было ужасно.

— Зайди попозже ко мне в комнату. Я тебя полечу.

Она сказала это, уже уходя, оставляя по себе в гигантском парке Уонборо шлейф тонких духов.

* * *

Пэл не знал, сколько это времени — “попозже”. Пользуясь тем, что все еще сидели в столовой, он зашел в спальню и переоделся. Взглянул на себя в осколок зеркала, натянул свежайшую рубашку, порылся в сумках товарищей в поисках парфюма, но остался ни с чем. Потом пробрался к комнате Лоры осторожно, чтобы никто не заметил. К Лоре не заходил никто, и это право заставило его на миг забыть о том, как его унизил Фарон.

Он постучал дважды. Подумал, не слишком ли это назойливо — стучать два раза. И не слишком ли безлично. Надо было постучать трижды, но потише. Да, три легких стука, три шассе, тайных, изящных: пам-пим-пом, а не тот жуткий пам-пам, что он выбил! Ах, какая досада! Она открыла, и он вступил в святая святых.

Комната у Лоры была такая же, как у всех: те же четыре кровати, тот же большой шкаф. Но здесь пользовались только одной кроватью, и комната, в отличие от прочих спален с их грязью и полнейшим беспорядком, была чистая и прибранная.

— Сядь сюда, — она показала на одну из кроватей.

Он сел.

— Закатай рукава.

Он закатал.

Она взяла с этажерки прозрачную баночку со светлым кремом, села рядом с Сыном и кончиками пальцев нанесла крем на его предплечья. Когда она поворачивала голову, ее распущенные волосы ласкали щеки Пэла. Она этого не замечала.

— Скоро боль утихнет, — шепнула она.

Но Пэл не слушал, он любовался ее руками: какие они у нее красивые, ухоженные, несмотря на их грязный быт. И ему захотелось ее любить, захотелось в тот самый миг, когда она коснулась его предплечий. А еще захотелось позвать Клода, пусть придет и посмотрит — вовсе они не пропащие, если в этом мрачном здании, где учат воевать, есть Лора. Но потом вспомнил, что Клод хотел стать кюре, и промолчал.

5

Настала последняя, четвертая неделя в поместье Уонборо. Предзимье мало-помалу окутывало Англию. Станислас, знавший родные края, предсказывал скорые морозы. В последние ночи курсанты тренировались в беге по пересеченной местности, отрабатывая одновременно физические и теоретические навыки. Хотя учеба в Суррее подходила к концу, они, несмотря на все упражнения, по-прежнему ничего не знали ни об УСО, ни о его методах борьбы. Зато они довольно сильно изменились: тела стали мускулистее и выносливее, они научились рукопашному бою, боксу, основам стрельбы, азбуке Морзе, некоторым простым операциям, а главное — в них зародилась и росла огромная вера в себя, ведь они делали поразительные успехи, притом что, попав сюда, по большей части не имели никакого понятия о секретных боевых действиях. Они чувствовали, что способны на многое.

В эти последние дни некоторые дошли до предела и сломались: отсеяли Большого Дидье, который уже не держался на ногах; Пэл замечал в душевой, что Жаба почти сдался. Однажды под вечер инструктор повел группу на пробежку в лес — в жутком темпе, к тому же им пришлось несколько раз пересечь вброд какую-то речку. Группа постепенно растянулась, и когда Пэл, бежавший ближе к хвосту, в третий раз вступил в ледяную воду, до него донесся детский крик, разорвавший тишину. Обернувшись, он увидел, что Жаба лежит на берегу и бессильно стонет.

Остальные были уже далеко за деревьями. Пэл заметил только Ломтика и Фарона, окликнул их. Но Фарон, бежавший с двумя тяжелыми камнями в руках для дополнительной нагрузки, рявкнул: “Из-за мудаков не тормозят, их боши поймают!” И оба скрылись на грязной тропе. Тогда Пэл, бултыхаясь в воде чуть ли не по пояс, повернул назад. В обратную сторону поток показался ему еще холоднее, а течение сильнее.

— Не останавливайся! — крикнул Жаба, увидев, что храбрец идет к нему. — Не задерживайся из-за меня!

Пэл не стал его слушать и выбрался на берег.

— Жаба, надо идти.

— Меня зовут Андре.

— Андре, надо идти.

— Я больше не могу.

— Андре, надо идти. Если ты сдашься, тебя отчислят.

— Значит, сдаюсь! — Он застонал. — Хочу домой, хочу к семье.

Жаба скрючился, схватившись обеими руками за живот.

— Мне больно! Мне так больно!

— Где тебе больно?

— Везде!

Ему не хотелось жить.

— Хочу сдохнуть, — выдохнул он.

— Не говори так.

— Хочу сдохнуть!

Растерянный Пэл неловко обхватил товарища руками и стал что-то нашептывать, чтобы подбодрить.

— Я сдаюсь, — повторил Жаба. — Сдаюсь и возвращаюсь во Францию.

— Если ты сдашься, они не дадут тебе вернуться.

И Пэл, решив, что случай из ряда вон выходящий, нарушил обещание, данное Кею, и выдал невыносимую тайну:

— Тебя посадят. Если ты сдашься, тебя посадят в тюрьму.

Жаба заплакал. Пэл чувствовал, как по его рукам текут слезы, слезы страха, ярости и стыда. И Сын поволок Жабу за собой догонять остальных.

* * *

Вместе с ноябрем закончилась и учеба в подготовительной школе. Последней была на редкость напряженная тренировка в морозную ночь. Макс, слабевший день ото дня, был отсеян во время бега. Когда оставшиеся курсанты, вернувшись с заключительного испытания, собрались в столовой перекусить, лейтенант Питер объявил, что их пребывание в Суррее окончено. Они поздравили друг друга. Столовая теперь казалась опустевшей — три недели назад их было вдвое больше, отсеивали безжалостно. И все пошли покурить на пригорке в последний раз.

В ту ночь Пэл решил не возвращаться к себе в спальню, к уснувшим товарищам. Он двинулся по коридору и постучал в дверь Лоры. Она открыла, улыбнулась, приложила палец к его губам, чтобы не шумел, и знаком пригласила войти. С минуту они посидели на одной из кроватей, глядя друг на друга, гордые всем, что совершили, но измотанные физически и морально. Потом легли вместе. Пэл обнял ее, а она положила ладони на сжимающие ее руки.

6

В Париже угасал отец, одинокий, без сына.

Ноябрь подходил к концу, Поль-Эмиль уехал уже два с половиной месяца назад. Удачно ли он добрался? Наверняка… Но что, черт возьми, он теперь делает?

Он нередко заходил в комнату мальчика, смотрел на его вещи. Спрашивал себя, почему не положил ему в сумку вон ту куртку, ту книгу или красивую фотографию. И часто себя ругал.

Однажды в воскресенье он спустил с чердака детские игрушки Пэла. Поставил в гостиной большую электрическую железную дорогу, вытащил туннели из папье-маше и оловянные фигурки. А позже даже докупил новые детали.

Он думал о сыне и давал свисток старому железному поезду. Либо так, либо умереть от тоски.

7

Дело было в Инвернессшире, дикой области к северу от центра Шотландии, омываемой с запада бурным морем. Земля, устланная ковром ослепительной зелени, задыхалась под плотным колпаком серых туч. Пейзаж был ошеломительный: с округлыми холмами, резкими линиями скал и прибрежных утесов — великолепный, несмотря на яростные мрачные вихри начала декабря. Они сидели в купе поезда Глазго — Локейлорт, ехали во второй учебный центр. Как простые пассажиры.

Путешествие длилось уже вторые сутки. Все вокруг выглядело таким нормальным! Лейтенант Питер, беседуя с Дэвидом-переводчиком, рассеянно поглядывал на курсантов. Большинство мирно спали, привалившись друг к другу. Занималась заря. Толстяк, Цветная Капуста и Слива дрыхли шумно, теснясь втроем на сиденье третьего класса. Громадный Толстяк совсем задавил Сливу, и тот храпел во всю глотку на радость тем, кто уже проснулся.

Пэл, прижавшись носом к окну вагона, не мог оторваться от зрелища невероятного покоя, разлитого в здешних местах. В густые, растрепанные травы местами вторгались ряды старых яблонь, стволы их были любовно обвиты сероватым лишайником. На тучных лугах паслись под моросящим дождем странные овцы с густой шерстью, бараны гордо несли на головах громадные витые рога.

Поезд медленно двигался по Шотландии, направляясь из Глазго в город Инвернесс на самом севере страны и останавливаясь на каждом полустанке. Рельсы после полей шли вдоль побережья, и Пэл снова пришел в восторг: зеленые свитки волн разбивались об отвесные скалы в буйную пену, вокруг летали белые и серые чайки.

Наутро они сошли с поезда в Локейлорте, крошечной деревеньке, что угнездилась среди холмов и гигантских приморских утесов, на берегу длинного, узкого озера. Вокзал был ей под стать: хлипкая платформа с деревянным забором и вывеской с названием станции. Ледяной воздух пробирался под пальто. Никто из курсантов, сидя в теплом поезде, не представлял, какой на улице мороз, — неистовый, жестокий холод, многократно усиленный пронизывающим ветром.

Они не совсем понимали, где находятся, — путь из Лондона был долгим. На обочине ухабистой дороги, пересекавшей деревню, их поджидали два грузовика без номеров. Они быстро погрузились в них и вскоре исчезли за холмами, куда вела узкая земляная тропа, — положа руку на сердце, ее вряд ли можно было назвать дорогой, — уходившая, казалось, в никуда. За все время им не встретилось ни одной живой души, ни одной постройки. В пустыне никто из них не бывал, но место было похожее.

В тот день группа курсантов наконец увидела, что такое УСО и каков его размах. По сосновому бору они подъехали к громадной усадьбе, высившейся на берегу беснующегося моря посреди пустоты. Они прибыли в Арисейг-хаус, главный штаб школ специальной подготовки резервистов УСО — roughing schools[3], как их называли англичане. Здесь царила суматоха, народу была тьма. Шагали взад-вперед разные секции, кто в ногу, кто забавной толпой. Говорили на всех языках: английском, венгерском, польском, голландском, немецком. Курсанты в форме коммандос направлялись к стрельбищам и полосам препятствий. Генеральный штаб УСО находился в Лондоне, но Шотландия, уединенная, надежно укрытая самой природой, стала одним из узловых центров подготовки будущих агентов.

Все секции размещались в маленьких усадьбах вокруг Арисейг-хауса. В радиусе нескольких километров не было ни единого жилища. Правительство объявило это место зоной ограниченного доступа для гражданского населения, сославшись на соседство одной из баз Королевского военно-морского флота: тем самым мера получала объяснение, не вызывая всеобщего любопытства. Поэтому никто из местных жителей не мог и вообразить, что в лесу, у самого моря, находится настоящий секретный городок, где обучают подрывным действиям добровольцев со всей Европы. И тут Пэл, Кей, Толстяк, Лора и все остальные обнаружили, что подготовительный центр Уонборо, несмотря на усиленные занятия, был пустяком — липой, папье-маше, театральной декорацией, целью которой было отсеять непригодных и сохранить потенциально успешных. Пройдя этот фильтр, курсанты из всех стран стекались в Арисейг-хаус, единственное место, где обучали методам работы Управления. Только теперь они по-настоящему стали проникать в тайну УСО — они, еще недавно и не помышлявшие вступать в британские спецслужбы.

* * *

Дом, где поселились тринадцать курсантов Секции F, был небольшой мрачной постройкой из камня; он находился у подножия утесов на клочке земли, окруженном морем и скалами, почти полуострове, усеянном высокими стройными деревьями с опасно наклоненными отсыревшими стволами.

Вдали виднелись очертания усадьбы норвежской секции — Секции SN, а в окрестном лесу расположилась польская группа — Секция MP.

Они разошлись по спальням и затопили печи. Кей и Пэл курили у окна, наблюдая за тренировкой поляков. Оба испытывали некоторую гордость за то, что добрались сюда, до самой сердцевины Сопротивления, — им казалось, что они уже почти стали английскими агентами, людьми особой судьбы. Они существовали.

— Потрясающе, — произнес Пэл.

— Просто невероятно, — добавил Кей.

На улице они заметили раскрасневшегося Капусту — тот словно возвращался из дальнего похода.

— Тут девушки! — крикнул он. — Тут девушки есть!

Во всех спальнях бросились к окнам послушать запыхавшегося глашатая.

— Капуста хочет научиться трахаться! — захохотал Ломтик, вызвав общее веселье.

Цветная Капуста, не обращая на него внимания, кричал, сложив руки рупором, чтобы лучше было слышно:

— Тут в соседней усадьбе группа норвежек, работают в Шифре и в Разведданных.

“Шифр” означал шифрованные сообщения.

Мужчины заулыбались: присутствие женщин было им как бальзам на сердце. Но подумать об этом они не успели — лейтенант Питер уже звонил к общему сбору в маленькой столовой на первом этаже. С ним были двое новых курсантов, новых членов группы: Жос, бельгиец лет двадцати пяти из подготовительного центра голландской секции, и Дени, тридцатилетний канадец из Лагеря Х, начального лагеря американских добровольцев, расположенного в Онтарио. Обоих включили в Секцию F.

8

Обучение в школе спецподготовки продолжалось весь декабрь. Начало ему, как во всех секциях, было положено изнурительным маршем по хаотичной шотландской местности. Марш состоялся в первое же утро. Курсанты отправились в путь в предрассветной тьме под ледяным проливным дождем. Их вели инструкторы. Они шли весь день прямо к горизонту, ползли по кустам и зарослям ежевики словно змеи среди змей, карабкались по обрывистым холмам, переходили реки, если было нужно. Искаженные напряжением лица покрылись потом, кровью, гримасами боли и, конечно, слезами; кожа, не успевшая восстановиться после первого курса подготовки, рвалась как мокрая бумага.

Этот марш был отборочным испытанием, группа справилась с ним в полном составе. Но он оказался лишь слабым прообразом того, что ожидало их в Локейлорте. Только в Инвернессе Пэл и его товарищи по-настоящему научились методам боевых действий УСО — пропаганде, саботажу, диверсиям и созданию агентурных сетей. Помимо отличной физической формы, приобретенной в Уонборо, где многие потерпели неудачу, успех принес будущим агентам более стойкий моральный дух — теперь они верили в себя. И это было важно: занятия шли в адском темпе с рассвета до позднего вечера, а иногда затягивались на всю ночь, так что все они вскоре потеряли счет времени, спали и ели когда придется. Шотландский пейзаж, показавшийся Пэлу сказочным, быстро превратился в туманный ад — ледяной, дождливый и грязный. Курсанты постоянно мерзли, пальцы рук и ног коченели, а поскольку обсохнуть не удавалось никогда, им приходилось спать нагишом, чтобы не сгнить в своей форме.

Под командованием остервеневшего лейтенанта Питера дни пролетали как один миг. Все начиналось с рассветом. Некоторые курсанты спешно приводили себя в порядок, чтобы успеть покурить вместе и подбодрить друг друга, пока не началась физическая подготовка — борьба, бег, гимнастика. Они тренировались убивать голыми руками или страшным коротким ножом коммандос, учились приемам ближнего боя у двух англичан, бывших офицеров муниципальной полиции Шанхая.

Затем шли теоретические занятия: связь, азбука Морзе, радио — все на свете, что могло им пригодиться во Франции, всего, что могло спасти им жизнь. А Дени, Жоса, Станисласа и Лауру даже отправили на курс французской культуры, чтобы, оказавшись во Франции, они не вызвали никаких подозрений.

Обычно после обеда они практиковались в стрельбе. Научились обращаться с ручными пулеметами немецкого и английского производства, особенно с пистолетом-пулеметом “Стэн” — маленьким, практичным и легким; главным его недостатком было то, что его часто заедало. Натренировались стрелять из пистолета навскидку для скорости, не целясь в мишень по-настоящему. Выстрелить нужно было по крайней мере дважды, чтобы точно поразить противника. В Арисейг-хаусе было стрельбище, здесь они могли отрабатывать навык на подвижных мишенях в человеческий рост, закрепленных на рельсе.

Однажды под вечер какой-то старый опытный браконьер, привлеченный в помощь правительству, учил курсантов выживанию в опасных и безлюдных местах: искусству целыми днями прятаться в лесу, приемам охоты и рыбной ловли. Разбившись на пары, они несколько часов лежали, закопавшись в листья и обмотавшись камуфляжной сетью, — пытались сделаться призраками. Кто-то сразу уснул; Толстяк и Клод, прячась вместе, шептались, коротая время.

— Мы лис увидим, как думаешь? — спросил Толстяк.

— Понятия не имею…

— Если увидим лиса, я буду звать его Жорж. Я на всякий случай хлеба прихватил.

— Очень жалко того Жоржа.

— Ты тут ни при чем, Попик.

Толстяк по-братски называл Клода Попиком, и тот был не против.

— А Фарон — жирная шлюха, — сказал Толстяк.

Приятели рассмеялись, забыв, что должны быть невидимками. Толстяк, довольный, что нашел себе слушателя в лице Клода, продолжал:

— Он по ночам напяливает на свою жирную жопу женские штанишки и шатается по коридорам. “Лю-лю-лю, я шлюха и это дело люблю”, — пропел он смешным женским голосом.

Клод засмеялся еще громче. Толстяк, заметив, что тот дрожит от холода, достал из кармана хлеб для лис и перекусов:

— Лопай, Попик, лопай. Согреешься.

Клод уплел хлеб за обе щеки, потом прижался к пухлому телу Толстяка, греясь об него.

— Зачем мы здесь, Толстяк?

— Учимся выживать.

— Нет, зачем мы вляпались в это дерьмо? Здесь, в Англии.

— Иногда и сам не знаю, Попик. А иногда кой-чего знаю.

— А когда знаешь, то зачем?

— Чтобы люди оставались людьми.

— А-а.

Клод задумчиво помолчал, потом добавил:

— А они что ли никого, кроме нас, не нашли?

Они опять засмеялись. Потом задремали, притулившись друг к другу.

* * *

В перерывах между лекциями, упражнениями и тренировками каждый жил своей маленькой жизнью. Если у будущих агентов оставалась капля энергии, они развлекались, чем могли: Толстяк обходил домики других секций в надежде поживиться их съестными припасами, Кей расточал свое обаяние у норвежек, Эме учил Клода и Жоса своей игре в петанк, а Пэл с Лорой незаметно пробирались в одну из спален на втором этаже, и Пэл шепотом, чтобы их не застукали, читал вслух роман, который дал ему с собой отец — какую-то парижскую историю, имевшую в свое время успех.

Иногда свободное время давало повод к шуткам, не всегда удачным. Жос и Фрэнк отвинтили ножки у кроватей, и вечером, когда их хозяева ложились спать, те рухнули. Фарон развесил подштанники Цветной Капусты на нижних ветках засохшего дерева перед домом. Однажды Ломтик посреди ночи разбудил соседей по комнате: якобы лейтенант Питер поручил ему объявить внеплановую тренировку. Все вскочили, спешно оделись и добрых полчаса проторчали на улице в ожидании офицера, не заметив, что хихикающий Ломтик снова улегся спать. А когда Клод в конце концов постучался к крепко спавшему и, естественно, ничего не подозревающему лейтенанту, тот, взбесившись из-за нарушения режима, повел всю группу бегать ночью по берегу моря. Лейтенант еще не утратил физической формы и порой наказывал курсантов коллективными спортивными занятиями, которые вел сам подавая пример. Одно из самых тяжелых последствий имел ветреный день, когда он, полагая, что курсанты после обеда отправились на общий для всех секций урок радиосвязи, обнаружил в спальне усадьбы Кея с норвежкой на коленях.

Вечером, когда курсанты отдыхали, в домике царила спокойная, умиротворяющая атмосфера: кто читал книгу, взятую наугад в библиотеке, кто дремал в старых креслах в столовой, кто играл в карты или курил у окна, болтая о норвежках. Лейтенант Питер почти каждый день неведомо как разживался местной газетой, и курсантам разрешалось читать ее после того, как он ее изучил. Так они узнавали о новостях с фронта, о наступлении немцев в России. Нередко Дени читал вслух, подражая дикторам с Би-би-си, и все слушали — равнодушно, словно сидя у радиоприемника, в котором не было ничего человеческого, разве что веселая невозмутимость, с какой он повиновался замечаниям публики: “Громче!”, “Повтори!”, “Не части, помедленней!” А если кто-то не понимал — чаще всего Толстяк, не знавший ни слова по-английски, — терпеливый диктор щедро переводил то, что считал в статье главным. Перед началом Дени всегда сзывал товарищей одними и теми же словами: “Идите сюда, я вам сейчас расскажу о горестях войны”. И курсанты окружали его кресло, слушали, часто с тревогой, ведь немцы по-прежнему наступали, конфликт расползался по всему миру: седьмого декабря японцы бомбили базу Перл-Харбор на острове Оаху, на Гавайях; назавтра они вступили в войну против Великобритании; десятого императорская армия потопила у Сингапура два линкора Королевских военно-морских сил — “Рипалс” и “Принц Уэльский”. Японцы были новым противником, и после статьи все задавались вопросом, создаст ли УСО японскую секцию.

Шли дни. У курсантов было всего пять недель, чтобы научиться методам боевых действий, овладеть всеми приемами и оружием. Они освоили удивительные военные приборы, которыми располагало УСО и которые разрабатывались в его экспериментальных лабораториях, разбросанных по английским городам и деревням. Тут был целый набор более или менее хитроумных изобретений: радиоприемники, оружие, машины, ловушки — все было предусмотрено. Им показывали компасы, неотличимые с виду от пуговиц пальто; ручки, снабженные острым лезвием, стреляющие пулями или сигнальными ракетами, словно пистолет; крошечные пилки по металлу, иногда помещающиеся в наручных часах и способные перепилить решетку в камере; маленькие, но страшные шипы для засад или чтобы вывести из строя автомобиль возможных преследователей; обманки, искусно раскрашенные под ящики для фруктов, с гранатами внутри, или гипсовые бревна, в которых скрывались пистолеты-пулеметы “Стэн”.

Еще их обучили началам морской навигации: теперь они умели управлять судном, вязать крепкие узлы, быстро спускать на воду шлюпки и поднимать их на борт — это позволяло им добраться до суши с канонерок, которые использовало УСО. А вскоре они стали учиться ночным рейдам и операциям: их нужно было подготовить и провести самим, ни на секунду не смыкая глаз, из последних сил. После нескольких дней в таком ритме появились первые отказники. Первым сломался Цветная Капуста — заболел от усталости. Вслед за ним настал черед Сливы — заику отсеяли. Перед отъездом он в сопровождении лейтенанта Питера обошел всех товарищей и расцеловался с ними, пробурчав, что никогда их не забудет. Все знали, что отсев неизбежен, даже спасителен: тот, кто не выдержит здесь, во Франции погибнет. Но отъезд обоих глубоко взволновал их. В первый раз. Ибо они начали привязываться друг к другу.

* * *

Главным их врагом в Шотландии был, без сомнения, мороз: шел декабрь и становилось все холоднее. Холодно вставать, холодно драться, холодно стрелять. Холодно снаружи и холодно внутри. Холодно есть, смеяться, спать, ходить среди ночи на тренировочные рейды. Холодно, когда хилые печки в комнатах начинали чихать густым дымом, донимая их головной болью. Чтобы не вылезать из постели прямо в ночной мороз, курсанты поочередно дежурили по комнате: на рассвете кто-то должен был проснуться до подъема и разжечь огонь. И когда ответственному за топку случалось проспать, на него изливался целый поток ругани, не иссякавшей до вечера.

Однажды, в середине декабря, под вечер, они внезапно получили передышку. После занятия в тире все курсанты в свободное время отправились к устью ближней реки ловить лососей. Солнце за холмами на западе окрашивало небо розовым светом. Они вошли в ледяную воду, намочив форму выше колен, и, опершись о скалы, с шутками и веселой толкотней неловко пытались хватать круживших в водоворотах рыб. Им удалось поймать четырех огромных лососей — чешуйчатых горбоносых чудищ. Фрэнк оглушил их ударом о сук, а вечером они испекли их на очаге. Эме, строивший из себя повара, закопал в угли большие картофелины. Ломтик с Фароном и Фрэнком устроили набег на столовую поляков — тех не было в доме — и разжились спиртным. Лора предложила пригласить норвежек, страшно переполошив Толстяка.

В тот вечер курсантам, сидящим в столовой за громадным дубовым столом, на миг удалось превратить войну в удовольствие: надежно защищенные от мира, затерянные в дикой Шотландии, они ели, смеялись, шутили, громко болтали, разглядывали норвежек. Все были слегка навеселе. Дэвид-переводчик и лейтенант Питер присоединились к застолью. Питер до поздней ночи рассказывал об Индии, а Дэвида оккупировал Толстяк, сидевший между двумя норвежками, — переводить его серенады.

Назавтра, когда снова начались занятия, а пьянящее чувство возвращения к нормальной жизни угасло, Пэл, совсем приуныв от одиночества, погрузился в свои мысли: в воспоминания об отце, в тяжелые думы о забвении и печали. Вечером он не пошел ужинать с товарищами; сидел один в своей комнате, прижимая к себе сумку, — ту, которую сложил ему отец. Вдыхал аромат книжных страниц и одежды, весь пропитался запахами, гладил шрам у сердца и сжимал в объятиях сумку: ему так хотелось, чтобы его обнял отец. Заплакав, Пэл схватил клочок бумаги и стал писать ему письмо — письмо, которое тот никогда не получит. И, унесенный потоком собственных слов, не услышал, как в комнату вошел Кей.

— Кому пишешь?

Пэл подскочил:

— Никому.

— Ты письмо пишешь, я же вижу. Писать письма запрещено.

— Письма запрещено посылать, а не писать.

— Тогда кому ты не пишешь?

Сын на миг помедлил с ответом, но в голосе Кея было подозрение, а Пэл не хотел, чтобы его подозревали в измене.

— Отцу.

Кей, побледнев, застыл на месте.

— Скучаешь по нему?

— Да.

— Мне тоже отца не хватает, — прошептал Кей. — Я у него очки стянул перед отъездом. Иногда надеваю их и думаю о нем.

— У меня с собой его книги, — признался Пэл.

Кей со вздохом сел рядом с Сыном на кровать:

— Уезжал я как будто в путешествие. Но ведь я его больше никогда не увижу, да?

Ох, сколько в нем было тяжкой скорби — в человеке, укравшем отцовские очки, чтобы заглушить отчаяние.

— Как нам жить вдали от отцов? — спросил Пэл.

— Я каждый день себя об этом спрашиваю.

Кей потушил свет. Теперь в комнату проникал лишь призрачный свет туманной мороси за окном.

— Только не включай, — велел Кей.

— Почему?

— Чтобы можно было поплакать в темноте.

— Тогда поплачем.

— Оплачем наших отцов.

Молчание.

— По-моему, Жаба — сирота, давай оплачем и за него тоже.

— За него особенно.

Долго-долго в спальне слышалось лишь тихое бормотание, приглушенная жалоба: Пэл, Кей и они все, даже Жаба-сирота, были проклятыми сыновьями, самыми одинокими людьми на свете. Они ушли на войну, не поцеловав отцов, и с тех пор в глубине их душ жила пустота. Темной английской ночью, в пропахшей сыростью солдатской спальне Пэл и Кей скорбели. Вместе. Горько. Быть может, они уже пережили последние дни своих отцов.

9

Еще они научились готовить диверсии.

Обучение саботажу с применением взрывчатых веществ занимало важное место в шотландской программе. Они часами изучали чрезвычайно мощную взрывчатку на основе гексогена, связующих веществ и пластификаторов, которая была создана в Королевском Арсенале в Вулидже. Американцы, получив от УСО партию, изначально предназначавшуюся Франции, с французской надписью на упаковке “пластичное взрывчатое вещество”, окрестили его пластитом. Пластит УСО использовало чаще всего, потому что он отличался высокой стойкостью: не боялся сильных ударов и чрезвычайно высоких температур, его даже можно было жечь. Тем самым он идеально отвечал условиям перевозок, порой весьма небезопасных, агентов на задании. На вид это было вещество, похожее на масло — настолько податливое, что могло принимать любую форму, — и пахнувшее миндалем. Когда курсанты в первый раз размяли несколько кусочков, Толстяк, поднеся его к носу и жадно принюхиваясь, заявил: “Ну я бы им нажрался! Как бы я им нажрался!”

Усвоив необходимые основы теории, они стали взрывать поваленные стволы деревьев, скалы и даже небольшие постройки собственноручно собранными минами с часовым механизмом или с ручным взрывателем, который приводился в действие дистанционно с помощью кабеля. И тут выяснилось, что лучшим подрывником в группе, быстрым и ловким, оказалась Лора — лейтенант Питер не раз хвалил ее способности. Товарищи смотрели, как она, наморщив лоб и закусив губу, тщательно готовила заряд. Закладывала взрывчатку под обломок скалы, тянула шнур, приводивший в действие детонатор, споро разматывая его, а остальные члены группы завороженно следили за ней с приличного расстояния в бинокль, любуясь ее жестами: ее диверсии были изящны. Последние метры она пробегала еще быстрее и скатывалась к ним, лежащим за пригорком; примостившись обычно у крепкой спины Толстяка — тот до конца дня пребывал на седьмом небе, — она бросала взгляд на довольного инструктора, коротко кивавшего в знак одобрения. Затем она поджигала шнур и устраивала великолепный взрыв, взметавший в небо ветви деревьев и разноголосую тучу перепуганных крикливых птиц. Только в этот миг ее лицо наконец расслаблялось.

Потом их учили диверсиям на железной дороге, позволявшим замедлить перемещение немецких войск по Франции. По просьбе британского правительства железнодорожная компания “Вест Хайленд Лайн” построила в Арисейг-хаусе рельсы и целый поезд, чтобы агенты УСО могли учиться в реальных условиях. Теперь курсанты умели разбирать пути, пускать под откос вагоны, размещать заряды на рельсах, под мостом, на поезде, днем, ночью; выбирать, взрывать ли заряд вручную при прохождении конвоя, находясь близко к месту диверсии, или использовать для подрыва путей или складов одно из лучших изобретений экспериментальных лабораторий — “Моллюска”, (The Clam), готовую мину с таймерным взрывателем, которая с помощью магнита крепилась на рельсы или транспорт. Существовало множество видов мин-ловушек вроде велосипедных насосов, срабатывавших в момент использования, или сигарет, начиненных взрывчаткой. Их разработкой занималась главным образом Экспериментальная станция XV “Соломенная хижина” (The Thatched Barn), расположенная в Хартфордшире; правда, КПД этих штук порой оставлял желать лучшего. На учебном поезде курсантам даже преподали основы управления локомотивом.

Шли цепочкой декабрьские дни, мучительные и бурные. Становилось все темнее; ночь, казалось, скоро станет беспросветной. Курсанты по-прежнему занимались и делали ошеломительные успехи: надо было видеть, как они управляются с гранатами и взрывчаткой, как преодолевают полосу препятствий, как чинят пистолет-пулемет “Стэн”. Как Клод, меняя обоймы, просит прощения у Господа; как Жаба для храбрости извергает поток ругательств, кидаясь в ледяное грязное болото; каков исполин Фарон, способный одолеть любого голыми руками, если не сочтет, что лучше всадить ему пулю между глаз; каков Фрэнк — живой, поджарый, быстрый как ураган. Стоило взглянуть на этих иностранцев — Станисласа, Лору, Жоса, Дени, Эме, Толстяка и Кея, всегда готовых юморить, даже в разгар тренировки коммандос. Кто из них, уезжая из Франции, мог вообразить, что так быстро приспособится к войне? Теперь они чувствовали себя до ужаса сильными и способными побеждать целые полки врагов; им даже казалось, что они могли бы разбить немцев. Сущее безумие. Еще вчера они были детьми Франции, проигравшими, сломленными, а сегодня — уже новым народом, народом воинов; будущее было в их руках. Конечно, они покинули все чем дорожили, но это были уже не страдальцы, они сами могли причинять страдания.

А война шла совсем рядом, разрасталась до неимоверных масштабов, разнузданная, безжалостная: в Европе вермахт стоял под стенами Москвы, в Тихом океане японцы вели жаркие бои против Гонконга. Двадцатого декабря Дени прочел приятелям статью о том, как англичане при поддержке канадцев, индийцев и добровольческих сил Гонконга несколько дней героически отражали наступление японских сил.

* * *

Настало двадцать пятое декабря. Они находились в Шотландии уже больше трех недель. Ломтик-сала, истощенный и больной, был отсеян: теперь в группе оставалось лишь двенадцать курсантов. Мало-помалу усталость брала верх над моральным духом, выглядели они скверно — изможденные, тревожные. С каждым днем занятий война неумолимо приближалась. Теперь Пэл, вспоминая Францию, ощущал огромную уверенность в себе и в то же время страх. Он знал, что может группа: они научились убивать голыми руками, душить без единого звука, стрелять из пулемета и ружья, закладывать мины и взрывать здания, поезда, конвои. Но, вглядываясь в лица товарищей, он терялся: они были мягкие, слишком мягкие, несмотря на ссадины от схваток. Он невольно думал, что многие скоро погибнут на задании и доктор Каллан окажется прав. Пэл не мог себе представить, что будущее женолюбивого Толстяка, милого благочестивого Клода, слабосильного Жабы, Станисласа с его шахматами, великого сердцееда Кея, чудесной англичанки Лоры и всех остальных, быть может, ограничено пределами этой войны. Одна эта мысль убивала его: они готовы были отдать свою жизнь под пулями или пытками, чтобы люди оставались людьми, и он не понимал, что это, — акт альтруизма и любви или величайшая глупость, какая только могла взбрести в голову? Да понимают ли они, во что ввязались?

Рождество лишь усилило общее смятение.

В столовой Толстяк оглашал воображаемые меню: “Жаркое из кабанчика со смородиновой подливой, фаршированные куропатки, а на десерт сыры и огромные торты”. Но его никто не желал слушать.

— Да пошел ты со своими меню, — обругал его Фрэнк.

— Можно опять пойти ловить рыбу, — предложил Толстяк. — Тогда будут лососевые стейки в винном соусе.

— На улице темень и холод. Заткнись уже, мать твою!

Толстяк ушел к себе объявлять меню в одиночестве. Если никто не хочет жрать, он будет жрать про себя, и жрать с толком. Он украдкой проскользнул в спальню и, порывшись в своей кровати, достал украденный кусочек пластита. Понюхал — ему нравился запах миндаля, — подумал о своем жарком из кабанчика, понюхал еще раз и, закрыв глаза, пуская слюни, стал лизать взрывчатку.

Курсанты сделались раздражительными. Эме, Дени, Жос и Лора играли в карты.

— Бля и бля, — твердил Эме, выкладывая тузы.

— Чего ты ругаешься, если тузы у тебя? — спросил Жос.

— Хочу и ругаюсь. Или тут вообще ничего нельзя? Ни Рождество отмечать, ни ругаться, вообще ничего!

Одиночки, сидя по углам и уставившись в пустоту, передавали друг другу последнюю бутылку спиртного, похищенную у поляков. Жаба и Станислас играли в шахматы, и Жаба давал Станисласу выигрывать.

Кей, засев в какой-то нише, тайком следил за столовой и разговорами, опасаясь, как бы горячие головы не затеяли ссоры. Он был хоть и не старше всех, но самый обаятельный и негласно считался главным в группе. Если он велел заткнуться, курсанты затыкались.

— Плохо с ними дело, — шепнул Кей Пэлу, который, как обычно, устроился рядом.

Кей с Пэлом очень ценили друг друга.

— Можно сходить к норвежкам, — предложил Сын.

Кей поморщился.

— Ну, не знаю. Не думаю, что поможет. Они решат, что надо еще больше дурить, шокировать галерку. Ты же их знаешь…

Пэл слабо улыбнулся:

— Особенно Толстяк…

Теперь улыбнулся Кей.

— А кстати, где он есть?

— Наверху, — ответил Пэл, — дуется. Из-за своих рождественских меню. Он пластит жрет, знаешь? Говорит, что он как шоколад.

Кей закатил глаза, и оба товарища прыснули.

В полночь Клод в одиночку обошел усадьбу крестным ходом, держа большое распятие, которое привез с собой. Шествовал среди несчастных, распевая песнь надежды. “Счастливого Рождества!” — крикнул он всем и никому. Когда он поравнялся с Фароном, тот выхватил у него из рук распятие и с криком “Смерть Богу! Смерть Богу!” разломал его пополам. Клод бесстрастно подобрал священные обломки. Кей чуть было не набросился на Фарона.

— Прощаю тебе, Фарон, — произнес Клод. — Я знаю, ты человек сердечный и добрый христианин. Иначе тебя бы здесь не было.

Фарон вскипел яростью:

— Ты жалкий слабак, Клод! Вы все слабаки! На задании вы и двух дней не продержитесь! Двух дней!

Все сделали вид, что ничего не слышали; в столовой снова воцарился покой, а вскоре курсанты отправились спать. Они надеялись, что Фарон не прав. Чуть позже Станислас зашел в спальню Кея, Пэла, Толстяка и Клода и попросил кюре, таскавшего в чемодане кучу лекарств, дать ему снотворного.

— Хочу сегодня уснуть как дитя, — сказал старый Станислас.

Клод бросил взгляд на Кея, который сдержанно кивнул в знак согласия. Он дал летчику таблетку, и тот, рассыпавшись в благодарностях, удалился.

— Бедняга Станислас, — сказал Клод, размахивая над кроватью половинками распятия, словно хотел заклясть судьбу.

— Все мы бедняги, — отозвался Пэл, лежавший рядом.

В тот самый рождественский день Гонконг после жесточайших боев перешел в руки японцев. Английские солдаты и канадское подкрепление — на фронт послали две тысячи человек — были зверски перебиты.

* * *

К двадцать девятому декабря рождественский приступ тоски был забыт. Днем двенадцать курсантов валялись в столовой в креслах и на толстых коврах вокруг печки: здесь было удобнее, чем в холодных отсыревших кроватях. Лейтенант Питер отослал кандидатов в агенты отдыхать, их ждали ночные занятия. Во сне они возились, шумели; не спал только Пэл: Лора задремала, привалившись к нему, и он боялся пошевелиться. Вдруг в тишине послышались приглушенные шаги. Это был Жаба: облачившись в гимнастерку, он явно направлялся к выходу. Сапоги он снял, чтобы не скрипели половицы.

— Ты куда? — вполголоса спросил Пэл.

— Я цветы видел.

Сын в недоумении уставился на него.

— Там подо льдом цветы проклюнулись, — повторил Жаба. — Цветы!

Ответом ему был общий храп: всем было плевать на его цветы, хоть они и выросли в снегу.

— Пошли. Хочешь? — предложил Жаба.

— Нет, спасибо, — усмехнулся Пэл.

Ему не хотелось уходить от Лоры.

— Тогда до скорого.

— До скорого, Жаба… Не слишком задерживайся, вечером тренировка.

— Не буду. Я ненадолго.

И Жаба в одиночестве отправился мечтать в окрестный лес, к своим цветам. Он шел по тропке вдоль прибрежных скал в сторону Арисейга: ему нравился вид, открывающийся со скал. С легкой душой свернул в лес. До цветов оставалось совсем недалеко. Но, огибая груду поваленных деревьев, он натолкнулся на пятерых перепивших поляков из Секции МР. Поляки уже прослышали о набеге французов на их усадьбу, о краже спиртного и затаили на них обиду. Жаба подвернулся им под руку: они надавали ему по морде, повалили в грязь, а потом насильно влили в него несколько изрядных глотков водки, опаливших ему живот. Перепуганный и униженный Жаба выпил, надеясь, что его оставят в покое. Ему вспомнился Фарон: он им задаст, когда узнает.

Но полякам хотелось влить в него еще:

— Na zdrowie![4] — орали они хором, приставив ему горлышко к губам.

— Да что я вам сделал? — стенал Жаба по-французски, выплевывая половину водки, попавшей в рот.

Поляки не понимали ни слова и отвечали бранью. И вдобавок принялись скопом избивать его ногами и палками, распевая песню. Жаба под градом ударов орал так громко, что его крики встревожили военных Арисейг-хауса и те стали прочесывать лес с ружьями наперевес. Бедолагу нашли — он был без сознания и весь в крови, его доставили в лазарет Арисейга.

Товарищи сидели у его изголовья до самого вечера и потом, после ночных занятий. Последними, кто оставался с ним, были Пэл, Лора, Кей и Эме. Жаба пришел в себя, но лежал с закрытыми глазами.

— Больно, — твердил он.

— Знаю, — отозвалась Лора.

— Нет… Тут больно.

Он показывал на сердце; у него болело не тело, а душа.

— Скажите лейтенанту, что я больше не могу.

— Нет, ты сможешь. Ты уже столько смог, — подбодрил его Кей.

— А дальше — нет. Не могу больше. Я никогда не смогу воевать.

Жаба перестал верить в себя, его война была проиграна. Около двух часов ночи он наконец задремал, и товарищи ушли к себе немного поспать.

* * *

Жаба проснулся с первыми лучами зари. Вокруг никого не было, он встал с кровати и выскользнул из лазарета. Пробрался тайком в тир Арисейга, взломал один из сейфов и стащил кольт 38-го калибра. Потом, сквозь слоистый морозный туман, добрел до своих драгоценных цветов и сорвал их. Вернулся к усадьбе Секции F. И приставил пистолет к груди.

Звук выстрела разбудил всех — лейтенанта Питера, Дэвида, курсантов. Они соскочили с постелей и полураздетыми высыпали на улицу. Жаба лежал у дома, в грязи, среди своих цветов, раздавленный собственной жизнью. Потрясенные, лейтенант Питер и Дэвид присели на корточки рядом с ним. Жаба направил ствол прямо в сердце, в свое невыносимо болевшее сердце, и даровал себе смерть.

Пэл с дикими глазами тоже кинулся к телу и положил ладонь на глаза Жабы, чтобы закрыть их. Ему показалось, что он уловил слабый хрип.

— Он еще живой! — заорал он лейтенанту. — Позовите врача!

Но Питер удрученно покачал головой: Жаба был не живой, просто еще не умер. Больше никто не мог ничего для него сделать. Пэл обнял его, чтобы ему было не так одиноко в последние минуты, и Жабе даже хватило сил чуть-чуть поплакать; горячие, едва заметные слезы скатились по его измазанным грязью и кровью щекам. Пэл утешал его, а потом Андре Жаба умер. И над лесом вознеслась песнь смерти.

Курсанты застыли, дрожащие, пришибленные, с разбитым сердцем, обезумевшие от горя.

Лора, рухнув в объятия Пэла, всхлипнула:

— Обними меня.

Он прижал ее к себе.

— Крепче обними, по-моему, я сейчас тоже умру.

Он сжал ее еще сильнее.

Рассветный ветер, хлестнув с удвоенной силой, пригладил давно не стриженные волосы Жабы. Теперь его лицо было совсем спокойным. Позже офицеры военной полиции с соседней базы военно-морского флота унесли тело, и больше никто ничего не слышал о Жабе — печальном герое войны.

На закате товарищи в жизни и в бою почтили его память на вершинах Арисейг-хауса, там, где скалы отвесно падали в море. Они шли туда длинной процессией. Лора несла подобранные цветы, Эме — рубашку Жабы, а Фарон — какие-то вещи из его шкафчика в спальне. Клод держал половинки своего распятия, Станислас — шахматную доску. На гребне скалы, на вершине мира, они стояли молча, озаренные оранжевым закатом и парализованные горем.

— Помолчим, хорошенько помолчим, — велел обстоятельный Фрэнк.

Потом, под тихую проповедь прибоя, они по очереди бросили в волны вещи, оставшиеся от Жабы.

Эме бросил его рубашку.

Лора бросила цветы.

Кей бросил часы, которые тот никогда не носил, боясь сломать.

Пэл бросил очки.

Фрэнк бросил сигареты.

Фарон бросил старую книгу с загнутыми страницами.

Толстяк бросил мятые фотографии.

Дени бросил вышитый носовой платок.

Клод бросил его бумаги.

Жос бросил зеркальце.

Станислас бросил шахматную доску.

Лейтенант Питер и Дэвид-переводчик стояли поодаль и плакали. Они все плакали. Плакала вся Шотландия.

Снова заморосил дождь, снова завозились морские птицы. Вещи Жабы постепенно исчезли в воде. Виднелась лишь сиреневая волна его цветов. Наконец последний вал поглотил и их.

10

Лондон, утро 9 января. Они вернулись в столицу. Теперь в группе осталось лишь одиннадцать курсантов: Станислас, Эме, Фрэнк, Кей, Фарон, Толстяк, Клод, Лора, Дени, Жос и Пэл. Пять недель в Локейлорте истекли, с учебным центром было покончено. Но из-за скорби по Жабе их успех обернулся лишь горечью.

Было совсем темно, Англия еще спала. Безлюдный вокзал Виктория застыл на морозе. Редкие пассажиры шли быстро, подняв воротники и пряча лица от ветра. Тротуары обледенели, машины осторожно пробирались по бульварам. Чистое, могучее дыхание вымело город. На небе не было ни облачка.

Учиться курсантам оставалось примерно столько же: три недели занятий по прыжкам с парашютом, потом еще месяц обучения технике безопасности во время операций. Сейчас им полагалась увольнительная на неделю, и каждый хотел порадоваться тому, чего больше всего не хватало в первых двух центрах, — кабаре, хорошим ресторанам, чистым гостиничным номерам. Толстяк звал всех к проституткам, Клод хотел пойти в церковь.

Когда группа после дежурных объятий и напутствий лейтенанта Питера разошлась, Пэл остался вдвоем с Лорой — они ждали друг друга.

— Ты что собираешься делать? — спросила Лора.

— Пока не знаю…

Родных у него здесь не было, особых желаний тоже. Они немного прошлись по Оксфорд-стрит: магазины оживали, зажигались витрины. Дойдя до Бромптон-роуд, возле Пикадилли, зашли позавтракать в какое-то кафе рядом с большим магазином. Сидя в необъятных креслах, в тепле, любовались Лондоном за громадным окном: город, еще укрытый утренними сумерками, мерцал тысячью огней. Пэл подумал, что он великолепен.

Лора собиралась провести каникулы в Челси, у родителей; те считали, что она записалась в Службу первой помощи йоменов (The First Aid Nursing Yeomanry) на базе в Саутгемптоне. Служба йоменов была частью, состоящей только из женщин-волонтерок: они работали медсестрами, служащими тыла либо водителями на вспомогательных перевозках. Некоторые роты служили даже на континенте, в частности в Польше.

— Хочешь, поедем со мной, — предложила она Пэлу.

— Не хочется вас стеснять.

— Дом большой, и у нас есть прислуга.

Он улыбнулся уголками губ: у них есть прислуга. Его позабавило это уточнение после всего, что они вынесли!

— Тогда где мы с тобой познакомились?

— Можешь просто сказать, что мы работаем на одной базе. В Саутгемптоне. Ты французский волонтер.

Он кивнул, почти согласный.

— И чем мы там занимаемся?

— Общими вопросами, вполне сойдет для ответа. Или нет, скажем, что работаем в конторе. Да, мы оба конторские служащие, так проще.

— А наши шрамы?

Лора провела руками по щекам. У них обоих, как, впрочем, у всех одиннадцати курсантов, за время занятий появилось множество синяков, ссадин, мелких шрамов на руках, на плечах, на лице, по всему телу. Она лукаво прищурилась:

— Будем пудриться, как приличные старые дамы. А если спросят, скажем, попали в аварию.

Лора считала, что придумала отличную легенду. Пэл, улыбнувшись, украдкой взял ее за руку. Да, он любил ее, это точно. И знал, что она к нему неравнодушна: это он понял после гибели Жабы, когда она захотела, чтобы он покрепче обнял ее. Никогда он не чувствовал себя настолько мужчиной, как прижимая ее к себе.

Они зашли в отдел косметики супермаркета, купили грим и нанесли тонким слоем на ссадины на лице. А потом отправились на автобусе в Челси.

* * *

Громадный частный особняк был слишком велик для ее родителей. Красивое квадратное здание красного кирпича, фасады украшены металлическими фонарями и виноградом, облетевшим на зиму; три этажа плюс мансарды, парадная и черная лестницы.

Пэл понял так, что отец Лоры вроде бы финансист, только непонятно, какой доход можно получать с чьих-либо финансов в подобные времена. Может, он был связан с вооружением?

— Нормально тут у тебя, — произнес он, разглядывая дом.

Лора расхохоталась, поднялась на крыльцо и позвонила в дверь, как сделал бы гость, — хотела сделать сюрприз.

Ричард и Франс Дойл, родители Лоры, как раз заканчивали завтракать. Было девять часов утра. Они удивленно переглянулись: кто может звонить в такую рань, да еще в парадную дверь? Наверно, доставка, но все всегда доставляется к черному ходу. Любопытство погнало их к двери быстрее горничной, у которой одна нога была короче другой. Отец, перед тем как открыть, пригладил усы и подтянул узел галстука.

— Лора! — вскрикнула мать, увидев на пороге дочь.

И родители надолго заключили ее в объятия.

— Нам дали увольнительную, — объяснила Лора.

— Увольнительную! — обрадовался отец. — Надолго?

— На неделю.

Франс постаралась не выдать своего разочарования:

— Всего на неделю? И ты совсем не давала о себе знать!

— Прости, мама.

— Ты хотя бы звони.

— Я буду звонить.

Дойлы не видели Лору два месяца. Мать сочла, что та похудела.

— Вас совсем не кормят!

— Что поделаешь, война.

Мать вздохнула.

— Надо мне наконец решиться и выкопать розы. Разобью грядки, посажу картошку.

Лора улыбнулась, еще раз расцеловалась с родителями и представила им Пэла, который вежливо стоял поодаль со всеми вещами.

— Это Пэл, мой друг. Он француз, волонтер. Ему некуда съездить в увольнение.

— Француз! — воскликнула по-французски Франс и заявила, что французы для нее всегда желанные гости, а храбрые особенно.

— Откуда вы? — спросила она Пэла.

— Из Парижа, мадам.

Та пришла в восторг.

— Ах, Париж!.. И что слышно из Парижа?

— В Париже все хорошо, мадам.

Она закусила губу, охваченная сожалением и ностальгией, и оба подумали, что будь в Париже все хорошо, Пэла бы наверняка здесь не было.

Франс Дойл пригляделась к молодому человеку. Примерно ровесник дочери, красивый, слегка исхудалый, но видно, что мускулистый. Лора и Пэл беседовали с Ричардом, но она не слушала, только смотрела и думала о своем. Уловив обрывки фраз гостя на плохом английском, оценила его вежливую, интеллигентную манеру говорить. Дочь влюблена в этого парня, в этом нет ни малейших сомнений — она прекрасно знала Лору. Снова взглянула на Пэла, заметила царапины у него на руках и на шее. Ссадины, отметины войны. Ни его, ни дочери в Саутгемптоне не было. Франс это поняла материнским чутьем. Но где же тогда они служили? И почему она солгала? Чтобы отогнать тревогу, Франс позвала горничную и велела приготовить комнаты.

Это был прекрасный день. Лора показала Пэлу Челси, а поскольку солнце сияло по-прежнему, они доехали на метро до центра. Погуляли в Гайд-парке в толпе таких же отдыхающих, мечтателей и детей. Видели несколько белок, не боящихся зимы, и водяных курочек на озере. На обед съели киш в пивной на берегу Темзы, дошли до Трафальгарской площади, а потом, не сговариваясь, до гостиницы “Нортумберленд-хаус”, откуда все и началось.

К Дойлам они вернулись под вечер. Пэла поселили в прелестной комнате на третьем этаже — у него так давно не было своей комнаты, где можно уединиться. Он повалялся на мягкой кровати, потом принял обжигающую ванну, смывая с себя грязь Суррея и Шотландии; в ванной долго рассматривал в зеркало свое тело, покрытое ранами и шишками. Потом вытерся, побрился, причесался и, не надевая рубашки, прошелся по теплой комнате, утопая ногами в толстом ковре. Остановился у окна посмотреть на мир. Уже спускалась ночь, сумерки были совсем такие же, как рассвет сегодняшнего утра, — улицы и милые тихие дома окутаны яркой синевой. Он смотрел на садики, по которым гулял поднявшийся ветер, на высокие голые деревья на проспекте, чьи ветви дружно шевелились при каждом порыве. Подул на холодное стекло и в запотевшем круге написал имя отца. Сейчас январь, месяц его рождения. Как отец там справляется без него, как ему, наверно, грустно и одиноко! Они были настоящей маленькой семьей, а Пэл разбил ее.

В комнату беззвучно вошла Лора. Несчастный Сын заметил ее, только когда ладони девушки легли на его разрисованный синяками торс.

— Что делаешь? — удивилась она, увидев его, полуголого, у окна.

— Задумался.

Она улыбнулась:

— Ты ведь знаешь, что сказал бы Толстяк, да?

Он весело кивнул, они произнесли хором, подражая отрывистому, унылому голосу приятеля: “ Не думай о плохом…”. И засмеялись.

Лора принесла баночку грима и, упорствуя в своих бесполезных уловках, нанесла несколько мазков на лицо Пэла. Он не спорил: какое счастье, что она касается его лица! И как изящно она одета, с легким макияжем, в светло-зеленой юбке, с перламутровыми жемчужинами в ушах. Такая красивая!

Когда Пэл повернулся, она заметила длинный шрам у него на груди, у самого сердца.

— Что это у тебя?

— Ничего.

Лора тронула шрам ладонью. Решительно она любила этого парня, но никогда не осмелится ему признаться. Они, конечно, много времени провели вместе в Шотландии, но, озабоченный мировыми проблемами, он всегда выглядел таким серьезным… Наверно, и не заметил, как она на него смотрит. Лора провела пальцем по шраму.

— Ты не мог получить такой рубец на занятиях.

— Это случилось раньше.

Лора не стала настаивать:

— Надевай рубашку, пора ужинать.

И вышла из комнаты, одарив своего француза улыбкой.

* * *

Пэл провел в Лондоне чудесную неделю. Лора водила его по городу. Он совсем не знал Лондона, хотя и провел здесь несколько недель, когда его вербовали. Лора показала ему все раны от Blitz[5], все испепеленные кварталы: бомбежки нанесли Лондону огромный ущерб, пострадал даже Букингемский дворец. Во время налетов люфтваффе англичанам приходилось укрываться в метро. Поэтому Лора и решила вступить в УСО. Чтобы отвлечься от войны и ее стигматов, они ходили в кино, в театр, в музеи. В королевском зоопарке бросали черствый хлеб большим жирафам, здоровались со старыми львами — жалкими царями в клетках. Однажды под вечер случайно столкнулись на улице с двумя австрийскими агентами, которых видели в Арисейг-хаусе, но не подали вида. Иногда Пэл спрашивал себя, что сталось с его парижскими друзьями. Они наверняка продолжали учиться, готовились стать учителями, врачами, инженерами, брокерами, адвокатами. Мог ли кто-то из них вообразить, что он сейчас делает?

Накануне отъезда Пэл отдыхал у себя в комнате, растянувшись на кровати. Постучавшись, вошла Франс Дойл с подносом, на котором стоял чайник и две чашки. Пэл вежливо встал.

— Значит, завтра уезжаете, да? — вздохнула Франс.

Голос и интонации у нее были в точности как у Лоры. Она села на кровать рядом с Пэлом. Держа поднос на коленях, молча разлила чай и протянула ему чашку.

— А если честно, что происходит?

— Простите?

— Вы прекрасно знаете, о чем я.

Она пристально посмотрела на юношу.

— Ваша база не в Саутгемптоне.

— Нет там, мадам.

— И что это за база?

Вопрос застал Пэла врасплох, он ответил не сразу — не ожидал, что его станут расспрашивать без Лоры; будь она здесь, она бы нашла что сказать. Он попытался придумать какое-нибудь название, но его растерянность была слишком явной. Теперь уже поздно.

— Неважно, мадам. Военные не любят, когда разглашают сведения об этой базе.

— Я знаю, что вы не в Саутгемптоне.

В комнате повисло долгое молчание, но не неловкое — доверительное.

— Что конкретно вы знаете?

— Ничего. Но я видела ваши ссадины. Я чувствую, что Лора изменилась. Не к худшему, наоборот… Знаю, что она не возит ящики с капустой для Службы йоменов. Если два месяца возить овощи, так не изменишься.

Снова молчание.

— Мне так страшно, Пэл. За нее, за вас. Мне надо знать.

— Вряд ли вас это успокоит.

— Догадываюсь. Но я по крайней мере буду знать, почему волнуюсь.

Пэл посмотрел на нее — и увидел в ней своего отца. Будь она его отцом, а он Лорой, ему бы хотелось, чтобы она сказала. Невыносимо, что отец ничего о нем не знает. Будто его больше не существует.

— Поклянитесь, что никому не скажете.

— Клянусь.

— Клянитесь лучше. Поклянитесь своей душой.

— Клянусь, сынок.

Она назвала его “сынок”. Ему вдруг стало не так одиноко. Он встал, проверил, плотно ли закрыта дверь, сел рядом с Франс и прошептал:

— Нас завербовали в спецслужбы.

Мать прикрыла рот рукой.

— Но вы такие юные!

— Это война, мадам. Вы не сможете ничего сделать. И не сможете помешать Лоре. Не говорите ей ничего, не подавайте вида. Если верите в Бога, молитесь. Если не верите, все равно молитесь. И успокойтесь, с нами ничего не случится.

— Позаботьтесь о ней.

— Позабочусь.

— Поклянитесь тоже.

— Клянусь!

— Она такая хрупкая…

— Не настолько, как вы думаете.

Он ободряюще улыбнулся ей. И они долго сидели молча.

Назавтра после обеда Пэл и Лора покинули дом в Челси. Мать ничем не выдала себя. Перед отъездом, подойдя к Пэлу попрощаться, она незаметно сунула ему в карман пальто несколько фунтов стерлингов и шепнула:

— Купите ей шоколада, она так любит шоколад.

Он кивнул, слегка улыбнулся на прощание. И они уехали.

11

Отец внимательно следил за ходом войны. Ему было так страшно. Всякий раз, как заходила речь об убитых, он думал о сыне. Вздрагивал, слушая по радио сводки новостей. Потом стал изучать карту Европы, спрашивая себя, где сейчас его сын и с кем. Во имя чего он сражается? Почему дети должны воевать? Он часто сожалел, что сам не пошел вместо него. Им надо было поменяться местами: пусть бы Поль-Эмиль остался в Париже, в безопасности, а он бы отправился на фронт. Он не знал, куда и как, но сделал бы это, если бы смог удержать своего мальчика.

На все вопросы он просто говорил, ничего не уточняя: “Поль-Эмиль отлучился”. Друзьям сына, звонившим в дверь; консьержке, удивлявшейся, что Поля-Эмиля совсем не видно, он повторял одно и то же: “Его нет, он отлучился”. И захлопывал дверь или шел своей дорогой, чтобы раз и навсегда прекратить эти разговоры.

Он часто сожалел, что не закрыл парня в комнате. Запереть бы его, пока война не кончится. На ключ, чтобы никуда не вышел. Но раз уж он позволил ему уйти, то теперь не станет запирать дверь квартиры, чтобы тот обязательно мог вернуться. Каждое утро, уходя на работу, он тщательно проверял, не закрыл ли ее на ключ. Иногда возвращался, чтобы еще раз проверить. “Лишняя предосторожность никогда не помешает”, — думал он.

* * *

Отец был мелким служащим — составлял документы, штемпелевал бумаги. Он надеялся, что сын станет большим человеком, ведь сам он совсем неинтересный. Когда начальник возвращал отцу документы на исправление с нелестными замечаниями на полях, тот бранился: “Ничтожество! Ничтожество!”, толком не зная к кому обращается — к начальнику или к самому себе. Да, его сын станет важной персоной — главой канцелярии или министром. Чем дальше, тем больше отец им гордился.

В обеденный перерыв он бежал в метро, возвращался домой и хватался за почту: сын обещал писать. В отчаянии ждал писем, но их все не было. Почему же Поль-Эмиль не пишет? Отец тревожился, не получая вестей, молился, чтобы с сыном ничего не случилось, совсем исхудал. Еще раз заглядывал в почтовый ящик убедиться, что не пропустил письмо, потом печально воздевал глаза к январскому небу. Скоро его день рождения, сын наверняка даст о себе знать. Он никогда не забывал этот день, поэтому найдет способ с ним связаться.

12

По пустынной дороге в Чешире, в беспросветном мраке светомаскировки, торжественно шагал Толстяк с расческой в руке. Запыхавшись, на миг остановился и пригладил свою жуткую шевелюру. Несмотря на пронизывающий январский холод, он вспотел в слишком тесной форме. Не надо было так бежать. Вытер рукавом лицо, глубоко вдохнул для храбрости и преодолел последние метры, отделявшие его от паба. Взглянул на часы — половина двенадцатого ночи. Два часа изысканного счастья. Ночью, пока все спали, он убегал.

* * *

Вернувшись из увольнения, одиннадцать курсантов Секции F отправились на базу военно-воздушных сил в Рингвэе, недалеко от Манчестера, где проходил третий этап обучения УСО, который должен был завершиться в начале февраля. Через Рингвэй проходили все кандидаты в агенты Управления, здесь располагался один из главных центров подготовки парашютистов королевских ВВС. Воздушный десант был самым эффективным средством переброски британских агентов в оккупированные страны.

Они прибыли туда дней десять назад. Их обучение, сокращенное из-за обстановки в Европе, — несколько месяцев ускоренных занятий, нечто среднее между военным делом и театральной импровизацией, — вообще-то не внушало доверия. Первый же день в Рингвэе только усилил сомнения: их удостоили демонстрации способа парашютирования, который применялся в УСО, и это оказалось катастрофой. Благодаря хитроумной системе парашютист попросту вываливался в дыру в полу самолета: трос, закрепленный на парашюте и в кабине пилота, должен был на нужной высоте автоматически раскрыть купол, агенту оставалось лишь приземлиться так, как его учили на занятиях. Курсантов построили на плацу базы, где они внимательно следили, как бомбардировщик на бреющем полете сбрасывает мешки с землей, оснащенные этим оборудованием. У первого мешка парашют через несколько десятков метров действительно раскрылся, но второй, а за ним и третий просто глухо рухнули на землю. Четвертый парил под красивым белым куполом, но пятый разбился. Курсанты, стоя полукругом, в ужасе созерцали это зрелище, представляя собственные тела, падающие с небес.

— Господи! — простонал Клод с вытаращенными глазами.

— Вашу мать! — ругнулся Эме рядом с ним.

— Ну и мерзость! — проронил Кей.

— Это что, шутка такая? — спросил Фарон лейтенанта Питера.

Но лейтенант, не позволяя сбить себя с толку, только тряхнул головой. Бледный как мел Дэвид перевел: “Сейчас сработает, сейчас сработает, вот увидите”. Экипаж самолета тоже не унывал и продолжал швырять мешки. Раскрылся один парашют, потом второй, появилась надежда — лейтенант ликовал. Но радость была недолгой: следующий мешок самым жалким образом шлепнулся в мокрую траву, у курсантов подвело животы от страха.

Несмотря на этот эпизод, они, как всегда, тренировались изо всех сил, не вылезая со взлетной полосы и из ангаров. Конечно, в Рингвэе не готовили настоящих парашютистов — отсюда и система автоматического раскрытия. Но им предстояло прыгать в сложных условиях: ночью, на низкой высоте. Важнее всего было удачно приземлиться: подогнуть сжатые ноги, вытянуть руки по швам и сделать простой кувырок — обязательный, иначе можно переломать все кости. Сперва они учились на земле, потом прыгали с небольшой высоты, со стула или скамейки, а на последнем этапе — с лестницы. Клод, бросаясь с лестницы, каждый раз вскрикивал. Прыжки перемежались физическими упражнениями, чтобы не утратить полученные в Шотландии навыки, а также изучением авиационной техники, прежде всего бомбардировщиков “Уитли”, с которых их будут сбрасывать во Франции, и маленьких четырехместных самолетов Уэстленд “Лайсендер”, не имевших вооружения, но способных приземляться и взлетать на кратчайшей полосе. Они должны были забирать их после выполнения задания прямо из-под носа немцев. Осматривая стоящие на земле летательные аппараты, курсанты, радуясь как дети, набились в кабины пилотов и стали играть с бортовым оборудованием. Станислас безуспешно пытался научить товарищей обращаться с рычагами управления, но те лихорадочно нажимали первые попавшиеся кнопки, а Толстяк с Фрэнком нацепили наушники и орали во все горло. Беспомощный и раздосадованный инструктор мог лишь констатировать разгром. Сам он оставался на площадке. А Клод, стоя рядом, беспокойно спрашивал, есть ли опасность, что кто-то из товарищей сгоряча сбросит многотонную бомбу прямо на взлетную полосу.

УСО отказывалось селить новобранцев в Рингвэе: здесь одновременно проходили подготовку солдаты британской армии, коммандос военно-воздушных сил и десантники, а слишком близкое соседство с кем-либо, даже с военными, считалось опасным для будущих секретных агентов. Поэтому различные секции размещались в Данэм-лодже, в Чешире, и курсантов каждый день возили на базу в грузовике. Из него они приметили паб по дороге в Рингвэй и, получив после первой недели увольнительную на несколько часов, все вместе отправились туда. Не успев войти в заведение, они с шумом ринулись к мишеням для дартса и бильярдным столам. Один Толстяк зачарованно застыл на липком полу: за стойкой он увидел женщину, показавшуюся ему самой невероятной на свете, и несколько минут созерцал ее. Вдруг его пронзило необъяснимое чувство счастья — он влюбился. Увидел ее лишь пару мгновений назад, но уже любил. Толстяк робко присел у стойки и снова стал любоваться худенькой брюнеткой, с бесконечной грацией раздававшей пивные кружки, угадывая под ее узкой блузкой осиную талию и изящное тело. Ему так хотелось ее обнять, что он, сам того не заметив, обхватил себя и сидел на табурете, затаив дыхание. Потом пустился заказывать пиво в огромных количествах, бормоча что-то невнятное на своем жалком английском, лишь бы она обернулась к нему, и глотая залпом кружки одну за другой, чтобы побыстрей заказать следующую. При таком ритме Толстяк вскоре напился в дым, а его мочевой пузырь готов был лопнуть. Он позвал Кея, Пэла и Эме на экстренное совещание в туалете.

— Черт тебя дери, Толстяк, на кого ты похож! — возмутился было Кей. — Попадись ты сейчас лейтенанту, с увольнениями будет покончено!

Но уже в следующую минуту Кей невольно расхохотался, глядя на пьяного Толстяка. Сощурив глаза, как близорукий без очков, тот мерил взглядом товарищей и, пошатываясь, хватался за грязные ручки кабинок, пытаясь удержаться на ногах. Голова у него кружилась, язык заплетался, он махал руками, чтобы было понятнее, и все его необъятное тело колыхалось, голова качалась взад-вперед, огромный подбородок растягивался, отросшие волосы мотались. Говорил он чересчур громко, с забавными ужимками, серьезно и монотонно.

— Мне плохо, друзья, — в конце концов объявил он.

— Заметно, — отозвался Эме.

— Нет… Это от любви. Из-за девушки из бара.

Затем повторил по слогам:

— Де-вуш-ка-из-ба-ра.

— Что девушка из бара?

— Я ее люблю.

— Как это — любишь?

— Люблю, и все.

Они засмеялись. Даже Пэл, а ведь он знал, что такое любовь с первого взгляда. Они смеялись, потому что Толстяк не умел любить: он болтал о девицах, о шлюхах, о том, что знал. Но любви он не знал.

— Ты перебрал лишнего, Толстяк, — сказал Эме, похлопав его по плечу. — Нельзя любить того, кого не знаешь. Даже тех, кого отлично знаешь, любить порой трудновато.

Они посмеялись и отвели Толстяка в Данэм-Лодж — пусть проспится. Но назавтра Толстяк, протрезвев, вовсе не забыл про свою любовь; и когда курсанты, скрючившись от страха, готовились к первому прыжку с “Уитли”, он думал только о ней. Укутанный в зеленый комбинезон, в шлеме и в очках, гигант плыл над Англией в полном помрачении рассудка.

С того первого прыжка Толстяк решил сам распоряжаться своей жизнью. И уже третью ночь в величайшей тайне, нарушая устав, сбегал из Данэм-Лоджа, чтобы повидаться с любимой. Он на цыпочках выходил из спальни; если кто-то из товарищей видел, как он встает, то ссылался на боли в животе, говорил, что газы лучше выпускать в коридоре, и сонный благодарный товарищ немедленно засыпал. А Толстяк выбирался на улицу и во мгле затемнения мчался узкой безлюдной дорогой к пабу, бежал с колотящимся сердцем навстречу своей судьбе. Бежал как полоумный, потом переходил на шаг, вытирая лоб, ведь она не должна видеть его потным, потом снова бежал — не хотел терять ни единой секунды, пока не увидит ее.

На пороге паба сердце его разрывалось от страха и любви. Напустив на себя развязный вид, он искал глазами любимую в безликой толпе. И когда наконец находил, был вне себя от счастья, садился у стойки и ждал, когда она подойдет его обслужить.

У него были готовы слова для нее, но он не осмеливался заговорить — из робости и потому, что никто не понимал его английского. И он спрашивал пива еще и еще, спускал все свои деньги просто так, ради иллюзии общения. Он не хотел ничего о ней знать, ведь пока он ничего не знает, она остается самой необыкновенной женщиной на свете. Он мог придумать ее всю — ее нежность, ее приветливость, ее чувства. Она была изящна, прелестна, забавна, восхитительна, без единого изъяна, само совершенство. Вдобавок у них были общие вкусы, общие желания; она была женщиной его мечты. Да, пока они не узнали друг друга, он мог вообразить что угодно: что она считает его красивым, умным, храбрым, одаренным. Что она ждет его каждый вечер, а если он чуть задерживается, боится, что он не придет.

Одинокий Толстяк считал, что самые прекрасные истории любви — те, что он создает сам: в его воображении влюбленные никогда не обманывались друг в друге. И мечтал, что кто-то его любит.

* * *

По вечерам, когда у курсантов оставалось свободное время, Пэл и Лора встречались тайком в крошечной гостиной, примыкавшей к столовой. Пэл приносил роман, который они начали читать в Локейлорте и так и не закончили; читал медленно, в охотку. В комнате стояло лишь одно большое кресло, он усаживался в него, а Лора устраивалась рядом. Распускала свои светлые волосы, и он, закрыв глаза, вдыхал их запах. Поймав его за этим занятием, она целовала его в щеку — не мимолетно, крепко. Пэл пьянел, а она, забавляясь произведенным эффектом, говорила с напускным нетерпением: “Ладно, давай читай”. И Пэл покорно читал. Иногда приносил ей немного шоколада, покупая его втридорога у одного курсанта-голландца на деньги Франс Дойл. Они думали, что одни в гостиной, и ни разу не заметили пары глаз, что подглядывали за ними в приотворенную дверь. Толстяк растроганно смотрел на них, восхищался, думал о своей любимой, представлял, что она прижимается к нему, обнимает. Да, однажды они обнимутся — обнимутся и будут обниматься всегда.

Толстяк теперь думал только о любви. Он считал, что любовь может спасти людей. Однажды вечером, налюбовавшись Пэлом и Лорой в их убежище, он вернулся в спальню к товарищам, которые, как всегда, вели бесконечные разговоры. И действительно, там были Станислас, Дени, Эме, Фарон, Кей, Клод, Фрэнк и Жос. Они лежали, закинув руки за голову, и о чем-то спорили.

— О чем разговор? — спросил Толстяк с порога.

— О девушках, — ответил Фрэнк.

Толстяк улыбнулся. Сами того не зная, его товарищи говорили о любви, и любовь их спасет.

— Увидим ли мы еще норвежек, хотел бы я знать, — произнес Жос. — Очень они мне нравились.

— Норвежки… — весело вздохнул Кей. — Хотел бы я знать, что бы мы без них делали в Локейлорте.

— То же самое, — отозвался деловитый Дени. — Бегали бы и бегали без конца.

Молодежь — Толстяк, Кей, Фарон и Клод — знала, что это неправда: они иногда прихорашивались просто потому, что могли с ними столкнуться и не хотели иметь жалкий вид.

— Ах вы, мальчишки! — воскликнул Эме. — Вы же как есть мальчишки. Однажды женитесь и прекратите бегать за юбками. Надеюсь, меня на свадьбу пригласите…

— Приглашу, — сказал Кей. — Всех вас приглашу.

Дени радостно улыбнулся.

— А ты женат? — спросил его Эме.

— Меня жена мирно ждет в Канаде. И двое мальчуганов.

— Скучаешь по ним, да?

— Конечно скучаю. Черт, это как-никак моя семья… Это не мир, а сплошное горе, скажу я вам.

— А лет им сколько, твоим мальчуганам?

— Двенадцать и пятнадцать. Вы мне их немножко напоминаете, — сказал он, обратившись к молодежи. — Скоро они тоже станут маленькими мужчинами.

— А ты, Стан, холостяк? — спросил Кей.

— Холостяк.

Все погрустнели и замолчали.

— Как бы то ни было, тут жену особо не найдешь, — снова заговорил Кей.

— Лора-то есть, — возразил Фарон.

— Лора, она с Пэлом, — отозвался Эме.

— А кстати, где они? — спросил Станислас.

Ответом ему был дружный хохот. Толстяк никому не сказал про их убежище: они были такие красивые вместе, он не хотел, чтобы им мешали. Остальные ничего не смыслили в настоящей любви.

— Трахаются небось, — хохотнул Фарон. — Везунчик Пэл! Давненько я не трахался.

— Трахаться — это главное, — провозгласил Кей под приветственные крики.

— Трахаться — это пустяк, — воскликнул Толстяк. — Нужно что-то еще…

— И что же? — насмешливо спросил Фарон.

— В отпуске я бывал у шлюх в Сохо. Утром одна, днем другая, вечером третья. Весь день сплошные шлюхи. А потом приглянулась мне одна девица из Ливерпуля, работала на Уитфилд-стрит. И представляете, мы с ней больше не расставались, несколько дней из постели не вылезали, прямо как влюбленные, а когда я ей сказал, что ухожу насовсем, она меня крепко-крепко обняла. Забесплатно. Это что, не любовь?

Он сел на кровати, обвел взглядом товарищей и повторил:

— Это что, скажете, не любовь? Не любовь, мать вашу?

Все дружно кивнули.

— Да, Толстяк, — ответил Кей. — Она тебя любит, это точно.

— Вот видите, трахаться — это пустяк, если потом тебя крепко не обнимут. Трахаться надо с любовью!

Повисла пауза, и все вдруг заметили, что Клод с какого-то времени не произнес ни слова.

— Ты в порядке, Клод? — спросил Эме.

— В порядке.

И тут Толстяк задал вопрос, который мучил их всех:

— Попик, если ты станешь кюре, ты больше не будешь трахаться?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда.

— Даже с проститутками?

— Ни с проститутками, ни с кем.

Толстяк покачал головой.

— А почему нельзя трахаться, если ты кюре?

— Потому что Господь не хочет.

— Ха, ясно, что ему-то никогда не припирало!

Клод побледнел, а остальные расхохотались.

— Мудак ты, Толстяк, — сказал Кей. — Мудак, но мне смешно.

— С чего это я мудак, спрашивается, а? Имею я право спросить, почему кюре не трахаются, вашу мать? Все трахаются, вообще все. Так почему попики не водят шашни с попками? Это что значит, никто не хочет перетрахнуться с Клодом? Клод совсем не дурен, имеет право трахаться, как все. Да будь он хоть уродом из уродов, царем уродов, у него было бы право пойти заплатить шлюхам, милым славным шлюшкам, и они бы прекрасно им занялись. Если хочешь, Попик, я свожу тебя к шлюхам.

— Нет уж, Толстяк, спасибо.

Они снова засмеялись. Кто-то подремывал, было уже поздно, и все стали готовиться ко сну. Пэл с Лорой незаметно присоединились к товарищам. Толстяк обошел спальни и пожелал всем спокойной ночи. Он делал это каждый вечер, проверяя, все ли на месте и не застукают ли его в момент побега. Когда он вернулся, Кей дремал, Пэл, казалось, уснул, а у Клода едва хватило сил нажать на выключатель у своей кровати и погасить свет. Толстяк улыбнулся в темноте. Скоро все будут крепко спать. И тогда он встанет.

* * *

В конце второй недели курсанты должны были выполнить серию прыжков, от которых их заранее тошнило. Третий этап обучения в УСО был самым страшным и опасным. Парашютисты учились рискованным прыжкам на малой высоте: чтобы летать над оккупированными странами и ускользать от вражеских радаров, бомбардировщики королевских ВВС шли на высоте примерно двухсот метров. Сам прыжок длился несколько секунд, от силы двадцать. Процедура была отлажена до мельчайших деталей: пилот и штурман в кабине определяли момент прыжка, исходя из высоты и местоположения, передавали приказ в салон, и диспетчер, отвечавший за выброску парашютистов и груза, устанавливал очередность. Когда самолет оказывался над зоной выброски, загоралась красная лампочка; диспетчер ставил будущих агентов одного за другим над люком в полу самолета и хлопал по плечу, подавая сигнал к прыжку. Нужно было упасть в пустоту, потом натягивался металлический трос, и парашют сам собой открывался, удерживая тело в воздухе несколько лишних секунд. Толчок открывшегося парашюта напоминал, что надо приготовиться, до земли осталось всего ничего. Они быстро поджимали ноги и приземлялись, как их учили. В лучшем случае это было как упасть с высоты трех-четырех метров.

Конец второй недели занятий в Рингвэе пришелся на конец января. Это был день рождения отца. Пэл думал о нем весь день, жалел, что не может подать ему знак: ни письмо послать, ни позвонить — ничего. Отец подумает, что он его забыл. Было грустно. Вечером он так мучился, что, несмотря на усталость, никак не мог уснуть. Все уже добрый час как храпели, а он все размышлял, лежа на узкой кровати и уставившись в потолок. Как же ему хотелось крепко обнять отца. “С праздником, самый лучший папа, — сказал бы он ему. — Смотри, какой я стал, как хорошо ты воспитал меня”. И вручил бы ему прекрасные подарки — редкую книжку, которую откопал у букиниста на набережной Сены, или небольшую акварель, которую нарисовал сам, или фотографию в красивой рамке, украсить его пустоватый стол. Со своей зарплаты британского военного он мог бы даже подарить ему красивый пиджак из английского твида, ему бы очень пошло. Идей у него было с избытком. С завтрашнего дня он начнет экономить, чтобы отец ни в чем не знал недостатка, когда они снова будут вместе. Он мечтал, как они поедут в Нью-Йорк на теплоходе, естественно, первым классом, денег ему хватит. Или, еще того лучше, полетят самолетом и уже через несколько часов увидят новые горизонты. В дождливые дни в Париже поедут на юг осматривать Грецию или Турцию, станут купаться в море. Отец будет считать его самым замечательным сыном на свете, скажет: “Сынок, как мне с тобой повезло”. Сын ответит: “Всем, что во мне есть, я обязан тебе”. А еще он познакомит его с Лорой. Может, она переедет жить в Париж. В любом случае по воскресеньям они будут ходить в лучшие рестораны, отец наденет новый элегантный английский пиджак, Лора свои жемчужные серьги. И все — официант, старший официант, сомелье, клиенты, шоферы — увидят, насколько они великолепны. Под конец ужина отец, покоренный Лорой, сложит под столом руки и станет украдкой молиться о свадьбе и внуках. И жизнь их будет такой прекрасной, какую только можно представить. Да, Пэл собирался жениться на Лоре: чем дольше он был рядом с ней, тем больше убеждался, что она единственная женщина, которую он сможет по-настоящему любить всю жизнь.

Лежа неподвижно в кровати, он прислушивался к храпу, к тому еще совсем недавно неведомому сопению, что теперь настраивало на такой мирный лад. Думал, какая отличная у них будет семья — он, отец и Лора. И тут увидел в темноте громадный силуэт Толстяка: тот встал с кровати и на цыпочках направился к двери.

13

Пэл незаметно, тенью среди теней, следовал за Толстяком по длинным коридорам Данэм-Лоджа. Когда Толстяк выходил из комнаты, ошеломленный Пэл заметил, что на том надето пальто. Он не осмеливался показаться, его терзали вопросы и страх. Неужто Толстяк — предатель? Нет, только не Толстяк, он такой добрый. Может, тот идет наверх, к югославам, стащить провизии? Но тогда почему он в пальто? Когда Толстяк, пригнувшись, прячась, перешагнул порог дома и скрылся в темноте, Пэл уже не знал, что и думать. Может, поднять тревогу? Но решил идти за ним и тоже выскользнул на улицу. Он был раздет, но от возбуждения не чувствовал ночного холода. Толстяк шагал по темной безлюдной дороге быстро, словно знал, куда идти, — широким шагом, потом даже побежал, потом застыл на месте. Пэл бросился за куст, думая, что его заметили. Однако Толстяк не обернулся, пошарил в карманах и вытащил оттуда какой-то продолговатый предмет. Радиопередатчик? Пэл затаил дыхание: если предатель-Толстяк его обнаружит, то наверняка убьет. Но в руках у Толстяка был не передатчик. Расческа. Пэл в изумлении смотрел, как Толстяк причесывается, стоя посреди ночи на тропе. Он перестал что-либо понимать.

* * *

Толстяк по-женски взвизгнул и уронил расческу в грязную лужу, боясь даже обернуться и посмотреть, кто его зовет. Не лейтенант Питер, он бы его узнал по акценту; лейтенант тоже называл его Толстяком, но в его устах это звучало скорее как “Тоулстьюк”. Наверно, это Дэвид-переводчик. Да, точно Дэвид. Толстяк приготовился к военной тюрьме, полевому суду, возможно, к смертной казни. Как объяснить офицерам УСО, что он каждый вечер дезертирует из Данэм-Лоджа, чтобы встретиться с женщиной? Его расстреляют, наверно публично, в назидание всем. Он задрожал всем телом, сердце у него остановилось, на глаза навернулись слезы.

— Толстяк, мать твою, ты что творишь?

Сердце Толстяка забилось снова. Это Пэл. Его славный Пэл. Ах, Пэл, как он любит его! Да, в этот вечер любит больше, чем когда-либо. Ах, Пэл, храбрый вояка, верный друг, да и из себя видный, обаятельный, все дела. Какой потрясающий парень!

Голос Пэла раздался снова:

— Ну, Толстяк! Что происходит, черт тебя дери?

Толстяк глубоко вздохнул.

— Пэл, это ты, Пэл? Ох, Пэл.

— Я конечно, кто же еще!

Великан подбежал к Пэлу и обнял его изо всех сил. Он был так счастлив поделиться своей тайной!

— Э, Толстяк, да ты вспотел!

— Потому что я бегу.

— Да куда бежишь-то? Знаешь, что с тобой будет, если тебя сцапают?

— Не волнуйся, я все время так делаю.

Пэл не мог опомниться.

— Я хожу к ней, — объяснил Толстяк.

— К кому?

— К той, на ком я женюсь после войны.

— И кто она?

— Официантка из паба.

— Из паба, где мы были?

— Да.

Пэл был потрясен: Толстяк в самом деле ее любит. Тот, конечно, уже говорил это в туалете, но никто ему не поверил, да и сам Пэл посчитал эти слова пьяными откровениями.

— И ты ходишь к ней? — недоверчиво спросил он.

— Да. Каждый вечер. Когда не приходится прыгать по ночам. Черт бы подрал эти ночные прыжки! И так весь день только этим и занимаемся, а вечером — здрасьте, снова-здорово. Как ты меня заметил?

— Толстяк, в тебе по меньшей мере сто десять кило. И ты хочешь, чтобы тебя не заметили?

— Елы-палы. Надо в следующий раз не облажаться.

— Через неделю учеба кончается.

— Знаю. Потому и хочу выяснить хотя бы, как ее зовут… Чтобы найти ее после войны, понимаешь?

Конечно, Пэл понимал. Лучше, чем кто-либо.

Заморосил привычный мелкий дождик, и Пэл вдруг ощутил ужасный холод. Толстяк это заметил.

— Возьми мое пальто, у тебя зуб на зуб не попадает.

— Спасибо.

Пэл надел пальто и понюхал воротник — от него пахло духами.

— Ты душишься?

Толстяк смущенно улыбнулся.

— Духи ворованные, ты ведь не выдашь, а?

— Нет, конечно. Но у кого это из наших нашлись духи?

— Ни в жисть не поверишь.

— У кого?

— У Фарона.

— Фарон пользуется духами?

— Чисто девка! Девка! Не удивлюсь, если он кончит в тех лондонских кабаре, ну ты понимаешь.

Пэл расхохотался. А Толстяк убедился, что его байки про Фарона-шлюху веселят решительно всех. И пожалел, что его официантка незнакома с Фароном, хороший был бы повод завязать разговор.

В ту ночь Пэл с Толстяком отправились в паб вместе. Сели за один столик, и Пэл смотрел на любовь Толстяка. Смотрел на его ужимки, глаза, вспыхнувшие, когда она подошла принять заказ, слушал его лепет, а потом увидел его улыбку — ведь она обратила на него внимание.

— Вы хоть немножко общаетесь?

— Нет, приятель, никогда. Только не это.

— Почему?

— Так я могу верить, что она меня любит.

— А может, и любит.

— Я еще не совсем спятил, Пэл. Посмотри на нее хорошенько и посмотри на меня. Такие, как я, всегда будут одиноки.

— Что за околесину ты несешь, мать твою.

— Ты за меня не беспокойся. Но как раз поэтому я хочу жить в иллюзии.

— Иллюзии?

— Ну да, в иллюзии мечты. Мечта кого угодно в жизни удержит. Кто мечтает, тот не умрет, потому что не разочаруется. Мечтать — это надеяться. Жаба умер, потому что у него не осталось ни капли мечты.

— Не говори так, мир его праху.

— Мир праху — ради бога, но это правда. В тот день, когда ты перестанешь мечтать, ты либо будешь счастливейшим из людей, либо залепишь себе пулю в лоб. Ты что думаешь, мне по приколу сдохнуть как пес, отправившись воевать вместе с ростбифами[6]?

— Мы воюем за свободу.

— Опа! Пиф-паф! Свобода! Но свобода — это мечта, дружок! Опять мечта! На самом деле никто никогда не свободен!

— Тогда почему ты здесь?

— Если честно, сам не знаю. Но знаю, что живу, потому что каждый день мечтаю о своей официантке и о том, как нам хорошо будет вдвоем. Как я приезжаю к ней в увольнение, как мы пишем друг другу любовные письма. А когда война кончится, мы поженимся. Я буду таким счастливым!

Пэл растроганно смотрел на беглеца. Он не знал, что будет с ними со всеми, с группкой храбрецов, но знал, точно знал, что грузный Толстяк выживет. Потому что ни разу не видел человека, способного так любить.

* * *

Пэл пообещал сохранить секрет Толстяка и в следующие ночи притворялся, будто не замечает побегов товарища. Но занятия в Рингвэе близились к концу: это был самый короткий этап обучения, сопряженный с большим риском статистически неизбежных несчастных случаев. Когда им оставалось всего два дня и две ночи, Пэл спросил Толстяка, поговорил ли тот со своей официанткой.

— Не-а, пока нет, — отвечал гигант.

— Тебе два дня осталось.

— Знаю, сегодня вечером поговорю. Сегодня будет великий вечер…

Но в тот вечер курсантам пришлось остаться на базе, их учили обращаться с контейнерами, которые будут сбрасывать на парашютах вместе с ними. В Данэм-Лодж вернулись слишком поздно и сбежать Толстяку не удалось.

Назавтра, к отчаянию Толстяка, курсантов снова оставили в Рингвэе — последний прыжок в ночных условиях. Курсанты выполняли упражнение с колотящимся сердцем: они знали, что скоро придется прыгать по-настоящему, уже над Францией. Один Толстяк плевать хотел на прыжки — они снова вернутся слишком поздно, он не сможет вечером уйти, больше не увидит ее. Летя в комбинезоне с небес, он орал: “Сраный прыжок! Сраная школа! Вы все ублюдки!” Вернувшись в Данэм-Лодж, несчастный Толстяк в досаде ушел в спальню и лег. Все было кончено. Он не заметил, что Пэл созвал остальных курсантов, рассказал им о любовных побегах Толстяка, и все согласились, что если тот до отъезда не поговорит с официанткой хотя бы раз, это будет трагедией. Все решили, что как только лейтенант Питер ляжет спать, вся группа отправится в паб.

14

Одиннадцать силуэтов ползли в ночи. В кроватях вместо них лежали подушки. Теперь они были прямо напротив Данэм-Лоджа.

— Берем драндулет, — шепнул Фарон.

Кей кивнул, Эме хихикнул про себя, а побледневший Клод перекрестился: какого дьявола он ввязался в эту авантюру?

Они беззвучно, хотя и возбужденные своим мелким дезертирством, набились в кузов военного грузовика. Фарон сел за руль, ключи, как обычно, лежали за козырьком от солнца. Он поскорей тронулся с места, пока их не заметили. Машина скрылась на узкой пустынной дороге, которую Толстяк знал как свои пять пальцев.

Когда они отъехали подальше от Данэм-Лоджа, в кузове поднялся веселый гам.

— Потрясающе, как вы все это провернули, ребята! — орал Толстяк, преисполненный любви к товарищам.

— Потрясающе, что ты нашел себе эту малышку, — отозвался Жос.

— Потрясающе будет, если нас не сцапают! — простонал Клод, у которого от ужаса сводило живот.

Толстяк показывал Фарону дорогу, и скоро они приехали. Затормозили перед пабом. Сердце у Толстяка колотилось. Остальные, в полном восторге от этой вылазки, жалели, что не додумались до этого раньше. Они вошли цепочкой, словно веселый духовой оркестр, и уселись за одним столом, а Толстяк устроился за барной стойкой, ощущая спиной два десятка устремленных на него глаз. Когда он оборачивался, они жестами подбадривали его.

Толстяк обвел взглядом зал, но не увидел своей любимой. Он постарался ничем не выдать сразу охватившей его тревоги: а если она сегодня не пришла?

Курсанты за столом внимательно смотрели.

— И где она? — нетерпеливо спросил Фрэнк.

— Не вижу, — отозвался Пэл.

— И что, он так каждый вечер сбегает? — спросил Эме, все еще не оправившийся от изумления.

— Каждый вечер.

— Надо же, и никто не заметил…

Толстяк, облокотившись на стойку, спросил себе для храбрости пива, потом еще кружку, и третью. По-прежнему ничего. Ее не было. В конце концов Эме, посланец сгоравшей от нетерпения делегации, подошел к нему.

— Ну и где твоя девочка?

Толстяк пожал плечами — откуда ему знать. Он вертел головой во все стороны в надежде высмотреть ее в клубах табачного дыма. Напрасно. Он почувствовал, что на лбу выступили капли пота, быстро стер их рукавом и сжал кулаки. Только не отчаиваться.

Спустя четверть часа рядом уселись Кей и Станислас помогать ему ждать. Потом они предложили поискать ее в толпе посетителей:

— Скажи, какая она из себя, мы ее тебе найдем.

— Ее нет, вообще нет, — всхлипнул Толстяк с окаменевшим лицом.

Спустя полчаса настал черед Клода подойти с поддержкой:

— Шевелись, Толстяк, ищи ее, если мы тут засидимся, нас сцапают.

Спустя час усталые товарищи, раз ничего не происходило, рассеялись по залу: кто остался за столом и играл в карты, кто направился к бильярду и дартсу. Пэл тревожился за Толстяка.

— Ничего не понимаю, Пэл. Ее нет. Она всегда была здесь!

Прошел еще час, потом другой. Приходилось признать очевидное: она уже не появится. Толстяк цеплялся за барную стойку, цеплялся за надежду, но увидев, что к нему приближаются Кей, Фрэнк, Станислас и Эме, он глубоко опечалился — пора было возвращаться в Лодж.

— Не надо, не сейчас, — взмолился он.

— Пора ехать, Толстяк, — сказал Кей. — Мне очень жаль.

— Если мы уедем, я ее никогда не увижу.

— Ты вернешься. Получишь увольнительную. Мы все этим займемся, если надо. Но сегодня она не придет. Сегодня — нет.

Толстяк чувствовал, как его сердце вянет, ссыхается, сжимается в комочек.

— Надо ехать, Толстяк. Если лейтенант нас засечет…

— Знаю. Спасибо за все, что вы для меня сделали.

Лора, стоя поодаль, наблюдала эту душераздирающую сцену. Она подошла к гиганту, села рядом и попыталась его утешить. Он уронил огромную голову на ее худенькое плечо, она провела рукой по его влажным от пота волосам.

— И все зря… — вздохнул Толстяк. — Я даже не знаю, как ее зовут, я никогда ее не найду.

Глаза Лоры вспыхнули:

— А что нам мешает узнать ее имя?

Она вскочила. Ей пришлось пробиваться сквозь толпу пьяных мужчин, а потом чуть ли не лезть на стойку, чтобы докричаться до официанта, протиравшего стаканы.

— Я ищу Бекки! — она назвала первое попавшееся имя.

— Кого?

Официанту пришлось приложить ладонь к уху, чтобы расслышать ее в общем гомоне.

— Девушку, которая здесь работает, — громко и отчетливо произнесла Лора.

— Тут только одна девушка работает — Мелинда. Вы Мелинду ищете?

— Да, Мелинду! Она здесь?

— Нет. Заболела. А что вы хотели?

Лора что-то пробормотала, официант не расслышал и, не задавая больше вопросов, вернулся к своим стаканам.

Курсанты видели всю сцену, но не слышали разговор. Улыбающаяся Лора подошла к ним.

— Мелинда, — шепнула она на ухо Толстяку. — Ее зовут Мелинда.

Гигант просиял:

— А он больше ничего не сказал?

Лора на секунду задумалась. Толстяк выглядел таким счастливым, она не смогла не солгать:

— Сказал, что она говорила о тебе.

Толстяк ликовал:

— Обо мне? Обо мне!

Лора закусила губу. Не надо было этого делать.

— Ну… она заметила, что ты приходишь.

— Я не сомневался! — заорал Толстяк.

Он уже ничего не слушал и, ошалев от счастья, обнимал Лору, потом Эме, Пэла, Кея и всех остальных, даже Фарона.

Они ушли все той же веселой цепочкой и снова набились в грузовик. Толстяк сходил с ума от любви и счастья.

— Я не сомневался, — твердил он. — Знаете, мы иногда встречались глазами, и это было… Что-то особенное! Ну, вы понимаете, о чем я. Химия.

— Алхимия, — поправил Эме.

— Точно, алхимия, алхимия. Как гром с неба!

Фарон, сидя за рулем, смотрел на Толстяка в зеркальце заднего вида и улыбался. Он догадывался, что Лора слукавила, и считал, что она поступила очень чутко. В ожидании того, что, быть может, случится с ними во Франции, солгать ради капли счастья не значит солгать.

В сотне метров от Данэм-Лоджа Фарон выключил мотор, и курсанты молча дотолкали машину. Потом, выслушав последние наставления Кея, бесшумно пробрались в дом и направились к спальням. Когда они проходили через столовую, зажегся свет. Перед ними, держа палец на выключателе, стоял лейтенант Питер.

* * *

Они стояли, повесив головы и пряча улыбки. Лейтенант Питер вопил, а Дэвид, выдернутый из постели по такому случаю, переводил кое-как, перескакивая с пятого на десятое.

— Лейтенант говорит, что не очень доволен, — проблеял Дэвид, вклинившись между взрывами бешеного ора.

Переводчик был в халате, глаза у него не открывались.

— Вообще-то он нас кроет последними словами, — поправил Станислас.

— Я так и думал, — прошептал Эме.

Лейтенант надрывался, подпрыгивая на месте и загребая воздух длинными худыми руками.

Тогда Кей по-английски объяснил, что они ездили искать возлюбленную Толстяка, а это обстоятельство непреодолимой силы.

Но его объяснение, можно сказать, не произвело никакого эффекта на разгневанного Питера.

— Вы совсем не соображаете? А если бы с вами что-то случилось на улице, во время комендантского часа! Я же за вас отвечаю!

Дэвид кое-как изложил его слова по-французски.

— Мы ничем не рисковали, — простодушно ответил Клод, — мы же были на машине.

Питер, выслушав перевод, побагровел:

— На машине? Машине! На машине они были! Какой еще машине?

Клод показал через окно орудие преступления.

— Все на улицу! — рявкнул лейтенант.

Курсанты вереницей потянулись за ним в кусачий ночной холод. Питер уселся за руль грузовика, а Дэвид в ночной рубашке, дрожа и вздыхая, занял пассажирское место.

— Вам повезло, что я вас всех не отправил в тюрьму! А теперь везите меня! Далеко везите! Мне тоже хочется развлечься!

Курсанты, сгрудившись у кузова и вдоль бортов, стали толкать военный грузовик.

— Быстрей! — выкрикнул лейтенант, опустив стекло. — Чтоб ветер в ушах свистел!

Курсанты улыбались в темноте. Славный был побег. Они бы повторили.

Питер улыбался: сперли машину только затем, чтобы повидать любимую Толстяка. “Они потрясающие! — думал Питер. — Просто потрясающие”. И, черпая из скудного запаса французских слов, выученных от курсантов, он властно рявкнул в английскую ночь:

— Свора мудаков! Свора мудаков!

И снова улыбался. Таких поразительных людей он не видел никогда.

15

Отец на улице Бак подыхал от одиночества.

Скоро полгода как сын уехал, и до сих пор ни единой весточки; даже забыл о его, отца, дне рождения. Старика одолевало смятение и беспокойство. “Не должно быть ни войны, ни сыновей”, — думал он. В совсем отчаянные дни он даже говорил себе, что ему незачем больше жить. И спасаясь от искушения небытием, надевал пальто, старую фетровую шляпу и бродил по городу. Спрашивал себя, каким путем сын уезжал из Парижа, и почти всегда направлялся к Сене. Стоял на мостах и рыдал.

Отец на улице Бак подыхал от одиночества.

По воскресеньям, чтобы не умереть, сидел целый день на скамейке в каком-нибудь сквере. Смотрел, как играют дети. И думал, что с ними будет, когда они вырастут.

Он каждое утро ходил на службу в церквушку в шестом округе. Молился от всего сердца. Думал: “Если Бог существует, мы не совсем одиноки”. Каждый вечер преклонял колени в гостиной и снова молил, чтобы с сыном ничего не случилось, чтобы он вернулся. Сыновья не должны умирать.

Отец на улице Бак подыхал от одиночества.

16

Род Монтегю, потомков британской аристократии, последние четыре столетия обитал в гигантском поместье возле Бьюли, деревни в Гемпшире, на самом юге Англии. На его землях и находилась четвертая, последняя школа УСО — finishing school. Она разместилась в нескольких домиках, затерянных на необъятных просторах поместья. Лорд Монтегю предоставил свои владения в распоряжение УСО втайне от всего Бьюли и даже от собственного семейства, занимавшего великолепный дом в центре владений. Никто и представить себе не мог, что в этих домиках, опустевших с началом войны, — все мужчины либо были мобилизованы, либо перебрались в безопасное место на севере страны, — британские спецслужбы обучали добровольцев со всей Европы приемам подпольной борьбы.

Стояла середина февраля. Зимний, тяжелый, холодный дождь мало-помалу уступал место легкому, моросящему весеннему дождику. Скоро дни станут длиннее и светлее, грязь подсохнет. Несмотря на последние холода, сквозь обледенелую корку земли проклюнутся первые крокусы. Станислас, Дени, Эме, Фрэнк, Кей, Фарон, Толстяк, Жос, Лора, Пэл и Клод — одиннадцать курсантов Секции F, одиннадцать переживших отбор, в течение месяца проходили здесь последние совместные уроки. Центр в Бьюли был последним этапом, потом они получат статус агентов УСО. В Уонборо они закалили тело, в Локейлорте примерились к военному искусству, в Рингвэе научились прыгать с парашютом. В Бьюли им предстояло научиться тайно перемещаться по Франции, оставаясь безымянными среди других анонимов, не выдавая себя даже невинным, но необычным, подозрительным жестом. Они поселились в одном из одиннадцати домиков центра. Поместье, кишевшее курсантами самых разных национальностей, напомнило им Арисейг-хаус.

Занятия в Бьюли проходили по кафедрам, обучавшим курсантов искусству спецслужб — жизни в подполье, личной безопасности, связи на местности, обеспечению прикрытия, а также действиям под полицейским надзором и способам ухода от слежки. Проводили их специалисты в каждой из этих областей: помимо британских военных инструкторов, среди них были преступники, актеры, врачи, инженеры. Обучая будущих агентов, следовало использовать разный опыт.

Так, курсанты ходили на уроки взлома, которые вел матерый грабитель. Он научил их, как проникнуть в дом, взорвать сейф, открыть замок отмычкой или получить копию ключа. Последнее было просто — надо сделать слепок настоящего ключа при помощи спичечного коробка с пластилином.

Актер научил их искусству перевоплощения и быстрой смены внешности. Они овладевали тонкостями, о фальшивой бороде или парике речи не шло. Следовало акцентировать изменения в мелочах: надеть очки, изменить прическу и походку или просто нарисовать на лице фальшивый шрам при помощи коллодиума, быстро высыхавшего вещества, похожего на воск.

Военный инструктор обучал приемам бесшумного убийства — тайного уничтожения цели или вероятного преследователя посредством удушения, ножа, а в отдельных случаях — маленького пистолета с глушителем.

Врач преподал им основы пластической хирургии: в распоряжении УСО были хирурги, способные изменять внешность разоблаченных агентов, которым грозила опасность.

Офицер Управления познакомил их с секретной связью. Контакты с Лондоном обеспечивали радисты и шифровки, но агентам приходилось общаться на местности с другими агентами или с ячейками Сопротивления. За почтой следили, телефоны прослушивались, послать телеграмму было невозможно, не назвав себя, — нужно было хитрить. Курсанты учились работать с шифрами и кодами, спрятанными в тексте письма или открытки, с невидимыми чернилами; создавать системы почтовых ящиков, прятать миниатюрные документы в трубке, в пуговице пальто, в сигаретах, которые можно было спокойно выкурить в случае ареста; внутрь их помещали с помощью иглы. Существовал также S-Phone — коротковолновый передатчик, который позволял самолету или кораблю с расстояния в несколько десятков километров держать связь с агентом на местности через приемник, помещавшийся в чемодан. Слышимость была не хуже чем по местной телефонной линии. С помощью S-Phone можно было с равным успехом как направить бомбардировщик в зону выброски парашютистов, так и связать агента на задании с Генеральным штабом в Лондоне — релейная радиосвязь со столицей обеспечивалась с самолета. Курсанты опробовали S-Phone, но без особого успеха: все, кроме четверых англофонов, скверно говорили по-английски, и пилот их не понимал. А на занятии по имитации управления самолетом бедняга Эме бормотал на таком ломаном языке, что получил выговор от инструктора — тот приказал ему не паясничать.

Еще будущим агентам разъяснили две вещи, которым впоследствии они должны были сами обучать ячейки Сопротивления: как принимать “Лайсендер” на земле и как обозначать зоны выброски парашютистов и груза. Для последней задачи следовало зажечь на земле три костра или фонаря. Экипажу бомбардировщика оставалось лишь пройти на бреющем полете над местом сброса, что само по себе было делом опасным. Когда пилот или штурман замечал обозначенный на земле треугольник, а также световой сигнал безопасности (опознавательным кодом служила заранее установленная буква алфавита, повторенная азбукой Морзе), он предупреждал диспетчера — загоревшаяся красная лампочка на стене возвещала, что они находятся над зоной выброски. В случае сомнения летчик мог также связаться с агентом на земле по S-Phone, если, конечно, тот у него был.

Чтобы принять “Лайсендер” на земле, следовало найти подходящую площадку — луг или поле, импровизированную посадочную полосу. Штабы УСО использовали для воздушных операций те же мишленовские карты, что и агенты на задании; точное место посадки устанавливалось по радиосвязи. Крайне важно было также задать особые приметы на местности — мосты, холмы, реки, — чтобы пилотам, летящим ночью на глаз и на низкой высоте, легче было ориентироваться. Перед самым приземлением следовало разметить посадочную полосу, расставив на ней фонари в виде буквы L по направлению ветра, и с помощью фонаря передать азбукой Морзе опознавательный код как для выброски парашютистов, так и груза. Тогда пилот приземлялся, не выключая моторы, всего на несколько минут, пока шла высадка или посадка пассажиров, — и немедленно взлетал снова.

* * *

В последние дни воздух Бьюли был пропитан ностальгией, курсантам недолго оставалось быть вместе: война приблизилась как никогда, расставание тоже. Поначалу, в Уонборо, они друг другу не нравились — побаивались, насмехались и, случалось, во время занятий намеренно били друг друга сильнее чем нужно. Но теперь, на пороге разлуки, они осознали, как будут скучать. Часто по вечерам все играли в карты — не ради самой игры, а чтобы побыть бок о бок, забыть свое смятение. Чтобы вспомнить, как хорошо им было вместе, несмотря на тяжелые тренировки. Когда они полетят в небе Франции, когда эйфория прыжка развеется, за те секунды, пока не навалился ужас, они поймут, насколько одиноки и растеряны и как им плохо друг без друга.

Однажды после партии в карты Толстяк и Пэл пошли прогуляться по владениям Монтегю. Давно спустилась ночь, но стемнело не до конца: над громадным парком стояла полная луна; от мха, окутавшего стволы сосен, разливался в воздухе запах ранней весны. Они заметили вдали силуэт лисы.

— Еще Жорж! — растроганно воскликнул Толстяк.

Пэл помахал лисе.

— Знаешь, Пэл, я все время думаю о Мелинде.

Сын кивнул.

— Думаешь, я ее найду?

— Наверняка, Толстяк.

Пэл знал, что Лора солгала.

— Я тебе говорю, потому что знаю, ты тоже все время думаешь о Лоре. Все время?

— Все время.

— И что вы будете делать? Я имею в виду, когда мы все расстанемся.

— Не знаю.

— Не, ну ты же понимаешь, у нас все серьезно. У тебя с Лорой, у меня с Мелиндой. Она меня заметила. За-ме-ти-ла. Это тебе не фунт изюму!

— Шурум-буруму.

— Угу. Это серьезно, чего там. Как только получу увольнение, помчусь к ней. Ну ты же знаешь, что такое, когда сердце бьется от любви к красивой женщине.

Сын снова кивнул и подумал, что ему будет очень не хватать Толстяка. А Толстяк подумал, что ему будет очень не хватать Пэла: он еще не встречал такого честного и верного человека.

— Ты мне как брат, Пэл, — сказал Толстяк.

— И ты мне, — отозвался Пэл.

Они заговорили о том, что будет после войны.

— Я женюсь на Мелинде. Мы откроем харчевню. Гляди, я план нарисовал.

Он вынул из кармана тщательно сложенный листок и протянул Пэлу. Тот повернул его к лунному свету, чтобы лучше видеть, и восхищенно присвистнул. В плане он ничего не разобрал, но прекрасно понял, что рисовал Толстяк на редкость прилежно.

— Ничего себе! Отличное какое местечко.

Толстяк стал объяснять все подробно, но его слова пропали втуне. Потом он поднял голову и ни с того ни с сего взволнованно спросил:

— Тут вопрос один есть у всех: вы с Лорой трахаетесь?

— Нет, — смущенно ответил Сын, слегка стыдясь своей неполноценности как мужчины.

Наклонившись к грузному приятелю, он прошептал ему на ухо:

— Просто… Я не умею трахаться.

Толстяк улыбнулся.

— Не дрейфь, справишься как миленький.

И хлопнул Сына по плечу своей ручищей так, что тот присел.

Пэл смотрел на мерцающие в чистом небе звезды. Если отец тоже смотрит сейчас на небо, он увидит Бьюли, увидит его товарищей, увидит, какие славные люди окружают его сына. “Люблю тебя, папа”, — шепнул он ветру и звездам.

17

Кроме общих курсов в Бьюли, будущие агенты получали специализацию в зависимости от того, какие способности выявил в них следивший за их успехами офицер. Фрэнка, Фарона, Кея и Пэла обучали промышленному саботажу, Станисласа и Клода — взлому, Эме — обнаружению сил противника, Толстяка — белой и черной пропаганде. Жос, Дени и Лора готовились стать радистами — пианистами на сленге Управления. Связь на местности представляла собой сложную систему шифрованных радиопередач с помощью подпольных релейных передатчиков, установленных в оккупированных странах и позволявших напрямую связываться с Лондоном, передавать данные или инструкции. Далеко не всех агентов специально обучали тонкостям связи.

Одиннадцать стажеров, поделенных по будущим специальностям, виделись все реже; теперь они встречались только в свободное время.

Однажды под вечер, вернувшись в домик Секции F, курсанты обнаружили, что Толстяк и Клод валяются в спальне. Пьяные. Часом ранее бедолаги случайно столкнулись в безлюдном доме, и Толстяк вытащил маленькую фляжку виски.

— Где ты это раздобыл? — спросил Клод.

— Спер у голландцев.

— Я не пью…

— Чуть-чуть, Попик. Ради меня. Ведь мы скоро расстанемся.

— Я никогда не пью.

— Тебе в любом случае придется пить вино во время мессы. Так скажи себе, что это твое церковное винишко.

Клод дал себя уговорить. По дружбе. И они выпили. По глотку, потом по второму, по третьему. Захмелев, обменялись парой шуток, потом снова приложились к фляжке. С громкими воплями поднялись в спальни, и Толстяк натянул халат Станисласа.

— Я Фарон, я бабенка! Славная телочка! Люблю наряжаться!

Он разгуливал между кроватями. Клод было засмеялся, но сразу опомнился — не стоило больше насмехаться.

— Не смейся над Фароном, — сказал он. — Не надо больше так делать.

— Фарон — мудак.

— Нет, Толстяк. Мы теперь не такие, как раньше.

Толстяк снял халат. Они долго молчали. Пьяные в стельку, друзья в растерянности смотрели друг на друга, и вдруг их охватила невыразимая грусть, а спиртное придало ей пафосную ноту.

— Я буду по тебе скучать, Попик! — простонал гигант.

— Я по тебе тоже, мой Толстяк! — всхлипнул кюре.

Они обнялись и прикончили фляжку. Когда курсанты их обнаружили, оба спали прямо на полу. Сперва все веселились. Но ровно до того момента, как в дом вошел лейтенант Питер и крикнул с первого этажа:

— Учения! Учения!

Инструкторы из Бьюли убедили Лондон прислать самолет, чтобы потренировать навыки по разметке зоны выброски парашютистов. От Секции F лейтенант Питер выбрал наугад для участия в учениях двух курсантов — Клода и Толстяка.

Дени и Кей поспешно спустились вниз отвлечь лейтенанта.

— Учения? — в панике переспросил Кей, чувствовавший ответственность за каждого члена группы.

— Не ты, — ответил лейтенант. — Клод и Толстяк.

— Только они двое?

— Ответ утвердительный. Жду их через десять минут в доме главного командования.

Кей поперхнулся: если это учения с огнестрельным оружием или ножом, нетрезвые парни точно кого-нибудь укокошат, если прежде не убьются сами.

— Может, лучше мы с Дени? — неловко предложил он.

В глазах лейтенанта мелькнуло подозрение. Приказы не обсуждаются. Тем более Кеем.

— Ты что мне тут устраиваешь, Кей?

— Ничего, сэр. Пойду их позову. Это какие учения?

— Наведение ЛА.

У Кея немного отлегло от сердца. На худой конец, всего лишь грохнется бомбардировщик.

— Сейчас им скажу, лейтенант, — повторил Кей, чтобы Питер ушел.

Фарон и Фрэнк разбудили их пощечинами и холодной водой, Пэл и Эме помогли переодеться и почистить зубы, Лора побрызгала духами, чтобы отбить запах спиртного, а Дени и Жос стояли на стреме в столовой на случай, если лейтенант вдруг вернется.

И вот под конец дня, в подступающих вечерних сумерках, курсанты следили в бинокль, как Клод и Толстяк, пьяные, но усердные, вместе с голландцами и австрийцами участвуют в учениях по наведению ЛА. Их плачевного состояния никто не заметил.

— Ну что с них взять? — вздохнул Кей.

— Никакого с ними сладу, — добавил Станислас.

Они засмеялись.

В эту минуту бомбардировщик “Уитли” королевских ВВС летел над Бьюли, и пилот в кабине чертыхался на растяп-курсантов. Толстяк в полумраке махал с земли карманным фонариком, неверно передавая самолету букву азбукой Морзе. Клод, которому было поручено держать связь с экипажем по S-Phone, сидел в нескольких десятках метров от него, слушал брань пилота на неверный опознавательный код и в отчаянии твердил: Sorry, sorry, we are français. I repeat, we are français[7].

* * *

На третьей неделе февраля курсантов стали учить безопасности на задании. Им объяснили, как устанавливать контакты на местности, налаживать связи, находить убежище или надежное место. Затем рассказали о методах работы местной полиции и немецкой контрразведки. Их учили, как отрываться от слежки, что делать в случае ареста, как вести себя на допросе. Им пришлось вынести одно из худших испытаний — по-настоящему противостоять надзирателям в форме СС, которые приволокли их в жуткую мрачную комнату, целый день над ними беспощадно издевались и избивали. Ибо одним из главных условий выживания агентов было сохранение легенды, предоставленной УСО и подкрепленной фальшивыми документами. Они должны были предусмотреть все, особенно детали: любой пустяк, вроде незнания как работает система нормирования во Франции, мог вызвать подозрения и разоблачить их. Агент мог выдать себя, попросту заказав черный кофе — в кафе и так подавали только черный кофе, молоко было по карточкам. А потому всем, даже курсантам-французам, разъяснили мельчайшие подробности повседневной жизни в оккупированной Франции.

В самом начале марта, под конец третьей недели в Бьюли, война приблизилась к ним как никогда раньше. Одиннадцать стажеров узнали процедуру отправки на задание: инструктаж в Лондоне, затем отъезд на секретный аэродром королевских ВВС. Парашютирование назначалось в полнолуние, в течение двух дней до или после него, в зависимости от метеоусловий, — пилотам предстояло ориентироваться на глаз. После приземления на оккупированной территории агент должен был сразу закопать парашют и прыжковый комбинезон лопаткой, закрепленной на щиколотке, тем самым превратиться в простого безымянного гражданина, по крайней мере с виду. И присоединиться к группе встречающих бойцов Сопротивления, которая с нетерпением поджидает его. Так у агента начнется новая жизнь.

* * *

Обучение подходило к концу. На исходе четырехмесячных тяжелейших испытаний курсанты Секции F готовы были стать агентами УСО. Они, конечно, чувствовали облегчение, но, проводя вместе последние вечера в столовой, в своем домике в Бьюли, тосковали. Устроили прощальный вечер, сказали друг другу “До скорого!”, обменялись пустяковыми подарками на память из личных вещей — ничего другого они подарить не могли. Четки, книжка, карманное зеркальце, амулет. Толстяк отдал фляжку голландцев и красивые камушки, которые по такому случаю набрал на дне ближайшей речки, а Фарон вручил Толстяку маленькую лису, которую сам вырезал ножом из елового чурбачка.

Около полуночи, когда большинство курсантов пошли спать, Пэл поймал за локоть Лору:

— Погуляем в последний раз? — шепнул он.

Она кивнула и повела его в парк.

Они шли долго, рука в руке, полные любви. Ночь стояла прекрасная. Они шагали по опушке леса, растягивая прогулку, и Пэл в приливе храбрости дважды снимал с Лоры перчатки и целовал ей руки. Она блаженно улыбалась, ругая себя за дурацкую улыбку, за то, что не притворилась безразличной, а Пэл, скованный робостью, думал: “Поцелуй ее сейчас, дурак!”. И она горела нетерпением: “Поцелуй меня сейчас, дурак!”.

Когда они вернулись, в доме стояла тишина и покой. Все остальные спали.

— Пошли, — шепнула Лора, не отпуская его руку.

Поднялись на второй этаж, вошли в пустую спальню. В комнате царил приятный сумрак; они прижались друг к другу, она заперла дверь на ключ.

— Не шуметь, — шепнула девушка, кивнув на соседние комнаты, где спали курсанты.

Они слились в едином порыве. Пэл положил руки на бедра Лоры, сжал ее тонкую, хрупкую талию, потом его руки нежно заскользили вдоль ее спины. Лора потянулась к его уху и выдохнула:

— Хочу, чтобы ты любил меня, как Толстяк Мелинду.

Пэл хотел что-то сказать, но она приложила два пальца к его губам:

— Только ничего не говори.

Он поцеловал пальцы, прижатые к его губам, она положила голову ему на плечо, потом встала на цыпочки, дотянулась до его лба и, не отрывая взгляда, поцеловала его в щеку, дважды, и наконец в губы. Сперва легким касанием, потом дольше — затяжные страстные поцелуи в приятном тепле спальни. Они легли на кровать, и в тот вечер Лора сделала Пэла своим любовником.

Расстались лишь под утро. Напоследок крепко обнялись в темноте.

— Я люблю тебя, — сказал Пэл.

— Знаю, дурачок, — улыбнулась Лора.

— А ты меня?

Она состроила прелестную гримаску:

— Очень даже может быть…

Повиснув у него на шее, она поцеловала его в последний раз.

— Теперь иди. Пока нам обоим не так жалко. Иди, но чтоб быстро вернулся.

Пэл молча послушно скрылся в своей спальне. Ей он сумел сказать, что любит ее, а вот отцу — никогда.

18

Курсантов разделили. Однако на этом учеба в четвертой школе не закончилась: оставалось выполнить последнее задание в боевой обстановке. За несколько дней будущим агентам, без документов и всего с десятью шиллингами в кармане, предстояло самостоятельно провести самую настоящую операцию — экзамен на все, чему их научили в Бьюли: встретиться со связным, выследить цель в городе, добыть взрывчатку, войти в контакт с некоей ячейкой Сопротивления и при этом уйти от слежки наблюдателей УСО.

Пэл получил приказ устроить фиктивную диверсию на Манчестерском канале. Сидя в маленькой комнатке в Бьюли, до ужаса напоминавшей “Нортумберленд-хаус”, он должен был всего за два часа запомнить все детали задания, наскоро изучив бумаги в картонной папке. На операцию отводилось четыре дня. Ему также велели заучить номер телефона на экстренный случай. Если его задержит полиция и ему не удастся сбежать либо освободиться своими силами, он мог связаться с УСО: оно подтвердит местной полиции, что арестованный — агент британских спецслужб. Воспользовавшись этим номером, курсант избегал тюрьмы за терроризм, однако его карьера в УСО на этом заканчивалась.

Два часа прошли, и сердце у Пэла забилось чаще. Он получил последние инструкции у какого-то офицера, потом к нему зашел лейтенант Питер и положил руки ему на плечи — как Каллан в Лондоне, как отец в Париже, — чтобы подбодрить. Пэл в ответ попытался отдать честь, а после крепко пожал руку славному лейтенанту.

* * *

Он поехал на попутках. Сесть на поезд без билета значило нарываться на неприятности. В кабине рефрижератора, уносившего его в Манчестер, Пэл позволил себе подремать: неизвестно, когда снова можно будет поспать, надо было пользоваться случаем. Прислонившись головой к стеклу, он думал о товарищах — Эме, Толстяке, Клоде, Фрэнке, Фароне, Кее, Станисласе, Дени и Жосе. Увидит ли он их снова?

Он думал о Лоре.

Он думал об отце.

Он думал о Сливе, Дантисте, Цветной Капусте, Большом Дидье, о всех остальных, обо всех агентах всех национальностей, рядом с которыми жил в Уонборо, Локейлорте, Рингвэе и Бьюли. Думал о них, обычных людях, выбравших свою судьбу. Были среди них красивые и некрасивые, сильные и послабее, одни в очках, другие с сальными волосами или кривыми зубами, третьи стройные и красноречивые. Были среди них робкие, гневливые, одинокие, тщеславные, скорбные, буйные, ласковые, противные, щедрые, скупердяи, расисты, пацифисты, счастливые, меланхолики, флегматики; кто блестящий, кто невзрачный; ранние пташки и гуляки, студенты, рабочие, инженеры, адвокаты, журналисты, безработные, грешники, дадаисты, коммунисты, романтики, эксцентрики, восторженные, храбрые, трусливые, доблестные, отцы, сыновья, матери, дочери. Всего лишь обычные люди, ставшие сумеречным народом ради спасения гибнущего человечества. Стало быть, они еще верили в род человеческий, несчастные! Несчастные.

На оживленной трассе Южной Англии Пэл читал свои стихи — стихи, которые повторял про себя много раз; он еще не знал, что скоро станет читать их снова, на борту самолета, тайно уносящего его во Францию. Стихи о мужестве, стихи с пригорка рассветных курильщиков.

Пусть откроется мне путь моих слез,

Мне, души своей мастеровому.

Не боюсь ни зверей, ни людей,

Ни зимы, ни мороза, ни ветра.

В день, когда уйду в леса теней, ненависти и страха,

Да простятся мне блужданья мои, да простятся заблужденья,

Ведь я лишь маленький путник,

Лишь ветра прах, лишь пыль времен.

Мне страшно.

Мне страшно.

Мы — последние люди, и сердцам нашим в ярости недолго осталось биться.

Часть вторая

19

Середина декабря. Девять месяцев прошло с тех пор, как завершились занятия в последней школе. После полудня уже стемнело: день был короткий, один из тех смурных зимних дней, когда из-за внезапных ранних сумерек теряется ощущение времени. Морозило. Машина двигалась медленно с выключенными фарами, раздвигая тьму. Вокруг угадывались голые поля и луга, и шофер без труда находил дорогу: ночь стояла светлая, лунная, идеальная для визуальной навигации самолетов.

Человек в кепке рядом с шофером нервно теребил предохранитель пистолета-пулемета “Стэн”, трое других пассажиров теснились на заднем сиденье. Каждый слышал, как колотится сердце соседа, — у всех они бились учащенно. Только Сабо сидел с беззаботным видом. Пэл рядом с ним до хруста сжимал пальцы в кармане брюк: чем дольше он размышлял, тем больше убеждался, что группа встречающих подготовлена плохо. Нельзя было ехать всем вместе: стоило предусмотреть две машины или послать вперед разведчика на велосипеде. В одной машине они могли попасться первому же патрулю. Да и оружия маловато. Кроме мужчины с пистолетом-пулеметом, у него и у Сабо были служебные кольты, а у шофера — старый револьвер. Недостаточно. Им нужно было послать по крайней мере двоих стрелков со “Стэном”. С французскими полицейскими они, наверно, справятся, а вот с немецкими солдатами — нет. Сабо заметил тревогу молодого агента и незаметно ободряюще кивнул ему. Пэл немного успокоился: Сабо человек опытный, прошел обучение для ответственных за встречу самолетов королевских ВВС.

После того как некоторые встречающие стали водить все свое семейство поглядеть на посадку, или, еще того хуже, вслед за группой являлось полдеревни, дабы прибытие английского самолета прошло в атмосфере народного празднества, британцы выпустили строжайшие инструкции. Отныне всех ответственных за встречу обязали пройти недельный курс в Тангмере под руководством пилотов 161-го эскадрона ВВС, и из Лондона пришел приказ: никаких родных, никаких друзей. Только члены группы, обеспечивающей посадку, каждый строго на своем месте. В противном случае пилот мог пристрелить нежелательных лиц, а то и вообще улететь обратно не приземляясь.

Но и Сабо, несмотря на внешнее спокойствие, изрядно нервничал и в душе ругал себя на все корки. Как он мог быть таким неосторожным! Даром что во время учебы в разных местах все детали рассматривались вдоль и поперек, работа на местности — другое дело. Они получили по Би-би-си сообщение, что вечером прибудет самолет. Сперва он колебался: не хватало двух человек, которые обычно обеспечивали безопасность посадки. Но выбора не было — вылет уже дважды откладывался из-за неблагоприятных погодных условий над Ла-Маншем. Он заменил двух стрелков одним, надежным, но неопытным. И теперь жалел об этом, особенно слыша раздражающие щелчки, когда человек на переднем сиденье теребил свой пистолет-пулемет: нервный стрелок — скверный стрелок. А их безопасность во многом зависела от него.

Наконец грузовик остановился на обочине неизвестно где. Пятеро пассажиров бесшумно вышли. Шофер вытащил из бардачка старый револьвер и, заткнув его за пояс, остался у машины, весь обратившись в зрение и слух. Сабо повторил приказ двум другим подчиненным, и те скрылись на гигантском поле, стоявшем под паром. Первый стрелок залег в сырой траве на холмике метрах в двухстах и, зарядив “Стэн”, следил в прицел, не появится ли в темноте что-то подозрительное. Второй, помощник Сабо, воткнул в землю три фонаря, разметив полосу в форме буквы L, верхняя точка которой указывала направление ветра. Сабо, с выключенным фонариком в руке, проконтролировал, насколько точно выполнены его указания и еще дважды проверил направление ветра. Пэла охватило тревожное нетерпение. Сабо поглядел на часы, подождал еще несколько минут, потом приказал зажечь огни. В один миг пустынное поле превратилось в посадочную полосу, и Сабо гордо оглядел свой тайный аэродром. Участок шириной в двести — триста метров и длиной почти в километр был одним из лучших в округе для посадки самолетов: однажды здесь даже приземлялся бомбардировщик “Хадсон”. Для Уэстленд “Лайсендер”, прилетающего сегодня вечером, хватило бы и половины полосы.

Следуя указаниям ВВС, Пэл и Сабо встали у оконечности буквы L; помощник остался поодаль, слева от них. Они ждали. Время тянулось еле-еле. Пэл, стоя неподвижно в ночи с чемоданом у ног, чувствовал себя как никогда уязвимым; правой рукой он поглаживал рукоятку кольта.

Одинокий шофер вдали от полосы дрожал от холода и страха, револьвер уже давно его не успокаивал. Он не любил стоять вот так, один. Помахал рукой человеку со “Стэном”, но тот не ответил. Ему стало еще тоскливее.

Медленно, невыносимо медленно прошло еще десять минут. Сабо, до тех пор сдерживавший беспокойство, без конца оглядывался через плечо на стрелка и шофера: случись что, они могут не среагировать. Почему он не перенес полет? Страх, давивший на всех, еще усилился, когда чирикавшие в голых кустах птицы вдруг смолкли. Не к добру.

Самолета все не было. Человек со “Стэном” крикнул Сабо с пригорка, что никто уже не прилетит, пора уходить, пока на них не наткнулись немцы. Сабо резко велел ему замолчать. Он уже готов был отказаться от затеи — их того гляди схватят.

И вот наконец ночную тишь нарушил легкий гул. Над самыми верхушками деревьев показался силуэт Уэстленд “Лайсендер”. Сабо включил фонарик и передал азбукой Морзе опознавательный код. Самолетик описал в небе круг, заходя на посадку с подветренной стороны, и легко приземлился на импровизированной полосе. Это был самый опасный момент: шум мог привлечь внимание патруля, надо было действовать быстро. “Лайсендер” поравнялся с Пэлом и Сабо, развернулся в конце полосы вправо, носом к ветру, не заглушив моторы, готовый взлететь. Дверца кабины открылась, оттуда вылез какой-то мужчина, Сабо почтительно поздоровался с ним. Должно быть, прибыла важная персона. Пэл, не теряя времени, забросил чемодан в кабину и пожал руку Сабо:

— Спасибо за все.

— Удачи.

— Удачи вам всем.

Пэл вытащил свой кольт и протянул его Сабо:

— Пусть тебе послужит.

— А самому не понадобится?

Пэл нашел в себе мужество улыбнуться:

— Мне другой дадут.

Он втиснулся в крохотную кабину и захлопнул дверцу. Пилот, не теряя времени, повел “Лайсендер” по полосе — на земле он пробыл не больше трех минут. Самолет набирал скорость, для взлета ему требовалось всего метров четыреста. Пэл смотрел в иллюминатор на необъятные просторы. Настал декабрь, и он возвращался в Лондон. Наконец-то.

* * *

Они вышли из дома, сливаясь с темнотой. Здесь, на красивой двухэтажной вилле с огромным окном, смотрящим на море, и со своим выходом на пляж они провели сутки — день и ночь. Пять силуэтов молча шагали по песку, каждый нес чемодан. Первым шел ответственный за встречу судов; в чемодане у него лежал S-Phone. Перед выходом в ночь он проверил каждого из четверых отбывающих агентов — у них не должно быть ни светящихся предметов, ни шляп. По светящимся предметам группа могла быть обнаружена с расстояния в сотни метров, а шляпы могли слететь, потеряться и выдать тот людской круговорот, что регулярно происходил здесь, на пляже.

Маленькая колонна шла по песчаному берегу у самой кромки воды. Через несколько часов они сгинут, а их следы смоет прилив. У гигантской скалы в форме обелиска они растворились в темноте. Ответственный достал из чемодана S-Phone и включил его. Теперь надо было ждать. Самый тягостный момент. Ждать долго, не сходя с места. Без всякой защиты.

Канонерка в трехстах метрах от побережья замедлила ход, капитан заглушил основные моторы, оставив лишь вспомогательные. Корабль шел почти бесшумно, оставляя едва заметный след. Было приказано не только молчать, но даже не курить. Канонерка вышла из Торки. Трое агентов, отплывающих во Францию, прибыли из Лондона вместе с сопровождающим два дня назад и поселились в маленькой прибрежной гостинице под видом солдат в увольнении. Для полноты картины им даже выдали военную форму. Потом они как ни в чем не бывало сели в маленьком порту на обычный корабль, а под покровом ночи, вместе с герметично упакованным багажом, тайно перебрались на одну из канонерок УСО. Корабль направился в сторону Франции, на крыше рубки смутно виднелась антенна S-Phone.

Капитан связался по S-Phone с берегом — все было в порядке. Судно встало на якорь, закрепленный не на цепи, а на канате: рядом стоял один из членов экипажа с топором, готовый в любую минуту его перерубить. Спустили шлюпку, и трое агентов в защитных накидках, предохранявших от брызг, которые впоследствии могли их выдать, уселись в нее. Шлюпкой управляли двое матросов, бесшумно орудовавших веслами.

Четверо отбывающих агентов нервничали на пляже у кромки воды. Через полчаса лодка наконец оказалась на берегу и была вытащена на песок, последние метры ее тянули матросы, спрыгнув в воду. Никто не произнес ни звука. Трое прибывших скинули непромокаемую одежду, бросили ее на дно шлюпки и вместе с ответственным удалились в сторону виллы, а эти четверо расселись в лодке; та сразу отчалила и исчезла в ночи.

Спустя сорок минут они поднялись на борт, и канонерка вышла в открытое море. Вся операция заняла чуть больше часа. В темноте виднелся тонкий, изящный женский силуэт. Облокотившись на поручни, женщина смотрела с кормы на удаляющийся французский берег. Громадная тень, стоявшая рядом, с бесконечной деликатностью обнимала ее за плечи.

— Домой едем, Лора, — сказал Толстяк.

* * *

Фарон в тревоге метался по квартире. Нервно ходил из комнаты в комнату, заглядывал то в дверной глазок, то в окно гостиной; шторы были задернуты, свет выключен, чтобы его не заметили. Несколько раз проверил, хорошо ли закрыта дверь, прочно ли держатся шипы, которыми он усилил петли. Он вконец вымотался. Отныне он в розыске, это точно, но никто по крайней мере не видел его лица. Он собрал кое-какие вещи в гостиной, погладил металлическую рукоять любимого браунинга и для храбрости постоял перед зеркалом, делая вид, что стреляет. Если за ним придут, он перебьет всех. Потом пошарил на кухне в поисках еды, нашел в шкафу две банки консервов и повалился с ними на диван. Вскоре он уснул.

* * *

Подлетая к Англии, Пэл перебирал в уме события последних месяцев. Дни на войне тянулись долго. Он никогда не забудет свой первый прыжок с парашютом. Дело было в апреле. Падение показалось ему более долгим, чем на тренировках в Рингвэе, на самом деле оно было явно короче. Стояла прекрасная светлая ночь, круглая луна разбрасывала блики света по лужицам на земле. Вокруг царил такой покой.

Он приземлился на незасеянном поле. Цветы одуряюще пахли, из прудов, чей блеск он видел с небес, слышалось веселое кваканье. Чудесный весенний вечер. Было почти тепло, легкий ветерок доносил из близкого леса дивные ароматы. Он был во Франции. Неподалеку смутно виднелись фигуры двух агентов, заброшенных вместе с ним: Риар, ответственный за задание, и Дофф, радист, уже копошились на месте приземления. Пэл отцепил от щиколотки лопатку и закопал свой комбинезон, шлем, очки.

Риар был американцем из Лагеря Х в Онтарио, учебного центра УСО для Северной Америки. В свои тридцать два года он имел долгий опыт работы на местности, сперва в качестве военного, затем агента УСО. Его отец был консулом в Париже, сам он в детстве провел там несколько лет и владел французским в совершенстве. Это был приятный, крепко сбитый, коротко стриженый человек с круглым лицом, в маленьких очках и с ухоженной бородкой. Неизменно исходившее от него невозмутимое спокойствие зачастую сбивало собеседников с толку; при первой их встрече в Лондоне Пэл за него испугался. Но за несколько дней подготовки к совместному заданию проникся к нему огромным уважением.

Адольф по прозвищу Дофф, на три-четыре года моложе Риара, имел двойное гражданство — австрийское и британское — и свободно говорил по-французски; последние полтора года он был радистом Секции F. Привлекательный, изящный, обаятельный, с легким характером, он, однако, отличался сильной нервозностью и успокаивал себя более чем сомнительными шутками.

Все трое вылетели с базы Темпсфорд в Бедфордшире, откуда совершал все полеты 138-й эскадрон королевских ВВС, задействованный в операциях УСО. Перед отъездом они встретились с полковником Букмастером, новым главой Секции F, англичанином, бывшим генеральным директором “Форда” во Франции. Ночь была тихая. “Удачи вам”, — сказал Букмастер, раздавая подарки. Пэлу достался портсигар, полный. Букмастер всегда дарил маленький подарок отъезжающему агенту: во-первых, в знак дружбы, а во-вторых, вещи могли пригодиться для обмена. Сам портсигар почти ничего не стоил, зато сигареты были ценным товаром.

— Я не стану их курить, — сказал Пэл, давая понять, как тронул его этот жест.

— И очень зря, — улыбнулся Букмастер.

Темпсфорд был, безусловно, самым секретным и самым важным аэродромом ВВС. Для пущей безопасности ему придали облик большого луга, главным зданием служило старое гумно Gibraltar Farm, с виду — настоящий сарай. Здесь агенты проводили последние минуты перед вылетом. Никто, даже обитатели соседней деревни, не имел понятия о том, что происходило у них под самым носом. Пэла, Риара и Доффа сопровождал сотрудник УСО, офицер воздушной связи. Он выдал им план полета, проинструктировал, затем осмотрел груз, который они везли. А кроме того, в последние мгновения на британской земле передал им две упаковки таблеток: бензедрин, который при необходимости не даст им уснуть, и таблетку L — таблетку самоубийства, цианистый калий на случай провала.

— Пилюля “дай дуба”! — воскликнул Дофф, взяв крошечную капсулу в каучуковой оболочке.

— Она и для убийства годится? — поинтересовался Пэл.

— Только для убийства тебя самого, — спокойно и равнодушно ответил Риар. — Может статься, тебе захочется умереть.

— Пилюля “дай дуба”! — веселился Дофф.

С помощью таблетки L провалившийся и схваченный агент мог совершить самоубийство, чтобы избежать пыток в подвалах абвера или не выдать важные сведения.

— И как скоро сдохнешь? — спросил Пэл.

— Через минуту-другую.

Пока они разговаривали, Дофф в глубине сарая притворялся, что проглотил пилюлю, — катался по земле и громко стонал.

Они сели в самолет.

Первым из “Уитли” на французскую землю должен был прыгать Дофф; встав над люком, он крикнул диспетчеру: “Я Адольф Гитлер! Ахтунг, боши! Hitler, mein Lieber!” Риар, поглядев на него с досадой, заверил Пэла, что для того это нормально.

Когда после приземления они снова сошлись на пустынном лугу, Дофф для храбрости держал в руке кольт-сорокапятку. А через несколько секунд едва не подстрелил разведчика, шедшего к ним от группы встречавших. Риар, разразившись потоком грязных ругательств, потребовал от пианиста прекратить баловаться оружием — явно не в первый раз. Потом из темноты вынырнули люди и быстро погрузили в два фургона дюжину тяжелых контейнеров с грузом, сброшенным вместе с троицей пассажиров. Пэла, Риара и Доффа отвезли в надежное место, а разведчик проверил, до конца ли уничтожены последние следы их прибытия.

Они провели во Франции всего несколько дней — только чтобы осмотреться и помочь принявшей их ячейке Сопротивления разобраться с пистолетами-пулеметами “Стэн”, которые были частью груза. Пэл восхищенно слушал, как Риар разъясняет все о поломках “Стэна”, подражал его позам, жестам, интонациям. Когда-нибудь и он станет опытным агентом, ответственным за задание. Затем они перешли границу в Базеле и оказались в Швейцарии. Главной их задачей было обеспечить надежный канал отхода в Великобританию через Швейцарию, Свободную зону[8] и Испанию. Они провели какое-то время в Берне, где находился один из филиалов УСО, поставлявший по своему каналу швейцарские станки для нужд английской военной промышленности.

В Берне Пэл и Дофф поселились вместе в гостинице в центре города. Риар снял номер в другом отеле. Правила безопасности требовали, чтобы они жили по отдельности и не показывались вместе в общественных местах. Каждое утро Пэл встречался с Риаром на променаде вдоль реки Аре и проводил с ним большую часть дня. Дофф ограничивался своей ролью радиста и не принимал прямого участия в миссии. К Пэлу он присоединялся вечером, за ужином. Он ценил общество юноши. И когда оба, валяясь на узких кроватях в тесном гостиничном номере, курили швейцарские сигареты, Дофф рассказывал Пэлу о себе. Однажды ночью он заговорил о том, что такое страх.

— Здесь не Франция. Во Франции страшно все время, каждый день, каждую ночь. Знаешь, что такое страх?

Пэл кивнул. С самого приземления его как тисками сжимала глухая тревога, не отпускавшая до сих пор.

— Я его почувствовал сразу, как мы прилетели. В первый же вечер.

— Нет, это все дерьмо собачье. Я про страх, который грызет тебя изнутри, мешает спать, мешает жить, мешает есть и никогда не дает передышки. Страх, настоящий страх затравленных, ненавидимых, опозоренных, затоптанных, изгнанных, непокорных, страх тех, кому грозит смерть, если их узнают, хоть они и невелики птицы. Страх жить. Иудейский страх.

Дофф закурил и предложил сигарету Сыну.

— Ты уже блевал от страха, Пэл?

— Нет.

— Ну вот. Когда будешь блевать от страха, тогда и узнаешь по-настоящему, что это такое.

Они помолчали.

Потом Дофф заговорил снова:

— Ты первый раз на задании, да?

Пэл кивнул.

— Вот увидишь, самое тяжкое — не немцы, не абвер, а люди. Если б приходилось бояться только немцев, это была бы пара пустяков: немцев за версту видно, у них плоские носы, белесые волосы и грубая речь. Но они не одни, да и не были никогда одни: немцы разбудили демонов, призвали людей к ненависти. Ненависть популярна и во Франции — ненависть к другому, темная, унизительная, так и хлещет изо всех: из соседей, друзей, родных. Может, даже из наших родителей. Нам нужно остерегаться всех. И это самое тяжкое. Минуты отчаяния, когда тебе кажется, что некого спасать, что все так и будут друг друга ненавидеть, что большинство будут убиты только за то, что они есть, и только самые скрытные, те, кто лучше всех спрятался, умрут от старости. Эх, брат, как тебе будет больно, когда выяснится, как часто ближние заслуживают ненависти — даже друзья, даже родители, я ж говорю. А знаешь почему? Потому что они трусы. И однажды мы заплатим за это, заплатим потому, что нам не хватит храбрости восстать, криком кричать о величайшей мерзости. Никто не хочет кричать, никто — людям крики поперек горла. На самом деле не знаю: то ли поперек горла, то ли хуже горькой редьки. Только тех, кто кричит, бьют — просто так, чтобы бить. И никто вокруг не возмутится, никто не поднимет шум. Так всегда было, есть и будет. Безразличие. Самая страшная болезнь, страшнее чумы, страшнее немцев. Чуму изведут, а немцы смертные, рано или поздно передохнут. Но безразличие не победить, по крайней мере легко. Безразличие — вот причина, почему мы никогда не будем спать спокойно; и в один прекрасный день мы потеряем все не потому, что слабы и нас раздавили те, что сильнее, но потому, что были трусами и ничего не сделали. Война есть война. И на войне осознаешь самые ужасные истины. И худшая из них, самая невыносимая — то, что мы одни. И всегда будем одни. Одинокие из одиноких. Навсегда одинокие. Но жить все равно придется. Знаешь, я долго думал, что всегда найдутся люди, которые нас защитят, другие. Верил в этих других, в эти химеры, воображал, как они, сильные и отважные, придут на помощь славному угнетенному народу. Но таких людей не существует. Посмотри на УСО, посмотри на этих людей, так ли ты представлял себе мужество? Я — нет. Я вообще не думал, что придется идти на войну. Я же не умею воевать, я никогда не был драчуном, сорвиголовой, храбрецом. Я ничто, и я здесь только потому, что не нашлось никого другого…

— Может, это и есть мужество, — перебил его Пэл.

— Это не мужество, это отчаяние! Отчаяние! Вот потому-то я, если захочу, могу сказать, что меня зовут Адольф Гитлер, могу зигануть в Лондоне на собрании в Управлении просто забавы ради. Просто потому, что, наверно, Гитлер меня убьет, а когда я смеюсь над собой, мне не так страшно, ведь я никогда, никогда бы не подумал, что именно мне придется брать в руки оружие. Я ждал людей, а они так и не пришли!

Два агента долго смотрели друг на друга в темноте. Все, что сказал Дофф, Пэл знал и так. Главная опасность для людей — это люди. И немцы заражены не больше остальных, просто болезнь у них развилась быстрее.

— Обещай все-таки верить мне, несмотря ни на что, — заключил Дофф. — Обещай.

— Обещаю.

Но в обещании этом сквозило сомнение.

Трое агентов провели в Берне около двух недель, отслеживая отправку швейцарских станков в Великобританию. Риар за это время постарался получше подготовить Пэла: тот был хорошим агентом, теперь ему оставалось лишь набираться опыта. А Пэл во многом подражал Риару — тот всегда будет для него примером. Ему нравилось, что Риар всегда выдерживал глубокую паузу, прежде чем ответить на вопрос, словно давал себе время хорошенько подумать, словно каждое его слово имело особую ценность. Даже в самых заурядных бытовых случаях, даже в ресторане в центре города, где они порой обедали вместе, Риар пристально глядел на Пэла, долго молчал, а потом говорил, чеканя каждое слово, будто от этого зависел исход войны: “Передай мне соль”. Пэл, трепеща, послушно передавал. Снова молчание. Наконец Риар царственно произносил: “Спасибо”. Сын ни секунды не сомневался, что эти паузы перед каждым словом были лишь уловкой, чтобы машинально не заговорить по-английски. А Риар, подметив, какое впечатление он производит на юного товарища, иногда шутки ради сбивал его с толку: когда они встречались в его гостиничном номере, возился с разложенной на кровати техникой УСО — ручкой-пистолетом, какой-нибудь ловушкой или главным передатчиком S-Phone, который был при нем, — а Пэл изо всех сил пытался сосредоточиться и слушать его объяснения.

Миссия в Берне завершилась раньше предусмотренного срока. Поступил приказ из Лондона: Риара с Доффом ждали на западе Франции на важную встречу. Рассудив, что Пэл вполне сумеет в одиночку наладить канал, Риар дал ему пятьдесят тысяч французских франков и коротко объяснил, что делать дальше: добраться до Свободной зоны и оценить безопасность канала, которым он вернется в Великобританию, в Лондон. Не слишком вдаваясь в детали задания, он тем не менее особо подчеркнул один пункт:

— Главное, сохраняй все чеки, ничего не теряй.

— Чеки? — в недоумении переспросил Пэл.

— Все, на что ты будешь расходовать деньги, которые я тебе дал. С этим не шутят…

Пэл сперва решил, что его разыгрывают, но Дофф, державшийся поодаль, замахал на него руками: Риар был совершенно зациклен на этом вопросе. И Пэл ответил с самым серьезным видом:

— Очень постараюсь. Что я должен хранить?

— Все. Все! Билет на метро, на автобус, чек из гостиницы. Дал десять сантимов уборщице в туалете — запиши! Можно даже расписку с нее взять, если получится! Ты вот боишься бошей, но поверь, это ты еще не видел отчетности УСО.

И еще раз отчеканил, словно одержимый, воздев указательный палец:

— Сохраняй все чеки. Это о-чень-важ-но!

На следующую ночь Риар с Доффом покинули Берн. Утром они будут во Франции. Собираясь в номере, Дофф сильно нервничал; укладывал последние вещи и напевал: Heil Hitler, mein Lieber… И вдруг, словно в приступе безумия, схватил короткий кинжал и, приставив себе к горлу, провозгласил:

— Да здравствует жизнь! Жить — дело важное.

Пэл, наблюдавший за ним, кивнул.

— У тебя краля есть? — Дофф положил свой нож.

— Краля?

— Ну девушка, чего там.

— Есть.

— А звать как?

— Лора.

— Красивая?

— Очень.

— Тогда обещай мне две вещи: во-первых, никогда не отчаиваться. А во-вторых и в-главных, если я сдохну во Франции, трахни за меня свою Лору.

Пэл засмеялся.

— Обещаешь, а?

— Заметано.

— До встречи, брат. Физию свою не попорть.

Они поцеловались. И Дофф уехал.

Пэл смотрел в окно на узкую улочку. Маленькую мощеную улочку. Несмотря на поздний час, было тепло. Прекрасная летняя ночь. Он видел Риара, невозмутимо стоящего под фонарем с двумя чемоданами в руках. Вскоре появился Дофф. Мужчины кивнули друг другу и ушли в темноту. Дофф в последний раз обернулся на окно, у которого стоял Пэл, улыбнулся и весело послал ему нацистское приветствие. Heil Hitler, mein Lieber, — прошептал Сын.

Дальше Пэл действовал один. Спустя два дня после отъезда Риара и Доффа он двинулся из Берна в Лион, заехав для начала в Женеву. Она была одним из возможных звеньев его канала: консульство Великобритании могло оказать поддержку агентам-англичанам из Секции F, выдающим себя за отставших от части сбитых летчиков. Но была и другая причина, по которой он направился к берегам Лемана: о них часто упоминал отец. “Женева — потрясающий город”, — твердил он. Они никогда не ездили туда вместе. На самом деле Пэл не был уверен, что и отец там бывал, но тот всегда говорил с таким воодушевлением, что он, боясь выставить отца в смешном свете, ни разу не осмелился задать ему этот вопрос. Если кто-то из друзей рассказывал об экзотических странах, то отец, почти никуда не выезжавший и боявшийся, что с ним перестанут считаться, говорил о Женеве, всегда о Женеве. Убеждал, что нечего, в конце концов, ездить в Египет, когда на свете существует Женева — шикарный город с роскошными парками, отелями, Дворцом наций и прочее и прочее. И когда отец, мечтательный мелкий чиновник, заговаривал об отелях, Пэл понимал, что он привирает.

В Женеве Пэл провел всего несколько дней: установил контакты, немного посмотрел достопримечательности, поздоровался с городом от имени отца, а главное, купил в киоске на берегу озера набор открыток. Потом через Лион добрался до юга Франции, побывал в Ницце, в Ниме, доехал до Пиренеев. Связался с будущими посредниками канала, убедился в надежности их самих и явок. Обошел все убежища и конспиративные квартиры, проверил, везде ли есть черный ход и телефон. Раздал дополнительные карточки на продовольствие, записал опознавательные коды для передачи в Лондон и, следуя полученным инструкциям, установил связь с местными ячейками, по большей части пребывавшими еще в зачаточном состоянии: порой в них насчитывалось всего два-три человека. Он составлял перечень необходимого, консультировал ответственных и чувствовал себя важной персоной. В манере говорить подражал Риару, а в поступках — Доффу. Курил как Дофф, так же медленно и раздумчиво зажигая сигарету. Чувствовал себя мужчиной как никогда прежде. Он даже позволил себе прихоть — купил красивый костюм, которым весьма гордился. Ему нравилось, что бойцы Сопротивления — иногда сверстники, иногда люди вдвое старше — испытывают к нему почтение.

В Великобританию он вернулся в конце июля, проведя в ожидании обратного рейса десять дней в Испании, в гостинице, служившей тыловой базой УСО. Гулял на террасе, в тени пальм, провел несколько приятных вечеров в тихих гостиных в компании других агентов. Транзиты через Испанию или Португалию, длившиеся, в зависимости от частоты полетов, иногда по несколько недель, были для агентов излюбленным отдыхом.

В Лондон Пэл вернулся, как ему показалось, даже слишком быстро; он подтвердил надежность канала и составил отчет для Секции F. С квартиры УСО в южной части города, куда его подселили к незнакомым агентам, он съехать не успел: его тут же стали готовить к новому заданию. Не прошло и двух недель с момента возвращения в Англию, как ему дали радиста и направили в Свободную зону.

На юге Франции он провел две недели. Объезжал ячейки, которые посещал до этого, учил бойцов, принимал запрошенные в Лондоне грузы, помогал разобраться с оружием. Выброска груза проходила в три этапа и регулировалась пересылочным центром ВВС “Массингем”, который базировался в Алжире и работал особенно скверно: много ошибок в доставке, часть плохо упакованного груза была повреждена при приземлении. Пэл, преисполненный ярости и сознания собственной значительности, велел радисту послать в адрес лондонского командования Секции F суровое сообщение: “Центр «Массингем» — сборище портачей, половина груза доставлена по ошибке, половина вышла из строя”. Из Лондона ответили: “Сожалеем. Подтверждаем, что центр «Массингем» — сборище портачей”.

Ближе к концу октября, за несколько дней до вторжения в Свободную зону, Пэл с пианистом отправились в окрестности Дижона и Лиона, потом в западную часть Центральной Франции откорректировать канал, вернулись на оккупированный Юг, и тут Лондон наконец объявил, что задание выполнено.

Самолет, летевший над Англией, пошел на снижение, и Пэл оторвался от своих воспоминаний. Погода была скверная, только в этой стране мог моросить такой холодный декабрьский дождь. Пэл улыбнулся — вот и Лондон. Ему надо было отдохнуть. Его пианист вернулся через Испанию, но сам он настоял, чтобы его забрали в центре Франции. В Лондоне потребуют объяснений: возвращаться по собственному каналу было куда безопаснее. И в последние минуты полета Пэл стал подыскивать благовидный предлог. Разумеется, никто не должен был узнать правду.

20

Отец держал в руках открытки, бережно, как самые ценные бумаги. Он перечитывал их каждый день.

Открыток было две, пришли они с промежутком в два месяца. Он обнаружил их в почтовом ящике. Первую в октябре, в полдень. Как всегда, он специально заехал домой с работы, хотя уже почти потерял надежду. И нашел в глубине железного ящика маленький белый конверт, без адреса, без марки, без ничего. Сразу понял, что это от сына. Скорей разорвал бумагу: внутри был изумительный вид Лемана, с фонтаном Же-До и холмами Колоньи на заднем плане. Он читал и перечитывал:

Милый папочка,

надеюсь, с тобой все отлично.

Здесь все хорошо. Скоро расскажу.

Обнимаю,

твой сын

Перечитал снова, про себя и вслух, очень быстро и очень медленно, единым духом и по слогам, чтобы не упустить ни единого слова. В квартире он кричал, прыгал от радости, помчался в комнату сына, улегся в его кровать, обнимал одеяла, прижимал к себе подушки. Наконец-то весточка от обожаемого сына! Кинулся к фотографии Поля-Эмиля в рамке, с десяток раз поцеловал стекло. Значит, сын отказался воевать, уехал в безопасное место, в Женеву. Какое счастье, какое облегчение! Отец был на седьмом небе от счастья и почувствовал, что ему нужно с кем-то поделиться. Но поговорить было не с кем. Тогда он решил спуститься к консьержке и заколотил в дверь ее каморки, чтобы сообщить добрую весть. Вытащил ее из ванной и, стоя на пороге, прочел открытку вслух — ведь сама она не прочтет с нужным выражением, испортит прекрасные слова сына; к тому же пускай смотрит, но не трогает, мало ли в какую грязь она лазила руками.

— Он в безопасности, в Швейцарии! — воскликнул отец, дочитав. — Как вы думаете, что он там делает?

— Понятия не имею, — рассеянно ответила консьержка.

У нее было только одно желание — избавиться от непрошеного гостя.

— Скажите же что-нибудь! Ну! Что он может делать в Женеве?

— У меня есть один знакомый, у него был знакомый, так тот жил в Швейцарии и работал в банке, — отозвалась женщина.

— В банке! — завопил отец, хлопнув себя по лбу. — Ну ра-зу-ме-ет-ся! Наверняка у него высокий пост в каком-нибудь банке! Вот видите, какие швейцарцы достойные люди: не теряют времени на войну.

И в следующие месяцы он представлял себе, как сын производит фурор в тихой конторе крупного банка.

Вторая открытка пришла недавно. С видом на площадь Нёв.

Милый папочка,

Я все время думаю о тебе. Все хорошо.

Крепко обнимаю.

Твой сын

Она была в таком же конверте, как и предыдущая, без адреса, без марки. В первый раз он не обратил на это внимания, но теперь пытался понять, как попали к нему эти письма. Может, Поль-Эмиль в Париже? Нет, он бы сам зашел его проведать. Ведь отец ни разу не забыл оставить дверь незапертой, значит, разминуться они не могли. Нет, сын точно был не в Париже, он был в Женеве. Но кто же тогда положил эти две открытки в почтовый ящик, если не сын? Он терялся в догадках.

Он перечитывал их каждый день. Разработал целый ритуал. Это был лучший момент дня, и ему хотелось все делать не спеша, смаковать каждую секунду чтения; надо было сосредоточиться как можно лучше. Читал он по вечерам, после ужина. Включал все лампы в гостиной, давал свисток электрическому поезду, который так и не убирал, наливал себе чашку цикория. Удобно устраивался в кресле, раскрывал толстую книгу, в которой прятал оба сокровища, потом долго смотрел на них. Любовался ими. Целовал. Как они ему нравились! И с каждым разом казались все красивее. Какие великолепные виды Женевы. О площадь Нёв! О озеро Леман! О город, который он совсем не знал, ведь он в нем ни разу не был. Ему казалось, что сам он почти что там, вместе с сыном, они слоняются по бульварам, вдыхают запах воды. Каждую открытку он читал дважды, потом изучал текст. Сначала Поль-Эмиль написал: “Скоро расскажу”. А потом совсем коротко — “все хорошо”. Может, в промежутке между письмами случилось что-то серьезное? И кто же положил конверты ему в почтовый ящик? Может, надо ехать к сыну в Женеву? Но как его там найти? А если за это время Поль-Эмиль приедет в Париж? Они разминутся, даже если он оставит дверь открытой. Нет, он должен ждать еще вестей, не проявлять нетерпения. Сын жив и здоров. И больше не воюет. Это самое главное. Только не отчаиваться!

21

Клод вышел из метро на станции “Гайд-Парк-Корнер”. Глядя на оживленную улицу, с наслаждением вдохнул холодный лондонский воздух, подставил руки под моросящий дождь. Он скучал даже по дождю. Обернувшись, убедился, что Толстяк по-прежнему идет следом: тот, груженый ворохом подарков, с трудом поднимался по лестницам, ведущим наверх.

— Ты знаешь, где это, Попик? — спросил Толстяк.

Клод осмотрелся, сверился с номерами и повернул в нужную сторону. Они шли по Найтсбридж-роуд вдоль красных кирпичных домов. Красивый квартал. Голые ветви деревьев не заслоняли светящиеся в сумерках окна, и они любовались удобной мебелью, высокими книжными шкафами, блюдами, приготовленными на праздник. Клод заглянул в бумажку с адресом и вскоре нашел нужное здание — длинное, в викторианском стиле, поделенное на три узких, но высоких дома. Здесь. Сердце у него дрогнуло. Поджидая отставшего Толстяка, он посмотрелся в зеркало какой-то машины, сделал глубокий вдох и поправил жилет. Он изменился: волосы отросли, на щеках пробился темный пушок. Как давно они не виделись. Почти целый год.

Наконец подоспел Толстяк.

— Все будут? — поинтересовался он.

Клод еле слышно вздохнул:

— Ты ведь уже спрашивал. Станислас сказал, что Фарон и Дени еще не вернулись.

— А остальные будут, точно?

— Да.

— С ними все в порядке?

— Все в порядке.

— И бошики им не подгадили?

— С ними все хорошо.

Толстяк шумно, с облечением выдохнул. В точности та же сцена трижды повторялась в метро.

Они вошли в черные кованые ворота, перед дверью Клод еще раз привел себя в порядок. И нажал на звонок.

Прошло без малого десять месяцев с тех пор, как завершилась их учеба в УСО. Было Рождество, через несколько дней наступит 1943 год. Из одиннадцати курсантов, что дошли до последнего центра в Бьюли, агентами Секции F стали девятеро: Станислас, Эме, Дени, Кей, Фарон, Толстяк, Лора, Клод и Пэл. Фрэнк и Жос не прошли последнее испытание.

Дверь открыл Эме в полном восторге от встречи с товарищами — возмужавшим кюре и его огромным спутником, ни капли не изменившимся.

— Елки-моталки! Попик и Толстяк!

Он чмокнул Клода и изо всех сил хлопнул по плечу Толстяка: подарки мешали мужчинам обняться.

Группе со времен Бьюли так ни разу и не удалось собраться. Кто-то пересекался в лондонском офисе Секции F между двумя заданиями, но сейчас они впервые почти все были вместе — отмечали в квартире Станисласа Рождество, то самое Рождество, что не смогли отпраздновать год назад, в самый разгар тренировок в шотландском уединении.

В коридор выбежал Кей, в руках у него были высокие бокалы с шампанским.

— Счастливого Рождества! — крикнул он вновь прибывшим.

— И тебе счастливого Рождества, малыш Кики! — радостно отозвался Толстяк.

За ним появился Станислас, неся поднос с птифурами. Он похудел. Толстяк сбросил подарки на пол, и все обнялись. Они смеялись. Они были все те же, но совсем другие. И пока Клод с Толстяком стаскивали длинные зимние пальто, они разглядывали друг друга. Они расстались курсантами, а теперь они — агенты УСО в звании лейтенантов, члены Секции F. Некоторые после Бьюли отправились прямо на задание, кто-то прошел еще одну школу специализации, но сегодня на счету каждого из них была по крайней мере одна операция во Франции. Успешная или не очень: уходящий год выдался для УСО неудачным, было много провалов. Их, как и многих агентов Секции F, вернули в Лондон на время, пока командование УСО оценит ситуацию. Германия одерживала верх в войне.

В квартире снова раздался звонок. Толстяк захотел непременно открыть сам и в спешке опрокинул журнальный столик. Пришли ослепительные Лора и Пэл. Теперь, после нескольких месяцев войны, они собрались почти все. Кей планировал так и не состоявшиеся диверсии в районе Нанта, куда стекалось множество солдат вермахта. Клод после контактов с ячейками Сопротивления пережил ту самую утрату иллюзий и веры в людей, о какой Пэлу говорил Дофф. Эме столкнулся с враждебностью со стороны сил “Свободной Франции”, не доверявших англичанам и особенно неголлистской Секции F. Лору, которую направили в Нормандию, после ареста одного из главных ее контактов едва не схватило гестапо: немцы частично раскрыли ячейку. Но кто мог упрекнуть человека, заговорившего под пыткой? Станислас поранился во время первого парашютирования в мае и после возвращения в Лондон был прикомандирован к Генеральному штабу УСО. А Фарон и Дени были еще на местности: Дени в роли пианиста в окрестностях Тура, а Фарон на задании в Париже.

* * *

В квартире слышались приветственные возгласы, все щипали друг друга за щеки, словно не верили, что целы и невредимы. Потом все принялись за готовку на необъятной кухне. То был мужской обычай, которому Станислас неукоснительно следовал до войны: поехать с друзьями на выходные за город, пить, стрелять голубей и вместе готовить еду — так укреплялись дружеские узы. Но его боевые товарищи никогда не учились в Итоне и оказались весьма жалкими подручными. Клода и Пэла, учинивших битву на сковородках и сломавших кухонный комбайн, отправили накрывать на стол, расставлять серебро и хрустальные бокалы. У Кея подгорел соус, и ему велено было сидеть и смотреть. А пока редкие трудяги — Эме при птице, а Лора при вине — под руководством Станисласа старательно пыхтели над меню посреди ребяческой возни, Толстяк, спрятавшись за дверцу шкафа и сунув голову в холодильник, слизывал крем с пирожных, доставленных от знаменитого кондитера; дырку он заделывал, размазывая оставшиеся взбитые сливки чайной ложкой, и начинал ковырять следующее.

Они ужинали в столовой — красивой устланной коврами комнате с окнами на внутренний двор.

Они ужинали, элегантные, счастливые, вспоминали Уонборо, Локейлорт, Рингвэй, Бьюли. Снова болтали о своем бегстве, про то, как пьяные Толстяк с Клодом наводили самолет. Приукрашивали рассказы: ностальгия заставляла преувеличивать любую деталь.

Они ужинали несколько часов напролет. Ели так, словно голодали долгие месяцы, если не годы. Слопали всю птицу, зеленые овощи, картошку, передержанный чеддер, попорченные пирожные; а поскольку некоторые все равно не наелись, разграбили кладовую — к восторгу Станисласа. Умяли все: кровяную колбасу, сосиски, фрукты, консервы, овощи и сладости. В три часа ночи соорудили себе яичницу-глазунью и съели ее с солеными крекерами. Выходили из-за стола черного дерева передохнуть на диване в гостиной, тайком расстегнув пуговицу на брюках, со стаканом крепкого спиртного, дабы помочь пищеварению, а потом снова шли на призывы Эме, который колдовал у плиты.

На рассвете Толстяк раздал подарки — кошмарные, как и в Бьюли, — но полные любви. Например, Кею, получившему пару носков, Толстяк заявил: “Это носки из Бордо! Не какая-нибудь дрянь!” Кей, уроженец Бордо, в душе благословил Алена-Толстяка, самого славного человека на свете. Лора получила золоченую подвеску — безвкусную, зато выбранную с величайшим тщанием. Растроганная, пристыженная, ведь сама она пришла с пустыми руками, Лора в знак благодарности обняла Толстяка.

— Не так сильно, — улыбнулся славный гигант, — я обожрался.

Она посмотрела ему в глаза, положила изящные руки на его громадные плечи.

— По-моему, ты похудел.

— Правда? Ах, если б ты знала, как я жалею, что сегодня вечером так обожрался. Ведь во Франции я сидел на диете как миленький. Чтобы стать не таким… в общем, поменьше, чем я есть. Быть тем, кто ты есть — дело нелегкое, милая моя Лора, знаешь, да?

— Знаю.

— Ну и вот, я себе сказал: какая разница, болит у тебя брюхо со страху перед бошами или оттого, что недоел? Ну и стал чуток потоньше… Ради Мелинды.

— Ты еще вспоминаешь ее?

— Все время. Когда любишь по-настоящему, так и бывает, все время об этом думаешь. Ну и хочется быть красавчиком, когда пойду к ней.

Лора приложила палец к его груди, у сердца.

— Ты уже красавец. Внутри, — шепнула она. — Ты лучший из людей, это точно.

Он покраснел. А она улыбнулась.

— Лучше б я был самый красивый из мужчин.

Она с невыразимой нежностью поцеловала его в щеку. Крепко, чтобы тучный гигант почувствовал, как она его любит. Толстяк сидел на диете. Бог знает, что он пережил за последние месяцы, — тревогу, трудности, холод, усталость, страх. Страх. И сидел на диете. На диете!

Рассвет застал их в гостиной: они лежали вповалку, сонные, одурелые. Заговорили даже о своих заданиях, но чуть-чуть, рассказывали только смешное. Эме сумел заболтать едва не задержавшего его полицейского; Лора с Толстяком по невероятной случайности встретились на вилле УСО, готовясь отплыть в Великобританию; Станислас в темноте чуть не съел кусок пластита — Толстяк возразил, что пластит вовсе не так плох, как кажется; Кей натолкнулся в своей гостинице на другого агента, с которым долго и безуспешно пытался связаться. Они не говорили ни о чем другом, словно защищаясь от неотступных воспоминаний о том, что пережили во Франции. Операции шли трудно, среди агентов были потери. Станислас, работавший теперь в Генеральном штабе Секции F, знал это лучше, чем кто-либо. На днях двух агентов при высадке во Франции приняло не Сопротивление, а гестапо. В этом году было мало диверсий, мало успехов. Война не предвещала ничего хорошего, и Станислас, более осведомленный, чем остальные, тревожился. Тревожился за будущее Европы, тревожился за товарищей, которые, он знал, скоро снова отправятся во Францию. Он знал, что случилось во Франции с некоторыми членами группы. И только ему было известно, что случилось с Толстяком.

22

Фарон всю неделю безвылазно просидел на конспиративной квартире. Теперь, по его расчетам, всякая опасность миновала, но продолжать задание он не мог. По крайней мере прямо сейчас слишком рискованно. Надо вернуться в Лондон, отчитаться, запросить новые инструкции. Перед самым Рождеством за ним следили. Возможно, абвер. Случилось все после того, как он попытался присмотреться к гостинице “Лютеция”, где разместился штаб немецкой военной разведки во Франции. А ведь он так старался сойти за простого прохожего, всего лишь остановился перед каким-то магазинчиком на бульваре Распай, пару раз тайком взглянул на нее, а потом как ни в чем не бывало пошел своей дорогой. Но спустя полчаса, возле Оперы, обнаружил, что за ним кто-то идет. Мало-помалу им завладевала паника: как он раньше не заметил, он же знал, как важна любая мелочь. А теперь рассеянность его погубит. Чтобы успокоиться, он несколько раз глубоко вздохнул. Главное, не показывать, что он нервничает, не бежать, просто следовать методике. Он перешел на другую сторону, свернул на какую-то улицу, незаметно ускорил шаг — и в отражении витрины убедился, что мужчина по-прежнему идет за ним. Мысли у него путались все больше, протоколы Бьюли внезапно показались расплывчатыми: что делать, если его арестуют? Надо ли проявлять инициативу — зайти в подъезд пустого здания и убить преследователя коротким ножом коммандос, что всегда таился у него в рукаве? В пуговице пиджака у него была таблетка L. Он впервые вспомнил о ней. Если его схватят, он покончит с собой.

Наконец он совладал с жуткой тревогой, сердце колотилось, голову ломило. Взяв себя в руки, он быстрым шагом направился к бульвару Осман, оторвался от силуэта за спиной и смешался с толпой в большом магазине; вышел оттуда через служебный выход, запрыгнул в автобус и уехал на другой конец города. Но и тут не успокоился, в приступе паранойи проник в первое попавшееся здание и всю ночь прятался на чердаке, как бродяга, не смыкая глаз, держа нож наготове. Больше он никогда не выйдет из дома без браунинга. На свою конспиративную квартиру он вернулся ранним утром, как только кончился комендантский час, оголодавший, измотанный, и не выходил оттуда всю неделю.

Теперь он разбирал бумаги, накопившиеся за месяцы в Париже. Самое важное спрятал в тайник в чемодане, остальное сфотографировал и сжег в железной корзине для мусора. Его послали в Париж составить список потенциальных объектов диверсии или бомбардировки — заводов, локомотивных депо, стратегических точек. “Лютеция” в его глазах была первоклассной, но труднодостижимой мишенью. Если он сумеет спланировать диверсию в ней, это будет великое дело. Для всей войны — и для его, Фарона, славы. После такого ему наверняка предложат специальные задания, известные только Генеральному штабу УСО, высшего уровня секретности. Он страстно мечтал об этом. И прекрасно знал, что его способности как агента куда выше среднего. Все эти малютки Клоды, пузатые Толстяки и старички Станисласы по сравнению с ним — ничто, он испытывал к ним едва ли не сострадание. Больше всего он гордился тем, что нашел конспиративную квартиру в самом центре Парижа. Три комнаты, четвертый этаж тихого здания, два выхода: дверь — само собой, а еще балкон в спальне, с которого легко попасть через окно на лестничную клетку соседнего дома. В случае опасности можно уйти по бульвару через подъезд этого здания рядом. Фарон не мог нарадоваться на свою квартиру, в его глазах она была максимально надежным местом, особенно потому, что о ее существовании не знал никто, даже Лондон. Тайна — первое правило безопасности: чем меньше люди знают, тем меньше рискуют себя выдать, вольно или невольно. Сопротивление кишело восторженными болтунами; они, конечно, смелые патриоты, но готовы распускать хвост перед первой встречной женщиной. А самые молчаливые, самые скрытные бойцы могут не выдержать пыток. Он и в себе самом не был уверен, тренировки в Бьюли с инструкторами в форме СС дались ему трудно. Да, теперь он знал: если его схватят, он покончит с собой.

Расположения конспиративной квартиры не знал никто, кроме него. В Лондоне он, конечно, раскроет его командованию Секции F: квартира может служить убежищем для агентов в трудном положении. Но он ни словом не обмолвился о ней парижским контактам, даже Марку, своему радисту, жившему в одиннадцатом округе в квартире, безопасность которой оставляла желать лучшего, даже Гайо, своему главному соратнику, главе одной из ячеек Сопротивления, вдобавок тоже прошедшему подготовку УСО. Гайо очень нравился Фарону: лет сорока, деятельный, скрытный, немного похожий на него самого; он не задавал бесполезных вопросов и прекрасно разбирался во взрывчатых веществах. Он привлечет Гайо к подготовке диверсии в “Лютеции”.

Под вечер Фарон наконец решился выйти из квартиры и пошел к Марку, пианисту, запросить инструкции из Лондона.

* * *

Ее звали Мари, ей было двадцать пять. Фарон встретился с ней туманным утром возле книжного магазина на подступах к вокзалу Лион-Перраш. УСО направило исполина в ячейку, обеспечивавшую возвращение агентов в Великобританию. В Лионе его должен был ждать связной, который проводит его в деревню, где действовала группа приема самолетов, относившаяся к этому каналу. Туда за ним прилетит “Лайсендер”. Мари и была этим связным: встречала агентов в Лионе и отвозила за город, в гостиницу, служившую убежищем. Потом, назавтра или через несколько дней, в зависимости от ситуации, провожала их в деревню, где они и скрывались до вечера отлета.

Она была красивая, стройная, кокетливая, свежая, с умными глазами. Фарону она сразу понравилась — он давно не имел дела с женщинами. Сперва они ехали на автобусе, и он незаметно приглаживал рубашку, чтобы она облегала его рельефные мускулы. Дальше они покатили на велосипеде, и он старался как можно быстрее крутить педали на подъемах, чтобы произвести на нее впечатление. В гостиницу они прибыли под вечер, и Фарон, едва оказавшись в номере, кинулся под душ, побрился и надушился. Он не забыл, какой эффект производила на него и товарищей норвежская секция во время шотландских тренировок. Чистый и опрятный, Фарон в полной боевой готовности сидел на кровати и ждал, что Мари зайдет за ним. Но напрасно.

Она постучала в дверь около девяти вечера. Он прождал четыре часа. Успел разобрать и снова уложить чемодан, дважды сменил рубашку, семь раз проверил механизм браунинга, прочел начало и конец какой-то книжки, сосчитал узоры на занавесках, заново завязал шнурки на ботинках, починил маленькие настольные часы, девять раз пригладил и напомадил шевелюру — во Франции он отрастил волосы, бритый череп делал его слишком заметным, — затянул потуже и снова распустил ремень, трижды проверил зубы и не пахнет ли изо рта, подстриг ногти и трижды смахивал с себя перхоть, изо всех сил мотая головой и отряхивая ворот пиджака, пока, глядя в карманное зеркальце, не убедился, что на его плечах не затаилась ни одна противная белая пылинка. Наконец он уснул, полулежа на кровати, и подскочил от стука в дверь. Мари. Он стер ниточку слюны, что стекла из уголка рта, оставив липкое пятнышко на подушке, и кинулся открывать.

Мари, стоя под дверью, заметила его спешку. Глаза бы не глядели на этого Фарона. Самодовольный урод. У нее не было ни малейшего желания идти к нему в номер, но он не показывался уже несколько часов, надо было убедиться, что все в порядке. Исполин открыл дверь, блаженно и сладко улыбнулся. Небось, причесался и уснул: помада сзади стояла колом, сухим прямоугольником. Ей пришлось ущипнуть себя за руку, чтобы не хихикнуть.

— Все в порядке?

— Да.

Какое протяжное “а”. Ей казалось, что она говорит с умственно отсталым.

— Поел хорошо?

— Нет.

Она поняла, что он ее обхаживает.

— Что значит “нет”? Плохо поел?

— Нет, я вообще не ел.

Он улыбнулся. Он казался себе томным и шикарным.

— А почему не ел?

Теперь она уже откровенно злилась.

— Я не знал, что надо сходить поесть.

— Я же тебе сказала: сходи поешь на кухне!

Он тогда ее не слушал. Да, она в самом деле что-то говорила про душ, про вести себя тихо и все такое, но он был погружен в свои любовные мысли и не помнил ни единого ее слова.

— Ладно. Есть хочешь?

— Ага-а.

— Тогда спускайся на кухню, дверь в глубине столовой. И не забудь помыть посуду, когда поешь.

Он снова засиял медоточивой улыбкой:

— Может, поужинаем вместе?

— Даже не мечтай.

Она развернулась на каблуках. Почему-то этот человек вызывал в ней физическое отвращение. Наверно, потому, что от него исходило что-то антипатичное, фальшивое. Он, конечно, производил впечатление — мощный, с мускулистой грудью, толстыми бицепсами. Но его жуткие, сальные, давно не стриженные волосы, слишком прямые, словно он раньше брил голову, слишком большой нос, длинные болтающиеся руки, свинские манеры отталкивали ее. И говорит он противно, грубо. С этакой вальяжной интонацией. Она часто вспоминала другого агента, с которым встречалась дважды, в октябре и в декабре. У него было странное имя — Пэл. Это имя она не забудет. Полная противоположность этому Фарону: моложе, лет двадцати пяти, ее ровесник. Красивый, ладный, умный, со смеющимися глазами. И курил так изящно. Фарон сосал сигареты так, что начинало тошнить. А тот сперва предлагал тебе сигарету, потом вытягивал одну из красивого металлического портсигара и несколько секунд держал в руке, продолжая разговор. Говорил он хорошо, помогая себе жестами и крутя сигарету в пальцах. Затем, перед самым концом фразы, помещал ее в уголок рта, грациозно зажигал, прищурив глаза и слегка наклонив голову, глубоко затягивался и медленно выдыхал белый дым в сторону, чтобы ее не побеспокоить. Оба раза он произвел на нее большое впечатление. Спокойный, уравновешенный, весело шутил, словно ничего в жизни не боялся. Ей бывало иногда так страшно, страшно за себя, страшно за будущее, страшно, что ничего хорошего уже никогда не будет, но одно его присутствие возвращало ей уверенность. Когда она смотрела, как он курит, ей хотелось прижаться к нему. Когда курил Фарон, ей хотелось блевать.

* * *

Фарон еще раз навел красоту и спустился на кухню. Ему не хотелось возвращаться в Англию, не отведав малышки-француженки. Он возьмет на кухне вина, постучится к ней в номер, предложит выпить — выпивка всегда кстати, а когда почувствует, что дело на мази, выложит свой главный козырь — сигарету. Великан выработал свою особенную манеру курить, элегантную, мужественную. Все женщины были в восторге.

На кухне было темно. Фарон положил на поднос цыпленка и хлеба. Раскопал бутылку вина для Мари. Постоял с минуту, не начиная есть. Она не появилась. Позволил себе сжевать несколько кусков цыпленка — был голоден. И вдруг засмеялся, предвкушая скорую перспективу совокупления. Мари так и не было. Через полчаса взял поднос и поднялся к себе в номер. Сплюнул на пол для верности: если Мари придет к нему в номер, он ее точно не упустит.

Она постучалась через четверть часа; исполин возбудился, возликовал. Вернулась она скрепя сердце — назавтра с утра они выезжали, ей надо было его проинструктировать.

Победно открыл дверь и пригласил ее войти, но Мари шагнула в комнату ровно настолько, чтобы закрыть дверь. Их никто не должен был слышать.

— Добрый вечер, добрый вечер, — любезно произнес Фарон, обхаживая ее.

Он с равнодушным видом закурил, этот фокус с сигаретой действовал всегда. Струя дыма попала ей прямо в лицо, она закашлялась.

— Будь готов завтра к шести утра.

— В шесть утра. Ладно.

— Тогда спокойной ночи.

— И все?

— Что “и все”?

— Я думал, мы с тобой могли бы…

Она брезгливо поморщилась.

— Ни за что на свете. Спокойной ночи.

— Погоди! — удержал ее раздосадованный Фарон, пытаясь поправить дело.

— Спокойной ночи! — повторила Мари, поворачивая ручку двери.

Он попытался затянуться поглубже, так, чтобы она заметила. Курево — последний шанс ее соблазнить. И вместо того чтобы выдохнуть дым, стал брызгать слюной.

— Погоди! Давай покурим?

— Спокойной ночи!

В отчаянии при мысли, что будет спать один, он решил задержать ее подарком — оружием.

— Подожди! У меня тут кое-что для тебя есть… На случай опасности.

Она застыла и обернулась. Фарон кинулся к чемодану с двойным дном и вытащил маленький револьвер в кожаной кобуре. Свой запасной.

— Это тебе, — шепнул он. — Вдруг понадобится.

Это был царский подарок. Он надеялся, что в благодарность она его поцелует.

* * *

Вернувшись в свой номер, она обернула ремень кобуры вокруг бедра, застегнула и сунула туда револьвер. Опустила юбку. Погляделась в зеркало — совсем незаметно. Не сводя глаз со своего отражения, приподняла юбку и еще полюбовалась на оружие. Фарону все равно не обломится, но эти агенты-англичане ей решительно нравились. Благодаря им она чувствовала себя участницей боевых действий. Ведь Пэл оба раза тоже давал ей конверт и просил положить его в почтовый ящик в Париже. Сказал, что это шифровки для одного чина из британской разведки. Она вздрогнула, ее словно пронзило током: теперь она почтальон британских спецслужб! Прямо на следующий день Мари отправилась в Париж доставлять письмо. На улицу Бак.

23

Увольнительную им дали на несколько недель, и после встречи в Лондоне на Рождество они не расставались. Шли первые дни января. После серии провалов Секции F за последние месяцы генеральный штаб УСО хотел пересмотреть задачи на грядущий год. Они были в отпуске по крайней мере до февраля.

Пэлу, Кею, Толстяку, Клоду и Эме надоели транзитные квартиры УСО, и они решили найти себе настоящий дом. Когда имеешь адрес, ты уже не призрак. Они были офицерами УСО и получали зарплату британских военнослужащих, позволявшую жить в полном комфорте. Эме прельстился квартиркой под самой крышей в Мейфэре, а Пэл, Кей, Толстяк и Клод переехали вместе в большую меблированную квартиру в Блумсбери, неподалеку от Британского музея.

Станислас жил у себя в Найтсбридже, а Лора вернулась к родителям в Челси, сказала, что их часть Службы первой помощи йоменов отправили в увольнение. После окончания учебы в УСО ей удалось провести несколько дней с семьей. Чтобы лгать хотя бы не во всем, она объяснила, что записалась в войсковую часть, которую скоро пошлют в Европу. В УСО подобные объяснения не запрещались: официально агенты были солдатами британской армии, их включали в списки личного состава, англичане — члены УСО, — отправляясь на задание, говорили родным, что едут на фронт как любой мобилизованный. Никто и представить себе не мог, что вскоре их сбросят с парашютом за линией фронта, прямо в оккупированную страну, и они будут сражаться в немецком тылу. К тому же глава Секции F полковник Букмастер старался по возможности успокаивать родню агентов на задании, регулярно слал им обтекаемые типовые письма, примерно такие: “Миссис, мистер, не волнуйтесь. Новости хорошие”.

Дни она проводила с друзьями, а вечера с Пэлом, возвращаясь в Челси на рассвете, пока не встала Сьюзи, горничная. Усталая, сбрасывала платье на стул и ныряла в постель. Тихо вздыхала от счастья. Они с Пэлом снова были вместе. Наверняка он любил ее с самого начала — она прекрасно помнила их встречу в Уонборо и особенно его драку с Фароном. Курсанты тогда занимались вместе всего две-три недели, но все уже возненавидели Фарона; он, конечно, впечатлял, но всегда вел себя грязно и скверно. В глазах Пэла, когда великан отметелил его в столовой, был особый блеск, словно физическая мощь Фарона ничего не могла поделать с его моральной силой. Впоследствии он часто отличался на тренировках; к его словам прислушивались, хоть он был молод. Уже тогда он имел в УСО определенный авторитет. Решительно он не мог не нравиться. После их первой ночи в Бьюли она решила поиграть в галантную любовь: он говорил ей слова любви, а она лишь отшучивалась. С тех пор они не виделись. Месяцы разлуки были невыносимы — а вдруг она больше его не увидит? Она так злилась на себя, столько об этом думала. Ждала почти десять месяцев, десять проклятых месяцев, пока незадолго до Рождества они не встретились снова — здесь, в Лондоне, в офисе Секции F. Какое счастье снова его видеть! Это был он, целый и невредимый. Потрясающий. Они долго обнимались в какой-то пустой комнате, покрывая друг друга поцелуями, и на целых два дня заперлись в номере “Лангэма”, отеля на Риджент-стрит. Вот так она поняла, насколько любит его — любит, как никогда не любила раньше и не полюбит больше никогда. Но в первую ночь, лежа на необъятной постели рядом с уснувшим Пэлом, она вдруг поддалась сомнению: а вдруг он ее больше не любит? В конце концов, она единственная девушка, с которой он мог встречаться за время обучения в УСО; может, она для него — случайное увлечение? Наверняка он встречался с другими девушками и в Лондоне, и во Франции. Наверняка на заданиях он от тоски искал утешения у женщин; и потом, они ведь ничего друг другу не обещали. Ну почему они не поклялись друг другу в верности перед отъездом?! Нет, надо было в ту ночь в Бьюли строить из себя дурочку! Он сказал ей, что любит, она хотела ответить, что любит еще сильнее, но смолчала. Как она жалела об этом! Да, он точно встречался с красивыми брюнетками, поласковее, чем она. Может, он с ней через силу? Точно, он заставляет себя, он ее больше не любит. Вернется к своим француженкам, а она умрет от горя и одиночества.

В конце концов она уснула, но резко проснулась — в постели его не было. Он неподвижно стоял в углу комнаты, озабоченный чем-то глобальным, и смотрел в окно; его правая рука лежала, как обычно, на мускулистой груди, у сердца, словно пряча шрам.

Она тотчас встала и обняла его.

— Ты почему не спишь? — спросила она нежно.

— Шрам…

Шрам? Он ранен! Она бросилась в ванную за бинтами и антисептиком; не нашла, устремилась к телефону звонить горничным и швейцарам, но он, снова увидев ее в комнате, сказал с улыбкой:

— Это метафора… Я здоров.

Ох, какая она дура! Дура дурой, и стоит столбом — глупая, надоедливая, угодливая любовница.

Он растроганно обнял ее и стал утешать.

— Ты мне скажешь, откуда у тебя этот шрам?

— Когда-нибудь скажу.

Она поморщилась. Не любила она так сильно любить.

— Когда же ты скажешь наконец? Ты меня больше не любишь? Ты встретил другую, да? Если так, скажи, лучше знать, не так больно…

Он приложил палец к ее губам. И прошептал:

— Я расскажу тебе про шрам, расскажу обо всем. Расскажу, когда мы поженимся.

Он поцеловал ее в шею, она ослепительно улыбнулась и, закрыв глаза, еще крепче прижалась к нему.

— Так ты на мне женишься?

— Конечно. После войны. Или во время, если война затянется.

Она засмеялась. Да, они поженятся. Как только кончится война. А если война так и не кончится, уедут далеко, в Америку, скроются от всего мира и будут жить так, как они оба заслужили. Так прекрасно, что и представить нельзя.

* * *

Увольнение в Лондоне было не хуже отдыха в Испании. Агенты, отгородившись от Европы, жили в уютном мирке, так непохожем на все, что они пережили во Франции. Каждый из членов группы занялся своими делами. Главное, поменьше думать о предстоящем отъезде во Францию. Беззаботность шла им на пользу.

По утрам они ходили бегать в Гайд-парк, чтобы не терять форму. Потом целый день болтались вместе по магазинам и кафе. От нечего делать ходили тайком по двое-трое на Портман-сквер, в один из филиалов Секции F; там был кабинет Станисласа. Просто так, повидаться, хоть это и запрещалось. Рассаживались у него в кабинете и торчали там, попивая чай и болтая обо всяких пустяках в полной уверенности, что обсуждают важные вещи. Генеральный штаб УСО находился не здесь, а на Бейкер-стрит, 53–54; большинству оперативных агентов этот адрес был неизвестен: в случае ареста они при всем желании не могли выдать местоположение этой узловой точки УСО. На самом деле Портман-сквер был лишь одним из филиалов Секции F — их существовало несколько, — призванным обмануть бдительность таксистов и немецких агентов, засланных в столицу: те считали Портман-сквер штабом какого-то подпольного французского центра с непонятными задачами. По вечерам они ужинали не дома, а ночь нередко проводили в Мейфэре, набившись к Эме, и играли в карты. Если шел сильный дождь, ходили в кино, даром что их познаний в английском обычно не хватало, чтобы понять содержание фильма. К тому же Толстяк был теперь просто одержим английским: хотел выучить язык и найти Мелинду, официантку из Рингвэя. В Блумсбери он все время сидел на кухне, погрузившись в толстый учебник грамматики, грыз крекеры и повторял уроки, а когда оставался один, тренировался говорить вслух: I am Alain, I love you. Это была его любимая фраза.

Пэл, при своем лейтенантском звании, при квартире и счете в английском банке, на который каждый месяц поступала зарплата от правительства, ощущал, что становится важным человеком. Подростком он часто думал о том, что станет делать в жизни без отца. Но и представить себе не мог то, что переживал теперь, — ни войну, ни УСО, ни все эти усадьбы, ни задания, ни квартиру в Блумсбери. Он тогда думал, что станет жить в Париже, в симпатичной трехкомнатной квартире неподалеку от улицы Бак, чтобы отцу легче было до него добираться. А отец станет радоваться независимости сына. Пэл спрашивал себя, что бы сказал отец, увидев его сейчас, — сына-француза, ставшего британским лейтенантом. Он изменился и физически, и духовно: конечно, и за месяцы, проведенные в центрах УСО, но особенно за время двух своих миссий. Уонборо, Локейлорт, Рингвэй, Бьюли в конечном счете были нужны, чтобы дать им “настояться”: агенты с агентами, военные с военными. На местности все было иначе. Его окружала оккупированная страна и бойцы Сопротивления, подготовленные, как правило, хуже, чем он, — его статус внушал уважение. Когда после Берна он остался один, его контакты в Сопротивлении смотрели на него с бесконечным почтением, и он почувствовал себя значительным, незаменимым. Как никогда. Повсюду, давая советы ответственным, присутствуя на подпольных занятиях, объясняя, как пользоваться “Стэном”, он при своем появлении слышал шепот: это английский агент. Однажды его попросили выступить перед группкой благодушных, плохо организованных бойцов, подбодрить их. Ах, какую речь он произнес! Делал вид, будто импровизирует, но перед встречей часами повторял про себя слова. И он буквально наэлектризовал бойцов — он, загадочный, непобедимый, рука Лондона, рука сумрака. Эти скромные солдаты, молодые и старые, сидели перед ним рядком и взволнованно слушали. Он дал им понять, что ходит с револьвером на поясе. Ах, как хорошо он сумел подобрать слова, внушить им мужество, словно он самый потрясающий из них всех. Позже, вернувшись в гостиничный номер, он был наказан за гордыню спазмом в животе, неодолимым страхом, что его раскроют, схватят, будут пытать; страх накатывал на него часто, но далеко не всегда с такой силой. Он чувствовал себя подлецом из подлецов, ничтожеством из ничтожеств, и его в первый раз вырвало от ужаса.

Во Франции никто не догадывался, сколько ему лет. Ему исполнилось двадцать три, но он выглядел на пять или даже десять лет старше. У него отросли волосы, теперь он зачесывал их назад и отпустил тонкие усики — они очень ему шли. В беседах с важными лицами, вроде глав ячеек, он напускал на себя значительный вид, чтобы казаться серьезнее и опытнее; а когда надевал костюм с галстуком, к нему обращались “месье”. В Ницце он купил себе за счет УСО темный костюм, но чек не сохранил — объяснить покупку было бы трудно. Бухгалтерия требовала обосновать любой расход, и если в бюджете оказывались необъяснимые дыры, то по возвращении в Лондон, подавая отчет, лучше всего было с сокрушенным видом ссылаться на гестапо. Дабы обновить костюм, Пэл несколько раз ходил пить кофе и читать газету в “Савой”, просто так, только чтобы им восхищались.

А потом был Лион и встреча с Мари, связной его канала. Она была красивая, постарше, чем он, как раз для Кея. Но он почувствовал, что произвел на нее впечатление как мужчина. Увлекшись ролью опытного соблазнителя, он даже завел особую манеру курить, а на самом деле позаимствовал ее у Доффа — тот был парень что надо. Он курил, как Дофф, ради шутки и удовольствия, без задней мысли. И в придачу сам себе казался немного смешным. Но постепенно все это переросло в тактику: он обаял влюбленную в него Мари и самым бесстыжим образом дважды использовал ее — велел отвезти отцу открытки из Женевы, сказав, что это секретные документы. Первый раз в октябре, потом в декабре, перед самым возвращением. Находясь на юге Франции, он, чтобы вернуться в Англию, опять поехал через ту ячейку, а не испанским каналом, более прямым и простым: нарушил правила безопасности, только чтобы повидать Мари и дать ей еще одно поручение. Да, он очаровал ее и солгал ей, иначе она бы, наверно, никогда не согласилась. Да, это была лишь хитрость английского агента — единственной женщиной, о которой он думал все эти месяцы, единственной по-настоящему важной для него женщиной была Лора. Он снова встретил ее спустя два дня после возвращения в Лондон в офисе Секции F. Они уединились — какое счастье снова видеть ее, прижать ее к себе! Они долго целовались. А потом она наконец произнесла слова, которые долго звучали в его голове. Ответила на его объяснение в Бьюли: “Я люблю тебя”, — прошептала она ему на ухо.

24

В начале третьей недели января, глубокой ночью, Уэстленд “Лайсендер” королевских ВВС приземлился на базе 161-го эскадрона в Тангмире, под Чичестером, в Западном Сассексе. На борту самолета насвистывал Фарон: радовался, что прибыл в Англию. Он уже боялся, что за ним вообще не прилетят — вылет несколько раз откладывался из-за погодных условий. Он вылез из самолета, потянулся всем своим гигантским телом, и его внезапно охватил восторг: наконец-то бремя задания свалилось с его плеч — невыносимая тяжесть, тоска загнанного зверя.

В Лондон великан вернулся на машине. Назавтра с раннего утра представил отчет на Портман-сквер, встретил там Станисласа. Перечислил все возможные объекты диверсий, кроме “Лютеции”: она подождет, он не хотел, чтобы кто-нибудь украл у него славу. О своей конспиративной квартире тоже не упомянул, он расскажет о ней только высшим чинам, всякая мелюзга ему неинтересна. Ему подписали увольнительную и направили в транзитную квартиру в Кэмдене, где уже обитал важный агент-югослав. Станислас по дружбе отвел его туда. Фарон был все такой же противный, но старосту группы это не волновало. И он предложил ему в тот же вечер встретиться со старыми товарищами-курсантами в Мейфэре, перекинуться в карты.

* * *

За столом у Эме никто уже и не вспоминал о картах: все взоры были устремлены на жуткую прическу нового гостя.

— Ты отрастил волосы? — Лора наконец нарушила общее молчание.

— Как видишь. Пришлось, а то слишком выделяюсь из толпы. Я и так здоровенный, а когда еще и лысый, поневоле меня запомнишь… Но шевелюрой, надо сказать, доволен, да еще и потрясной французской помадой обзавелся.

Он помадил волосы! Теперь все отводили от него глаза, чтобы не расхохотаться; перед ними был новый Фарон. Они все изменились после своих заданий, но Фарон изменился к худшему.

Лора попыталась оживить увядший разговор, произнесла пару общих фраз. Фарон разглагольствовал вдохновенно, хватался за карты, но не смотрел в них; он любил голос Лоры, на него всегда действовал ее нежный, чувственный тембр. Он сразу понял, что она без ума от его нового облика. Лора нравилась ему с самого начала, еще с Уонборо, но он никогда по-настоящему не пытался ее завоевать. Теперь другое дело — ему нужна была женщина. Какого черта, чем он не угодил этой Мари? Он хотел настоящую женщину, свою собственную, чтобы щупать, когда придет охота. Не шлюху, прости господи, только не шлюху: ей всякий раз плати за капельку любви, словно нищий, изгой, полное ничтожество. Нет уж, никаких проституток, за что ему такое унижение? И великий соблазнитель закурил сигарету.

Все наблюдали за его жестами. Вот он закурил и теперь шумно, самым мерзким образом, сосал окурок. И они, не в силах больше сидеть с серьезным видом, дружно расхохотались. Первый раз в жизни Фарон понял, что над ним смеются. Сердце у него екнуло.

* * *

Шли дни. Однажды под вечер, гуляя с Кеем по Оксфорд-стрит, Пэл случайно увидел в витрине твидовый пиджак — такой, какой мечтал купить отцу. Темно-серый пиджак от костюма, великолепный, идеально приталенный. И купил. Немедленно. Он, конечно, не совсем был уверен в размере, но в крайнем случае можно чуть-чуть перешить. Дней через десять, в конце месяца, у отца день рождения, а он второй раз подряд не сможет его поздравить. В ожидании встречи с отцом он обнимал пиджак, аккуратно висящий в шкафу в Блумсбери.

В следующее воскресенье, в конце третьей недели января, Лора по инициативе Франс Дойл пригласила Пэла в Челси на обед. Парадный костюм, седло барашка и картошка с собственного огорода. Утром, перед выходом, Сын на кухне в Блумсбери молил Кея о помощи — как ему произвести хорошее впечатление?

— Подскажи, о чем с ними разговаривать, — стенал он.

Толстяк, сидевший вместе с ними за столом, кивнул, не отрываясь от своего учебника английского и бормоча под нос грамматические упражнения:

— Hello pappy, hello granny, very nice to meet you, Peter works in town as a doctor[9].

— Говори про охоту, — не задумываясь, ответил Кей, — англичане любят охоту.

— Я в охоте полный профан.

— How can I go to the central station? — звучало на заднем плане. — Yes no maybe please goodbye welcome[10].

— Тогда про машины. Наверняка папаша любит тачки. Заговоришь про машины, он тебе станет рассказывать про свою, а ты сиди с открытым ртом.

— My name is Peter and I am a doctor. And you, what is your name?[11]

— А если он меня спросит про какие-нибудь тормоза? Я в них не разбираюсь.

— Импровизируй. Чему тебя на занятиях учили?

— Every day I read the newspaper. Do you read the newspaper, Alan? Yes I do. And you, do you? Oh yes I do do. Do. Do. Do ré mi fa sol la si do[12].

Кей со злости пнул Толстяка под столом, чтобы тот не бубнил. Толстяк вскрикнул, Пэл засмеялся, а Кей сказал:

— Слушай, если уж ты способен проводить операции для наших спецслужб, так и с Лориными родителями как-нибудь выживешь. Скажи себе, что это эсэсовцы и ты должен выкрутиться.

Ужин прошел как по маслу. Пэл отлично поладил с Дойлами и произвел на них хорошее впечатление. Вежливый, приветливый, изо всех сил старается не запутаться в своем английском. Франс наблюдала за влюбленной парой — дочь сидела слева от Пэла. Держались скромно, но некоторые признаки выдавали их с головой. Она уже давно догадывалась. Значит, это ради него Лора каждый день старательно наводит красоту. Да, Франс подслушивала у двери ванной, как дочь прихорашивается перед уходом. Мать наконец успокоилась: в прошлом январе, когда Пэл открыл ей тайну, она так испугалась за Лору, что не спала несколько ночей кряду. За последние месяцы она виделась с Лорой только мельком: та дважды уезжала в Европу надолго, якобы со своими йоменами. Ей хотелось сказать дочери, что она в курсе, что все знает про британские спецслужбы, что волнуется, но и гордится. Но ничего не сказала — слишком трудно. Во время отлучек Лоры им с Ричардом приходили письма из армии: “Все в порядке, не волнуйтесь”. “А как не волноваться?” — думала Франс, вспоминая дочь, солгавшую ради великого дела. Но чье это великое дело, в конце-то концов? Человечества, то есть ничье. Летом Лора ненадолго вернулась — мрачная, усталая, больная, в жутком виде. Говорила: “Служба помощи, фронт, война”. Служба первой помощи. Она лгала. Однажды ночью, когда дочь крепко спала, Франс Дойл долго сидела у ее кровати, глядя на нее, спящую, разделяя с ней ужасную тайну. Ее дочь лгала. Франс почувствовала себя одинокой, напуганной. Когда Лора снова уехала, она часто пряталась в большом встроенном шкафу на третьем этаже — выплакаться. А когда слезы иссякали, еще долго стыдливо сидела в гигантском гардеробе, дожидаясь, пока глаза окончательно не высохнут: прислуга не должна была ни о чем догадаться, а Ричард тем более. Потом, месяц назад, в середине декабря, Лора вернулась. Еще одно увольнение, на сей раз подольше. Франс сочла, что выглядит она куда лучше: часто напевает, постоянно наводит красоту. Влюблена. Какое счастье видеть, как она уходит из дома в красивом платье, счастливая. Можно воевать и быть счастливым.

В то воскресенье, после обеда, Франс Дойл отправилась в свой шкаф, туда, где несколько месяцев назад регулярно оплакивала судьбу дочери. Встала на колени, сложила руки и, закрыв глаза, истово возблагодарила Господа за то, что послал дочери Пэла, такого блестящего, мужественного мальчика. Пусть пощадит их обоих война, храбрецов. Пусть Всемогущий хранит их обоих, совсем детей. Пусть эта война станет для них лишь встречей, отправной точкой, пусть Господь заберет ее жизнь в обмен на их вечное счастье. Да, если все кончится хорошо, она пойдет помогать нуждающимся, она будет восстанавливать крыши церквей, жертвовать на орга́ны, ставить сотни свечей. Она исполнит любые, самые невообразимые обеты, лишь бы Небо было к ним милосердно.

Но одного Франс Дойл не заметила: ни Пэл, ни Лора не сознавали, насколько любят друг друга. Во время свиданий они, ненасытные влюбленные, могли болтать часами — неистощимо, страстно, словно встречались каждый раз после долгих лет разлуки. Пэл всегда казался Лоре блестящим, невероятно интересным, но он этого не видел и, страшась ей в конце концов надоесть, изобретал все новые уловки, чтобы ее поразить: рылся в книгах и газетах, старался сделать беседы как можно интереснее, и нередко, решив, что знает слишком мало, ругал себя до следующего утра. Если они шли ужинать в ресторан, Лора готовилась к этому часами, являлась ослепительная, в красивом вечернем платье и лодочках в тон — всякий раз покоряла его, но ничего не видела. Считала, что чересчур расфуфырилась, в душе обзывала себя идиоткой за то, что полдня возилась в ванной в Челси, наряжалась, мазалась, причесывалась, красилась, примеряла то одно то другое снова и снова, вытряхивала на пол весь свой гардероб, чертыхаясь, — ничего ей не идет, второй такой уродины на всем свете не сыскать. Увязнув в притворстве, Лора и Пэл не говорили друг другу о любви. Он не решался после Бьюли, обжегшись на первой попытке; она не решалась, до сих пор стыдясь, что ничего не ответила год назад. И даже в самом сердце ночи, сплетаясь в комнате Пэла, они не видели того, что все вокруг них поняли давным-давно.

* * *

Подошла к концу следующая неделя, настал последний день января — день рождения отца. Пэл не стал бриться: то был день печали. На рассвете он достал из шкафа твидовый пиджак, купленный по этому случаю, надел и пошел бродить по городу. Сводил пиджак в свои любимые места, воображая, что проводит день с отцом, который приехал в Лондон его навестить.

— Великолепно, — сказал отец. — Завидная у тебя жизнь.

— Стараюсь, — скромно ответил сын.

— Ты не стараешься, ты преуспеваешь! Посмотри на себя! Ты лейтенант британской армии! Квартира, зарплата, герой войны… Уезжал совсем мальчишкой, а теперь ты выдающийся человек. Помнишь, как я перед отъездом складывал тебе сумку?

— Всегда буду помнить.

— Вещи тебе хорошие положил. И колбасу.

— И книги… Ты положил книги.

Отец улыбнулся:

— Они тебе понравились? Это чтобы ты держался молодцом.

— Я держался благодаря тебе. Я каждый день думаю о тебе, папа.

— Я тоже, сынок. Каждый день думаю о тебе.

— Папа, прости, что я уехал…

— Не огорчайся. Ты уехал, потому что так было нужно. Кто знает, что бы со мной стало, если бы ты не пошел на войну?

— Кто знает, что бы с нами стало, если бы я остался с тобой.

— Ты не сделался бы свободным человеком. Не стал бы собой. Эта свобода заложена в тебе, сынок. Свобода — это твоя судьба. Я горжусь тобой.

— Значит, иногда моя судьба мне не нравится. Судьба не должна разлучать людей, которые любят друг друга.

— Людей разлучает не судьба. Война.

— А может, война — это часть нашей судьбы?

— В том-то и вопрос…

Они шли и шли; дошли до дома Дойлов в Челси, пообедали там, куда Лора водила Пэла в первое их увольнение после Локейлорта. После обеда сын подарил отцу пиджак, и тот нашел его великолепным.

— С днем рожденья тебя! — пропел сын.

— Мой день рождения! Ты не забыл!

— Я никогда не забывал! И никогда не забуду!

Отец примерил пиджак: размер тот самый, рукава нужной длины.

— Спасибо, Поль-Эмиль! Он потрясающий! Я буду носить его каждый день.

Сын улыбнулся, счастливый счастьем отца. Они выпили еще по кофе и снова пошли гулять по Лондону. Но вскоре отец остановился посреди тротуара.

— Что с тобой, папа?

— Теперь мне пора возвращаться.

— Не уходи!

— Так надо.

— Не уходи, мне страшно без тебя!

— Ну-ну, ты же теперь солдат. Ты не должен бояться.

— Я боюсь одиночества.

— Мне надо идти.

— Я буду плакать, папа.

— Я тоже буду плакать, сынок.

Пэл пришел в себя. Он сидел на скамейке где-то на юге города, в незнакомом квартале, и плакал. Его трясло. Твидовый пиджак исчез.

25

Открыток больше не было. В декабре пришла последняя. С тех пор никаких вестей. Прошло два месяца, и ни звука. Наступил февраль, сын снова забыл о его дне рождения. Второй год подряд.

Отец грустил. Почему Поль-Эмиль не прислал ему открытку на день рождения? Просто открытку, красивый женевский вид, пускай даже без текста. Ее бы хватило, чтобы обмануть одиночество и растерянность. Наверно, у сына не было времени: банк — работа серьезная, наверняка он обременен обязанностями и трудится, не разгибаясь. Сын не простой человек, наверно, у него даже есть право подписи. Да и война. Всюду, кроме Швейцарии. Но швейцарцы такие занятые, сын заработался и не замечает, как проходят месяцы.

Но отец никак не мог себя уговорить. Неужто даже у самого крупного банкира не найдется минутки написать отцу пару слов, поздравить с днем рождения?

Он без конца перечитывал два своих сокровища. Ничто в них не говорило, что сын на него сердится. Тогда почему открыток больше нет? Каждый день ожидания уносил частичку его жизни. Почему сын его больше не любит?

26

Однажды вечером, в начале февраля, они собрались у Станисласа. Кей, Лора, Клод и Фарон играли в карты в столовой. Эме слонялся по гостиной. А Толстяк на цыпочках вышел на улицу повторять уроки английского. Он сидел в садике, окружавшем дом, под светом фонаря, прячась за красиво подстриженным кустом. Стоял страшный холод, но так он по крайней мере мог быть спокоен и не бояться насмешек. Он учился правильно выговаривать I love you. Пора было решаться, ехать к Мелинде, но он считал, что еще не готов — из-за английского. Помимо всего прочего. Еще он считал, что в любви нужна храбрость, и не знал, достаточно ли он храбр. Послышался какой-то шум, он прекратил свои упражнения: кто-то вышел из дома. Чтобы его не заметили, он забился в кусты. Это были Станислас и Пэл.

Они подошли поближе. Оба были печальны. Толстяк затаил дыхание и стал слушать.

— Ты какой-то грустный, — сказал Пэл.

— Немного, — отозвался Станислас.

Молчание.

— Опять уезжаем, так?

Станислас кивнул едва ли не с облегчением.

— А ты откуда знаешь?

— Ничего я не знаю. Догадываюсь. Мы все догадываемся.

У Толстяка в кустах екнуло сердце.

— Стан, хватит себя изводить, — сказал Пэл. — Мы прекрасно знали, что однажды это случится…

— Тогда зачем мы это сделали? — взвился старый летчик.

— Что сделали?

— Привязались! Нельзя так привязываться друг к другу! И не надо было встречаться после Бьюли… Это все я виноват… Вот черт! Мне было так одиноко в Лондоне, я так спешил встретиться с вами, мне так вас не хватало. Зачем я нас всех собрал? Какой же я эгоист! Будь я проклят!

— Нам тебя тоже не хватало, Стан. Мы друзья, а по друзьям скучают. К тому же мы больше, чем друзья. Знакомы от силы полтора года, а знаем друг друга как никто. Мы пережили вместе такое, чего, наверно, не переживем никогда и ни с кем.

— Мы хуже, чем друзья, мы родня! — удрученно простонал Станислас.

— В этом нет ничего плохого, Стан.

— Вы должны были жить в увольнении на транзитной квартире, пить и трахать шлюх. А не жить настоящей жизнью, не делать вид, будто войны нет, не вести себя, как люди! Ты разве не понял? Мы не люди!

Мужчины долго смотрели друг на друга. Пошел противный мелкий дождь. Станислас уселся на землю, прямо на мощеную дорожку, что вела к дому от тротуара. Пэл сел рядом.

— Вы вернетесь не все, — сказал Станислас. — Вы вернетесь не все, а я буду сидеть здесь, просиживать свою грязную увечную задницу. Вы вернетесь не все. Это чудо, что мы все собрались в декабре… Наши все время гибнут!

— Дени, да?

— Может быть. Не знаю. От него никаких вестей. Вы вернетесь не все, Пэл, ты понимаешь? Понимаешь? Эти лица, что мы сегодня вечером видели — Кей, Клод, Лора, ты… Вы вернетесь не все! А мне-то что делать? Ничего вам не говорить? Запереть вас в подвале? Умолять вас бежать, ехать в Америку и никогда сюда не возвращаться?

— Ты за нас не отвечаешь.

— А кто тогда за вас отвечает? Вы же почти все мальчишки. Я вам всем мог бы быть отцом. Что с вами будет? Умрете? Смерть — это не будущее! Смотрел я на вас в Уонборо, в первый день: дети, сущие дети! Я был в ужасе. Дети! Дети! А вы росли у меня на глазах, становились потрясающими людьми. Гордыми, мужественными, достойными. Но какой ценой? Ценой военной школы. Вы были детьми, вы стали людьми, взрослыми, но стали потому, что научились убивать.

И Станислас крепко обнял Пэла, сжимая кулаки в ярости и смятении. А юноша в утешение провел рукой по его седым волосам.

— Если бы у меня был сын, — прошептал Станислас, — если бы у меня был сын, я бы хотел, чтобы это был ты.

Он рыдал. Он знал только одно: сам он будет жить, ведь он больше не может пойти на войну. Он будет жить еще долгие годы, десятки лет, жить в стыде уцелевших, увидит страшную поступь мира. Пускай он не знал, что случится с человечеством, но он мог быть спокоен, ведь он встретил их — Кея, Фарона, Толстяка, Клода, Лору, Пэла. Он жил с ними рядом, с ними, быть может, последними из людей, и не забудет их никогда. Да пребудут они благословенны, да пребудет благословенна память тех, кто уже не вернется. Это их последние дни. Дни скорби. Дома он завесит зеркала, сядет на пол, разорвет на себе одежды и перестанет есть. Перестанет существовать. Обратится в ничто.

— Выкручивались же как-то до сих пор, — прошептал Пэл. — Не отчаиваться, только не отчаиваться.

— Ничего ты не знаешь.

— Про что ничего не знаю?

— Толстяк.

— Что Толстяк?

— Толстяка на втором задании схватило гестапо.

— Что?

Сердце Сына больно заколотилось.

— Его пытали.

От одной мысли о Толстяке Пэл застонал.

— Я не знал.

— И никто не знает. Толстяк молчит.

Повисла пауза. Пэл про себя молил Бога больше не повторять этот ужас. Сжалься, Господи, только не Толстяк, не Толстяк, не славный Толстяк. Пусть Господь пощадит Толстяка и возьмет жизнь у него, у дурного сына, недостойного сына, бросившего отца.

— И чем все кончилось? — наконец спросил Пэл.

— Они его отпустили. Представь себе, этот придурок сумел их одурачить, убедить, что ни в чем не виноват. Они его освобождают, дежурные извинения и все такое, а он под это дело крадет документы из канцелярии комендатуры.

— Ишь, обалдуй! — засмеялся Пэл.

С минуту они улыбались. Но скоро все переменится, солнце над ними уже не будет прежним. Оба снова посерьезнели.

— И он снова поедет?

— Пока служба безопасности отмашку не дала.

Толстяк в своем убежище закрыл глаза, ему вспомнились пытки. Да, его задержали. Гестапо. Его били, но он держался молодцом, сумел их убедить, что за ним ничего нет, и в конце концов его отпустили. Вернувшись в Лондон, он, разумеется, упомянул об этом в рапорте, но никому из друзей не сказал. Только Станисласу, тот и так знал у себя на Портман-сквер. Зачем Станислас все рассказал Пэлу? Ему так стыдно! Стыдно, что его схватили, стыдно, что его зверски избивали — часами напролет. Он не считал себя храбрецом; он ничего не сказал на допросе, не сломался, чтобы кончился этот ужас, но это не храбрость: просто если бы он заговорил, его бы точно потом казнили. Отрубили бы голову. Да, немцы так делают. И он подумал, что если умрет, то больше не увидит Мелинду, а значит, так и не узнает любви. Еще ни одна женщина не говорила ему, что любит его. Он не хотел умирать, не узнав любви. Как будто и не жил, а уже умер. И в жутком подземелье комендатуры он сумел молчать так, что его отпустили.

Когда Пэл и Станислас вернулись в дом, Толстяк встал за кустом на колени, моля Бога, чтобы его больше никогда не били.

* * *

Чем ближе был отъезд, тем сильнее курсантами завладевал страх. Их всех вызывали на Портман-сквер, они получили новое задание и инструкции. Скоро все поочередно окажутся в транзитных домах возле аэродрома Темпсфорд. И все старались провести последние дни как можно лучше. Лора с Пэлом каждый вечер куда-нибудь ходили: ужинать, потом в театр или в кино. В Блумсбери возвращались поздно, рука в руке, нередко пешком, несмотря на февральский холод. Кей и Клод уже спали, Толстяк на кухне учил английский. В спальне Лора и Пэл старались вести себя тихо и незаметно. На заре Лора возвращалась в Челси.

В воздухе была разлита угроза — снова во Францию, снова к отцам. Угроза жизни. Фарон нервничал, вел себя все несноснее. В один из последних вечеров, что они провели вместе в Блумсбери, он без конца над всеми насмехался. Едва не рассорившись с Кеем, великан удалился на кухню, подальше от упреков, сыпавшихся в его адрес. Клод пошел за ним. Как ни странно, Клод был единственным, кого Фарон уважал, даже побаивался. Быть может, потому, что в глубине души все считали его Божьей десницей.

— Нельзя же всю жизнь быть мудаком, Фарон! — стал отчитывать его кюре.

Исполин с сальными волосами, пытаясь уйти от разговора, стал шарить по шкафам и набил рот печеньем Толстяка.

— Ты чего добиваешься, Фарон? Чтобы все тебя возненавидели?

— Меня и так все терпеть не могут.

— Потому что заслужил!

Фарон медленно прожевал печенье и печально ответил:

— Ты и правда так думаешь?

— Нет… Вернее, даже не знаю! Когда я слышу, как ты с людьми разговариваешь…

— Черт, я же шутил, это юмор! Надо чуть расслабиться, мы же затем тут и сидим. Скоро обратно во Францию, не забывай.

— Надо быть хорошим человеком, Фарон, вот что не надо забывать…

Они долго, очень долго молчали. Лицо у Фарона сделалось суровым, серьезным.

— Не знаю, Клод, — голос у него дрогнул. — Мы солдаты, а у солдат нет будущего…

— Мы бойцы. Бойцов заботит будущее других людей.

Гнев в глазах Клода потух. Они сели за кухонный стол, и кюре закрыл дверь.

— Что мне делать? — спросил Фарон.

Он смотрел Клоду прямо в глаза, прямо в душу. Однажды он ему покажет, он им всем покажет: он вовсе не таков, как они думают, он не подонок. И Клод понял, что великан просит отпустить ему грехи.

— Иди делать добро. Будь человеком.

Фарон кивнул. Клод пошарил в кармане и вытащил крестик.

— Ты мне уже дал свои четки в Бьюли…

— Возьми и его тоже. Носи на шее, у сердца. Только вправду носи, четок твоих я что-то не вижу.

Фарон взял распятие, и когда Клод отвернулся, благоговейно поцеловал его.

* * *

Через несколько дней служба безопасности УСО санкционировала отъезд Толстяка во Францию, он получил приказ. Расстроенный, что покидает своих, он складывал чемодан, но свою любимую французскую рубашку оставил, жалел, что не съездил к Мелинде. Распрощавшись со всеми, он двинулся из Лондона в транзитный дом. В машине, по дороге к Темпсфорду, он понуро думал, что если попадется немцам, то назовется племянником генерала Де Голля, чтобы его уж точно казнили. Зачем жить, если никто тебя не любит?

Остальные тоже один за другим получали приказ об отбытии. Расставались без лишних церемоний, как будто уезжали ненадолго. “До скорого”, — говорили они друг другу, бросая вызов судьбе. Вслед за Толстяком Лондон покинули все: Клод, Эме, Кей, Пэл, Лора, Фарон — именно в этом порядке. В начале марта главное командование поставило цели и задачи на текущий, 1943 год, и все исчезли во чреве бомбардировщиков “Уитли”.

Эме оставил ключи от своей мансарды в Мейфере Станисласу.

Толстяк, Клод, Кей и Пэл оставили ключ от квартиры в Блумсбери под ковриком. Они так или иначе не могли взять его с собой: ключ был английский и мог их выдать. Агентам нельзя было брать с собой никаких вещей английского производства — ни одежды, ни безделушек, ни аксессуаров. Поэтому ключ, спрятанный под железной рамкой коврика, будет лежать и ждать возвращения кого-то из жильцов. А плата за жилье в их отсутствие станет поступать арендодателю напрямую из банка.

Пэл уехал сразу вслед за Кеем. Последнюю лондонскую ночь он провел в объятиях Лоры. Оба не спали. Она плакала.

— Не волнуйся, — шепнул он ей в утешение. — Скоро мы встретимся здесь снова. Очень скоро.

— Я люблю тебя, Пэл.

— Я тоже тебя люблю.

— Обещай, что будешь любить меня всегда.

— Обещаю.

— Лучше обещай! Сильнее! Обещай от всей души!

— Я буду любить тебя. Каждый день. Каждую ночь. Утром и вечером, на заре и в вечерних сумерках. Я буду любить тебя. Всю жизнь. Всегда. В дни войны и в дни мира. Я буду любить тебя.

Она покрывала его поцелуями, а он молил судьбу сберечь любимую. Проклятая война, проклятые люди; пусть судьба выпьет всю его кровь до последней капли, лишь бы пощадила ее. Он отдавал себя судьбе за Лору, как отдавал себя Господу за Толстяка. Через несколько дней бомбардировщик сбросил его с парашютом над Францией.

Несколько недель спустя, в конце марта, канадец Дени, пропавший без вести, вернулся в Лондон целый и невредимый.

* * *

Шли месяцы. Наступила весна, потом лето. Станислас, изнывая от бремени тяжкого одиночества, часто бродил по лондонским паркам, теперь укутанным зеленью; компанию ему составляли сиреневые цветы на центральных аллеях. В своем кабинете на Портман-сквер он отслеживал перемещения товарищей, накалывал на карту Франции разноцветные кнопки, обозначая их местоположение. И каждый день молился.

27

Лето стояло прекрасное. Август. Жара. Залитые солнцем парижские улицы манили веселых, легко одетых прохожих. Благоухали горячие листья деревьев на бульварах. Прекрасное лето.

Кунцер застыл у окна в своем тесном кабинете в “Лютеции”. Он злился. На себя. На своих сверстников, своих братьев. “Братья-немцы, что с вами?”, — думал он. В руке у него была служебная записка из Берлина, полученная сегодня утром: положение ухудшается с каждым днем. УСО стало страшным противником. Как так могло получиться? В конце прошлого года он не сомневался, что рейх победит в войне. Не прошло и нескольких месяцев, как положение в корне изменилось: в начале февраля случился Сталинград, потом союзники вторглись на Сицилию. Наверно, эти победы придали новые силы проклятым английским агентам. Ибо теперь немецким солдатам во Франции было страшно: убийства офицеров, нападения на конвои, регулярные диверсии на железной дороге. Недооценили они английские спецслужбы и силы Сопротивления. Надо было усилить меры безопасности для офицеров и охранять даже самые мелкие конвои. Почему британские агенты так легко попадают во Францию? Абверу, несмотря на своих агентов в Англии, так и не удалось выяснить, откуда члены УСО отбывают во Францию; стоит раскрыть эту тайну, и они наверняка выиграют всю партию! Это понимали все. Теперь вопросом озаботились в высших военных сферах — ответ хотел получить сам Гитлер. Но абвер ему точно ответа не даст: ему уже не по силам, он в упадке, подорван соперничеством с гестапо.

Кунцер налил себе чашку кофе, но пить не стал. Гестапо. Он ненавидел гестапо. Будь прокляты нацисты. Будь прокляты Гитлер, Гиммлер и его тайная полиция: они помешаны на своих чертовых этнических чистках и из-за этого проиграют войну. Иногда, сталкиваясь с офицерами гестапо, он обзывал их “грязными бошами” — по-французски, скороговоркой, чтобы никто не понял. Маленький реванш. Но он знал: скоро гестапо вытеснит абвер. Гиммлер ненавидит Канариса, шефа абвера, все время настраивает фюрера против него. Если падет Канарис, падет и абвер. Нет, он не любил гестапо, не любил их методы, не любил их офицеров, по большей части невежд. Он не любил невежд. Его долг — уничтожить британцев, подавить вооруженное сопротивление солдатам вермахта. Но на тех, кто воюет с гестапо, ему глубоко плевать. Впрочем, на гестапо нападали редко. Вот на солдат — да, на храбрых солдат, по большей части совсем мальчиков. Им было уготовано будущее, а они отказались от своей мечты, чтобы защищать родину. Гордые патриоты. Лучшие из лучших. И он не потерпит, чтобы кто-то нападал на сынов Германии, на детей, ничем не заслуживших такой судьбы.

Кунцер верил Канарису. Несколько лет назад Канарис сделал одним из приоритетов Америку: создал разветвленную сеть агентов и направил его, Кунцера, в Вашингтон. Это было в 1937-м. В тот год ни одна телеграмма ни из одного посольства не отправлялась без его ведома. В Германию он вернулся в 1939-м воевать, а американская сеть кончила плохо: раскрытая в 1940 году ФБР, она была частично усилена агентами — выходцами из гестапо, плохо подготовленными, тупыми неумехами, и федералы снова уничтожили ее. На сей раз окончательно. Гестапо вообще ни на что не годилось — это точно.

Сразу после оккупации Парижа он получил ответственный пост. Его направили в Группу III парижского отделения абвера, в отдел контрразведки; Группа I занималась разведкой, а Группа II — диверсиями во вражеской стране и психологической войной. В “Лютецию” они въехали в июне 1940 года, и в течение следующих двух лет Сопротивление было подавлено. Теперь все иначе.

Первого января Вильгельм Канарис отпраздновал свое 56-летие, Кунцер написал ему по этому случаю письмецо. Он очень любил Канариса — Старика, как называли его в Управлении, — тот стал совсем седым по меньшей мере десять лет назад.

Как нанести удар по УСО? Сейчас он уже не знал. Опустились руки. И порой задавался вопросом, победят ли они в этой войне. Он закрыл дверь кабинета и поставил на граммофон пластинку. Музыка его успокаивала.

28

Фарон бежал по полю. Он был счастлив. Мчался со всех ног по тропинке к хижине на опушке леса. Там он оставил бинокль. Вечерело, но было еще светло. Он любил летние вечера, любил их начало, еще пронизанное солнцем и теплом. Любил жизнь.

Теперь он бежал в высокой траве, со стороны дороги его защищали развесистые фруктовые деревья; он был в обычном костюме, под пиджаком прятался “Стэн” со складным прикладом. Он смеялся.

Добравшись до леса, нависавшего над дорогой и полями, он сбавил темп, чтобы не порвать костюм о низкие ветки. Через минуту он был уже в старой охотничьей хижине, бревенчатой, трухлявой, стоявшей за высокими дубами. Заглянул в выбитое окно, убедился, что внутри никого нет, и вошел. Бинокль лежал за обрешеткой. Он поднес его к глазам и через окно, скрытый от людских глаз сплетением толстых ветвей, осмотрел серую полосу дороги вдали, с удовольствием задержав взгляд на столбе дыма, поднимавшегося над скоплением машин.

Дрожа от нетерпения, они ждали в траве на пригорке у проселочной дороги. Перед ними была длинная прямая линия; с минуту назад дозорный известил их туманным горном, что конвой уже близок, и они издалека увидели его. Несмотря на судорожное напряжение, Фарон улыбнулся: его сведения оказалась точными, офицер с конвоем в самом деле выезжал из окрестных мест этой дорогой. Он бросил гранату, давая сигнал к атаке.

Их было семеро; семь гранат почти одновременно полетели в два автомобиля — в машину офицера и охраны. Жалкая охрана! Ничего не заметила. Фарон и шесть его бойцов, выскочив из укрытия, открыли огонь по обеим машинам. Первая перевернулась на бок, вторая была цела, но обездвижена. Они беспрерывно поливали их очередями — машины были не бронированные, их буквально изрешетило пулями. Извержение “Стэна” длилось не меньше тридцати секунд. Вечность.

Фарон за деревьями ликовал. Отличная вышла засада! Он гордился своим маленьким войском, он сам обучал шестерых лучших членов ячейки. Еще несколько месяцев назад они ничего не умели, а сегодня дрались как львы. Гордился ими, гордился собой. Они все сделали так, как он учил: позиции, определение цели, связь. Заслышав туманный горн, зарядили “Стэны”, выдернули чеки из гранат, крепко держа спусковой рычаг. Потом Фарон швырнул свою гранату, и все повторили за ним. Шикарный взрыв. Потом открыли огонь, не оставляя жертвам ни единого шанса. Его задачей как лучшего стрелка было снять шоферов, чтобы те не удрали. Хватило одной очереди. Первую машину почти перевернуло ударной волной от гранат, одновременно четверо стрелков без остановки поливали огнем кузовы автомобилей — целили в людей, но стреляли во все, как он приказал. Со “Стэном” точности все равно не добьешься, нечего беречь боеприпасы. Для Фарона гвоздем номера был резервный стрелок, отлично справившийся со своей ролью. Это была одна из его боевых находок: задачей этого стрелка было держаться наготове, но не стрелять, внимательно следить за товарищами, и если какой-то “Стэн” заедало или кто-то менял обойму, он немедленно занимал его место, и огонь не прекращался. Противник не получал ни малейшей передышки для контратаки. А когда замолчавший “Стэн” вступал в бой, резервный стрелок тут же готовился стрелять снова. Фарон был в восторге от своего изобретения: он улучшил технику стрельбы, придумал собственный метод и однажды будет обучать ему в Локейлорте. Он прекрасно представлял себя в роли тамошнего инструктора. Он великий солдат.

Они не встретили никакого сопротивления. Немцы погибли все, не успев даже встать с кожаных сидений. А если кто еще и дышит, так вот-вот истечет кровью. Фарон подумал было спуститься с пригорка и прикончить выжившего, если таковой есть, но быстро отказался от этой мысли — оно того не стоило. Подходить к машинам рискованно, можно получить пулю: вдруг кто-то из оккупантов от отчаяния найдет в себе силы разрядить в него люгер. И вообще Фарон надеялся, что хоть одна из жертв выживет. Важно было не число убитых, в этом конкретном случае оно не имело значения: несколько военных, пусть и в высоких чинах, — сущий пустяк по сравнению с миллионной армией. Задачей таких операций было не убивать, но создавать атмосферу тотального страха, и не для горстки бедолаг из конвоя, а для всех немецких солдат на французской земле. Даже лучше, если кто-то выживет. Он всем расскажет, как все было неожиданно, расскажет про ужас, панику, бессилие, крики, про решимость нападавших, про погибших товарищей, минутой раньше весело шутивших рядом, на соседнем сиденье. Слова уцелевшего на больничной койке, которая станет единственным его прибежищем на ближайшие месяцы, а может, и дольше, донесут до всех послание Фарона: смерть, муки, ужасные раны — вот что ждет их всех, их, дерзнувших изнасиловать Францию. Им нигде не будет покоя.

Поэтому Фарон решил больше не рисковать и скомандовал отбой. Операция прошла успешно, она окрылит его людей. Когда солдаты верят, они становятся сильнее. Они скатились с пригорка по противоположному склону и побежали. “Встретимся в нашем месте!” — крикнул Фарон бойцам, садившимся в фургон, где их уже поджидал дозорный с туманным горном. А гигант ринулся дальше, к хижине, нарушив правила безопасности. Но ему хотелось видеть.

Теперь он улыбался, не отрываясь от бинокля, наслаждался картиной изрешеченного горелого железа. Ему даже почудился отчаянный крик, и он засмеялся от радости. “Я стал человеком, Клод. Ты только посмотри…”, — произнес он вслух. За его плечами был внушительный список диверсий. Он уже подорвал несколько поездов. О, какой азарт! Конечно, ему было страшно. Но это был великолепный, успокоительный страх, а не тот, настоящий, страх труса. Он убивал. Даже больше, чем ему казалось. Он убивал людей в поездах, в легковых автомобилях, в грузовиках. Он выследил и убил несколько немецких офицеров. Обычно УСО требовало создать для убийства группу из нескольких человек, но он работал в одиночку. Наблюдал за повседневными мелочами — в этих мелочах и заключалась главная слабость. Офицер, оказавшись проездом на несколько дней в городе, всегда наверстывал, всегда как будто старался одолеть одиночество своей кочевой походной жизни: ходил в один и тот же ресторан в обед и вечером, в одни и те же часы. Пунктуальность немцев была в его глазах огромным проколом. Он терпеливо поджидал их на углу пустынной улицы, зная, что офицер, раб своих привычек, вскоре появится перед ним. И молча убивал. Обычно ножом — он любил нож. А еще он заехал в Париж, хотя не получал официального приказа. По личной инициативе. Прожил несколько дней на своей конспиративной квартире, только чтобы еще побродить вокруг “Лютеции”. Скоро придет и ее черед. Ничего невозможного. Он думал о ней все время, в любую свободную секунду разрабатывал план операции. До конца года он взорвет “Лютецию”. И станет величайшим героем войны.

Фарон радовался в хижине. Но пора уходить, хоть и неохота: скоро немцы поднимут тревогу, начнут прочесывать лес. Он не любил, когда приходилось убегать, он любил смотреть. Он не любил убегать ни от кого. Пусть приходят, пусть приходят за ним. Он уже давно ничего не боится.

* * *

Бомбежки. Союзники по всей Европе наносили удары с воздуха, чаще всего при поддержке агентов на земле.

Кея в феврале перебросили в Швейцарию. Он направился в окрестности Цюриха наблюдать за заводами в северной части города: подозревали, что они помогают военной промышленности Германии. В середине марта королевские ВВС разбомбили военные предприятия фирмы “Эрликон”. Потом он побывал в Ренне и в Руане, где встретился с неким Риаром. В первые дни апреля воздушные силы США, в свою очередь, нанесли удар по заводам “Рено” в Булонь-Бийянкуре, где изготавливали танки для вермахта.

Клод тоже поработал агентом на земле. В конце марта его послали в Бордо, он участвовал в подготовке бомбардировок.

* * *

Толстяк разъезжал по городам на Северо-Западе, где дислоцировались крупные гарнизоны вермахта, и благодаря своей доброжелательности и зубоскальству приобрел множество друзей, особенно среди немецких солдат. Он встречался с ними в кафе, говорил о войне, пожимая плечами с простодушным видом, как о чем-то самом что ни на есть заурядном. Его очень любили. Он был из тех славных, верных парней, с которыми приятно быть рядом: можно не опасаться, что он затмит тебя в женских глазах. Толстяк занимался черной пропагандой — той, что ведут в рядах противника без его ведома. Он наводил разговор на музыкальные темы — немцы весьма ценили музыку, — а потом советовал кое-какие хорошие местные радиостанции на немецком. Музыку там крутили завлекательную, паузы заполнялись качественно; он ругал себя, что плохо знает язык и не может оценить их по достоинству. Да, ему не терпится, чтобы вся Европа заговорила наконец по-немецки — французский такой некрасивый. И он превозносил “Радио Атлантик” или “Зольдатензендер Кале” — немецкое радио для немецких солдат с отборными развлекательными программами; помимо музыки, там давалась сводка важнейших новостей, которые повторяли и все прочие немецкие станции. Даже самый недоверчивый слушатель не замечал в потоке правдивой информации растворенную в нем ложь. И вряд ли мог вообразить, что его новая любимая программа звучит из лондонской студии.

* * *

Она служила пианисткой на севере страны. Ей не нравился Север — скверные места, печальные, мрачные. На самом деле она не любила Францию, решительно предпочитая ей более цивилизованную, гармоничную Великобританию. И англичан она любила, любила их кисло-сладкий нрав, смесь вспыльчивости и мягкости. Она уже долгие месяцы сидела взаперти в крошечной квартирке, чаще всего в одиночестве — беспрерывно обеспечивала связь между Лондоном и двумя местными ячейками; общалась только с двумя ответственными от ячеек и тремя агентами УСО. Пять человек — и все. Ей было скучно. Хорошо хоть во время сеансов связи с Лондоном с ней находился еще один агент: стоя у окна, отслеживал на улице подозрительные автомобили. Абвер расставлял во всех городах машины с системой радиопеленгации и посредством триангуляции засекал передатчики. Несколько пианистов уже попались. Передача была сложным искусством — она требовала времени, но должна была быть достаточно краткой, чтобы ее не локализовали.

По вечерам, оставшись одна, она нередко смотрела в окно — так делал Пэл. Стояла долго, погасив свет, чтобы не задергивать шторы и без помех растворяться в сиянии ночи. Потом расчесывала, разглаживала длинные светлые волосы красивой щеткой. Закрывала глаза. Как бы ей хотелось, чтобы он был здесь, чтобы обнимал ее, чтобы эта щетка была его рукой. Будь проклято одиночество, что наваливалось на нее каждый вечер перед сном. Чтобы забыться, она думала об Америке.

* * *

Пэл вернулся на юг Франции, он теперь хорошо знал местные ячейки Сопротивления. Разные течения в нем объединились, сорганизовались. Он снова встретился с несколькими агентами УСО. Работы хватало. Переброску грузов он уже подготовил. Поставки совершались в несколько этапов, обычно сериями по двенадцать, пятнадцать или восемнадцать контейнеров, прошедших через упаковочные пункты, со стандартным набором оружия. Так, в первой серии из двенадцати контейнеров прибыло около сорока ручных пулеметов “Брен” с тысячей патронов и сорока восемью пустыми обоймами к каждому, ружья со ста пятьюдесятью патронами к каждому, полсотни “Стэнов” с тремястами патронами и восьмьюдесятью пустыми обоймами, пистолеты с боеприпасом, гранаты, взрывчатка, детонаторы, большой запас клейкой ленты и около десяти тысяч патронов — “9×19 Парабеллум” и “303.Бритиш”.

Союзники, открыв фронт в Италии, быстро продвигались вперед; когда они появятся в регионе, им будет важна любая поддержка. Одной из главных задач Пэла было обучить бойцов обращению с оружием. Он разъяснил им некоторые тактические приемы боя и научил пользоваться простыми взрывчатыми веществами, хотя сам немного “плавал” в этой теме. Страшась собственных уроков, каждый раз клялся себе, что этот последний. Но они должны уметь как можно чаще атаковать, наводить ужас, отрезать от основных сил. Пэл любил учить, любил быть носителем знания, и надеялся, что ученики глядят на него так же, как он сам смотрел на инструкторов в центрах УСО.

Раз в месяц, если позволяла ситуация, Пэл ненадолго пропадал. На пару дней, не больше. Не отвечал на вопросы, даже если их задавал агент УСО, напускал на себя тот давно отработанный таинственный и недовольный вид, какой без грубости и смущения мог положить конец любому разговору. У каждого свои инструкции. Тайна есть тайна. К тому же люди слишком много болтают. Не британские агенты, а бойцы Сопротивления. Он сделал главам ячеек внушение: их люди выбалтывают слишком много, зачастую невольно. Намекнул близкому другу, поделился с супругом — и вся сеть может оказаться под ударом. Ячейки должны быть маленькие, чтобы никто никого не знал, по крайней мере исполнители. Нужно вычистить из рядов болтунов, неумех и мифоманов.

В общем, он уезжал. В Марселе или в Ницце садился в поезд до Лиона. С февраля, когда он вернулся во Францию, побывал там шесть раз. Встречался с Мари. Это было рискованно, противоречило правилам безопасности, которые он всем без конца вбивал в голову, но это было необходимо. Слегка влюбленная Мари по-прежнему отвозила его почту в Париж. Пэл брал очередную открытку из женевского набора и писал отцу. Сообщал, что все в порядке.

Встречи с Мари назначались по телефону. Просто разговор, слова не играли роли: если звонит, значит, завтра появится. У них было три места встречи, и Пэл произносил одну из условных фраз, уточняя которое. Они встречались, немного гуляли вместе, шли обедать; он расточал обаяние, играл на своей таинственности, на своем статусе. Потом где-нибудь в переулке делал вид, будто целует ее, и незаметно опускал в ее сумку драгоценный конверт, шепнув: “Адрес тот же”. Она соглашалась — влюбленная, очарованная, покорная. Она не знала, что в этих конвертах, но, судя по регулярности, что-то крайне важное. Назревали серьезные события, это ей было известно. К тому же она читала газеты, читала о бомбежках и задавалась вопросом, не Пэл ли их виновник. Может, он в своих сообщениях даже отдает приказ. Может, она главная пружина, что приводит в действие эти потоки огня? Эта мысль вызывала у нее дрожь возбуждения.

Пэл продолжать лгать. Внушал, что речь о военных действиях, ронял порой неоконченную, полную недомолвок фразу. Она трепетала — он знал. Конечно, ему самому было противно так себя вести, но по крайней мере он, заставляя ее тратить время, не подвергал ее ни малейшему риску. Милая француженка, документы в полном порядке, а в открытках невинный текст, к тому же они даже не датированы. Если ее выследят и обыщут, у нее не будет никаких проблем. Может, сказать ей правду? Нет, не поймет. Ему не нравилось ее использовать, не нравилось ей лгать, но приходилось хранить тайну, чтобы она все так же исправно служила ему почтальоном.

29

Он пересчитал открытки. Восемь. Всего пришло восемь штук. Восемь открыток из Женевы. С февраля он получил шесть. Одна в месяц, в безупречном ритме. Самые прекрасные месяцы в его жизни. Приходили они всегда одинаково: в конверте, без марки и адреса, безымянная рука опускала их в почтовый ящик. Но чья это рука? Поля-Эмиля? Нет, если бы Поль-Эмиль регулярно бывал в Париже, он бы зашел сам. Сын наверняка сидит в Женеве и совершенно прав.

С момента отъезда мальчика отец еще никогда не был так счастлив: все эти открытки — словно сам Поль-Эмиль с ним рядом. Теперь он больше ел, лучше выглядел, немножко пополнел. Дома часто пел, а на улице насвистывал.

Великолепные открытки. Отборные. Женева была именно такой, какой он ее себе представлял. Красивый город. А текст каждый раз очень короткий и почти одинаковый. Всегда без подписи, но ему ли не узнать почерк.

Милый папа,

Все хорошо.

До совсем скорой встречи.

Целую.

Каждый вечер после ужина он перечитывал их все в хронологическом порядке. Потом собирал, постукивая, чтобы лежали ровно, и снова прятал в тайник. Под обложку большой книги, что лежала на камине. Сверху на переплет он ставил позолоченную рамку, в которой сияло лицо сына на его последнем фото. Располагал точно посередине книги вместо пресса, чтобы открытки не покоробились. И, закрыв глаза, представлял себе Поля-Эмиля, знаменитого банкира, разгуливающего в дорогом костюме по мраморным коридорам крупного банка. Самого красивого банкира, самого гордого мужчину.

30

В середине августа Пэл встретился с Риаром в знойной Ницце в гостинице, где тот жил; он возвращался из Лиона, передав Мари новый конверт. В маленьком номере, до ужаса напоминавшем Берн, Пэл с интересом наблюдал, как истекающий потом Риар возится с миниатюрным фотоаппаратом — новым продуктом экспериментальных станций УСО. Пэл улыбнулся: все осталось по-прежнему.

Они столкнулись случайно, в ходе одной из операций с участием двух ячеек, и договорились повидаться в Ницце просто ради удовольствия.

— Наслышан о тебе, — говорил Риар, не отрываясь от своего занятия. — Впечатлил ты Сопротивление своими трудами.

— Да ладно, делаем, что можем.

— А еще я видел твоего лондонского соседа… Такого высокого и рыжего.

— Кея? — просиял Пэл. — Эх, славный Кей! Как у него дела?

— Хорошо. Тоже хороший агент. Чертовски энергичный!

Пэл кивнул, порадовавшись добрым вестям. Тяжелее всего ничего ни про кого не знать. Иногда он думал, что Станислас прав, нельзя им было привязываться друг к другу. Он старался поменьше об этом думать. Думать — дело скверное.

— Что слышно про Адольфа? — спросил он.

— Доффа? У него все неплохо. По-моему, он сейчас в Австрии.

— Он фриц?

— Более или менее.

Оба прыснули. Heil Hitler, mein Lieber, — весело пробормотал Сын, выбросив руку в нацистском приветствии. Риар сосредоточенно ставил на место крошечный объектив, который умудрился отвинтить по неловкости. Но не преуспел — аппарат был сломан. В утешение он ухватил бутылочку ликера, которая охлаждалась в раковине, наполнил на треть стаканчик для зубных щеток, протянул Пэлу, а сам стал пить прямо из горлышка.

— Ты в курсе насчет сегодняшней ночи? — спросил он после пары глотков.

— Сегодняшней ночи? Нет.

— Это государственная тайна…

— Государственная тайна! — охнул Пэл, сделав вид, что зашивает себе рот.

Риар втянул голову в плечи, словно прикрывая свои слова; голос его был еле слышен, Пэлу пришлось подойти к нему вплотную.

— Сегодня ночью прошла операция “Гидра”. Боши в ярости, причем наверняка сделают все, чтобы никто о ней не узнал.

— Операция “Гидра”?

— Чумовая хрень, — улыбнулся Риар.

— Расскажи!

— Стало известно, где развернута база немецких ракет. Новейшее оружие, может, они бы и войну им выиграли.

— И?

— Ночью с юга Англии вылетели сотни бомбардировщиков и стерли базу с лица земли. Сотни самолетов, представляешь? Думаю, ракет больше не будет.

Пэл был в восторге.

— Ну и ну! Вот так черт! Восторг!

Он уставился на Риара:

— А ты был в курсе?

Тот лукаво улыбнулся:

— Возможно…

— Каким образом?

— Дофф. Как-то он в этом замешан. Однажды вечером надрался и пересказал мне всю операцию. Когда Дофф бухает — он болтает. Поверь, попадись он бошам, им стоит только как следует ему налить, и он сдаст все УСО.

Агенты засмеялись. Опасно: дело было серьезное. Но уж таков Дофф.

— Утром я получил подтверждение, что операция прошла успешно, — добавил Риар.

— Как?

— Поменьше спрашивай. Я и название операции не должен был тебе говорить. Так что заткнись, ладно?

— Могила.

Риара позабавило, какую власть он до сих пор имеет над этим юношей, а ведь тот вскоре станет куда лучшим агентом, чем он сам. Он вполне мог поделиться с ним кое-какими конфиденциальными сведениями, ведь “Гидра” уже состоялась. Они снова выпили за скорое окончание войны.

— И куда ты теперь? На задание? — спросил Риар.

Пэл улыбнулся: задание было выполнено.

— Меня отзывают в Лондон за новыми инструкциями. Здесь мои ячейки обучены и вооружены. Очень бы не помешало увольнение…

— Сентябрь в Лондоне… Лучшее время года, — мечтательно отозвался Риар.

Они поздравили друг друга. Война шла полным ходом. Они верили. Риар промокнул стекавший со лба пот, и они отправились ужинать.

31

Кунцер осторожно повесил трубку. Потом взял телефон и в ярости швырнул его на пол. Сел в кожаное кресло и закрыл лицо руками. О Кате никаких вестей.

В дверь постучали, и он машинально вскочил. Это был Пес из соседнего кабинета. Пса звали как-то иначе, но Кунцер окрестил его так за скверную привычку совать свой нос в чужие кабинеты, вынюхивать, словно спаниель в поисках фазана. Он явился на шум — просунул мордочку в приоткрытую дверь и заметил валяющуюся на полу трубку.

— Пенемюнде, да? — грустно спросил Пес.

— Пенемюнде, — кивнул Кунцер, чтобы он ни о чем не догадался.

Пес закрыл за собой дверь, и Кунцер вполголоса ругнулся: “Сам ты Пенемюнде! Грязный бош!”

Август был месяцем неудач. Накануне ночью королевские ВВС нанесли ужасающий удар по Пенемюнде, секретной базе, где вермахт и люфтваффе развернули ракеты “Фау-1” и “Фау-2”, тысячи которых должны были обрушиться на Лондон и на все порты Южной Англии. Теперь Пенемюнде была почти целиком разрушена, ракетам конец. По сведениям люфтваффе, в операции приняли участие шестьсот бомбардировщиков. Шестьсот! Откуда эти чертовы британцы узнали? Как смогли так точно нанести удар? Одновременно случилось нечто худшее, чем Пенемюнде: операция “Цитадель”, проведенная ставкой вермахта против советской армии в Курске, провалилась. Немцы завязли. Если Советы победят, им откроется прямая дорога на Берлин. Боже, что будет с Берлином? Они предадут город огню и мечу. Уже в начале месяца из-за бомбежек из Берлина и Рура пришлось эвакуировать гражданское население. Королевские ВВС и ВВС США ни на миг не прекращали свой дьявольский танец. Сознательно целили в семьи, в женщин и детей. Куда деваться детям, бедным малышам, если вокруг война?

Кунцер достал из кармана фотографию и стал смотреть на нее. Катя. Англичане не люди, Гамбург бомбили непрерывно — пять дней и пять ночей. Тонны бомб, город стерт с лица земли. Это преступление. Ах, если бы он предвидел, то велел бы Кате бежать. Почему абвер ничего не знал об этой операции? Ведь они внедрили людей в самые верха в Лондоне. Если бы он знал, он сумел бы предупредить любимую… Милая Катя, почему она не уехала как можно дальше? В Южную Америку. В Бразилии ей было бы хорошо. А теперь никаких вестей о ней.

Он еще раз вгляделся в фото и поцеловал его. Сперва ему стало стыдно. Но больше у него ничего не осталось, только это. Либо целовать картонку, либо не целовать вообще никогда. Он поцеловал фотографию еще раз.

Бомбежка Пенемюнде была вполне в правилах войны, но стереть с лица земли Гамбург… Кунцер знал только одно — союзники окрестили атаку на Гамбург операцией “Гоморра”. Гоморра. Он встал, взял со стола пустую вазу и перевернул: из вазы выпал железный ключ. Он открыл верхнюю дверцу большого шкафа, запертую на замок. Внутри были книги. В том числе запрещенные. Он не выносил, когда жгут книги. Есть солдаты, враги — их можно изничтожать любыми способами. А есть то, чего касаться ни в коем случае нельзя: дети и книги. Он оглядел корешки, вытащил старую Библию. Полистал и вдруг замер: вот оно, нашел. Он запер дверь кабинета на ключ, задернул шторы. И, стоя спиной к приглушенному бархатом свету, стал читать вслух:

И пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь от Господа с неба, и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих, и произрастания земли. Жена же Лотова оглянулась позади его, и стала соляным столпом.

И встал Авраам рано утром и пошел на место, где стоял пред лицем Господа, и посмотрел к Содому и Гоморре и на все пространство окрестности и увидел: вот, дым поднимается с земли, как дым из печи[13].

32

Она смотрела на конверт, который дал ей Пэл. Она сидела у себя в комнате, в Лионе, у родителей, держала в руках конверт, смотрела и не знала, что с ним делать.

Они виделись накануне. Мари, как всегда, принарядилась в надежде понравиться молодому агенту. Как всегда, он повел ее обедать. Ей нравилось быть с ним наедине. В этот раз они ели в тени, на террасе; она надела свое самое кокетливое летнее платье, накрасилась, достала красивые серьги, которые берегла для важных случаев. За обедом положила руки подальше на стол, поближе к его рукам, чтобы он коснулся их, взял в свои. Он так и не коснулся. Хуже того, отодвинул свои. После кофе они немного прошлись. Совершили обычный ритуал: он, сделав вид, что целует ее, незаметно сунул ей в сумку письмо и шепнул: “Адрес тот же”. Она нежно улыбнулась, прильнула к нему, чтобы поцеловал по-настоящему, но он опять остался бесстрастным. Почему он ее не целует? Теперь она уже разозлилась. Вечно одна и та же канитель и никаких поцелуев! Письмо она взяла, хоть и неохотно: война требует. Но поклялась себе, что в следующий раз ни за что не станет это делать бескорыстно, хоть за самые красивые глаза во всей Франции! Он должен хоть раз прикоснуться к ней либо дать обещание на будущее. Невелика цена за тот риск, какому она себя подвергает! Она все-таки взяла письмо, покорно, как служанка, не возмутилась. И когда он ушел, возненавидела сама себя — она уродина, уродина-почтальонша. Всю ночь она переживала свой позор. Хотела было вскрыть конверт, но не решилась, прикладывала его к лампе, но на просвет ничего не было видно. Чем больше она думала о Пэле, тем больше сердилась на него. Он ее отвергает. А она влюблена. Он не имеет права так с ней обращаться, он просто подлец.

Сидя на кровати, она мстительно улыбнулась. Нет, это письмо она не доставит. И другие доставлять не будет. По крайней мере до тех пор, пока он ее не захочет.

33

Пэл вернулся в Лондон уже в начале сентября. Добрался быстро: транзит в Испании оказался совсем коротким. Все в той же гостинице. Однажды под вечер он вдруг увидел громадную нервную фигуру. Фарон. Взвинченный, как всегда. Делать обоим было нечего, и они провели время вместе. Пэл решил, что тот в конечном счете неплохой парень. К его удивлению, великан, которого вызвали в Лондон отчитаться о задании, был явно недоволен передышкой: сказал, что обошелся бы без нее, пусть бы его послали прямо в Париж. Вместо этого пришлось проехать полстраны, скрываться в Испании и возвращаться обратно к ростбифам — пустая трата времени, денег и сил, он бы за это время уже взорвал парочку поездов… Он терпеть не мог подчиняться приказам из Лондона словно комнатная собачка. Он считал себя выше других агентов и хотел признания. К тому же он ввел новые методы боя, о них скоро будут говорить в учебных центрах, но он их не раскроет, если Генеральный штаб опять заставит его мотаться туда-сюда, как флюгер. Пускай мотаются всякие неуверенные в себе Клоды и Толстяки, а он перешел в высшую лигу. Отчитываться перед бюрократами, таскаться в Лондон, где с тоски подохнешь? Даже не смешно.

Глухой ночью самолет “Гудзон” королевских ВВС высадил их на английской земле. Когда шасси коснулось земли, Пэл ощутил сладостный, блаженный покой. Он семь месяцев выполнял разные задания во Франции без единого перерыва. И вконец вымотался. Юг, вечно этот Юг. Его посылали только на Юг. Чем больше он туда ездил, тем чаще приходилось возвращаться, встречаться со своими контактами — какой-то замкнутый круг. Он хотел, чтобы его послали в Париж. Хоть один раз. Он покинул Париж ровно два года назад, он два года не видел отца. Ему казалось, что все сильно изменилось. Шрам на его раздавшейся груди стал куда меньше.

Пэла и Фарона накормили горячим в каком-то закутке аэродрома и отправили на автомобиле в Лондон. Едва оказавшись на кожаном сиденье, оба уснули. Фарону снилась “Лютеция”, а Пэлу — Лора. Он надеялся, что она тоже вернулась, ему до смерти хотелось покрепче ее обнять.

Когда Пэл открыл глаза, машина ехала по столичным пригородам. Фарон еще спал, впечатавшись лицом в стекло. Шофер вез их на Портман-сквер отчитываться о пребывании во Франции. Разгоралась заря, синий рассвет, как в тот январский день полтора года назад, когда он и остальные курсанты вышли на лондонском вокзале, вернувшись из центра в Локейлорте. На него нахлынули воспоминания.

— Высадите меня в Блумсбери, — велел он шоферу.

— Мне велено отвезти вас на Портман-сквер…

— Знаю, но мне надо заскочить в Блумсбери. И сразу приеду на Портман-сквер на метро. Вам ничего за это не будет, обещаю.

Шофер с минуту колебался. Ему не хотелось ни нарушать приказ, ни спорить с этим молодым агентом. А что скажет вздорный исполин, спящий на заднем сиденье?

— Куда в Блумсбери? — спросил он.

— К Британскому музею.

— Я вас подожду. Только давайте побыстрее.

Пэл коротко кивнул, не поблагодарив шофера. Так поступил бы Риар.

* * *

У двери квартиры он с трепетом приподнял коврик. Ключ был на месте, спрятанный за металлической рамкой. Он вставил его в замочную скважину и медленно приоткрыл створку. На миг закрыл глаза, представил спорящих Толстяка и Клода, ждущую его Лору, услышал веселый шум. Включил свет в прихожей. Пусто. Герани Клода засохли, мебель покрылась слоем пыли. Давно сюда никто не заходил. Разочарованный, он медленно, печально обошел комнаты. Нашел на совершенно пустой кухне полпакета крекеров Толстяка и съел один. Потом направился в спальни, темные, безнадежно нежилые. Подошел к своей кровати, лег, понюхал одеяло, пытаясь почувствовать запах Лоры… Как же ему не хватало Лоры! Но даже запахи все выветрились. Он уныло зашел в комнату Толстяка, увидел на ночном столике его учебник английского. Открыл наугад и, даже не взглянув на страницу, стал повторять, как молитву: I love you. Бедный Толстяк, что с ним теперь? Вдруг Пэл оторвался от своих мыслей — в квартире кто-то был. Шофер?

— Есть тут кто? — гаркнул он.

Нет ответа.

— Фарон? — крикнул он снова.

Молчание. Потом послышался стук шагов по паркету, и в дверном проеме появился улыбающийся Станислас.

— Агент Пэл… Неплохо выглядите.

— Стан!

Пэл ринулся к старому товарищу и обнял его изо всех сил.

— Стан! Стан, хороший мой! Как же давно все было!

— Давно… Семь месяцев. Семь долгих месяцев. Я считал дни. Считал каждый проклятый день, что Господь заставил меня жить в тревоге, вдали от вас. Считал и считал.

— Ах, Стан, до чего же я рад тебя видеть!

— А я-то! Тебе разве не надо было двигаться прямиком на Портман-сквер на разбор полетов?

— Надо. Но мне хотелось заехать сюда…

— Догадываюсь… Видел я твоего шофера и недовольного Фарона тоже. Сказал им, чтобы ехали. Я тебя сам провожу.

Пэл улыбнулся.

— Ты как?

— Если б ты только знал, как мне осточертело сидеть в Лондоне и знать, что вы там, далеко. Я молился, Пэл, каждый день молился.

— Ты по-прежнему в канцелярии?

— Да, но чином повыше.

— Насколько повыше?

— Сильно.

— Насколько сильно?

Станислас состроил лукавую физиономию:

— Не задавай вопросов, на которые я не могу ответить.

Они рассмеялись. Потом помолчали.

— Стан, скажи, а…

Пэл не осмеливался спросить, какие новости. Но переборол себя:

— Как там остальные?

— Нормально.

— А Лора? Лора не… Скажи, Стан, с Лорой ничего?..

— Успокойся, с Лорой все в порядке. Она на Севере.

Сын облегченно вздохнул и возблагодарил милосердную судьбу. С колотящимся сердцем он снова уселся на кровать Толстяка.

— А остальные? Есть от них вести?

— У Кея, Клода, Толстяка все хорошо. Отлично работают, между прочим.

Пэл от радости захлопал в ладоши; в мечтах он уже представил себе их всех, великих искусников. Ах, как же он любит славных своих приятелей!

— А хитрец Эме? Старикан тоже, надеюсь, в лучшем виде?

Лицо Станисласа застыло. Он положил руки Сыну на плечи:

— Эме погиб.

Пэл не сразу понял. Потом у него задрожали губы, за ними все тело. Они потеряли Эме — отца. По щеке потекла слеза, за ней вторая — он зарыдал.

Станислас сел на край кровати и обнял юношу за плечи.

— Поплачь, сынок, поплачь. Тебе станет легче, вот увидишь.

Эме погиб в стычке с патрулем, когда собирался устроить взрыв на железной дороге. Операции УСО во Франции были в разгаре.

* * *

Прошло несколько дней. Пэл с Фароном поселились в Блумсбери, Фарон — в комнате Кея. Станислас, правда, считал, что приятелям было бы лучше на транзитной квартире УСО, где нет призраков.

Обоим скоро стало скучно: они были одни и не знали, чем себя занять. Лондон без остальных членов группы был ненастоящим Лондоном. Пэл отвлекался ходьбой, бродил по улицам наугад, без цели. Шел на Портман-сквер, и они со Станисласом отправлялись обедать. Однажды после обеда он даже дошел до Челси. Ему хотелось передать Франс Дойл весточку от дочери.

Увидев его, та невольно разрыдалась:

— О, Пэл, надеюсь, вы не с дурными новостями.

Она обняла его. Долгие месяцы она не знала покоя, хоть и получала регулярно дурацкие письма из армии — “не-волнуйтесь-все-хорошо”.

— С Лорой все в порядке. Я просто хотел вас успокоить, мадам, — сказал Сын.

Они устроились в будуаре на втором этаже, чтобы никто им не мешал. Пили чай, смотрели друг на друга, но говорили мало. Слишком многое надо было друг другу сказать. Пэл ушел под вечер, отклонив приглашение поужинать: не надо, чтобы его увидел Ричард, не надо было здесь засиживаться. Это плохо для него, плохо для Франс и к тому же строжайше запрещено.

После его ухода Франс долго неподвижно сидела в будуаре. Думала о дочери, о Пэле; чтобы собраться с силами, стала размышлять о будущем. Они могут пожениться — возраст подходящий. Она все устроит, у нее столько идей! Церемония состоится в Сассексе, там у родителей Ричарда великолепное поместье; они, конечно, предоставят его в их распоряжение. Соединит их в соседней часовне викарий, а может, и епископ. Наверняка епископ — Ричард сделает щедрое пожертвование. Потом гостей отведут в дедушкины сады, они будут в восторге от пышного празднества. На безупречном газоне установят белые шатры. Холодные закуски, горячие закуски, плоды земли и плоды моря, всюду французская гастрономия и фуа-гра во всех видах. Фотографии на память каждому. Или даже снять кино. Если будет хорошая погода, можно устроить площадку у большого фонтана, напротив пруда, и все будут танцевать до утра. Свадьба состоится летом. Возможно, следующим летом. Пэл с Лорой будут великолепны.

34

Дорогу она уже знала наизусть. Приезжала на велосипеде с Лионского вокзала, катила к Латинскому кварталу по бульвару Сен-Жермен вдоль Сены. Она любила Сену.

Стояли погожие осенние дни, на ней было легкое платье, в полотняной сумке на багажнике лежал конверт, который доверил ей Пэл месяц назад. Она сдалась, решила все-таки его отвезти несмотря ни на что. Она не могла оставить его себе только ради мести Пэлу: все-таки война, возможно, оно необходимо для войны. Она прекрасно знала, что невинные, скорее всего, слова в конверте складывались в невообразимые коды, предвещали бомбардировку или содержали важнейшие сведения. Если она не отнесет письмо, то станет предательницей; возможно, даже сорвет операции Сопротивления. И она сдалась. Но когда Пэл появится в следующий раз, она пригрозит ему, потребует, чтобы ей поручили более важные задачи. Она способна на большее, чем эти его смешные поручения. У нее куча достоинств — она не болтлива, надежна, у нее даже есть оружие. Крутя педали по бульвару Сен-Жермен, она погладила прикрытое платьем правое бедро: там была кобура с маленьким пистолетом, подарком Фарона.

* * *

После обеда Кунцер долго смотрел на фотографию Кати. Теперь он вставил ее в рамку, чтобы не помялась. Весь день он благословлял малышку Катю и проклинал англичан. Он сделал все, чтобы отвлечься, и теперь задыхался у себя в кабинете. “Лютеция” сделалась ему невыносима. Захотелось выйти на улицу, немного пройтись. От ходьбы станет легче. Пройдя по бульвару Распай к перекрестку с Сен-Жермен, Кунцер ослабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и стал прогуливаться, держась в тени деревьев, — сентябрь стоял теплый, а на нем слишком много надето, он вспотел.

Кунцер нашел место на террасе кафе, уселся. Хотелось пить, заказал прохладительный напиток и стал смотреть на идущих мимо женщин. Думал о Кате. Ему было одиноко.

* * *

Мари только что положила конверт в почтовый ящик. Задание выполнено. Она поскорей оседала велосипед и покатила по бульвару Сен-Жермен обратно, в сторону Эйфелевой башни. На бульваре всегда много народа, легко затеряться в толпе. Так ей велел Пэл.

* * *

С террасы Кунцер наблюдал за оживлением на бульваре. Это отвлекало. Перед ним проехала на велосипеде очень красивая молодая женщина. Лет двадцати пяти и похожа на Катю. Кунцер почувствовал, что сердце у него забилось быстрее, сильнее; ему захотелось побежать за ней, любить ее, хотя бы ради того, чтобы забыть Катю. Он мог познакомиться с ней — по-французски говорил без малейшего акцента. Она никогда не догадается, что он грязный бош. Они могли бы вместе сходить в кино. У него еще было желание нравиться. Встал, ему хотелось отдать всего себя этой молодой француженке.

Легкий ветерок пронесся по бульвару, едва шелохнув листья платанов. Но, смешавшись с бегом велосипеда, на долю секунды приподнял платье Мари. И Кунцер, не сводивший глаз с девушки, заметил дуло пистолета.

35

Пэл и Фарон ужинали у Станисласа, на Найтсбридж-роуд. Сидя за дубовым столом, слишком большим для них троих, они, чтобы не говорить о войне, исчерпали все возможные темы. И когда перебрали все, даже моду и прогноз погоды в Ирландии, все равно вернулись к ней.

— Что нового у высших чинов? — рискнул спросить Фарон.

Станислас долго жевал кусочек индейки. Оба сотрапезника смотрели на него во все глаза. Пэл и Фарон уже поняли, что Станислас в последнее время занимает очень важный пост в Генеральном штабе, но больше не знали ничего. Не знали, что теперь у него кабинет в засекреченной штаб-квартире УСО на Бейкер-стрит, 64, откуда осуществляется руководство всеми операциями разных секций на всей территории, которая теперь протянулась от Европы до Дальнего Востока.

— Война, просто война, — в конце концов отозвался Станислас.

И снова уставился в тарелку, чтобы не встречаться глазами с молодыми товарищами.

— Нам надо знать, — сказал Фарон. — Черт, мы имеем право знать хоть что-то! Почему мы никогда не в курсе? Почему должны только ездить на задания, ничего не зная о планах генералов? Мы вообще кто? Пушечное мясо?

— Не говори так, Фарон, — возразил Станислас.

— А что, неправда? Ты, значит, посиживаешь себе в удобном кожаном кресле со стаканчиком виски и обводишь на картах первые попавшиеся города, чтобы посылать туда мальчишек на убой.

— Замолчи, Фарон! — заорал Станислас, вскочив со стула и в ярости наставив на того палец. — Ты ничего не знаешь! Вообще ничего! Ты не знаешь, какая мука для меня знать, что вы там, а я здесь! Что ты знаешь о моих страданиях! Вы для меня как дети!

— Так и веди себя как отец! — велел Фарон.

Повисла пауза. Станислас сел. Его трясло от гнева — на себя, на этих мальчишек, к которым он привязался, на эту проклятую войну. Он знал, что скоро они отправятся обратно, и не хотел с ними ссориться. Надо вспоминать друг друга добром. И он решился сказать, сказать им самую малость из того, что знал сам. Ни к чему не обязывающую. Просто чтобы они видели в нем того отца, каким он хотел для них быть.

— В Квебеке прошло совещание, — произнес он.

— И?

— Остальное — только слухи.

— Слухи? — переспросил Фарон.

— Коридорные сплетни.

— Я знаю, что такое слухи. Но что говорят?

— Якобы Черчилль провел переговоры с Рузвельтом. Якобы они решили собрать в Англии людей и боевую технику, собираются открыть фронт во Франции.

— Значит, скоро будет высадка, — сказал Фарон. — Когда? Где?

— Слишком многого ты от меня хочешь, — улыбнулся Станислас. — Может, через несколько месяцев. Может, весной. Кто знает…

Пэл и Фарон сидели в задумчивости.

— Весной, — повторил Фарон. — Стало быть, решили наконец внезапно дать немцам под зад.

Пэл, не слушая, сидел с отсутствующим видом. Несколько месяцев. Но сколько? И как отреагируют немцы на открытие фронта во Франции? Как быстро будут продвигаться войска союзников? Русские в битве под Курском победили и двинутся на Берлин. Ожидалось страшное сражение. Что будет, когда союзники дойдут до Парижа? Осада города? Пэл перебирал варианты, и его мало-помалу охватывал глухой страх: когда союзники изготовятся взять столицу, немцы устроят бойню, они так просто не сдадутся и столицу не оставят. Скорее разрушат ее, чем потеряют, сровняют с землей, предадут огню и мечу. Что будет с отцом? Что с ним станет, если немцы учинят в Париже то, что союзники сделали с Гамбургом? В тот вечер, вернувшись в Блумсбери, Пэл решил, что надо увезти отца подальше от Парижа.

* * *

Прошло дней десять, настала середина сентября. Больше никто из их товарищей в Лондон не вернулся. Станислас и не подозревал, что его откровения занимали все мысли Фарона и Пэла. Фарон еще больше укрепился в своих планах — падение “Лютеции” должно стать главной операцией, облегчающей продвижение союзнических войск во Франции. К тому же немецкая разведка не сможет ничего координировать. Крест “За боевые заслуги” ему обеспечен. А Пэл боялся за отца. Надо ехать к нему, отправить в безопасное место. Он должен сделать так, чтобы с отцом ничего не случилось.

Оба агента хотели как можно скорее отправиться обратно и двинуться к Парижу, но по разным причинам. К их величайшей радости, Секция F не стала тянуть: их снова послали на задание — Европа закипала. Фарона направили в Париж готовить бомбардировки. Пэла — опять на Юг. Плевать. Он не поедет на Юг. Он поедет в Париж.

Они провели несколько дней на Портман-сквер, получали приказы и инструкции. По вечерам встречались в Блумсбери. Фарон выглядел бесстрастным, несмотря на отъезд во Францию; Пэл старался держать себя в руках. В предпоследнюю ночь перед отправкой в транзитный дом Пэлу не спалось: он встал и, бродя по квартире, увидел Фарона. Тот сидел в глубокой задумчивости за кухонным столом, читал учебник Толстяка и жевал вконец засохшее печенье.

— Я был подонком, да? — внезапно спросил Фарон.

Пэл слегка растерялся:

— Да ладно, у нас у всех бывают минуты слабости…

Вид у Фарона был озабоченный, он напряженно размышлял.

— Значит, они будут высаживаться, да? — произнес Пэл.

— Не надо болтать про высадку.

Пэл пропустил его слова мимо ушей. Фарон, казалось, был взволнован.

— Боишься? — спросил Сын.

— Черт его знает.

— Когда я уезжал из Франции в УСО, я написал стихи…

Фарон молчал. Пэл на секунду скрылся в своей комнате, принес клочок бумаги и протянул Фарону. Тот что-то буркнул: не нужны ему ни стихи, ни кто бы то ни было. Но все-таки положил листок в карман.

Они долго молчали.

— Я заеду в Париж, — в конце концов сказал Пэл.

Он знал, что Фарон будет там.

Великан внезапно заинтересовался, поднял голову:

— В Париж? На задание?

— Более или менее. Мне надо туда заехать, скажем так.

— А зачем?

— Секрет, приятель. Секрет.

Пэл сознательно посвятил Фарона в свои намерения: если в Париже у него будут проблемы, тот наверняка ему понадобится. А Фарон подумал, что Пэл не будет лишним в атаке на “Лютецию”. Он отличный агент. И он раскрыл Пэлу свою явку:

— Будешь в Париже, заходи ко мне. У меня там конспиративная квартира. Когда появишься?

Пэл пожал плечами:

— Думаю, сразу после того, как попаду во Францию.

Фарон дал ему адрес.

— Про это место не знает никто. Даже Станислас, понимаешь, о чем я?

— Почему?

— У каждого свои секреты, приятель. Ты же сам сказал.

Они улыбнулись друг другу. Первый раз за все время, проведенное в Лондоне. Может, первый раз за все время их знакомства.

Той же ночью, позже, когда Пэл уснул, Фарон встал и заперся в туалете. Прочел стихи Пэла. И выключил свет: он плакал.

* * *

Назавтра был их последний день в Лондоне. Они провели в Англии две недели. Пэл объявил о своем отъезде Франс Дойл, а вечер провел со Станисласом.

— Попутного ветра, — сдержанно сказал Станислас на прощание.

— Передай от меня привет нашим, когда их увидишь.

Старый летчик обещал.

— Особенно Лоре… — уточнил Пэл.

— Особенно Лоре, — ласково повторил Станислас.

Пэл так жалел, что не встретился с Лорой. В увольнении он в основном ждал ее в Блумсбери, верный, полный надежды, подскакивая от малейшего шума. И теперь грустил.

Вернувшись в квартиру, он обнаружил полуголого суетящегося Фарона. Через пару минут тот зашел к Пэлу в гостиную.

— Мне нужна ванная…

— Ну так занимай. Мне не надо.

— Я надолго.

— Да на сколько хочешь.

— Спасибо.

Фарон закрылся в ванной. Сидя в воде с карманным зеркальцем в руках, он тщательно побрился. Долго отмывался, потом подровнял волосы, как следует вымыл голову и на сей раз обошелся без помады. Надел белый костюм и полотняные туфли, тоже белые. Приведя себя в порядок, повесил на шею крестик Клода на веревочке и, глядясь в зеркало, стал бить себя кулаком в грудь, сильно, ритмично — отбивал военный марш последнего отпущения грехов. Он каялся. Просил прощения у Господа. И перед своим отражением прочел стихи Пэла. Он выучил их наизусть.

Пусть откроется мне путь моих слез,

Мне, души своей мастеровому.

Не боюсь ни зверей, ни людей,

Ни зимы, ни мороза, ни ветра.

В день, когда уйду в леса теней, ненависти и страха,

Да простятся мне блужданья мои, да простятся заблужденья,

Ведь я лишь маленький путник,

Лишь ветра прах, лишь пыль времен.

Мне страшно.

Мне страшно.

Мы — последние люди, и сердцам нашим в ярости недолго осталось биться.

Фарона с утра преследовало предчувствие. Он должен был испросить у Господа прощение за все, что сделал, и помощи, чтобы быть стойким до последнего вздоха. Ибо в эту минуту он знал, что скоро умрет.

* * *

Фарон вышел в гостиную через два часа, преображенный, с чемоданом в руке.

— До свидания, Пэл, — торжественно произнес великан.

Сын смотрел на него с удивлением:

— Ты куда?

— Вершить свой долг. Спасибо за стихи.

— Ужинать не будешь?

— Нет.

— Ты прямо с чемоданом? Больше сюда не вернешься?

— Нет. Увидимся в Париже. Адрес у тебя есть.

Пэл в недоумении кивнул. Фарон с силой пожал ему руку и ушел. У него дела, он должен ехать. Нельзя опаздывать на самое важное в мире свидание.

* * *

Он объехал несколько кладбищ, испрашивая прощение у мертвых, потом ходил по городу и раздавал деньги обездоленным, которым прежде не помогал никогда. Наконец он попросил высадить его в Сохо, у проституток. В январе, когда он вернулся в Лондон и встретился с остальной группой, когда его отвадила Мари и высмеяла Лора, ему пришлось идти к проституткам. В комнатах борделей он избил несколько девушек просто так или оттого, что злился на весь свет. Фарон просил прощения у первых встречных шлюх. Держался уже не как заносчивый солдат: горбился, винился, опустив глаза и склонив голову. И покаянно твердил, целуя висевший на шее крест: “Да простятся мне блужданья мои, да простятся заблужденья, ведь я лишь маленький путник, лишь ветра прах, лишь пыль времен. Прости меня, Боже… Прости меня, Боже…”

На какой-то улочке ему встретилась девушка, которой он дал пощечину; она узнала его, несмотря на его белые, как у призрака, одежды.

— Веди меня к себе, — заорал он на своем топорном английском, теряя голову.

Она отказалась. Ей было страшно.

— Отведи меня, я ничего тебе не сделаю.

Он встал на колени и с мольбой протянул ей купюры:

— Отведи меня, спаси меня.

Денег было много. Она согласилась. Входя за ней в мрачное здание, перед которым она стояла, он говорил сам с собой по-французски:

— Ты прощаешь мне? Ты прощаешь мне? Если ты не простишь, кто меня простит? Если ты не простишь, Господь меня не простит. А это надо, надо, чтобы я мог умереть достойно!

Девушка ничего не понимала. Они вошли в комнату на третьем этаже. Маленькую грязную нору.

Фарон еще раз попросил у нее прощения за пощечину. Да, если она найдет в себе силы его простить, он сможет ехать во Францию с миром. Ему нужен был мир, по крайней мере, пока он не взорвет “Лютецию”. Потом Вседержитель может делать с ним все что угодно во искупление его злополучной жизни. Пусть Господь сделает его евреем — это высшая кара. Да, когда его схватит гестапо, он поклянется, что он иудей.

Они стояли друг напротив друга. Она в страхе, а он бормоча, как безумный.

— Потанцуем! — вдруг воскликнул он.

Он заметил патефон. На девице было грубое черное платье из скверной ткани, душившее ее нескладное тело. Но ему она казалась красавицей. Он поставил иголку на дорожку, комната наполнилась музыкой. Она не двигалась. Он подошел к ней, бережно обнял, и они стали танцевать — медленно, держась за руки, закрыв глаза. Они танцевали. Танцевали. Он крепко обнял ее. И чем крепче прижимал к себе, тем сильнее молил Бога простить ему грехи.

В те минуты, когда Фарон танцевал в последний раз, Пэл в Блумсбери, стоя с обнаженным торсом перед зеркалом в ванной, вонзал кончик перочинного ножа в свой шрам, обновляя его. Поморщился от боли. И прекратил, только когда заблестела капля крови. Пурпурной, почти черной крови. Он дал струйке стечь, омочил в ней пальцы и благословил свою кровь, ибо это была кровь отца. Отец, которого он два долгих года считал таким далеким, всегда был рядом — он все это время тек в его жилах. И, заново поставив на себе клеймо негодного сына, он проклял войну. УСО, его задание — все это неважно. Отныне единственной, неотвязной его мыслью будет увезти отца подальше от Парижа и укрыть в надежном месте.

36

Две недели впустую. Кунцер, пожевывая погасший окурок, чертыхался. Он стоял на улице и незаметно наблюдал за входом в здание на улице Бак. Две недели он следил за этим человеком, и все напрасно. Две недели неустанной слежки, и всякий раз одно и то же кино: в полдень мужчина уходил с работы, ехал на метро домой, проверял почтовый ящик и сразу уезжал обратно. Какого черта он ждал? Писем от той девицы? Он не мог знать, что она арестована. Почтовый ящик был пуст, а мужчина вел жизнь скучнее некуда — ничего не происходило, вообще ничего. Никогда и ничего. Кунцер яростно пнул ногой воздух. Никакого следа, он только терял время на ожидание, на слежку. Он даже по ночам наблюдал за почтовым ящиком. Если этот человек — важный агент УСО, как утверждает девица, хоть что-то подозрительное он должен был обнаружить? Но ничего не обнаруживалось. Может, и его задержать, подвергнуть пытке? Нет, бесполезно. Да и пытать он не любил. Боже, до чего он это не любил! Хватит с него девицы, к тому же не так уж много она выболтала. Храбрая. Ох, он до сих пор из-за этого плохо спит! Она заговорила только под градом ударов. Ему казалось, что он избивает Катю, — девушка была так на нее похожа! Рассказала только о письмах; ее роль явно сводилась к доставке сообщений от какого-то британского агента, причем только в этот почтовый ящик. Больше ничего полезного он не выяснил. Не узнал ничего нового о возможном присутствии агентов в Париже. Она назвала несколько имен, но выдуманных, это понятно. Скрыла ли что-то важное? Вряд ли. Она лишь девочка на побегушках, пешка. Агенты спецслужб следят, чтобы исполнители знали о них как можно меньше. Что за чертовщину затевает УСО в Париже? Какую-то масштабную диверсию? Девушка наверняка знала кого-то из бойцов Сопротивления, но сейчас ему было не до них: он хотел заполучить англичан — тех, кто бомбил Гамбург. Пускай Сопротивлением занимается Пес или макаки из гестапо. Девица больше ничего не скажет, это ясно. Храбрая. Или круглая дура. Он все-таки пока придерживал ее на холодке, в “Лютеции”, немножко щадил: когда он с ней закончит, то отдаст ее гестапо, на улицу де Соссе. Там ей будет очень больно.

Мужчина снова вышел из дома с унылым видом, и Кунцер внимательно оглядел его. Он только наблюдал, ничего больше. В почтовом ящике ничего не было, Кунцер это знал, порылся до прихода мужчины. Он посмотрел вслед маленькой фигурке, направлявшейся к бульвару Сен-Жермен: кто это, черт возьми, мог быть? Только смешной мелкий служащий. В нем не было ничего от британского агента, он никогда не оглядывался, ничего не проверял, не проявлял беспокойства. Сколько дней он следил за ним, иногда почти не скрываясь, а тот ни разу его не заметил! Либо это величайший шпион, либо ему нечего скрывать. Дни его проходили на редкость однообразно: каждое утро он уходил в одно и то же время, ехал на метро в министерство. Потом, в полдень, возвращался, шарил в почтовом ящике и снова уезжал на работу. Какая-то совсем уж удручающая рутина, Кунцер был сыт по горло.

Несколько раз он заходил в камеру к девушке, снова спрашивал:

— Кто этот человек?

И получал один и тот же ответ:

— Важный агент из Лондона.

Он не верил в это ни секунды: не таков этот тип, чтобы подготовить операцию на базе Пенемюнде. И все-таки он был убежден, что девица не врет: она приезжала к этому почтовому ящику не один раз, притом с оружием, и посылали ее британские спецслужбы. Но не ради этого человека, это же нонсенс. Главное — выяснить, кто давал ей эти письма. Ничего стоящего она не сказала. На первом допросе он вышел из себя: девица отказывалась говорить.

— Кто вам дал эти письма, мать вашу? — заорал он.

Какой ужас — орать на Катеньку, на свою милую малышку, словно на плохо выдрессированную собаку, которая не желает исполнять забавный трюк. Она не помнит, сперва высокий блондин, потом маленький брюнет, его звали то ли Сэмюэл, то ли Роджер, она его видела всего один раз, он оставлял письма в распределительном щитке какого-то дома. Кунцер смотрел на нее с восхищением: храбрая какая, как его Катя. Он повторил вопросы, пытаясь дать ей шанс, избавить от избиения. Но пришлось бить. Он говорил с ней на “вы”, любовно глядел на нее, на свою воскресшую Катю, втайне ласкал; а потом бил по щекам, бил палкой, словно непослушное животное. Но животное — это он сам. Вот во что его превратили проклятые англичане, стершие с лица земли Гамбург, истребившие женщин и детей — вот во что они его превратили. В животное. А бедняжка кричала, что даже не читала этих писем. Он ей верил. Прочти она их, могла бы спасти себе жизнь.

Кунцер провожал мужчину взглядом, пока тот не свернул на бульвар и не скрылся из виду. Сегодня он за ним не пойдет, не хочется энный раз ездить впустую к какому-то жалкому министерству. Пусть идет. У французской полиции на него ничего не было; незнакомец, человек без прошлого, пустое место. Агент абвера постоял неподвижно еще пару минут, убеждаясь, что мужчина в самом деле ушел, потом вошел во двор дома. Еще раз заглянул в почтовый ящик: пусто, конечно. Ему пришло в голову зайти в квартиру этого мужчины; там он еще не был, это последняя ниточка. Но сразу подниматься не стал: он чувствовал, что на него кто-то смотрит. Поднял голову, посмотрел на окна жилых этажей — никого. Незаметно обернулся и заметил, что дверь в каморку консьержки приоткрыта, а за ней виднеется чья-то тень, следящая за ним.

Он направился к каморке, и дверь тут же захлопнулась. Он постучал, консьержка как ни в чем не бывало открыла. Редкая уродина, грязная, мерзкая распустеха.

— Что надо? — спросила она.

— Французская полиция, — ответил Кунцер.

Какой он дурак, зачем уточнять “французская”. Французские полицейские так не говорят, ему же не поверят. Ему не хотелось представляться официально, французская полиция всегда вела себя добродушнее. Но женщина придираться не стала; говорил он без малейшего акцента, а с полицией она, видно, дела не имела.

— Вы за мной наблюдали? — спросил он.

— Нет.

— Что ж вы тогда делали?

— Я слежу, кто заходит в дом. Из-за мародеров. Но я сразу поняла, что вы не из таких.

— Естественно.

Он решил расспросить консьержку о мужчине, раз выпал такой случай.

— Вы его знаете? — он назвал того по имени.

— Само собой. Он сколько уж тут живет. Лет двадцать, если не больше.

— Что вы можете о нем сказать?

— У него неприятности?

— Здесь я задаю вопросы.

Консьержка вздохнула и пожала плечами:

— Славный малый, ничего интересного. Но что от него понадобилось полиции?

— Не ваше дело, — раздраженно ответил Кунцер. — Он живет один?

— Один.

— Родных нет?

— Жена умерла…

Консьержка говорила со скоростью телеграфа. Кунцер разозлился еще больше. Мямля, цедит по слову в час, а у него каждая минута на счету.

— Что еще? — отчеканил он.

Она вздохнула:

— Сын у него есть. Но не здесь.

— Что значит “не здесь”? Он где?

Она снова пожала плечами: ее это не касается.

— Уехал.

Это было уже чересчур; Кунцер схватил ее за рубаху и встряхнул. До чего грязная, прикоснуться противно.

— На неприятности напрашиваетесь?

— Нет, нет, — заныла толстая уродина, защищая руками лицо; она не привыкла к такой грубости. — Сын у него уехал в Женеву.

— В Женеву? — он отпустил ее. — Как давно?

— Примерно два года как.

— Что он там делает?

— В банке он, в банке. В Швейцарии все только по банкам и сидят, а то сами не знаете.

— Его имя?

— Поль-Эмиль.

Кунцер расслабился. Вот это полезная информация. Надо было потрясти эту толстую консьержку еще две недели назад.

— Что еще?

— Отец получал открытки из Женевы. Штуки четыре или пять, по крайней мере. Он их мне читал. Сын пишет, что все хорошо.

— И какой он, этот сын?

— Хороший мальчик. Вежливый, воспитанный. Нормальный, в общем.

Кунцер презрительно взглянул на женщину: больше из нее ничего не вытянешь. И, чтобы показать свое отвращение, вытер руки об ее платье.

— Мы с вами не разговаривали. Вы меня никогда не видели. Иначе вас расстреляют.

— Какое право вы имеете так себя вести, вы? Что за свинство! Вы не лучше немцев.

— Мы хуже, — улыбнулся Кунцер. — Так что ни слова!

Женщина, повесив голову, кивнула, опозоренная, униженная. И скрылась в своей каморке.

Кунцер, взбодрившись от новых сведений, незаметно поднялся к двери квартиры на втором этаже. Позвонил — никакого ответа. Так он и думал, просто мера предосторожности. Он колебался — то ли взломать дверь, то ли сходить к консьержке за ключами; он знал, что она его не выдаст, тряпка. Лучше взять ключи — мужчина не должен заметить, что кто-то к нему заходил. Прежде чем спуститься, Кунцер, сам не зная зачем, нажал на ручку двери — просто так. К его великому удивлению, она оказалась не заперта.

* * *

Он осмотрел квартиру, держа кисть на рукояти люгера, безопасности ради. Пусто. Почему дверь открыта, если дома никого нет? Он стал методично обшаривать комнаты в поисках хоть сколько-нибудь вразумительного знака; времени у него сколько угодно, чиновник вернется только под вечер.

Квартира заросла пылью, в ней царила невероятная печаль. В гостиной стоял детский электрический поезд. Кунцер тщательно изучил каждый уголок: открывал книги, заглянул в сливной бачок, за мебель. Ничего. Его снова охватило отчаяние, все это дело — сплошная бессмыслица. Что делать? Снова избить девицу? Отправить ее в Шерш-Миди напротив “Лютеции” — там знают толк в пытках? Сдать ее на улицу де Соссе, пусть размозжат ее милое личико в допросных на шестом этаже? Его затошнило.

Он проверил, не оставил ли после себя следов, а потом, уже уходя, увидел в маленькой гостиной на камине золоченую рамку. Как он раньше ее не заметил? Фотография юноши. Наверняка сын. Он подошел, рассмотрел фото, взял его в руки, потом приподнял книгу, на которой оно стояло. Открыл. Из нее выпало девять открыток с видами Женевы. Вот они, те самые пресловутые открытки. Он несколько раз перечитал их — совершенно безликий текст. Код? Слова часто повторялись: если и код, то вряд ли что-то важное. Кунцер отметил, что ни марки, ни адреса нет. Как эти открытки сюда попали? Неужто это те самые письма, какие доставила девушка? Ездила сюда при оружии ради этих жалких клочков бумаги? Как это связано с английскими агентами?

Он положил первую попавшуюся открытку в карман. Они не датированы, никакой хронологии не выстроишь. Он вышел, на лестничной площадке с удовольствием закурил. И подумал, что надо бы, наверно, заняться не отцом, а сыном.

37

Здание Лоры на Севере было почти выполнено; теперь она ждала из Лондона приказа о возвращении. Она так спешила домой. Думала только об одном — снова увидеть Пэла. Работа одинокой пианистки вымотала ее, одиночество измучило сильнее, чем страх гестапо и абверовских локационных станций. Она хотела вернуться в Лондон, хотела Пэла — прижать его к себе, слышать его голос. Она так устала от войны, с нее было довольно. Да, ей хотелось уехать с Пэлом далеко-далеко, выйти замуж, создать семью. Они обещали друг другу уехать в Америку, если война не кончится, а война, похоже, и не думает кончаться. Америка! Она думала о ней постоянно.

Когда до возвращения оставались считанные дни, с Бейкер-стрит пришло сообщение для Эрве — агента УСО, ответственного за задание. Расшифровав его, она невольно расплакалась. Она не едет домой, ей надо в Париж, кому-то из агентов нужна радистка.

— Что случилось? — спросил Эрве, стороживший у окна.

Он опустил штору и подошел к ее столу. Она выключила передатчик, провела рукой по щекам, стирая слезы.

Эрве прочел записанное ею сообщение.

— Мне очень жаль, — произнес он. — Знаю, как тебе не терпелось обратно.

— Мы все в равных условиях, — всхлипнула она сквозь невольные слезы. — Прости, пожалуйста.

— За что?

— За то, что реву.

Он отеческим жестом погладил ее по голове.

— Тебе впору выть, Лора.

— Я так устала.

— Знаю.

Эрве не так легко было смутить, но тут он почувствовал, как кольнуло сердце. Ему было больно за эту красавицу-блондинку. Сколько же ей лет? От силы двадцать пять. Всегда старательная, приятная в общении. У него самого дочь примерно ее ровесница; они с женой и сыном-подростком жили неподалеку от Кембриджа. Он бы никогда не допустил, чтобы его дочь отправилась на войну, на эту мучительную для всех войну. Еще совсем недавно он радовался известию, что миссия Лоры завершена: вернется живая и здоровая. А теперь что с ней будет? Прогуляется в Париж с передатчиком величиной с чемодан? Обычный досмотр где-нибудь на вокзале, и ее раскроют.

Лора немного успокоилась только через несколько часов. Ей было страшно — до сих пор ее не посылали на задание в одиночку. Ее, радистку, всегда сопровождал кто-то из агентов или даже несколько. Мысль о том, что придется одной ехать по Франции, приводила ее в ужас.

Прошло несколько дней, ячейка снабдила Лору новыми фальшивыми документами. Накануне отъезда она сложила вещи в небольшой кожаный чемодан, в другом был передатчик. Эрве зашел к ней в комнату.

— Я готова, — сказала она, вытянувшись по стойке смирно.

Он улыбнулся:

— Ты же только завтра едешь.

— Я боюсь.

— Это нормально. Старайся держаться как можно естественнее, никто не обратит на тебя внимания.

Она кивнула.

— Оружие есть?

— Да, кольт. В сумочке.

— Отлично. А таблетка L?

— Тоже есть.

— Это всего лишь предосторожность…

— Знаю.

Они уселись на кровать Лоры.

— Все будет хорошо, совсем скоро увидимся в Лондоне, — сказал Эрве, дружески накрыв ее руку своей.

— Да, в Лондоне.

Следуя сообщению из Лондона, Эрве еще раз повторил девушке инструкции, касающиеся ее задания. Он организовал ей поездку в Париж с членами Сопротивления: в фургоне ее довезут до Руана, там она переночует. Назавтра сядет в первый же поезд на Париж. Или послезавтра, или еще через день, если того потребуют правила безопасности. Главное — ни в коем случае не садиться в поезд, если она почувствует хоть малейшую опасность или если заметит предварительный досмотр либо контроль. Но в столицу ей нужно в любом случае прибыть до полудня: неважно, в какой день, но до полудня. По прибытии она должна направиться прямо ко входу в метро на станции “Монпарнас”, там ее будет ждать агент УСО, дальнейшее — его забота. Агент подойдет сам, ей ничего предпринимать не нужно. Он скажет: “Две ваши книги у меня, они вам по-прежнему нужны?”, она ответит: “Нет, спасибо, хватит одной”. Затем агент сведет ее со своим контактом в Сен-Клу, неким Гайо. Если в Париже начнутся проблемы, Гайо ее вытащит.

Эрве заставил Лору повторить инструкции и дал ей две тысячи франков. Назавтра ее вывезла в фургоне семья огородников из-под Руана, членов Сопротивления. Сердце ее было разбито вдребезги.

38

В слезах, весь в поту, он третий раз переворачивал вверх дном всю квартиру. Двигал мебель, поднимал ковры, вытаскивал книги из шкафа, рылся даже в корзинах для мусора. Одной открытки не хватало. Какого черта, как это может быть? Он любовно пересчитывал их каждый вечер. А потом, пять дней назад, одна исчезла. То был вечер среды. Его любимый вечер. Сперва он не встревожился, поискал между страниц книги. Ничего. Потом посмотрел на полу, в камине. И там пусто. В панике он обыскал всю квартиру. Тщетно. Назавтра он, пришибленный, проделал обычный путь до министерства и перерыл все ящики письменного стола. На всякий случай. Он знал, что никогда не уносил их с улицы Бак. Они могли быть только там. Он тщательно обшарил квартиру, каждый уголок. Искал везде. Не мог спать. Искал снова и снова. И теперь, на пятый вечер, после последних отчаянных поисков, убедился, что открытки в квартире больше нет. Так где же она?

Выбившись из сил, он повалился в кресло, переехавшее на время розысков в прихожую. Собрался с мыслями. Попытался понять. И вдруг хлопнул себя по лбу: кто-то к нему заходил! Его обокрали! А он ничего не заметил! Что еще у него унесли? В квартире теперь такой беспорядок, непонятно, все на месте или нет. Два года он не запирал дверь. Два года, с тех пор как уехал Поль-Эмиль, два года он не поворачивал ключ в замочной скважине. Уже два года. Немудрено, что в один прекрасный день его обокрали. Наверно, какой-нибудь бедняга искал еду: мяса теперь выдавали только сто двадцать граммов. Отец надеялся, что воришка, совершивший это злодеяние, хотя бы поест как следует. Наверняка он взял и серебро, перепродаст его за хорошие деньги. Но зачем воровать открытку? Открытки нельзя съесть.

Утром, уходя на работу, отец постучался в каморку консьержки. Она открыла, вид у нее был очень скверный. А увидев его, словно обезумела, как будто он был привидением.

— Некогда мне, не до вас! — в ужасе вскрикнула она.

— Меня обокрали, — грустно сказал он.

— А-а.

Казалось, ей совсем нет дела до его неприятностей. Она хотела было закрыть дверь, но отец не дал, просунул в щель ногу:

— Это значит, что у меня украли вещи, — пояснил он. — Это преступление, понимаете?

— Сочувствую.

— Другие квартиры у нас в доме не обворовывали, не знаете?

— По-моему, нет. А теперь прошу прощения, я занята.

Она отпихнула ногу отца, хлопнула дверью и заперла ее на задвижку, оставив беднягу одновременно в растерянности и в ярости. Ах ты, грязная уродина! Сегодня она показалась ему еще толще обычного. Он решил, что больше ничего не станет дарить ей на Рождество. И сегодня же вечером пойдет подаст жалобу в полицию.

39

Начало октября, суббота. Фарон встретился с Гайо из Сопротивления перед Нотр-Дам. Они как ни в чем не бывало гуляли в толпе прохожих, грелись на осеннем солнце. Прекрасный денек.

— Рад, что ты вернулся, давненько тебя не было, — произнес Гайо, чтобы завязать разговор.

Фарон кивнул. Гайо подметил, что тот выглядит иначе, чем обычно, — спокойный, умиротворенный, счастливый. Прямо удивительно.

— Что война? — спросил он.

— Идет помаленьку, — уклончиво ответил великан.

Гайо усмехнулся — из Фарона никогда слова не вытянешь. Сейчас он уже привык и не дал сбить себя с толку.

— Ладно, — сказал он, — чем могу быть полезен? Ты же небось со мной связался не только ради удовольствия меня видеть?

— Не только.

Прежде чем продолжить, Фарон огляделся и отвел Гайо в сторонку.

— Сколько людей можешь дать? Хорошо подготовленных. И еще нужен пластит. Много.

— Крупная операция?

Фарон с важным видом кивнул. Он еще не знал, как взяться за “Лютецию”, порядок действий зависит от ресурсов, которые будут в его распоряжении. Гайо станет главным поставщиком взрывчатки. О том, чтобы запросить у УСО переброску груза прямо в Париж, нечего было и думать, к тому же про “Лютецию” никто не знал. Он поставит в известность Портман-сквер, только когда все будет готово и Генеральный штаб уже не сможет ему отказать.

— Надо посмотреть, — сказал Гайо. — Давай я погляжу. Сделаю, что смогу. Сколько тебе нужно человек?

— Сам точно не знаю.

— Ты один в деле? Я имею в виду… от ростбифов.

Фарон быстро обернулся, внезапно занервничав. Нельзя произносить такие слова на людях. Но упрекать Гайо не стал, чтобы не обидеть: он был в положении просителя.

— Наверно, нас будет двое или трое. На днях должен приехать радист, а за ним еще один парень, тоже скоро.

— Можешь на меня рассчитывать, — сказал Гайо, пожимая исполину руку.

— Спасибо, товарищ.

Они разошлись.

Фарон направился обратно, к Ле-Аль. Потом свернул к Большим бульварам и полтора часа ходил по городу во всех направлениях, проверял, нет ли слежки. Он всегда так делал после контакта.

Пока он в Париже один, его сбросили без радиста. Не любил он оставаться вот так, без связи с Лондоном. Пока ему было предписано в случае проблем обращаться к Гайо, но тот, несмотря на все достоинства, был не из УСО, и Фарон с нетерпением ждал прибытия пианиста. На Портман-сквер, перед отъездом из Лондона, Фарона предупредили, что Марк, его парижский радист, отправлен в какую-то ячейку на востоке страны. Фарон огорчился, что его разлучают с Марком: он доверял ему, это был хороший агент. Бог знает, кого ему пришлет Лондон. В полдень он снова ждал заменяющего у метро “Монпарнас”. Но тот снова не приехал, по крайней мере, он не видел никого похожего на радиста. Согласно инструкции, он должен был ждать пианиста в полдень у входа в метро, завязать разговор: “Две ваши книги у меня, они вам по-прежнему нужны? — Нет, спасибо, хватит одной”. И повторять эту комедию каждый день, пока они не встретятся. Он терпеть не мог все эти инструкции, они порождали опасную рутину. Каждый день ждать в одном и том же месте, в один и тот же час значит привлекать к себе внимание. Он старался менять внешность и растворяться в толпе: то стоял у киоска, то заходил в кафе, то сидел на скамейке; надевал то очки, то шляпу. Не нравилось ему это, и если он решит, что радист ненадежен, то отправит его ночевать к Гайо ради безопасности своего убежища. Диверсия в “Лютеции” прежде всего.

В третий округ, где находилась его конспиративная квартира, Фарон вернулся на метро. Специально вышел на предыдущей станции и дошел пешком. У самого дома остановился у киоска, купил газету, в последний раз огляделся и вошел в здание.

Квартира была на четвертом этаже. Поднявшись на второй, он почувствовал, что сзади кто-то есть — идет за ним, стараясь ступать как можно тише. Как он раньше не заметил? Не оборачиваясь, он быстро одолел оставшиеся ступеньки и схватился за стилет в рукаве. На своей площадке резко развернулся — и застыл. Это был Пэл.

— Идиот! — прошипел Фарон сквозь зубы.

Сын улыбнулся и дружески хлопнул его по плечу.

— Рад тебя видеть, старый придурок.

* * *

Два дня назад Пэла снова сбросили с парашютом на Юге, к макизарам[14]. Встречал его некий Трентье, командир партизан, но Пэл с ним не остался: сказал, что чувствует опасность, хочет на несколько дней исчезнуть, и уехал в Париж, не поставив в известность Лондон. План у него сложился в Темпсфорде, в тот самый миг, когда он сел в “Уитли”. Найти объяснение для Портман-сквер не составит труда: скажет, что почувствовал слежку и предпочел залечь на дно. Ведь отлучится он всего на несколько дней, Лондон не станет придираться из-за меры предосторожности, возможно, спасительной и для агента, и для УСО. Пэл назначил Трентье и подпольщикам новую встречу, его отвезли в Ниццу, и он сел в поезд на Париж. Два года он мечтал об этом. Вот и Лионский вокзал, он вздрогнул от счастья. Наконец-то дома.

Пэл отправился на конспиративную квартиру Фарона, как они и условились в Лондоне. Постучался, но никто не открыл — великана не было. Сын подождал его возвращения на бульваре, а потом, увидев его у газетного киоска, пошел следом.

* * *

До вечера было еще далеко, но они поужинали. На крохотной кухне, консервами, как солдаты, не потрудившись выложить их на тарелки. Сосредоточенные. Квартирка была тесная: гостиная, спальня, ванная и маленький коридорчик. Самая большая и хорошо обставленная комната — гостиная. В спальне из обстановки было только два матраса, в ней был выход на балкон — запасной путь отхода: с балкона можно было попасть в окно на лестнице соседнего здания.

Оба жевали почти в полной темноте и заговорили, только когда поели.

— Ну и что ты тут стряпаешь? — поинтересовался Фарон.

— Меньше знаешь — крепче спишь. Я же тебе не задаю таких вопросов.

Фарон хмыкнул и предложил боевому товарищу яблоко.

— Ты тут один? — спросил Пэл.

— Один.

— Без радиста?

— Пока без. Был у меня радист, он теперь в другом месте. Славный парень, Марк его звали. Лондон мне послал другого.

— Когда появится?

— Понятия не имею. У нас встреча в полдень у входа в метро “Монпарнас”. Точной даты нет, хожу туда каждый день, пока не встречу. Не люблю я такие фокусы.

— А как узнать человека, если никогда его не видел?

Фарон пожал плечами. Сын напустил на себя серьезный вид:

— Наверно, он будет с S-Phone в руках.

Они посмеялись. Фарон с первой же минуты понял, что Пэл сильно нервничает, хоть и старается изо всех сил это скрыть.

* * *

А в это время отец на улице Бак светился от счастья. Стоя у платяного шкафа, он лихорадочно примерял костюмы и галстуки. Надо выглядеть безупречно. Под вечер, вернувшись после субботнего похода по магазинам, он обнаружил под дверью записку от сына. Поль-Эмиль был в Париже. Завтра они увидятся.

40

Назавтра, воскресным утром, сын проснулся до рассвета. Он почти не спал в тревоге и возбуждении: скоро он повидает отца. Он думал об этом все время: в “Уитли”, летевшем во Францию, в грузовике по дороге в Ниццу, в поезде на пути в Париж. Скоро он повидает отца после долгих двух лет блужданий и войны.

Накануне, едва приехав на Лионский вокзал, он отправился прямо на улицу Бак. Сердце готово было выскочить из груди. Он шагал, сдерживая нетерпение: иногда, поддавшись порыву, переходил на бег, но тут же брал себя в руки — нельзя обращать на себя внимание. На ходу он смеялся в душе, хмельной от радости и возбуждения, пританцовывал, кинул в сумку нищего щедрую милостыню, словно считал себя везунчиком. Шептал: “Папа, папочка, я вернулся, я здесь”. На последних метрах бульвара Сен-Жермен ускорил шаг, а по улице Бак понесся галопом. Но у дверей дома снова превратился в британского агента — серьезного, тревожного, с обостренными чувствами. Принял обычные меры предосторожности, огляделся: никто его не видел. Он взлетел на второй этаж, остановился у двери, сделал глубокий вдох и победно нажал на ручку двери. Но она была заперта. Он страшно удивился — отец закрыл ее на замок! Почему? Ведь он обещал, что дверь будет открыта всегда, днем и ночью. Что случилось? Пэла охватил панический страх — может, отца уже нет во Франции? Нет, его имя по-прежнему значилось рядом со звонком. Тогда еще хуже: может, отец умер? Дыхание у него перехватило, голова закружилась. Что делать? Он не сдержался, наделал шума, выдал себя соседям: его могли увидеть в глазок. Пэл быстро взял себя в руки. Отец, наверно, просто вышел. Прошло два года, неудивительно, что он не держит дверь нараспашку. Может, сходить к консьержке, попросить ключ? Нет, никто не должен знать, что он здесь. Он встретит отца и немедленно увезет его; они сядут на поезд до Лиона и оттуда уедут в Женеву, подальше от немцев, которые постараются стереть Париж с лица земли. Да, он переправит отца в Женеву по тому каналу, который создал сам в ходе первого задания. Укроет его там, пока не кончится война. Пэлу не хотелось медлить и ждать под дверью — это опасно; он достал из кармана блокнот, вырвал листок и написал отцу записку — примерно так, как учили в Бьюли, но проще. Чтобы отец понял.

Дверь на замке? Под ковриком пусто? Завтра в 11 часов. Как после алгебры, старый плотник.

Сообщение было ясно как день.

“Дверь на замке? Под ковриком пусто?” Только они двое знали, что дверь не должна быть заперта и что решение это было принято после того, как они собирались оставить ключ под ковриком. Даже если отец не узнает почерк, он сообразит, что записка от сына, подпись не нужна.

В квартиру Пэл не вернется, слишком велика опасность. Отсюда зашифрованное место встречи — “как после алгебры, старый плотник”. В колледже ему очень тяжело давалась математика. Оценки по алгебре были настолько ужасающими, что родители отправили его к репетитору — лицейскому преподавателю на пенсии, противному старику Стефану Шарпантье[15]. Занятия эти он ненавидел, а Шарпантье внушал ему ужас. Отец, милый отец, желая его подбодрить, каждую неделю ждал его внизу, у входа, целый час, пока длился урок. А после вел пить горячий шоколад в кондитерскую на углу улицы Университе. “Как после алгебры, старый плотник” означало “в кондитерской” — отец поймет. Перечитав записку несколько раз, Пэл поцеловал ее и подсунул под дверь, всей душой молясь, чтобы отец был здоров и нашел ее. Потом снова превратился в призрак и ушел. Дожидаться завтрашних одиннадцати часов ему было негде, и он решил отправиться к Фарону на конспиративную квартиру.

Что ж, светает. Сегодня он встретится с отцом. Лежа на полу, на матрасе Фарона, Пэл снова обдумывал свою записку. Отец поймет, в этом сомнений нет. Поймет в ту же секунду. А если ее прочтет еще кто-то, то ничего не разберет, слишком уж туманно — это был их неприкосновенный тайный язык, язык отца и сына, язык, который не под силу расшифровать даже всем спецам абвера, ведь чтобы его понимать, надо было бывать там, в кондитерской, медленно пить вкуснейший шоколад, смотреть на отца, слушать его и считать лучшим человеком на свете.

Пэл еще долго лежал в постели, заставляя себя отдыхать: не хотелось встречать отца с усталым видом. Чтобы отвлечься, стал продумывать свой туалет. Надо как следует побриться, надушиться. Он должен быть самым красивым сыном на свете.

Он подождал, пока Фарон, спавший на соседнем матрасе, не встанет и не скроется в ванной. Надеялся, что колосс скоро уйдет, не хотел перед ним отчитываться. Нет, только не сегодня: ведь ему предстояло стать подпольщиком из подпольщиков, нарушить правила безопасности УСО, встретиться с отцом и укрыть его от всего мира. Но Фарон торчал в квартире до девяти утра. Они выпили кофе на кухне. Фарон надел очки и зачесал волосы вбок — изменил внешность.

— Что сегодня делаешь? — спросил он Пэла.

— Кажется, мне надо съездить за город. Наверно, на всю ночь. Или даже больше.

Ответ был уклончивый, но Фарон решил не задавать вопросов.

— Ладно. Я побежал, пора ждать до полудня этого чертова пианиста. Потом вернусь. Ты еще не уйдешь?

— Не знаю.

— Увидимся еще?

— Понятия не имею.

— Только без глупостей, ладно?

— Ладно.

Фарон пошарил в кармане и достал ключ.

— Ключ отсюда. Не знаю, что ты там затеваешь, но, по-моему, неплохо тебе иметь возможность сюда вернуться, если вдруг что…

— Спасибо, Фарон. За мной не заржавеет, — Пэл спрятал ключ в карман.

Фарон надел пальто и удалился.

— Посуду помой перед уходом, — сказал он на прощанье.

* * *

Отец почти всю ночь не сомкнул глаз, ругая себя на все корки. Зачем он запер дверь? Поль-Эмиль пришел и оказался у закрытой двери, несмотря на все обещания. Но ведь нельзя было ее не запирать, дверь эту, раз у него воруют открытки. Вот он теперь и закрывал ее на ключ. Вернувшись из магазина, он нашел записку. Это было что-то вроде шифра, он перечитал ее несколько раз, но понял сразу: “Встретимся завтра в одиннадцать, у кондитерской, как во времена старика Шарпантье”. Но почему сын не подождал, пока он вернется? И зачем этот шифр? У него неприятности? Отец не находил себе места и, чтобы отвлечься, убрал покупки в холодильник. Какая великая удача — встречать сына с полным холодильником! Он решил до завтра не есть совсем: так он точно не съест ничего такого, что захотелось бы сыну. У него есть хороший кусок мяса, они отлично пообедают. Всю вторую половину дня, до самого вечера, он убирал и отмывал квартиру. В душе он чувствовал чуть ли не облегчение, что сын не смог войти, — такой неслыханный беспорядок! Он бы посчитал его неряхой.

Отец подождал, пока часы пробьют восемь, и только тогда встал. Он не хотел торопить время. Вот уже девять. Два часа. Через два часа он увидит сына, которого ждал два года.

* * *

Пэл пришел заранее. Сел на скамейку напротив кондитерской, на широкой набережной Сены. И стал ждать, сжав ноги, положив руки на колени. Мальчик ждет, когда за ним придет папа. А если не придет? Что с ним будет, если тот не придет? Сын нервно закурил, но тут же потушил сигарету: не хотел, чтобы отец видел его курящим. Подождал еще, как послушный мальчик. А потом вдруг увидел его, сердце забилось быстро и часто. Это был отец. Отец.

Ему хотелось крикнуть: “Папа, милый папа!” Вот он идет. Вот он шагает, спускается по улице, это его походка.

Папа, милый папа, они обещали друг другу встретиться снова — и встретились. Теперь Пэл видел, что отец элегантно одет, в парадном костюме. На глаза навернулись слезы: отец принарядился, потому что скоро снова увидит сына.

Папа, милый папа! Как он любил его — и ни разу об этом не сказал.

Папа, милый папа! Они не виделись целых два года. Два года, вычеркнутых из жизни. Сын теперь мужчина, прошел тяжкие испытания. Но тяжелее всего была разлука с отцом. Он думал, что больше никогда его не увидит.

Папа, милый папа… Он думал о нем каждый день. Каждый день и каждую ночь. Иногда из-за этого не спал. В грязи и холоде на занятиях, в страхе на задании он думал только о нем.

* * *

Отец замедлил шаг: это был сын. Стоял у той скамейки. Его сын, достойный, гордый, прямой, настоящий принц. Как изменилось его лицо. Он покидал его мальчиком, а теперь стал мужчиной. Он показался ему еще красивее, сильнее. Его охватило сильнейшее волнение, непомерная, невообразимая радость. Они встретились. Ему хотелось плакать, но он сдержался, ведь отцы не плачут. Он подошел ближе, сын его заметил; хотел помахать ему рукой, но не осмелился. И улыбнулся с любовью. Нащупал в кармане кулечек конфет, которые ему купил. Не надо было покупать конфеты, конфеты — это для детей, а его сын стал самым красивым мужчиной на свете.

* * *

Теперь сын шел ему навстречу, приближался к отцу. Он мечтал об этой минуте, но теперь не знал, что делать — то ли бежать, то ли кричать.

* * *

На миг они застыли в нескольких метрах друг от друга, встретились глазами, сияя от счастья, не зная, куда деть руки. Последние шаги прошли очень медленно, боясь все испортить. Оба не сказали ни слова. Слова в эту минуту утратили смысл. Потом бросились друг к другу, обнялись, прижались головами, закрыли глаза, поцеловались. Больше они друг друга не отпустят. Пэл вдохнул отцовский запах. Обнял его еще крепче. Отец похудел, под пальцами прощупывались кости. Оба нежно молчали, чтобы сказать все слова, какие не осмеливались произнести вслух.

Лишь много позже они наконец разжали объятия и посмотрели друг на друга.

— Я принес тебе конфет, — прошептал отец.

* * *

Они шли по берегу реки, куда глаза глядят. Им столько нужно было сказать друг другу. Сели на скамейку в маленьком безлюдном сквере, прижались друг к другу.

— Рассказывай! Рассказывай! — молил отец. — Что ты делал эти два года?

— Трудно сказать, папа.

— Я получил твои открытки! Какие открытки! Просто ве-ли-ко-лепные! Ну, как там поживает Женева?

— Я там был всего один раз, но…

Отец почти не слушал: сын в костюме был неотразим.

— Скажи, у тебя есть любимая? — перебил он его.

— Э-э… Да.

— Великолепно! Иметь любимую девушку — это очень важно! А ты такой красавец, что девушки, наверно, дерутся за тебя.

Сын усмехнулся.

— Как ее зовут?

— Лора.

— Лора… Лора… Великолепно! И она тоже работает в банке?

— Нет, папа.

Пэл удивился: почему отец говорит о банке? Но отец не давал ему передышки, он буквально забрасывал его вопросами.

— А что ты делаешь в Париже?

— Приехал тебя навестить.

Отец улыбнулся: какой у него великолепный сын!

— Дома так пусто с тех пор, как ты уехал…

— Я очень скучал по тебе, папа.

— Значит, и ты тоже! Я теперь реже смеюсь. Больше думаю о войне. С тобой было легче.

— Я тоже, папа. Больше думаю о войне. А открытки? Тебе понравились открытки?

Отец просиял еще больше.

— Великолепно! Ве-ли-ко-лепно! Женева, Женева! Какой город! Я так счастлив, что ты в конце концов там укрылся. Ну, как идут дела в банке?

Пэл с любопытством взглянул на отца.

— Я, собственно, не в Женеве. И не работаю в банке. Но это неважно.

— Не в банке? Как это… Не в банке… Разве не ты мне сказал, что работаешь в банке? А может, и не ты… Уже и не помню.

Отец мучительно перебирал в уме тексты открыток.

— Папа, я приехал за тобой, — сказал Пэл.

Но отец слушал вполуха. И размышлял вслух:

— Не в банке… Может, это в третьей открытке было… Нет, не третьей… Скорее в следующей… А может, и нигде, на самом деле.

Сын сжал его руку, привлекая внимание:

— Папа…

— Да?

— А не поехать ли нам в Женеву?

— В Женеву? — просиял отец. — Ура! Отпуск в Женеве. Великолепно! Надо попросить у начальства отпуск. Почему бы не в декабре? В Женеве очень красиво в декабре. Же-До наверняка замерзает, получается роскошная ледяная скульптура. Когда консьержка узнает… Нет, еще лучше — мы наделаем фотографий! Она умрет от зависти! Ах, старая злыдня! Представь, нас обокрали, — он совершенно забыл объяснить обожаемому сыну, что оставлял дверь открытой, как и обещал, но две недели назад их обокрали, пришлось запирать дверь, когда его нет дома, ведь воры теперь выносят даже открытки. — Так вот, консьержке было совершенно плевать! И я решил ничего ей больше не дарить на Рождество! Она плохая женщина.

Пэл почувствовал, что впадает в легкую панику. Отец не понимал.

— Папа, надо уезжать побыстрее. Очень быстро.

Словесный поток отца прервался на полуслове. Он в недоумении уставился на сына.

— Почему быстро?

— Сегодня после обеда, — сказал Пэл, не отвечая на вопрос.

Отец сник:

— Сегодня уезжать? Но ты только приехал… Мы только встретились. В чем дело, сынок?

Пэл ругал себя за то, что так резко приступил к делу. Но у него нет выбора, он и так сильно рискует. Они должны уехать сегодня после обеда. Вечером будут в Лионе, завтра — в Женеве. Здесь, вместе, их могли в любой момент схватить. Ах, как ему хотелось, чтобы уже настало завтра, и они с отцом, свободные, прогуливались бы по берегам Лемана. Сын огляделся — вокруг никого. Они были одни. И он позволил себе выразиться яснее.

— Папа, в Женеве мы будем в безопасности.

— В безопасности? А здесь нам что, плохо? Да, война, но войны случаются все время. Кончится эта, начнется другая. Война — это жизнь.

Отец, еще минуту назад лучившийся счастьем, сидел теперь с непонимающим, убитым видом.

— Надо уезжать, папа. Уезжать из Парижа. Сейчас. Завтра мы будем в Женеве. И с нами уже ничего не случится…

— Нет, нет. Кто же уезжает, не попрощавшись с людьми, что за манера! Отпуск — ладно. Но уезжать из Парижа? Нет, нет. А наша квартира? Наша мебель? А консьержка? Ты об этом подумал?

— В Женеве мы начнем новую жизнь, папа. Нам будет хорошо. Главное — быть вместе.

— Я тебе говорил, что нас обокрали, милый? А этой уродине консьержке было все до лампочки. Только и сказала: “А-а!” У меня кровь в жилах застыла! Пусть не думает, зараза, что я стану ее поздравлять.

— Папа! — крикнул Пэл.

Отец сидел спиной, и сын повернул его лицо к себе, чтобы посмотрел на него, чтобы понял. И увидел, что щеки старика мокры от слез.

— Папа, надо уезжать из Парижа.

— Зачем ты приезжал, если сразу уезжаешь? — спросил отец.

— Да чтобы уехать вместе с тобой! Чтобы быть вместе! Какая разница, куда мы едем, лишь бы мы были вместе! Потому что ты — мой отец, а я — твой сын!

— Поль-Эмиль, не надо было тебе приезжать…

Пэл, усталый, издерганный, не знал, что ему теперь делать.

— Не будем ссориться, мой мальчик, мой красивый мальчик… Пошли, пойдем домой.

— Не могу. Это опасно. Слишком опасно. Нам надо уехать. Ты не понимаешь? Нам надо уехать!

Сын был в отчаянии. Он спрашивал себя, не свихнулся ли отец из-за того, что он его бросил. И, не зная, как еще убедить отца, выдал тайну. Его, одного из лучших, самых скрытных агентов, одолели демоны одиночества. Сыновья не бросают отцов. Сыновья, покидающие отцов, никогда не станут людьми. И он заговорил: в его глазах это был единственный способ заставить отца уяснить всю тяжесть положения.

— Папа, когда я уехал… два года назад… помнишь?

— Да…

— Папа, я поехал в Лондон. Я не поехал в Женеву, я не работал в банке. Я агент британских спецслужб. Мне нельзя здесь оставаться, нам нельзя встречаться. Война надвигается, скоро случится кое-что серьезное… Не могу тебе сказать… Но если союзники дойдут до Парижа, я боюсь худшего… А это уже скоро… Будут страшные бои, папа… Немцы, наверно, сотрут город с лица земли. Скоро здесь будут одни развалины.

Но отец уже не слушал. Он уловил только слова “британские спецслужбы”. Его сын, его красавец сын, его чудесный сын был агентом британских спецслужб. Героем войны. Повисла долгая пауза. Они молчали, наверно, целый час. Первым заговорил отец. Он смирился.

— Будь спокоен, мой мальчик, я уеду с тобой.

Пэл облегченно вздохнул.

— Спасибо, папа.

— Поначалу будет трудно, но мы будем вместе.

— Да, папа.

— И потом, Женева — красивый город. Большие дворцы и всякое такое.

Они еще помолчали.

— Но давай уедем завтра. Умоляю, Поль-Эмиль, — завтра! Чтобы я успел вернуться домой, попрощаться с вещами, с комнатами, собрать чемодан. Завтра — это же пустяки. Такое маленькое слово “завтра”. Едва слышное. Приходи завтра в полдень обедать. Зайди хоть раз взглянуть на квартиру. Пообедаем там в последний раз. Хорошим мясом, как ты любишь. А потом сразу уедем.

Пэл не раздумывал. Он прекрасно мог подождать лишний день. Завтра в полдень он придет на улицу Бак. Почему бы не зайти, ведь они больше туда не вернутся. Они будут сидеть в поезде, который в 14.00 отправится в Лион. Во вторник отец будет в Женеве.

— Ладно, пообедаем, — улыбнулся Пэл. — Уедем завтра.

Они крепко обнялись.

* * *

Кунцер сидел за рулем машины на улице, упирающейся под прямым углом в Елисейские Поля, и вертел в руках открытку. Анализ ничего не дал. Специалисты абвера высказались однозначно. Просто открытка, никакого кода, никакого сообщения, никаких симпатических чернил. С его визита на улицу Бак прошло недели две, других зацепок у него не было. Старик подал заявление о краже четыре дня спустя. Через четыре дня. Украденные вещи? “Открытка”, — написал он. Полная бессмыслица… Если только… Внезапно его пронзила мысль, и все сразу прояснилось. Как же он раньше не понял! Он поскорей набросал на бумажке схему в подтверждение своей догадки: девушка из Сопротивления, с оружием, по поручению британских спецслужб доставляла пустячные открытки безобидному старику. Открытки писал его сын, в этом не было сомнений. Значит, сын — английский агент. Это же очевидно! Английский агент имел неосторожность писать отцу, подавать о себе весточку! Совершенно необходимо заполучить этого сына, но где он может быть? Девица возила для него почту из Лиона, он мог скрываться где угодно во Франции. На данный момент он уверен лишь в двух вещах: отец ничего не знает, а девица сказала ему все. Он передал ее гестапо, на улицу де Соссе, 11. Ее там опять допрашивали. Бедная милая малышка Катя! Не хотелось думать, как ее били. Он пару раз звонил в гестапо, спросить, не заговорила ли она, но главным образом выяснить, что с ней. Узнал, что они выезжали к ее родителям в Лион, и родители тоже арестованы — просто так. Гестапо иногда так делало. И он подумал, что, если девушка ничего не знает, единственная его зацепка — отец. Отец был слабым местом сына.

Дверца машины открылась, оторвав Кунцера от его мыслей. Явился один из его информаторов. Он всегда сажал его здесь в машину и во время разговора колесил по улицам. Он нажал на газ.

— Надеюсь, у вас ценные сведения, — обратился Кунцер к человеку, сидевшему рядом.

Тот почтительно снял шляпу, явно нервничая.

— В Париж прибыли английские агенты, — сказал Гайо.

41

Пэл вернулся на конспиративную квартиру без особых предосторожностей. Он был в смятении. Все пошло не так, как он себе представлял. Что делать завтра, если отец снова не захочет уезжать? Бросить его, предоставить собственной участи? Увезти насильно? Остаться с ним и защищать его? Он ничего не понимал. Его учили сопротивляться немцам, но не научили бунтовать против собственного отца.

Он повернул ключ в замке и толкнул дверь. Услышал голос Фарона, тот бежал к нему, что-то говорил, но Сын, погруженный в свои мысли, не слушал. До него смутно дошло, что Фарон твердит про опасность, про комендантский час, что не надо возвращаться так поздно, что ночь — время мародеров, а мародеров задерживают. Тут Пэл взглянул на часы: оказывается, уже поздно. Он ходил несколько часов. В это время они с отцом могли уже быть в Лионе. Они уедут только завтра к этому времени, да хранит их Господь.

Фарон хлопал его по плечам:

— Все в порядке, Пэл?

— В порядке.

Вид у великана был игривый.

— Пианист прибыл… Черт возьми, вот тебе сюрприз…

— А-а, — только и ответил Пэл.

— Как это “а-а”? В гостиной он, в гостиной. Иди посмотри… Иди-иди!

Пэл послушно направился в гостиную. Он никого не хотел видеть, но, похоже, для Фарона это было очень важно. Он вошел.

Она в нетерпении сидела на диване. Пианистом была Лора.

* * *

Они даже не представляли, что можно так целоваться. Какая радость, какая радость эта нечаянная встреча! Они смеялись от счастья и снова покрывали друг друга поцелуями, словно не могли насытиться, — долгими, покороче, крепкими и мимолетными. Они снова были живыми.

Фарон предоставил им спальню, а сам устроился в гостиной на диване. И они провели ночь вместе, прижавшись друг к другу. Поспать не успели, спать — это неважно. Это была их самая прекрасная ночь. Лора все время смеялась, а Пэл повторял: “Вот видишь, как я тебя люблю! Вот видишь, я сдержал обещание!” И она прижималась к нему, обнимала изо всех сил. Войны больше не существовало.

— Лора, надо помечтать. Толстяк говорит, что мечтать — значит жить.

Она, положив голову ему на грудь, захлопала в ладоши.

— Давай помечтаем! Давай скорей!

Тень на потолке походила на карту Европы. Они решили уехать.

— Смотри, мы можем отправиться вон туда. В Швецию. На самом верху, на самом севере. Там озера, огромные леса, а главное, никого нет.

— Только не на север, — взмолилась Лора. — Север слишком северный.

— Не на север. А куда ты хочешь? Скажи, и я поеду за тобой. Поеду все равно куда.

Она поцеловала его. В углу на потолке они нашли карту мира, потом карту Америки.

— Хочу в Америку! — воскликнула она. — Поедем в Америку! Поедем скорей, эта война, по-моему, никогда не кончится.

Они стали смотреть на Америку.

— Хочу в Калифорнию, там солнце, — сказала Лора. — Или нет, в Бостон, там университет. Да, в Бостон. Но иногда там бывает холодно.

— В холод мы будем вместе.

Она улыбнулась.

— Значит, в Бостон. Расскажи мне, Пэл, расскажи про то, что будет в Бостоне.

Сын заговорил нараспев, как сказитель:

— В Бостоне мы будем счастливы. Станем жить в красном кирпичном доме с детьми и собакой. Жоржем.

— Жорж — это кто-то из наших детей?

— Нет, это собака. Славный пес, клубок шерсти и нежности. Когда он станет совсем старый и умрет, мы похороним его в саду. И оплачем, как мы оплакивали людей.

— Не надо про смерть пса, это слишком грустно! Расскажи про детей! Они будут красивые?

— Это будут самые красивые дети на свете. У нас будет красивая семья, большая семья. И больше не будет ни войны, ни немцев.

Они помолчали.

— Пэл!

— Да?

— Я хочу уехать.

— Я тоже.

— Нет, я хочу вправду уехать. Давай сбежим! Дезертируем! Мы и так много сделали! Отдали им два года, пора снова начинать жить.

— А как?

— Прямо отсюда, по одному из каналов. Скажем, что нас раскрыли и мы возвращаемся в Англию. А сами тайком отправимся в Портсмут и сядем на теплоход до Нью-Йорка. У нас в банке сбережения, на билеты хватит выше крыши. Да и на обустройство останется.

Пэл на миг задумался. Почему бы не уехать? Из-за отца. Он никогда не бросит отца. Но в Женеве тот будет в безопасности. Или можно взять его с собой в Америку. Он подарит ему билет на теплоход в каюту первого класса! Отличный будет подарок! Подарок за те его два дня рождения, что он пропустил. Да, они уедут все вместе, спрячутся в Америке. Чтобы любить друг друга. А если отец не захочет ехать? Завтра он предложит ему Женеву или Америку на выбор. Может, это и есть бунт.

Пэл посмотрел Лоре прямо в глаза. Какие у нее прекрасные глаза.

— Завтра мне надо уехать, — сказал он. — На два-три дня, обязательно надо. Самое большее через четыре дня я вернусь. Тогда все решим про отъезд.

Вот, завтра он пойдет к отцу и скажет: либо Женева, либо Америка.

— Возвращайся скорее! — взмолилась Лора.

— Обещаю.

— Обещай еще. Обещай любить меня, как обещал в Лондоне. Это было так красиво, я всегда буду помнить эти слова. Всегда.

— Я буду любить тебя. Каждый день. Всю жизнь. Всегда. В дни войны и в дни мира. Я буду любить тебя.

— Ты забыл: “Каждую ночь. Утром и вечером, на рассвете и в сумерках”.

Он улыбнулся — она не забыла ни единого слова. А ведь он произнес их всего один раз.

— Каждую ночь. Утром и вечером, на рассвете и в сумерках. В дни войны и в дни мира. Я буду любить тебя, — поправился он.

Они снова обнялись, надолго, и наконец уснули. Счастливые.

42

Отец готовил обед. Чемодан он уже собрал, совсем маленький чемоданчик, только самое необходимое: зубная щетка, пижама, хороший роман, колбаса на дорогу, трубка и кое-какая одежда. Ему было жаль уезжать, словно вор. Но так надо, так сказал Поль-Эмиль. Часы на стене показывали одиннадцать.

* * *

Если сын — один из агентов УСО в Париже, он зайдет к отцу. Кунцер был в этом глубоко убежден. Из-за открыток и еще потому, что это единственная ниточка. Гайо сказал, что связывался с неким Фароном, особо опасным агентом, тот готовит в Париже масштабный теракт. Никаких внятных сведений об этом Фароне у него не было, тот на редкость подозрителен, но если он найдет сына, то наверняка доберется до всей ячейки террористов и сорвет их планы. Время не ждет, на кону человеческие жизни. Со вчерашнего дня он с двумя другими агентами дежурил в машине на улице Бак, напротив входа в дом. Теперь это лишь вопрос времени. Конечно, этот Поль-Эмиль мог быть уже в квартире. Но если тот слишком долго не покажется, он устроит обыск.

Кунцер разглядывал редких прохожих. Он видел фото сына и прекрасно запомнил его лицо.

* * *

Пэл шел вверх по улице Бак с чемоданом. Посмотрел на часы: две минуты двенадцатого. Через три часа они будут сидеть в поезде. Он спешил. Ускорил шаг и подошел к дверям дома. Он думал о Лоре: вернется за ней, и они уедут навсегда. Хватит с него УСО. Война — это не для него.

Он переступил порог, почти не таясь, только бросил быстрый взгляд на улицу — все было спокойно. Шагая по узкому коридору, ведущему к лестнице и во внутренний двор, где висели почтовые ящики, он на миг остановился прямо перед каморкой консьержки и втянул носом воздух — знакомый домашний запах. Внезапно за его спиной раздались быстрые шаги.

— Поль-Эмиль?

Он вздрогнул и обернулся. Вслед за ним в здание вошел какой-то мужчина — красивый, долговязый, элегантный. В руке у него был люгер, и он держал его на мушке.

— Поль-Эмиль, — снова произнес произнес мужчина. — Я уж отчаялся вас повидать.

Кто это? Гестапо? Говорит совсем без акцента. Пэл огляделся: сбежать невозможно. Заперт в тесном коридоре. В паре шагов дверь в чулан, но из чулана не выйти. Внутренний двор? Там тупик. Кинуться вверх по лестнице? Бесполезно, тот его не упустит; единственный выход — парадная дверь. Обезоружить его? Он стоит слишком далеко, нечего и пытаться.

— Сохраняйте спокойствие, — произнес мужчина. — Я из полиции.

Из-за спины человека с люгером вынырнули еще двое в костюмах, и тот сказал им что-то по-немецки. Немцы. Пэл в панике пытался рассуждать: надо сотрудничать, изображать удивление. Главное, не показывать страха, быть может, это обычная проверка. Может, отправляют на принудительные работы, он как раз подходит по возрасту. Да, наверно, это СОТ — Служба обязательного труда. Только без паники. Не возбудить подозрения. Завтра потребуют явиться в комиссариат, но завтра его уже здесь не будет. Главное — сохранять спокойствие: он знал, как себя вести, для того его и учили.

Два костюма подошли к Пэлу. Тот не двигался с места.

— В чем дело, господа? — спросил он совершенно равнодушно.

Вместо ответа они спокойно, не жестко взяли его за предплечья, обыскали — при нем ничего не было — и подвели к человеку с люгером. Тот указал на чулан, выходящий в коридор, они втолкнули туда Сына и встали в дверях, перекрыв выход. У Пэла задрожали ноги, но он старался держаться.

— Да что вам от меня нужно? — слегка раздраженно повторил Сын.

Первый мужчина убрал пистолет и тоже вошел в чулан.

— Поль-Эмиль, я агент Вернер Кунцер, Группа III абвера. По моим сведениям, вы британский агент.

Вид у этого Кунцера с его безупречным французским был мирный, но решительный.

— Я вас не понимаю, месье, — ответил Пэл.

Голос у него сорвался. Ему уже не удавалось подавлять страх. Абвер, худший из кошмаров. Его схватил абвер. Откуда этот Кунцер знает, как его зовут? Нет, этого не может быть, это дурной сон. Что он наделал, господи, что он наделал? Что с ним будет — и что будет с отцом?

— Так и думал, что вы станете запираться, — смиренно произнес Кунцер.

Пэл промолчал, и Кунцер поморщился. Он знал, что время не ждет. Когда запланирована диверсия? Какова ее мишень? Быть может, Пэл — разведчик, которого послали другие агенты? И скоро они тоже появятся здесь? Может, квартира отца — место подпольной встречи? Ему нужны ответы, как можно скорее, сейчас. У него нет времени ехать обратно в “Лютецию”, раздумывать или избивать. Глядя Пэлу в глаза, он, все так же не повышая голоса, продолжал свой монолог.

— Я не буду вас пытать, Поль-Эмиль. Даже пробовать не стану, у меня нет на это ни времени, ни сил. Но если вы заговорите, я не трону вашего отца. Ведь ваш отец живет здесь, на втором этаже, верно? Славный старичок, очень милый, вы еще ему писали красивые открытки. Если вы заговорите, он меня не увидит, и никого не увидит. Будет спокойно жить своей жизнью. Без всяких проблем. Никаких проблем, никогда, слышите? И если ему что-то понадобится, любая мелочь, лампочка перегорит, я сделаю так, чтобы ему ее поменяли.

Кунцер замолчал, надолго. У Пэла перехватило дыхание. Что он наделал, господи, зачем пришел сюда? Немец заговорил снова:

— Но если вы будете молчать, дорогой Поль-Эмиль, если станете запираться, клянусь жизнью, я приду за вашим отцом, за вашим милым папочкой. Клянусь, он у меня будет терпеть самые страшные муки, какие только может вынести человек, целыми днями, неделями. Я нашлю на него огонь и всех чертей ада, напущу на него гестапо и самых жестоких палачей, а потом отправлю в Польшу, в лагерь, и он будет медленно, тяжко умирать от холода, голода и побоев. Клянусь жизнью: если вы не заговорите, ваш отец вообще перестанет быть человеком. Он даже тенью не будет. Он превратится в ничто.

Пэл дрожал от ужаса. Ноги у него подкашивались. Его чуть не вырвало, он сдержался. Только не отца. Пусть ломают его, но только не отца. Что угодно, только не отца.

— Да. Да… Я английский агент.

Кунцер кивнул.

— Это мне и так известно. Еще я знаю, что в Париже вы не один. Здесь. Сейчас. Знаю, что готовится крупная операция: ищут людей и пластит, да?

На лице его промелькнула улыбка, потом он снова посерьезнел.

— Я хочу знать, Поль-Эмиль, где остальные агенты. Только ответ на этот вопрос может спасти вашего отца.

— Я один. Я приехал один. Клянусь.

— Лжете, — спокойно произнес Кунцер, немедленно влепив ему увесистую пощечину.

Пэл вскрикнул, и Кунцер вздрогнул от отвращения — право, он не любил бить.

— Вы лжете, Поль-Эмиль, а у меня нет на это времени. Вы и так наделали слишком много зла. Я должен вас остановить. Говорите, где остальные.

Пэл всхлипнул. Ему хотелось к отцу. Но с отцом покончено. Он хотел спасти всех, а теперь должен решать судьбу Фарона, Лоры и отца. Сказать, кто будет жить, а кто умрет. Не будет никакой Женевы, не будет никакой Америки.

— У меня мало времени, Поль-Эмиль… — нетерпеливо произнес Кунцер.

— Мне надо подумать…

— Знаю я эти штучки. Ни у кого нет времени. Ни у вас, ни у нас. Ни у кого.

— Берите меня, отправляйте в свои лагеря. Рвите меня, как бумагу!

— Нет-нет. Не вас, вашего отца. Его будут пытать, пока у него не иссякнут слезы. Пока не иссякнут слезы, слышите? А потом лагеря в Польше, до самой смерти.

— Умоляю, возьмите меня! Берите меня!

— Вас я заберу так или иначе, Поль-Эмиль. Но вы можете спасти отца. Если вы заговорите, с ним не случится ничего плохого. Никогда. Его судьба в ваших руках. Он дал вам жизнь. Вы его должник. Дайте ему жизнь, а не смерть. Пожалуйста.

Пэл плакал.

— Выбирайте! Выбирайте, Поль-Эмиль!

Пэл молчал.

— Выбирайте! Выбирайте!

Кунцер бил его по лицу.

— Выбирайте! Выбирайте!

Пэл не отвечал, и Кунцер продолжал бить, как зверь. Он был зверем. Они сделали из него животное. Он бил изо всех сил, ладонями, кулаками. Пэл, скорчившись, вскрикивал. И Кунцер бил снова: видел словно со стороны, как бьет этого мальчишку.

— Выбирайте! Выбирайте! Последний шанс! Выберите спасение отца, ради Бога! Спасите того, кто дал вам жизнь! Последний шанс! Последний шанс!

И снова удары. Еще сильнее.

— Выбирайте! Выбирайте!

Пэл кричал. “Что делать? Господи, если ты существуешь, направь меня”, — думал Сын, истекая кровью, под градом ударов.

— Выбирайте! Последний шанс! Последний шанс, слышите?

— Я выбираю отца! — в слезах вскричал Пэл. — Отца!

Удары прекратились.

— Поклянитесь! — в отчаянии взмолился Пэл. — Поклянитесь защитить отца. Клянитесь, черт возьми! Клянитесь!

— Клянусь вам, Поль-Эмиль. Разумеется, если ваши сведения точны.

Пэл рухнул на влажный пол. Оцепеневший. С окровавленным лицом.

— Они точны. Третий округ. Там конспиративная квартира.

Кунцер помог Сыну подняться. Протянул ему блокнот и карандаш. Голос у него потеплел:

— Адрес. Пишите адрес.

Сын покорно написал.

— Ваш отец будет жить, — шепнул ему на ухо Кунцер. — У вас хватило сыновнего мужества. Вы хороший сын. Храни вас Бог.

Двое агентов бесцеремонно схватили Пэла, надели на него наручники и увели. В машине, по дороге в “Лютецию”, он, прислонившись головой к стеклу, надеялся только на одно: до самого конца войны Букмастер при каждом удобном случае будет писать отцу:

Дорогой месье, не волнуйтесь. Хорошие новости.

До конца войны. И всегда.

Он думал о том, что неотступно преследовало его: главная опасность для людей — это люди. Это он. И плакал, выплакивал все свои слезы. Он снова был ребенком.

* * *

Половина двенадцатого. Абвер уже оцепил дом в третьем округе. Люди были на всех этажах. Немецкие агенты кувалдой вышибли дверь конспиративной квартиры. Внутри были Фарон и Лора.

* * *

Отец на улице Бак суетился, любовно готовил обед. Такой обед нельзя испортить. Их последний обед.

Часы пробили полдень. Он стал спешно приводить себя в порядок перед приходом сына. Причесался, побрызгался духами. Он много думал: он был рад уехать в Женеву. Вчера он был невежлив, надо извиниться перед сыном. Он отдаст ему свои золотые карманные часы. Его сын — британский агент! С ума сойти. Он улыбался от счастья. Он самый гордый отец в мире.

Половина первого. Поля-Эмиля все нет. Отец сел на стул, очень прямо, стараясь не помять костюм. И стал ждать. Он не знал, что проживет еще долго.

* * *

Пэл сквозь стекло автомобиля в последний раз смотрел на Париж. Ведь он ехал на смерть. Для храбрости повторял про себя свои стихи. Но уже не помнил их наизусть. И плакал при мысли о том, чего с ними со всеми уже никогда не будет.

Часть третья

43

Она плакала.

Небо было черное, давящее, предвечерний свет превратился в мрачную тьму. Из дальних туч тянулся к земле водяной занавес, но над поместьем дождя еще не было. Гроза приближалась, скоро разбушуются все стихии. Она была великолепна — в черном платье, с перламутровыми жемчужинами в ушах; громадный Толстяк в темном костюме держал над ней большой зонт. Она плакала.

Она плакала навзрыд, всей душой и всем телом. Разбитая болью, обезумевшая от горя, снедаемая неодолимым отчаянием. Его больше нет и не будет никогда.

Она плакала. Ей никогда не было так плохо. Разрушительная скорбь, тягчайшая, высшая пытка — пытка, что не кончится никогда, она знала. Пройдет время, но она не забудет. Она никогда его не забудет. У нее больше не будет мужчин, не будет никого. Пройдет время, но она не перестанет его любить. Никогда.

Она плакала. Ей казалось, что она никогда не сможет перевести дыхание: у нее уже не было сил, но она все плакала, то раздавленная, то исполненная ярости. Дерьмовый Бог, ничтожный Бог, Бог бошей и горя. Что мы такого сделали, что ты так на нас гневаешься?

На лужайке поместья Дойлов-старших в Сассексе перед той самой усадьбой серого камня, где должна была проходить свадьба Лоры и Пэла, все оплакивали смерть Сына и Фарона.

Теперь был декабрь. С налета абвера на конспиративную квартиру в третьем округе прошло два месяца. Они стояли вокруг фонтана — Станислас, Толстяк, Клод, Лора, Франс, Дуглас Риар Митчелл и Адольф Дофф Штайн.

Известие об их казни в тюрьме Шерш-Миди пришло в конце октября. Но Лора непременно хотела дождаться возвращения и увольнительной каждого, хотела собрать их вместе. Доффа и Риара пригласил Станислас, с которым они были знакомы по Бейкер-стрит. Они присоединились к церемонии.

Они стояли на холоде молча, прямо, достойно. Крошечные фигурки перед огромным домом. Крошечные перед горем. Крошечные перед миром. Не было тел, не было могилы, была лишь память живых, стоявших полукругом у фонтана — как раз там, где должны были танцевать гости на свадьбе…

Проклятая жизнь, проклятые мечты. Клод вполголоса читал молитвы, повернувшись к большому пруду, словно для того, чтобы его слова разлетелись во все уголки земли. Читал шепотом, чтобы не досаждать неверующим. Он уже давно перестал их осуждать.

* * *

О смерти обоих агентов Лоре сообщил Станислас. С тех пор она каждый день думала о Фароне, который ее спас, вновь и вновь переживала тот проклятый октябрьский день в Париже.

Они сидели на кухне конспиративной квартиры. Было около полудня. Пэл ушел без чего-то одиннадцать, особенно изящно одетый. Она готовила еду в надежде, что он еще зайдет, что они пообедают вместе. С утра у него был странный вид — может, волновался, что вернулся в Париж. Какая разница, скоро они вместе уедут, через два дня он заедет за ней. Два дня. Она считала каждую секунду. Думала об их доме в Бостоне, о будущих детях, таких красивых детях. И о собаке Жорже. Посмеивалась, вспоминая кличку собаки. Надеялась, что Пэл согласится на другую. Жорж — не собачье имя. Да и будет ли у них вообще собака? К собакам привязываешься, а они потом умирают.

На кухню, привлеченный вкусными запахами, вышел Фарон; сам он обычно довольствовался меню “консервы-прямо-из-банки”. Фарон был какой-то не такой, как прежде; она никак не могла понять, в чем дело. Может, новая стрижка? Нет, тут что-то другое.

— Ты вроде изменился, — сказала она, медленно помешивая в кастрюле.

Он пожал плечами.

— У меня новые заботы.

— Женщина?

— Нет. Операция.

Она усмехнулась:

— Могла бы догадаться. И какая?

— Не могу тебе сказать…

Она состроила любопытную гримаску:

— Давай, рассказывай! В конце концов, я твоя радистка. И какая радистка! Лучшая из лучших!

Он улыбнулся. Отлучился на миг, вернулся с картонной папкой и разложил на кухонном столе документы.

– “Лютеция”. Скоро ее взорву.

Она вытаращила глаза:

— Это задание такое?

— Об этом не волнуйся. Лондон предупредим в свое время.

Он показал план здания и стал объяснять.

— Они довольно хорошо защищены от атаки извне. На окнах деревянные ставни, решетка у входной двери, вышка наблюдения… Значит, надо действовать изнутри, проникнуть, быть может, через пивную, она открыта для публики, или выдать себя за служащего отеля и заложить заряды в узловых точках. На первом этаже, а лучше в подвале. И снести все здание.

— А как это сделать?

Он вздохнул.

— Пока не знаю. Лучше всего заиметь сообщников внутри. Ничего невозможного, все служащие — французы. Но нам нужно по крайней мере триста кило взрывчатки.

Они внимательно разглядывала фотографии, заметки и схемы. Фарон проделал огромную работу. Она положила руку ему на плечо, и он почувствовал себя счастливым.

А потом вдруг настал ужас — глухой шум и страшные удары в дверь. Ее пытались выбить.

— Черт! — крикнул Фарон, бросаясь в прихожую.

Толстая балка, которую он сам закреплял, не дала двери распахнуться с первого удара, но он знал, что эта баррикада продержится недолго. Он устроил ее, когда был один: в случае нападения ему хватило бы времени сбежать через второй выход — тот, что делал его квартиру таким надежным местом. Но теперь их было двое.

Второй удар в дверь. Следующего ни засовы, ни балка и петли не выдержат. На лестнице гремели яростные вопли на немецком. Фарон схватился за браунинг на поясе, думал было стрелять через дверь. Бесполезно. Положение было отчаянное. Он обернулся к Лоре:

— Быстро в спальню. Лезь через балкон, как я вчера показывал!

— А ты?

— Иди! Потом встретимся.

— Где?

— Метро “Мезон-Бланш”, на платформе, в четыре часа.

Она побежала в спальню, с балкона легко добралась до окна на лестничной клетке соседнего здания, спустилась к выходу и оказалась на бульваре. Тремя этажами выше дверь квартиры поддалась: немецкие агенты, дежурившие на тротуаре, сосредоточились на атаке и не подозревали, что два дома могут сообщаться; они не обратили никакого внимания на красивую молодую женщину, которая растворилась в толпе зевак и ушла не оглядываясь.

Фарон остался. После третьего удара тарана дверь поддалась. Он спокойно ждал в коридоре. Он не успел убрать планы диверсии. Тем хуже. Он знал, что умрет, еще в Лондоне знал. Он был готов. И, чтобы не потерять ни капли мужества, читал нараспев стихи Пэла.

Пусть откроется мне путь моих слез,

Мне, души своей мастеровому.

Он не ушел. В его правой руке был уже не браунинг, а крест Клода. Если немцы здесь, значит, им известно, что квартира не пустует: если они никого не найдут, то оцепят весь квартал и без труда задержат их обоих. Его и Лору. Он не хотел, чтобы схватили Лору. Только не Лору. Вряд ли они знают, что он здесь не один, и, обнаружив его в квартире, не станут ее искать. По крайней мере сразу. У нее будет время уйти. Далеко.

Не боюсь ни зверей, ни людей,

Ни зимы, ни мороза, ни ветра.

Он не ушел. Его жизнь в обмен на жизнь Лоры. Да, он любил ее. Кто бы не влюбился в Лору? Они все ее любили, быть может, сами того не зная. Уже в Уонборо они все любили ее. Такую нежную, такую красивую. Что с ней сделают немцы, если поймают? То же, что и со всеми, — будут мучить так, что смерть покажется избавлением. Никто не вправе тронуть Лору. Да, он уже два года любил ее.

В день, когда уйду в леса теней, ненависти и страха,

Да простятся мне блужданья мои, да простятся заблужденья,

Ведь я лишь маленький путник,

Лишь ветра прах, лишь пыль времен.

Он не ушел. Он стоял у двери, крепко прижимая к себе крест Клода. Поцеловал его ревностно, благочестиво. И закрыл глаза. “Помоги мне, Господи, — прошептал он, — защити меня, грешного, я скоро умру”. Ему хотелось молиться лучше, но он не знал ни одной молитвы. Только стихи Сына. И он читал их — слова не имеют значения, Господь поймет: “Теперь вверяю себя Тебе”. Ох, как дурно он себя вел, и со своими, и со всеми; да отпустит смерть ему грехи. А лис Толстяка? Примет ли его Господь, невзирая на убитого лиса? Перед его глазами до сих пор стояло лицо Толстяка, когда он вошел в спальню с тушкой, — лицо, полное недоумения, ужаса и печали. Вот какие чувства он к себе внушал. Да простит его Господь, во времена лиса он еще не был человеком. И он, целуя крест, думал о Клоде, думал изо всех сил, потому что ему было страшно.

Мне страшно.

Мне страшно.

Мы — последние люди,

И сердцам нашим в ярости недолго осталось биться.

Дверь рухнула.

* * *

Она поняла, когда подошла к метро “Мезон-Бланш”. Станция была закрыта: службы гражданской обороны превратили ее в бомбоубежище на случай налетов. Герой Фарон спас ее из адского пламени.

Растерянная, напуганная, она убежала, повинуясь инстинкту самосохранения. Она не знала, как связаться с Гайо, Фарон не успел ей сказать. Он жил в Сен-Клу, но как найти человека, даже не зная его настоящего имени? Поначалу думала вернуться к Эрве, на Север, но туда так далеко. В конце концов она поехала в Руан, к тем огородникам, что отвозили ее несколько дней назад. Жили они на окраине города, адрес она помнила. Славная бездетная чета лет пятидесяти, самоотверженные люди. К вечеру она добралась до их дома. Но в каком состоянии…

Они пришли в ужас, увидев ее у дверей — измотанную, не помнящую себя от страха. Жена долго возилась с ней, приготовила ванну, накормила. Оставшись на миг одна на кухне, Лора слышала, как та шепнула мужу в коридоре: “Боже, ведь она еще совсем ребенок! Присылают все моложе и моложе”.

Муж связался с Эрве, тот попросил привезти Лору к нему, а он переправит ее в Лондон. Супруги отвезли ее на своем фургоне, среди ящиков с яблоками. И жена по дороге сказала ей: “Не возвращайся больше во Францию. Забудь все, что здесь случилось”.

В Лондоне Лорой занялось УСО. Ее несколько раз допрашивали. Она совсем сникла. Что с Фароном? Что с Пэлом? Только бы он не вернулся в Париж, только бы не зашел в квартиру… Наверно, ему сообщили о налете абвера, он скрылся, вернется прямо в Лондон, они встретятся. Ее переполняла надежда. Станисласу, каждый день навещавшему ее у родителей, куда она вернулась, не удавалось добыть никакой информации. А потом, в конце октября, они узнали ужасную новость.

* * *

Теперь они были в большой гостиной поместья, смотрели в огромные окна на хлещущие струи дождя. Франс принесла чай, они расселись в глубокие кресла.

— Как вы познакомились с Пэлом? — спросил Клод Риара и Доффа.

— Работали вместе. На первом его задании, — ответил Дофф.

Они помолчали. Потом Риар стал рассказывать, тепло, неторопливо. С волнением говорил о Берне, о первых днях Пэла как агента. И каждый рассказал о том хорошем, что пережил вместе с ним.

Снова молчание.

— Может, сходим за Лорой? — спросила Франс.

— Не стоит ее беспокоить, — отозвался Кей. — По-моему, ей надо побыть одной.

Она стояла на улице. Церемония давно закончилась, а она по-прежнему стояла у фонтана, где были отданы последние почести, — одинокая, красивая как никогда. Только верный держатель зонта с заплаканным лицом остался с ней, защищая ее от бури. Порыв ветра вырвал прядь из аккуратно собранных волос, она не шевельнулась. Руки ее лежали на животе. Она подняла глаза к истерзанному небу. Она была беременна.

44

В УСО не находили объяснений ни аресту Пэла и Фарона, ни тем более присутствию Пэла в Париже, при том что его высадили на Юге, и наличию квартиры, не утвержденной штабом Секции F. Делом занялась контрразведка — подозревали измену. Не к добру это все: в Сопротивлении много двойных агентов, состоявших на содержании у немцев. Ближайшие месяцы имели решающее значение: союзникам во Франции как никогда понадобится поддержка ячеек, которые УСО посредством французских секций всеми силами создавало целых четыре года. Большую часть 1943 года Секция F демонстрировала успех за успехом, зато в ноябре и декабре последовали серьезные провалы: гестапо раскрыло важные ячейки в долине Луары, в Жиронде и в Парижском регионе, провело массовые аресты и захватило большое количество оружия. В придачу уже несколько недель на юге Англии бушевали сильные грозы, вылеты часто откладывались, а значит, задерживалась и доставка грузов. Год завершался хуже некуда.

Станислас как офицер Генерального штаба с конца августа трудился на Бейкер-стрит, участвовал в разработке секретнейшей операции “Оверлорд” — наступления союзнических сил во Франции. Высадки с моря. Он входил в группу, получившую название УСО/УС и объединявшую УСО и УСС, Управление американских стратегических служб. В преддверии высадки они готовили совместную операцию, целью которой было облегчить вступление союзных войск на французскую территорию. В то время Станислас называл имя Фарона в числе кандидатов в отряд специального назначения.

Старый летчик был очень занят на своей новой должности. “Оверлорд” была сопряжена с неимоверными сложностями: во всех кабинетах встревоженные лица озадаченно склонялись над картами, кое-кто сомневался в разумности высадки. Не лучше ли по-прежнему изматывать противника бомбежками, менее затратными с точки зрения человеческих жизней? Возвращаясь к себе на Найтсбридж-роуд, он думал об этом без конца до самого следующего дня. Союзники не имели права на ошибку, а Секции F и RF, действующие во Франции, были жизненно необходимы для удачного развертывания высадки. Ячейки Сопротивления должны были задерживать немецкие подкрепления и, конечно, поставлять ценные стратегические данные. Станислас уже знал, какое будущее ждет его молодых друзей, но не мог рассказать об этом кому бы то ни было.

Кей вольется в союзническую, совместную с УСС, группу на Северо-Востоке, задачей которой будет поддержка американских войск.

Клода-кюре вскоре отправят на юг Франции вместо Пэла. Теперь он проходил подготовку на Портман-сквер, его должны переправить в ближайшие недели.

Толстяка распределили в одну из групп черной пропаганды.

Что до Лоры, то на нее пока приказа не поступало из-за гибели Пэла: прежде чем вернуться на местность, ей предстояло пройти психиатрическое освидетельствование — такова процедура. Провести это время в Челси она не захотела, предпочла быть рядом со своими, с теми, кто напоминал ей Пэла, — с Толстяком, Клодом, Кеем, Станисласом. Она попросила разрешения переехать в Блумсбери, в комнату Пэла. В квартире поднялась суматоха: трое ее обитателей с помощью Доффа и Станисласа вычистили каждый уголок, нужно было принять ее как следует. Повесили новые шторы, отмыли все, вплоть до встроенных шкафов, а Клод заменил увядшие цветы.

Когда Лора подъехала к дому, Кей, Толстяк и Клод ждали ее на тротуаре. Кей заранее всех проинструктировал: теперь надо вести себя прилично. Не разгуливать в нижнем белье, не рассказывать похабные истории, не оставлять полные пепельницы в гостиной, а главное, ни словом не упоминать Пэла. Только если сама заговорит.

Она распаковала свои тяжелые чемоданы в комнате любимого. Толстяк, ни на шаг не отходивший от нее, стоял в дверном проеме и смотрел.

— Тебе не обязательно спать здесь, — сказал он. — Из-за тяжелых воспоминаний. Хочешь, бери мою спальню или спальню Клода. У Клода она побольше.

Она с улыбкой поблагодарила его, потом подошла и скорбно прислонилась головой к его огромному плечу.

— Какие тяжелые воспоминания? — прошептала она. — Нет никаких тяжелых воспоминаний. Только печаль.

* * *

Печаль. Больше у них не осталось ничего. Все были подавлены.

Толстяк вдобавок к собственному горю нес и горе Лоры, он не мог видеть ее такой убитой. Других она могла обмануть, сделать вид, что никогда не сломается. Но по ночам, когда она оставалась одна, когда не нужно было ни перед кем делать вид, она не спала. Толстяк, живший в соседней комнате, знал это: лежа в кровати, он ловил затаенное, едва слышное рыдание, полное неодолимой печали. Песнь скорби. Толстяк вставал, дрожа от холода, прислонялся головой к перегородке между спальнями и тоже плакал, опьяненный тоской. Иногда он заходил к ней: тихонько стучал, входил и садился рядом. Она любила, когда Толстяк приходил среди ночи помочь ей одолеть тоску. Но всякий раз, когда он скребся в дверь, она вздрагивала — на долю секунды ей казалось, что пришел Пэл, как в Уонборо, как в Локейлорте, как всегда.

Однажды под вечер, оставшись наедине с Клодом, Толстяк спросил:

— Тебе не кажется, что я приношу несчастье?

— Несчастье кому?

— Да всем! Жабе, Эме, Пэлу, Фарону. Это все из-за меня, как ты думаешь? Сам-то я считаю, что надо бы мне умереть. Скажи своему Боженьке, скажи, пусть меня убьет. Своему говенному Боженьке, там, наверху. Из-за меня люди гибнут.

Толстяк думал и о Мелинде. Все время думал. Он ее больше никогда не увидит, он это знал и очень горевал, долго горевал из-за вечного своего одиночества. Со временем горе прошло. Боль улетучивается, но печаль остается. Мечта его тоже угасла: прощай, милая свадьба, прощай, милый французский трактир, где он был бы поваром, а она официанткой.

Клод обнял гиганта за толстый загривок.

— Не говори так, Толстяк. Знать тебя — большая удача. Для нас всех. И Пэл тебя обожал, ты же знаешь. Вот и не надо так говорить. Пэл погиб из-за войны, из-за немцев. Идем бить немцев, Толстяк. Во имя наших погибших. Что нам еще остается?

Толстяк пожал плечами. Он уже ни в чем не был уверен. Что победить в войне, что проиграть — результат один: все равно все умрут.

— У меня больше нет мечты, Попик. Однажды я сказал Пэлу, что без мечты мы гибнем, как растения. Как Жаба.

— Мы снова найдем тебе мечту.

— Мне так хочется стать отцом. Иметь детей, семью. Семья тебя оберегает. Когда у тебя семья, с тобой ничего не может случиться.

— Значит, ты станешь отцом. Потрясающим отцом.

Толстяк сжал плечо друга, поблагодарил за утешение. Но отцом он, наверно, не станет никогда — таков удел вечно одиноких.

45

Он спустился на кухню “Лютеции”. Спросил шампанского у официанта, который хорошо к нему относился: раз он говорит по-французски без акцента, значит, он меньше немец, чем все прочие. Попросил полусухое, не в ведерке, без всего, просто бутылку. Рассыпался в любезностях. На улице было серо и мрачно. Кунцер считал декабрь самым уродским месяцем творения. Даже ругательство придумал по этому случаю: Scheissigdezember — “дерьмокабрь” — в одно слово. Официант вернулся с бутылкой, Кунцер поблагодарил.

Он проделывал это почти каждую неделю. С ноября. Клал бутылку в бумажный пакет, полный всего, что только можно найти в “Лютеции”, — главным образом деликатесов, гусиного паштета и фуа-гра — и уходил. Весь путь шел пешком, торжественно. Марш побежденных, марш кающихся, марш одержимых, неспособных забыть. Шел от “Лютеции” к перекрестку бульваров Распай и Сен-Жермен. Ужасающий, изнуряющий марш, Христов, крестный путь, о Голгофа Сен-Жермена! Он нес провизию, как тяжкий крест, чуть ли не жалея, что прохожие не бичуют его по пути. Так каждую неделю он шел на улицу Бак — к отцу.

* * *

В ноябре Кунцеру исполнилось сорок четыре года. Он никогда не был женат, слишком поздно встретил свою Катю. Ей было всего двадцать пять. Отныне ей всегда будет двадцать пять. Часто он мечтал, как женится на ней после войны. Не во время — не надо жениться во время войны. А теперь он женат на абвере, на рейхе. Но скоро они разведутся.

Сорок четыре года. Он посчитал: солдатом он пробыл дольше, чем человеком. Но с ноября ему больше не хотелось быть солдатом. За месяц до дня рождения благодаря показаниям Поля-Эмиля, он задержал на квартире в третьем округе Фарона, того страшного британского агента, о котором говорил Гайо. На кухне он нашел целую папку о “Лютеции”. Они планировали диверсию в штабе абвера, он вмешался вовремя.

Из квартиры великана доставили прямо в тюрьму Шерш-Миди, неподалеку от “Лютеции”. Сначала им должны были заняться мастера допросов из гестапо. Кунцер не пытал, да и вообще в “Лютеции” пытать не любили; сперва передавали задержанного в гестапо — на авеню Фош, на улицу де Соссе или в Шерш-Миди — и только потом доставляли в абвер давать показания, зачастую в жутком виде. Кунцер лично приказал отвезти Фарона в Шерш-Миди: из того ничего не вытянешь без предварительной обработки. Он поступал так всегда — за одним-единственным исключением: ту красивую девочку на велосипеде, из Сопротивления, так похожую на его Катю, он отвез в “Лютецию”, избавил от гестапо. Но она молчала, и ему пришлось бить ее самому, а бить он не умел. Пришлось собрать все свое мужество. Он вскрикивал, лупцуя ее по лицу. Первые удары были чуть ли не лаской. Он не решался. Только не Катю. Потом стал бить сильнее. Нет, это слишком тяжко. Тогда он попросил принести ему палку, или что угодно, лишь бы не притрагиваться к ней руками. Да, палкой лучше. Не так реально.

Едва великан прибыл в Шерш-Миди, едва с него сняли наручники, как он покончил с собой — проглотил таблетку. А ведь его обыскали. Кунцер лично сопровождал его, стоял рядом, но на миг отвлекся. Не успел он опомниться, как Фарон уже лежал на полу. Глядя на его огромное простертое тело, Кунцер подумал, что этот человек — настоящий лев.

В тот же день в Шерш-Миди доставили Поля-Эмиля на допрос к профессиональным палачам. Но он не произнес больше ни звука, хотя пытки длились три недели. В конце октября его обезглавили. “Наконец-то”, — подумал Кунцер чуть ли не с облегчением.

Кунцера поразил их последний разговор с Сыном в “Лютеции”, у него в кабинете. Он часто вспоминал эту встречу. За несколько дней до казни Поля-Эмиля доставили в гостиницу — в черном гестаповском автомобиле, хотя нужно было всего лишь перейти улицу. В ужасном состоянии. Такой красивый юноша, а они его изуродовали, измолотили. Он еле стоял на ногах. В кабинете они сидели одни, лицом к лицу. Сын, скрюченный, опухший, смерил его взглядом:

— Зачем вы так со мной? Ведь я все сказал.

Кунцеру даже не хватило храбрости посмотреть ему в глаза. Поль-Эмиль. Красивое имя. Такой молодой. Он не помнил точно, сколько ему лет. Около двадцати пяти.

— Не все в моей власти, — отговорился он.

Молчание. Он смотрел на бесформенное тело.

— Вы так и не заговорили, да?

— Все, что я мог сказать, я сказал вам. Я отдал вам взамен отца женщину своей жизни, а вы хотите чего-то еще. Как я могу дать вам еще больше?

— Знаю, мой мальчик.

Почему он назвал его “мой мальчик”? И кто эта женщина? В квартире он задержал только того здоровяка.

— Что я могу для вас сделать? — спросил Кунцер.

— Меня скоро казнят, да?

— Да.

Молчание. Он смотрел на губы юноши. Ему, наверно, очень больно говорить: губы синие, распухшие, с пятнами засохшей крови.

— Вы помните, что обещали? — спросил Пэл.

— Да.

— Вы сдержите слово? Защитите отца?

— Да, месье.

Он сказал “месье”. Он хотел забыть, что и сам пожить уже не успеет. Повстречай он Катю в молодые годы, у него, быть может, сегодня был бы сын того же возраста.

— Спасибо, — выдохнул Сын.

Кунцер снова взглянул на него. Благодарит искренне. Отец для него важнее всего.

— Хотите написать отцу? Вот, у меня есть хорошая бумага. Пишите что хотите, я не стану читать и сам отнесу письмо. Хотите, оставлю вас одного на минутку, чтобы не мешать писать?

— Нет, спасибо. Не надо ни писем, ни одиночества. Вы вправду хотите оказать мне услугу?

— Да.

— Сделайте так, чтобы отец никогда не узнал о моей смерти. Никогда. Отец не должен знать, что его сын умер. Это противоестественно, понимаете?

Немец серьезно кивнул.

— Отлично понимаю. Можете на меня рассчитывать. Он не узнает ничего и никогда.

Они посидели молча. Кунцер предлагал ему сигарету, выпить, поесть. Пэл отказался.

— Мне пора умирать. После того, что я сделал, мне давно пора умереть.

Кунцер не настаивал и вызвал стражу. И пока те не вошли в кабинет, успел доверительно шепнуть Сыну:

— Там не было женщины. В квартире женщины не было. Только мужчина. После ареста он почти сразу покончил с собой, проглотил таблетку. Умер как солдат, гордо. Его не пытали. Он не мучился. И женщины не было. А если и была, мы ее не поймали.

На лице Пэла расцвела ангельская улыбка. И он обратил к небесам мольбу — пусть всегда защищают Лору. Во Франции, в Англии, в Америке. Пусть она уедет далеко-далеко. Пусть встретит новую любовь. Пусть будет счастлива. Пусть не печалится о нем, пусть забудет его поскорей, пусть не носит траура. Он предатель, она должна это знать. Но он так ее любил. Любил Лору, любил отца. И то, и то — любовь, но разная. Невообразимо, как это одно слово может означать столько разных чувств.

— Вам не в чем себя упрекнуть, — снова шепнул ему Кунцер. — Вы выбрали отца.

Он взял его за плечи, и Сын подумал, что это отцовский жест, жест отца, когда он уезжал из Парижа, жест доктора Каллана, когда его завербовали в УСО, жест лейтенанта Питера, когда он закончил учебу в Бьюли.

— Любой сын выбрал бы отца! — продолжал Кунцер. — Я сам поступил бы точно так же! Вы были великим солдатом! Сколько вам лет, месье?

— Двадцать четыре.

— А мне на двадцать больше. И я уже никогда не стану лучшим солдатом, чем вы.

Двое гестаповцев вошли в кабинет и увели Пэла. Навсегда. Когда он проходил перед Вернером Кунцером, тот, вытянувшись по струнке, отдал ему честь. И еще несколько минут стоял, отдавая ему честь. А может, и несколько часов.

* * *

Через неделю после смерти Поля-Эмиля Кунцер пошел к отцу. Был ноябрь — и его сорок четвертый день рождения. Какого черта он поперся к этому папаше? Именно с этого визита он стал сам себе противен.

Он вошел в дом на улице Бак около половины первого. Проходя мимо чулана, вздрогнул от омерзения. Поднялся на второй этаж, постучал в дверь. И отец открыл. Кунцеру было не по себе: он неделями шпионил за отцом, знал о нем все, а тот его не знал.

— Вы к кому? — спросил старик.

Кунцера поразил его жалкий вид: отец сильно исхудал, в квартире было не убрано. Он ответил не сразу.

— Я от вашего сына.

Отец расплылся в улыбке и кинулся за чемоданом, хватая по пути пальто и шляпу.

— Ну вот, я готов! Я так ждал, боже мой, так ждал! Даже думал, что он больше не вернется. Вы меня отвезете, да? Вы его шофер? Как мы поедем в Женеву? Господи, как я рад вас видеть! Я уж думал, мы никогда не уедем! Поль-Эмиль ждет на вокзале?

Кунцер в замешательстве стал извиняться:

— Мне очень жаль, месье, но я не за вами.

— Что? Мы не едем в Женеву?

— Нет. Но ваш сын поручил мне передать от него весточку.

Отец просиял:

— Весточку? Великолепно! Ве-ли-ко-лепно!

У Кунцера мелькнула мысль сказать отцу о смерти сына, но он сразу ее отбросил. Из-за отца, из-за обещания, данного сыну.

— Я пришел сказать, что у вашего сына все хорошо. Даже очень.

— Но почему он так за мной и не пришел?

— Это слишком сложно.

— Сложно? Сложно? Что тут сложного? Если отцу обещают уехать вместе, за ним приходят, разве нет? Куда он опять уехал, скажите, бога ради?

Кунцер вспомнил открытку из Женевы и, не задумываясь, ответил:

— Он в Женеве.

— В Женеве?

— Да. Я пришел сказать, что вашему сыну пришлось вернуться в Женеву по срочному делу. Он очень занят. Но скоро вернется.

Лицо папаши сморщилось.

— Я так расстроен. Если он уехал в Женеву, то почему не взял меня с собой?

— Чрезвычайная ситуация, месье.

— И когда он теперь вернется?

— Думаю, очень скоро.

Отец, казалось, ослаб и недоедал. Однако из кухни по квартире растекался приятный аромат.

— Вы хорошо едите? — озабоченно спросил Кунцер.

— Иногда забываю.

— Но у вас вкусно пахнет. Готовите что-то?

— Готовлю. Для моего Поля-Эмиля. Каждый день, в полдень, поскорей прихожу с работы. Пораньше ухожу, попозже возвращаюсь. Ведь мы с Полем-Эмилем договорились встретиться и пообедать. Встретиться ровно в полдень, без опозданий, ведь поезд отходит в два часа дня.

— Поезд? Куда вы едете?

— Так ведь в Женеву!

— В Женеву? — повторил Кунцер.

Он уже ничего не понимал.

— А как, черт возьми, вы собираетесь попасть в Женеву?

— Не знаю. Уже не знаю. Но мы едем в Женеву — это точно, так сказал Поль-Эмиль. В дни, когда он не приходит, мне так грустно, что есть не хочется. Грусть отбивает аппетит, знаете ли.

Значит, так было каждый день.

— Вы и сегодня есть не будете?

— Нет.

— Но ведь есть все равно надо! Он скоро вернется.

Кунцер ненавидел себя за эти слова, за то, что воскрешает прах надежды. Но что еще ему делать? Страдание — такая гадость, он не хотел заставлять старика страдать.

— Хотите пообедать со мной? — предложил отец. — Я вам расскажу про сына.

С минуту Кунцер колебался. Потом согласился из жалости.

Отец пригласил его войти; в квартире царил жуткий кавардак, здесь больше не убирались. У двери, готовый к отъезду, стоял чемодан.

— Откуда вы знаете моего сына? — спросил отец.

Кунцер не знал, что ответить, — не мог же он сказать, что они друзья, это уже верх цинизма.

— Мы коллеги, — ответил он, не подумав.

Отец слегка оживился.

— А, вы тоже агент британских спецслужб?

Кунцеру захотелось выскочить в окно.

— Да. Но это секрет.

Отец с улыбкой приложил палец к губам:

— Конечно, конечно. Вы все великолепные люди. Ве-ли-ко-леп-ные!

После обеда Кунцер предложил немного прибраться в квартире.

— У вас нет домработницы?

— Нет. Раньше я сам все делал, тоже занятие. Теперь и душа не лежит.

Кунцер извлек на свет веник, старые тряпки, ведро с водой, мыло и занялся уборкой. Агент абвера убирал квартиру отца английского агента, которого отправил на казнь.

Когда он уходил, отец благодарно взял его за руки:

— Я даже не знаю, как вас зовут.

— Вернер.

Отец подумал, что Вернер — довольно странное имя для англичанина, но ничего не сказал, чтобы не обидеть его.

— Вы придете еще, месье Вернер?

Надо было сказать нет, ему хотелось сказать нет. Он больше не придет, не придет никогда, ему невыносимо быть с ним наедине и тем более невыносимо лгать. Но разум задержался с ответом. И заговорило сердце.

— Конечно. До скорого свидания.

Отец радостно улыбнулся: какой он хороший, этот друг Поля-Эмиля, избавивший его от одиночества.

А пришибленный Кунцер, сидя в тот проклятый ноябрьский день у себя в кабинете, в “Лютеции”, поклялся себе сдержать обещание, данное Полю-Эмилю: он каждую неделю будет ходить помогать его отцу, он будет приносить ему еду. Этот отец станет его отцом, а он станет его сыном. До самой его смерти, если так будет нужно.

46

Это было в январе 1944 года, в Лондоне.

Рядом с Британским музеем было кафе, куда она ходила каждый день. Они столько времени провели здесь вместе, сидя рядом на этой банкетке или переплетя руки за тем столом. Он был такой красивый в своем сером костюме. Лора каждый день совершала паломничество к местам их любви: заходила в рестораны, в театры, бродила там, где они гуляли. Иногда надевала те же платья. Брала два билета в кино. И часами сидела в этом кафе, перечитывала стихи, которые он ей написал. Пусть проходит время, быть может, вместе с ним пройдет и скорбь.

В этом году Лоре исполнится двадцать четыре. Станисласу — сорок семь, Толстяку — двадцать девять, Кею — двадцать шесть, а Клоду — двадцать один. Два с половиной года назад они стали членами УСО. Они сильно изменились. И все изменилось. Лора была на третьем месяце беременности. Никто об этом не знал, под зимней одеждой ничего не заметно. Но скоро придется сказать. Первым, с кем она поделилась, был Толстяк. Она отвела его в маленькое кафе у Британского музея; они долго, несколько часов, пили чай, прежде чем она набралась духу и прошептала:

— Толстяк, я беременна…

Он вытаращил глаза:

— Беременна? От кого?

Лора расхохоталась. Она смеялась первый раз за последнее время.

— От Пэла.

Толстяк просиял:

— Вот это да! И какой срок?

— Три месяца.

Он сосчитал в уме. Три месяца, значит, в том чертовом октябре. Они сделали ребенка, когда были в Париже. Он не знал, прекрасно это или очень грустно.

— Толстяк, что мне делать? — спросила Лора со слезами на глазах. — Я ношу сына покойника.

— Ты носишь сына героя! Героя! Пэл был лучшим из нас.

Толстяк встал со стула, пересел на банкетку рядом с ней и крепко прижал ее к себе.

— Надо тебе поговорить со Станом, — шепнул он. — Хватит с тебя заданий.

Она кивнула.

— Но у ребенка не будет отца…

— Мы все будем ему отцом. Кей, Стан, Клод… Я тоже буду ему отцом. Не настоящим, сама понимаешь. Но немножко тоже его отцом, ведь я буду любить его как собственного сына.

И Толстяк вдруг почувствовал невероятный прилив сил — его сердце снова забилось. Да, он клялся защищать их, ее и ребенка, защищать их всегда. Они никогда не будут знать ни страха, ни нужды, ни ненависти, потому что он будет здесь. Всегда. Он будет лелеять его как никто, этого еще не родившегося сироту, он отдаст за него все, даже свою жизнь, ведь у него, наверно, никогда не будет потомства. Отныне этот ребенок станет его мечтой. И Толстяк, сидя на банкетке в кафе, еще крепче обнял Лору, чтобы она точно поняла все слова, какие он не решался произнести вслух.

47

Это было в январе 1944 года, в Париже.

Кунцер пребывал в унынии. Он знал, что скоро они проиграют войну. Наверно, не продержатся и года. Теперь это только вопрос времени. Ему больше не нравилась “Лютеция”. А ведь красивый отель. Прекрасные гостиные, удобные номера-кабинеты, великолепная история; но с тех пор, как они заняли ее, здесь стало слишком много форменной одежды, слишком много сапог, слишком много германской жесткости. Он любил гостиницу, но не любил того, во что они ее превратили.

Был январь, но с равным успехом мог быть и февраль, и апрель, и август — это уже не имело значения. На Новый год он ранним утром спустился в Птичий салон, где находился коммутатор; проходя мимо 109-го одноместного номера, где останавливался Канарис, бывая в Париже, коснулся руками двери и наспех помолился за обожаемого командира. Его скоро свергнут, он не сомневался. У коммутатора попросил телефонистку передать адмиралу сообщение: он почтительно шлет ему самые добрые пожелания по случаю дня рождения. Канарису исполнилось пятьдесят семь. В абвере его называли стариком, потому что он поседел уже очень давно. Кунцер посылал весточку, чтобы выразить свою симпатию. Потому что знал — год будет тяжелый. Возможно, самый тяжелый.

Он был подавлен. Скучал по Кате. Бродил по гостиным, по столовым. Ему надо было выговориться. И не найдя собеседника, даже этого грязного проныру Пса, он шел в бывшее почтовое отделение, ставшее комнатой отдыха охранников, и разглагольствовал перед ними. Об уходящем времени, об их последнем обеде, о чем угодно, лишь бы не сказать того, что хотелось сказать, лишь бы не сделать того, что хотелось сделать. Ему хотелось прижать этих часовых к груди и выплеснуть на них в крике свое смятение: “Братья-немцы, что с нами будет?”. А если порой он находил в себе силы на цинизм, то говорил себе: “Вернер Кунцер, ты в последний раз связываешься со спецслужбами, ты последний раз идешь на войну”.

48

В том же январе Бейкер-стрит выпустила новые инструкции. Никто еще не знал, что это будет их последнее задание во Франции.

Дени-канадец, так и не присоединившийся к их группе, ненадолго заезжал в Лондон; теперь он сидел в транзитном доме и ждал возвращения в ячейку на Северо-Востоке.

Клод скоро отправится на Юг, в партизанский отряд.

Толстяка в начале февраля сбросят с парашютом на Севере. Ему предстояло работать в ячейке черной пропаганды, задачей которой было сбить немцев с толку и убедить их, что союзники скоро высадятся в Норвегии.

Кея включили в союзническую группу, Риара тоже. Оба готовились перед отправкой на задание пройти специальное обучение в Мидлендсе.

Доффа, который порой проводил вечера в Блумсбери, вычислило гестапо — в Бордо, в ноябре. Ему удалось скрыться и вернуться в Англию целым и невредимым. Служба безопасности УСО решила не посылать его больше во Францию; в начале месяца его отправили в Отдел контрразведки УСО. Контрразведка в это время действовала как никогда активно. Нужно было помешать вражеским шпионам узнать тайну высадки, в том числе распространяя ложную информацию через задержанных в Великобритании агентов абвера. Их заставляли поддерживать связь с Берлином. Таким образом УСО заваливало абвер сообщениями, которые само диктовало пленным шпионам. Прием был хорош, но, если к нему прибегали англичане, значит, немцы действовали так же, в этом сомневаться не приходилось.

Лора наконец решилась известить Портман-сквер о своей беременности, а потом собрала вечером своих боевых товарищей в гостиной в Блумсбери. “Я беременна от Пэла”, — сказала она со слезами на глазах. Станислас, Кей, Риар, Дофф, Клод и Толстяк чуть не задушили ее в объятиях — Сын воскрес! Толстяк, страшно гордый, что уже знает эту новость, рассказывал всем, как ему удалось держать язык за зубами.

Растроганные агенты принялись строить планы: кто научит ребенка читать, кто ловить рыбу, играть в шахматы, стрелять и обращаться со взрывчаткой. Ближе к ночи Лора зашла в комнату к Кею. Тот занимался гимнастикой.

— Я немножко боялась, не знала, как вы отреагируете, — призналась она.

Он встал, натянул рубашку на обнаженный торс и накачанные мускулы.

— Почему?

— Потому что Пэл умер.

— Но это значит, что немцы его не победили. В этом весь Пэл — никогда не сдаваться. Ты его так любила…

— Я и сейчас его люблю.

Кей улыбнулся:

— Его ребенок значит, что вы никогда не расстанетесь. Даже если однажды ты встретишь кого-то еще…

— Никого еще не будет никогда, — сухо оборвала она.

— Я сказал “однажды”. Ты молода, Лора. Любить можно не один раз, но иначе.

— Не верю.

Кей обнял ее, чтобы подбодрить и прекратить ненужный разговор.

— А что твои родители?

— Я им еще не говорила.

Кей перевел взгляд на живот Лоры: если не знать, то ничего и не видно.

— Я еще не готова им сказать, — добавила она.

Кей понимающе кивнул.

* * *

Администрация УСО направила Лору в “Нортумберленд-хаус” на психиатрическое освидетельствование, чисто формальное в свете последних событий. Ее предполагалось устроить на Бейкер-стрит. Войдя в нужный кабинет, она невольно улыбнулась. Перед ней сидел человек, который ее завербовал, — доктор Каллан.

Он узнал ее сразу: имя он, как всегда, забыл, но прекрасно помнил эту милую юную женщину. Она стала еще красивее.

— Лора, — представилась она, избавив его от необходимости спрашивать, как ее зовут.

— Ах вот как…

— Столько времени прошло. Я теперь в звании лейтенанта.

Каллан посмотрел на нее с уважением, усадил и быстро проглядел какую-то бумагу на столе.

— Освидетельствование?

— Да.

— Что случилось?

— Чертова война, месье. В сентябре погиб один агент. Мой… жених. Мы… в общем, я от него беременна.

— Как его звали?

— Поль-Эмиль. Мы называли его Пэл.

Каллан уставился на Лору: на него сразу нахлынули воспоминания. Тот выводок курсантов был у него последним, после чего он перешел на другую работу; впрочем, на его место взяли какого-то писателя. Имен тех курсантов он не помнил, но одно сохранилось в его памяти — Поль-Эмиль. Сын. Тот, что читал стихи, стихотворение об отце, когда они гуляли вместе по какому-то проспекту. Его он запомнил навсегда.

— Поль-Эмиль… — повторил Каллан.

— Вы его знали? — спросила Лора.

— Я их всех знаю. Всех вас знаю. Иногда забываю имена, но все прочее помню. И помню, что те, кто погиб, погибли отчасти из-за меня.

— Не говорите так…

Никакого освидетельствования в тот вечер не было: Каллан счел его пустой тратой времени. Это была здоровая и смелая женщина. Говорили они только о Пэле. Она рассказала, как они встретились, как учились, рассказала об их первой ночи в Бьюли и том, как они любили друг друга в Лондоне. Из “Нортумберленд-хауса” она вышла поздно, хотя визит должен был продлиться от силы час.

Лору признали годной к службе и перевели в штаб на Бейкер-стрит, в Службу шифра — кодированной связи с Секцией F. В соседнем кабинете оказались норвежки из Локейлорта.

* * *

Дней десять спустя Клод отбыл во Францию. Настал февраль, операция “Оверлорд” должна была начаться уже через несколько месяцев. Год для Секции F начался не лучше, чем кончился предыдущий: вплоть до середины января бесконечные грозы создавали серьезные помехи для воздушных операций; агентов, переброшенных на север Франции, встретило гестапо. Гестапо наводило страх, его служба пеленгации оказалась чрезвычайно действенной. В преддверии “Оверлорда” командование УСО собиралось начать операцию “Ратвик” — уничтожение гестаповских кадров по всей Европе, но Секция F в ней не участвовала.

Затем настал черед Кея и Риара покинуть Лондон. Прежде чем влиться в группу коммандос под Бирмингемом, в Мидлендсе, их отправили в Рингвэй на короткий курс повышения квалификации — техника прыжков с парашютом слегка изменилась. Теперь прыгали с “ножным мешком”: груз для задания помещали в холщовый мешок, привязанный к ноге парашютиста веревкой длиной в несколько метров. В момент прыжка, пока мешок летел вниз, веревка натягивалась, а как только он падал на землю, ослабевала, давая сигнал агенту, что он вот-вот приземлится.

Наконец объявили об отправке и Толстяку. Он приготовился к незыблемому, ставшему уже почти привычным ритуалу: последний вызов на Портман-сквер, затем отъезд в транзитный дом и ожидание взлета бомбардировщика с аэродрома Темпсфорд. Время вылета зависело от метеоусловий. Он не боялся ехать, но опасался оставлять Лору одну: как он защитит ее и ребенка, если его не будет рядом? Конечно, оставался Станислас, но сможет ли старый летчик любить ребенка так, как решил любить он? Важно любить его уже сейчас. Успокаивала только мысль о том, что в Дофф тоже в Лондоне. Толстяк очень любил его, тот напоминал ему Пэла, только постарше. Доффу было, наверно, около тридцати.

Накануне отъезда, складывая чемодан в Блумсбери, Толстяк давал Доффу последние указания — теперь тот был своим.

— Береги Лору пуще глаза, малыш Адольф, — торжественно произнес Толстяк.

Дофф кивнул, с любопытством глядя на гиганта. Лора теперь была на четвертом месяце.

— Почему ты никогда не зовешь меня Доффом?

— Потому что Адольф — красивое имя. И нечего его менять из-за того, что говнюк Гитлер у тебя его спер. Знаешь, сколько народу в вермахте? Миллионы. Уж поверь, там есть все имена на свете. А если прибавить всех коллаборационистов да милицию, то уж точно никого не останется. И что теперь, зваться именами, которые никто не испачкал, вроде Хлеба, Салата или Подтирки? Тебе бы понравилось, если б твоего сынка звали Подтиркой? “Ешь суп, Подтирка! Подтирка, ты уроки сделал?”

— Тебя же называют Толстяком…

— Это совсем другое дело — это боевое имя. Ты как Дени и Жос, откуда тебе знать… Тебя не было с нами в Уонборо.

— Ты не заслужил, чтобы тебя звали Толстяком.

— Я же говорю, это боевое имя.

— А какая разница?

— После войны с этим будет покончено. Знаешь, почему мне так нравится война?

— Нет.

— Потому что когда все это кончится, у нас у всех будет второй шанс на жизнь.

Дофф сочувственно посмотрел на тучного друга.

— Береги себя, Толстяк. И давай возвращайся скорей, ты будешь нужен ребенку. Будешь ему немножко отцом…

— Отцом? Нет. Или уж тогда тайным отцом, который бдит в тени. Никак не больше. Ты меня вообще видел? Волосы мои видел и двойные подбородки? Я же буду не отец, а цирковое животное. Мой ненастоящий ребенок станет меня стыдиться. Нельзя быть стыдным отцом, с ребенком так не поступают.

Они помолчали. Толстяк смотрел на Доффа — какой красавец! И тяжело, с сожалением вздохнул. Хорошо быть таким, как он. Куда легче иметь дело с женщинами.

49

Последние два дня он сидел в “Лютеции” на важном собрании представителей испанского, итальянского и швейцарского отделений абвера. Два дня взаперти в Китайской гостиной, два дня убито на их жаркие споры, два дня все в нем бурлило от нетерпения: какого черта он до сих пор не получил заказ? И только в конце последнего заседания швейцарский представитель сказал Кунцеру:

— Вернер, чуть не забыл: ваш пакет у меня.

Кунцер сделал вид, что и не помнит своей просьбы месячной давности. И поспешил за коллегой в его номер.

Это был маленький, но толстый бумажный конверт. В лифте Кунцер нетерпеливо вскрыл его. Там лежал десяток открыток с видами Женевы. Пустых.

* * *

С ноября Кунцер, груженый провизией и шампанским, неутомимо ходил к отцу. И обедал с ним — надо было убедиться, что тот тоже поел. С кухни по-прежнему доносились ароматы. Каждый день в полдень отец готовил сыну обед. Но отказывался к нему притрагиваться. Если сын не приходил, эту еду никто не ел. Мужчины молча поглощали холодные закуски. Кунцер едва прикасался к ним, оставался голодным — лишь бы что-то осталось, и отец поел еще. И незаметно совал деньги в хозяйственную сумку.

На выходных старик больше не выходил из дома.

— Вам надо немного проветриться, — твердил Кунцер.

Но отец отказывался наотрез.

— Не хочу разминуться с Полем-Эмилем. Почему он больше не дает о себе знать?

— Даст, как только сможет. Война, знаете ли, нелегкая штука.

— Знаю… — вздыхал тот. — Он хороший солдат?

— Он лучше всех.

Когда они говорили о Пэле, на лице отца появлялись краски.

— Вы воевали вместе с ним? — спрашивал отец под конец обеда, так, будто календарь застыл и каждый раз без конца повторялся один и тот же день.

— Да.

— Расскажите, — молил отец.

И Кунцер рассказывал. Рассказывал бог весть что. Только бы отцу не было так одиноко. Рассказывал о фантастических подвигах во Франции, в Польше, везде, где стояли солдаты рейха. Поль-Эмиль громил танковые колонны и спасал товарищей; он не спал ночей — то пускал в небо зенитные снаряды, то работал волонтером в больницах для тяжелораненых. Отец восхищался сыном до умопомрачения.

— Не хотите немного пройтись? — каждый раз предлагал Кунцер, завершая свой нескончаемый рассказ.

Отец отказывался.

— А в кино? — не сдавался Кунцер.

— Нет.

— На концерт? В Оперу?

— Нет и нет.

— Просто погулять?

— Нет, спасибо.

— Что вы любите? Театр? Я вам достану все что хотите, что угодно, хоть “Комеди Франсез”, только скажите.

Актеры часто ходили ужинать в пивную “Лютеции”. Если отец захочет с ними встретиться или посмотреть спектакль на дому, он все устроит. Да, они будут играть для него одного, в этой гостиной, если он пожелает. А если откажутся, он закроет их жалкий театр, отправит их в гестапо, всех депортирует в Польшу.

Но отец ничего не хотел, он хотел только сына. В начале января он сказал своему единственному гостю:

— Знаете, однажды я уже вышел. Просто так, за какими-то бесполезными покупками. И запер дверь на ключ, хотя дал обещание, — но только из-за воров, они крадут открытки, у меня украли открытку, которую прислал Поль-Эмиль, я ее, наверно, плохо спрятал. Короче, я тогда разминулся с сыном. Никогда себе этого не прощу, я дурной отец.

— Не говорите так! Вы потрясающий отец! — воскликнул Кунцер, которому вдруг захотелось размозжить себе голову из люгера: ведь вором был он.

Назавтра он заказал в швейцарском отделении абвера открытки с видами Женевы.

* * *

Завладев набором открыток, Кунцер стал писать отцу от имени Поля-Эмиля. Он сохранил украденную открытку и, взяв ее за образец, копировал почерк. Сперва писал начерно, усердно, сотни раз, если нужно — его каллиграфия должна быть правдоподобной. Потом запечатывал открытку в конверт без адреса и опускал в железный почтовый ящик на улице Бак.

Дорогой, обожаемый папочка,

Прости, что я до сих пор не вернулся в Париж. У меня много дел, ты наверняка поймешь. Уверен, что Вернер о тебе заботится. Можешь во всем на него положиться. А я думаю о тебе каждый день. Скоро приеду. Очень скоро. Как можно скорее.

Твой сын

Кунцер подписывался “твой сын”, ему не хватало мужества на главный обман — написать имя покойного: Поль-Эмиль. К тому же, насколько он помнил, все виденные им открытки были без подписи. Иногда он даже добавлял постскриптум: “Смерть немцам!” И смеялся про себя.

В феврале Канарис, устав от обвинений Гиммлера и других высших офицеров Службы безопасности рейхсфюрера, утратив последнее доверие Гитлера, покинул пост главы абвера. Кунцер, в твердой уверенности, что служба скоро будет распущена, уделял все меньше сил работе на рейх и все больше — открыткам. Теперь он был одержим идеей в совершенстве подражать почерку Поля-Эмиля. Он проводил за этим занятием целые дни, его настроение зависело от достигнутых успехов. С начала марта он писал по открытке в неделю: подражание было совершенным, его не распознали бы даже графологи абвера. И когда он приходил к отцу, тот, с сияющим видом и счастливый как никогда, показывал ему открытку от обожаемого сына.

Уже март. Атака союзников неумолимо приближалась: в этом году они высадятся на северном побережье Франции, это уже ни для кого не секрет. Оставалось выяснить, где и когда. Все военные службы стояли на ушах. Ему было плевать — с абвером покончено. Ему казалось, что в “Лютеции” все, как и он сам, только делают вид, будто заняты: щелкают каблуками, бегают из столовой к коммутатору и от коммутатора в кабинеты, суетятся ради суеты. Они войну уже проиграли. Но не Гитлер, не Гиммлер — те еще нет.

Иногда к нему в кабинет заглядывал Пес.

— Все в порядке, Вернер?

— Все в порядке, — отвечал фальсификатор, не поднимая головы от стола, склоняясь над огромной лупой.

Пес очень любил Кунцера: сколько в нем усердия! “Вот, человек отдает рейху все время без остатка, весь в трудах”, — думал он, глядя на горы бумаг у него настоле.

— Вы уж так не надрывайтесь, — добавлял славный Пес.

Но Кунцер не слушал. Усталым он выглядел из-за своей изнурительной комедии. Что с ним происходит? Он, казалось, утрачивал связь с реальностью. В лифте он строил перед зеркалом гримасы и раскланивался.

Скоро придет весна. Он так любил весну. Это было Катино время года: она доставала из шкафов юбки, ее любимой была синяя. Он радовался весне, но у него пропал вкус к жизни. Он хотел Катю. Все остальное теперь было неважно. Он оставался в Париже только из-за отца.

К середине марта открытки стали приходить по два раза в неделю.

50

В Челси известие о беременности стало ударом для семейства Дойлов, и без того тяжело переживавшего войну. Лора наконец решилась сказать родителям: она была на пятом месяце и больше не могла таиться.

Это случилось в воскресенье, под вечер. Станислас и Дофф отвезли ее на машине, чтобы поддержать, и теперь курили, ожидая на соседней улице. Она вернулась в слезах.

Ричард Дойл воспринял новость очень плохо: он и слышать не хотел о незаконнорожденном ребенке в семье, да к тому же ребенке покойника. Бастард — дело грязное: про них станут говорить гадости, возможно, банкиры даже откажут ему в доверии. Бастард. Незаконнорожденные бывают у безмозглых служанок, они делают их в своих мансардах со случайными любовниками, а в итоге становятся шлюхами, чтобы прокормить выблядка. Нет, Ричард Дойл полагал, что это просто неприлично: дочь позволила себе забеременеть от первого встречного.

Услыхав слова отца, Лора с каменным лицом встала.

— Больше ноги моей здесь не будет, — спокойно сказала она.

И ушла.

— Бастард? — кричала Франс после ухода Лоры. — Не бастард, а сын храброго солдата, да!

Ричард пожимал плечами. Он знал мир дельцов — это непростой мир. История с незаконнорожденным внуком ему навредит.

С того воскресенья Ричард и Франс больше не спали вместе. Франс нередко приходило в голову, что, будь Ричард хорошим человеком, она открыла бы ему секрет Пэла и дочери. Но он недостоин знать, какую честь оказала дочь его имени. Иногда в приступе ярости она думала, что лучше бы Ричард умер, а Пэл остался в живых.

Лора больше не появлялась в Челси, и Франс стала навещать ее в Блумсбери. После отъезда Толстяка, Клода и Кея Лора жила одна, но о ней заботились Станислас и Дофф. Они водили ее ужинать и по магазинам, все время покупали подарки для будущего ребенка, складывая их в комнате Толстяка. Они решили, что спальня Толстяка станет детской. Толстяк наверняка придет в восторг и согласится перебраться к Клоду, у того самая большая комната.

Франс Дойл любила приходить в Блумсбери, особенно на выходных. Пока она в гостиной болтала с дочерью, Дофф и Станислас усердно готовили детскую, не жалея краски и тканей. Оба часто задерживались на Бейкер-стрит, но если у Лоры бывал выходной, они отпрашивались, чтобы она не оставалась одна.

* * *

После Рингвэя Кей и Риар снова усиленно тренировались в Мидлендсе со своей группой коммандос. В огромном напоминающем ферму поместье их обучали самым новым приемам стрельбы и разминирования.

* * *

Клод добрался до своих маки на юге Франции. В отряде он оказался впервые, и его поразила молодость бойцов, он почувствовал себя не таким одиноким. Они были хорошо организованы и полны решимости; все пережили суровую зиму, но скорый приход весны и тепла придавал им сил. Глава маки по имени Трентье, лет тридцати, себе на уме, встретил Клода с распростертыми объятиями и полностью подчинился его власти, хотя тот был десятью годами младше. Удалившись от всех, они часами прорабатывали вместе полученные из Лондона инструкции. Их задачей было содействовать “Оверлорду”, сдерживая продвижение немецких войск на север.

* * *

Толстяк теперь жил в маленьком городке на северо-востоке Франции, в домике у самого моря. Из всей группы агентов, в которую он входил, только он занимался черной пропагандой; иногда ему помогал кто-нибудь из Сопротивления. За все время войны он впервые думал о родителях. И тосковал. Родом он был из Нормандии, его родители жили в пригороде Кана; он спрашивал себя, что с ними теперь. Ему было грустно. Чтобы не унывать, он думал о ребенке Лоры: быть может, он для того и родился на свет, чтобы заботиться о нем.

Ему было одиноко, жизнь в подполье угнетала его. Хотелось ласки. От других агентов он слышал, что на соседней улочке есть бордель, куда ходят немецкие офицеры. Все задавались вопросом, не стоит ли устроить там диверсию. А Толстяк задавался вопросом, не стоит ли сходить туда за толикой любви. Что скажет Лора, если узнает, чем он тут занимается? Однажды под вечер он все же поддался отчаянию: ему так нужна была любовь.

* * *

Двадцать первого марта, в день весеннего равноденствия, Кунцер вызвал Гайо в “Лютецию”. Прямо к себе в кабинет. Давненько он его не видел.

Гайо был счастлив, что его принимают в штабе: такое случилось впервые. Кунцера не удивила его радость. Если бы Гайо возмутился, что ему у всех на глазах приходится входить в контору абвера, он бы его пощадил: ведь тогда тот был бы по крайней мере хорошим солдатом. Если бы при первой встрече, тремя годами раньше, Гайо отказался сотрудничать, если бы пришлось прибегать к угрозам или принуждению, он бы его пощадил: ведь тогда тот был бы по крайней мере хорошим патриотом. Но Гайо был попросту изменником родины. Родину, единственную свою родину, он предал. И потому Кунцер ненавидел Гайо: тот воплощал в его глазах все худшее, что может породить война.

— Я так взволнован, что попал сюда, — заявил вертлявый Гайо, входя в кабинет.

Кунцер не ответил. Молча посмотрел на него и закрыл дверь на ключ.

— Как там война? — прервал гость затянувшееся молчание.

— Очень плохо, мы ее проигрываем.

— Не говорите так! Надо надеяться!

— Знаете, Гайо, что они с вами сделают, когда победят? Они вас убьют. И это будет не такая уж жестокая расплата за то, что сделали с ними мы.

— Я уеду раньше.

— И куда же?

— В Германию.

— Пф-ф-ф, в Германию… Милейший мой Гайо, Германию они сотрут с лица земли.

Ошарашенный Гайо не нашелся, что ответить. Кунцер, похоже, в это верит. Но немец потрепал его по плечу, словно старый друг, и он слегка оживился.

— Ну-ну, Гайо. Вам не о чем беспокоиться, мы найдем вам убежище.

Гайо улыбнулся.

— Давайте выпьем. За рейх, — предложил Кунцер.

— Да, выпьем за рейх! — Гайо обрадовался как ребенок.

Кунцер усадил гостя в удобное кресло и повернулся к бару. Стоя спиной к французу, налил в стакан воды вместо спиртного и высыпал туда содержимое матового пузырька — белое зернистое вещество, похожее на соль. Цианистый калий.

— Ваше здоровье! — воскликнул Кунцер, протягивая стакан ничего не подозревающему Гайо.

— А вы не пьете?

— Позже.

Гайо не стал обижаться:

— За рейх! — повторил он в последний раз и залпом опорожнил стакан.

Кунцер с жалостью наблюдал за жертвой, утопающей в глубоком кресле. У него, наверно, будут судороги, потом тело разобьет паралич, губы и ногти посинеют. Несколько минут, пока сердце не перестанет биться, Гайо будет в сознании, но недвижим как статуя. Как соляной столб.

Похоже, мертвенно-бледный француз уже не может двигаться, дышит с трудом. Кунцер открыл потайной шкаф, достал Библию и прочел медленно умирающему предателю стихи о Содоме и Гоморре.

51

Весна была в разгаре. И в разгаре была кампания УСО во Франции в преддверии операции “Оверлорд”. Высадку назначили на пятое мая. За четыре года Управление создало, обучило и вооружило ячейки Сопротивления по всей Франции, кроме Эльзаса. Но за полтора месяца до вторжения союзников ячейкам не хватало всего: в последнее время снабжение совсем разладилось из-за отвратительной погоды. Теперь УСО видело главную свою задачу в доставке оружия и боеприпасов до открытия фронта в Нормандии. Начиная с января, королевские ВВС при поддержке ВВС США осуществили уже более семисот вылетов — против сотни за последние три месяца 1943 года.

* * *

Маки готовились к буре. Одной из первых операций, которую провела ячейка под командованием Клода, стал подрыв локомотивного депо. Длилась она больше часа: нужно было заложить заряд под каждый локомотив. Но часовые механизмы детонаторов сработали вразнобой, и в результате получилась цепочка взрывов, посеявших хаос в рядах немецких солдат. После этого бойцы Сопротивления стали считать кюре полководцем в новом духе.

Несмотря на несколько других успешных операций, проведенных с Трентье, Клод тревожился: вооружения не хватало. Они могли еще немного продержаться, но боеприпасы таяли быстро. Он уже отправил запрос в Лондон, но поставки были пока еще редкими и неполными, приоритет отдавался ячейкам на севере страны. Поэтому был создан резерв боеприпасов и приказано стрелять поменьше — приходилось экономить.

Партизаны владели почти всеми видами оружия, кроме пистолета-пулемета “Марлин”. Клод научил их с ним обращаться и посоветовал как можно чаще использовать именно “Марлины”, а не “Стэны”: они били точнее и требовали меньше патронов. Осенью маки доставили также тяжелое вооружение — противотанковые гранатометы PIAT.

— И как с этими штуками обращаться? — спросил Клода Трентье при осмотре груза.

Клод, не имевший об этом ни малейшего понятия, пришел в замешательство.

— Думаю, целишься… и…

Трентье невесело усмехнулся. Клод предложил ему попрактиковаться. Зато когда тот же вопрос ему задали простые бойцы, кюре, дабы сохранить лицо, ответил, напустив на себя вид важной и занятой персоны: “Мы герилья или дерьмо какое? Герилья — это винтовка. Займитесь ружьями и нечего ко мне приставать!” А после попросил пианиста отправить срочное сообщение в Лондон: пусть, кроме оружия, пришлют инструктора или кого угодно, лишь бы как можно быстрее обучил людей Трентье обращаться с гранатометами.

* * *

В Лондоне Станислас с группой УСО/УС напряженно готовил совместные операции союзнических служб. В феврале, благодаря прежде всего оживившемуся воздушному снабжению, УСО возобновило деятельность во Франции, но теперь столкнулось с бурными спорами: поддерживать ли их операции авиацией. Английская МИ-6, американское Управление стратегических служб (УСС) и другие структуры профессиональных секретных структур союзников были отнюдь не в восторге от бесконечных полетов: те привлекали внимание гестапо и ставили под удар всех агентов, работающих на местности, — причем, как они считали, исключительно ради поддержки агентов-любителей УСО и кучки необстрелянных бойцов Сопротивления.

Штабы союзников рассчитывали на Сопротивление, но не знали, насколько эффективными будут действия ячеек. На Юге партизаны были особенно хорошо организованы и уже наносили немцам чувствительные потери. УСО, которое поставляло ячейкам оружие, следило за ними через своих агентов, а иногда и обучало отдельных командиров Сопротивления в своих учебных центрах; предполагалось, что на всей территории Франции (Секции F и RF) насчитывается более ста тысяч бойцов-подпольщиков, которых можно задействовать в любой момент.

На Бейкер-стрит Станислас часто спускался в отдел Шифра Секции F — ходил тайком понаблюдать за Лорой. Смотрел, как она трудится, не замечая его, погруженная в работу. Станислас находил, что горе еще добавило ей красоты. Живот у нее уже округлился, она была на шестом месяце. Однажды он ездил с ней к врачу: будущая мать и дитя были здоровы. Роды ожидались в начале июля.

Станислас без устали опекал Лору. В Лондоне оставались только они с Доффом, а теперь еще и Доффу временами случалось уезжать из столицы. Каждый вечер Станислас провожал Лору от Бейкер-стрит до Блумсбери. Если какое-то собрание затягивалось допоздна, он делал перерыв и, проводив ее, шел обратно в генеральный штаб; она не догадывалась, что его рабочий день не окончен. Часто они ужинали вместе в Блумсбери, в ресторане, а иногда у него в Найтсбридже. Станислас тогда предлагал ей переночевать у него, места хватало, но она неизменно отказывалась: надо привыкать жить одной, раз такова ее судьба. Ибо Станислас и Дофф, несмотря на все свои заботы, не в силах были одолеть тоску, снедавшую Лору.

Пэл погиб пять месяцев назад, она по-прежнему плакала каждую ночь. Плакала чуть меньше, спала чуть больше, но все равно плакала. Теперь, когда квартира в Блумсбери опустела, ей не нужно было бояться, что ее услышат. Она плакала в гостиной, прижимая к себе роман, который Пэл читал ей в Локейлорте и который она нашла в его спальне; она не открывала его и больше не откроет, это было выше ее сил, но, прижимая его к себе, немного успокаивалась. Нюхала его обложку, вспоминала слова. Вспоминала, как Пэл читал, как они сидели вдвоем. Она помнила почти все их счастливые минуты, в точности, во всех подробностях. Иногда мечтала о том, как они могли бы жить, — об Америке, о Бостоне, об их доме, об их ребенке; она словно гуляла по всем комнатам, вдыхая запахи милого садика. Там был Пэл, и его отец тоже; он столько рассказывал о своем отце. В американском доме у отца была своя комната.

Под покровом английской ночи, пока Лора, укрывшись в гостиной, выплакивала свое отчаяние, Адольф Дофф Штайн на юге страны ловил последних внедренных агентов Группы II абвера, искавших базы союзников, подготовленные для операции “Оверлорд”. Стоя у окна в гостиничном номере, он думал о том, что будет с его несчастным народом. Что с ними всеми станется, что станется с миром?

А Станислас в Найтсбридже, если успел вернуться домой, или в своем кабинете на Бейкер-стрит, если предстояло работать всю ночь, думал о Клоде и Толстяке — двух своих сыновьях, работавших во Франции, и молился, чтобы они выжили.

* * *

Шли недели. Наступил апрель, потом май. Начало “Оверлорда” перенесли на пятое июня, выделив еще месяц на строительство барж для высадки. УСО воспользовалось отсрочкой для окончательной подготовки ячеек: совместные операции королевских ВВС и воздушных сил США в поддержку УСО во Франции шли без остановки. Доставка грузов и агентов превратилась теперь в почти будничный, прекрасно отлаженный механизм. Только с апреля по июнь 1944 года было совершено почти две тысячи вылетов. Кей, Риар и другие агенты союзнических войск, завершив обучение, с нетерпением ждали отправки во Францию, изнывая в транзитных домах Управления.

52

Шестого июня 1944 года, с опозданием на день из-за погодных условий, союзники начали операцию “Оверлорд”, которую готовили десять месяцев. Лондонское радио беспрерывно рассылало ячейкам приказы вступать в борьбу. В предрассветной мгле Толстяк и Клод на противоположных концах страны с колотящимся сердцем устремились в атаку — в рядах соотечественников, со “Стэном” наперевес. Им было страшно.

* * *

В преддверии высадки группа УСО/УС бросила в бой свои войска. Риара послали в центр страны. Кея вместе с агентами УСС десантировали на парашютах в Бретани. В военной форме. Странно было после двух лет подполья внезапно надеть форму британской армии. Натренированные коммандос должны были продвигаться быстро: они получили задание нейтрализовать местные базы люфтваффе.

* * *

Сопротивление перед грядущим сражением разгорелось с новой силой. И пока британская, американская и канадская армии готовились выплеснуть на пляжи Нормандии миллион солдат, пока британская Специальная авиадесантная служба (САС), которой в итоге поручили вместо УСО дезориентировать немецкую разведку, сбрасывала сотни тряпичных солдат в места, где высадки не будет, ячейки с окраин и макизары взрывали железные дороги, чтобы немецкие войска не могли перемещаться по стране.

Радио в кабинете Кунцера надрывалось. Сам он был спокоен. Из коридоров доносилось бурление — в “Лютеции” царила паника. Атака на Францию началась.

Ему было страшно. Но он уже давно готовил себя к страху. Он спустился на кухню отеля за шампанским и отправился на улицу Бак.

* * *

На Лондон опустился вечер. На пляжах Нормандии шли ожесточенные бои. На волнах Би-би-си распространялось обращение генерала Де Голля к Сопротивлению. И в этот самый момент в больнице святого Томаса Лора производила на свет дитя, на несколько недель раньше срока. Мать была рядом, в родильном отделении, Ричард Дойл мерил шагами коридор.

Каждые пятнадцать минут медсестра звала Франс Дойл к телефону. Станислас, сидя на Бейкер-стрит, равно тревожился и об исходе родов, и об исходе “Оверлорда”.

— Все хорошо? — без конца спрашивал он у Франс.

— Уверяю вас, все идет прекрасно.

Станислас вздыхал. Когда он позвонил седьмой раз, она смогла успокоить его по-настоящему:

— Мальчик.

Старик Станислас на другом конце провода не нашел слов от волнения. Теперь он немножко дедушка.

53

Высадка воспламенила Францию. Сопротивление действовало куда эффективнее, чем предполагали штабы союзников: ячейки УСО, руководимые из Лондона, ячейки “Свободной Франции”, направляемые из Алжира, плюс гражданские лица — все принимали участие в боевых действиях, совершали спонтанные диверсии по всей стране.

В Нормандии и прилегающих регионах Сопротивление стало самостоятельной боевой силой. Группа Кея, располагавшая значительными припасами, раздавала людям продукты и военную форму, создавала и наскоро обучала небольшие группки бойцов. Согласно инструкциям УСО, следовало диверсиями и непрестанными стычками сбить с толку немецкие части, ослабить их, подорвать боевой дух солдат, а потом предоставить армии союзников довершить дело. К примеру, один из методов успешного боя заключался в том, чтобы затормозить перестрелкой немецкую колонну: автомобили останавливались, солдаты пытались отбить атаку бойцов Сопротивления, и в этот момент из облаков внезапно выныривала эскадрилья королевских ВВС или ВВС США и бомбила колонну, нанося ей, как правило, тяжелые потери.

На Юге ячейки старались замедлить продвижение к линии фронта немецких подкреплений: обрывали телефонные линии, взрывали железные дороги и бензохранилища либо провоцировали прямые столкновения, атаковали и устраивали засады. Но немцы, не знавшие покоя из-за неуловимых бойцов, обрушили свою ярость на мирное население. В июне, через несколько дней после высадки, случилось худшее. Вторая танковая дивизия CC “Рейх”, выдвигавшаяся из окрестностей Бордо на нормандский фронт, после стычек с Французскими внутренними силами остановилась в деревне Орадур-сюр-Глан. Жителей деревни согнали на площадь: мужчин расстреляли, а женщин и детей заперли в церкви и сожгли заживо. Погибло больше шестисот человек.

* * *

Клод и Трентье совместно руководили операциями. Королевские ВВС наконец сбросили им оружие, грузы и продукты, но недостаточно. УСО вложило во все контейнеры повязки в цветах французского флага, и Клод раздал их бойцам. Но что там повязки — нужно было больше оружия. Клод тревожился: Лондон зациклился на поддержке ячеек на Севере, маки несли потери, боеприпасы таяли на глазах. В довершение всего охваченные энтузиазмом бойцы уже не таились перед гражданскими, а порой и появлялись в деревнях с оружием и повязками, привлекая всеобщее внимание. Если немцы обнаружат маки, им несдобровать — их всех перебьют. По вечерам кюре, укрывшись с Трентье в палатке, подводил итоги дня.

— Плохо у нас с припасами, — сказал партизан.

Он тоже беспокоился.

— Надо затаиться. Поменьше засад, побольше диверсий… Продержаться бы до следующих поставок. Ах, будь здесь Пэл, он бы навел порядок…

— Ты знаешь Пэла? — спросил Трентье.

Клод в изумлении уставился на него.

— Конечно, я его знал… Но…

— Знал? — перебил его Трентье. — Он погиб?

— Да. В октябре.

— Вот гадство. Мне очень жаль, старик. До нас ничего не доходило…

Клод вскочил, его чуть ли не трясло. Ведь он тут, в маки, только потому, что Пэл так сюда и не доехал.

— Черт! Но ты-то откуда знаешь Пэла? — спросил кюре.

— Знаю — это сильно сказано. В прошлом году, в конце сентября, мне прислали в подкрепление агента обучать маки. Это он и был. Пэл. Шикарный парень. Но он тут только переночевал. Мы его встретили, все честь по чести, но он на следующий день снова уехал.

Клод в смятении хлопнул себя по лбу: значит, Пэл перед Парижем заезжал в маки! Лондон об этом не знал — когда его готовили на Портман-сквер, то сказали, что Пэл у них не был. Что-то стало проясняться: у макизаров тогда не было радиста, а значит, в УСО не знали, что случилось после его прыжка. Станислас предположил, что Пэл, наверно, разминулся с встречающими и скрылся в Париже. Но, похоже, все было совсем не так.

— Значит, ты его видел? — поинтересовался Клод. — В смысле, своими глазами видел и уверен, что это был он?

— Во всяком случае, его звали Пэл. Это точно. Но, может, это другой, не твой? Хотя имя довольно редкое. Молодой парень, примерно твой ровесник, чуть постарше. Красивый. Живой.

— Он самый, больше некому. Значит, его все-таки встретили…

— И я о том. Я сам там был со своими парнями. Не успел приземлиться, как уже собрался уезжать. Хотел в Париж.

Клод растерянно вздохнул:

— Какого черта ему понадобилось в Париже?

— Понятия не имею. Сказал, что подозревает за собой слежку, не чувствует себя в безопасности, как-то так. В общем, попросил отправить его в Париж. Назавтра я велел отвезти его в Ниццу, и он, по-моему, сел на поезд. Что с ним случилось?

— Сцапали. Но никто не знает как. УСО сбрасывает его на Юге, а через несколько дней его хватают… В Париже… Погоди-ка… Ты уверен, что он говорил про Париж?

— Да.

— Точно?

— Совершенно точно. Он хотел ехать в Париж.

Клод задумался. Это какая-то бессмыслица. Если Пэл, прибыв в маки, почувствовал угрозу, то зачем он уточнил, где собирается скрываться? И где было небезопасно? В отряде? Если так, он должен был запутать следы, сказать о Париже, а остаться в Лионе или где угодно еще. Мысли проносились в голове одна за другой: может, среди макизаров есть предатель и он выдал Пэла? Но так или иначе, это не Трентье, ему он доверял полностью.

— Кто еще знал, что Пэл едет в Париж?

Трентье на миг задумался:

— Встречали мы его вчетвером, когда он прыгал. Но про Париж знал только Робер. К тому же он отвозил его в Ниццу.

— Робер… — повторил Клод. — А еще двое кто?

— Эмон и Доннье.

Кюре записал имена на бумажку.

* * *

Она легонько качала его в большой гостиной в Челси. Стояла глубокая ночь. Конец июня, тишина, бомбили последний раз после полудня. С улицы в открытые окна лилось летнее тепло и запах цветущих лип. Он казался ей самым красивым мальчиком на свете. Она назвала его Филиппом.

С рождения сына она больше не плакала, но бессонница не исчезла. Она часами любовалась им, погрузившись в свои мысли. Как она будет воспитывать его в одиночку? И как он будет расти без отца? Она отпустила свои мысли. Но ненадолго. У нее сын, а это главное. Теперь надо быть счастливой.

Франс Дойл спустилась из спальни.

— Не спишь?

— Не хочется.

Мать настояла, чтобы Лора поселилась в Челси, отдохнула. Ричарду было все равно. Но он был дедом, а быть дедом — это важно.

— Красивого малыша ты нам родила, — шепнула Франс.

Лора кивнула:

— Пэл мог бы гордиться.

Повисло долгое молчание. Ребенок на миг проснулся и снова уснул.

— Почему бы тебе не уехать в деревню? — робко предложила Франс. — Там вы с Филиппом будете в безопасности.

После высадки в Нормандии немцы обстреливали Лондон с французского побережья ракетами “Фау-1”, операция в Пенемюнде не помешала им использовать крылатые ракеты. Они падали днем и ночью — долетали слишком быстро, люди не успевали укрыться в убежищах или в метро. Каждый день в столице гибли десятки гражданских. Но Лора смирилась и не хотела уезжать.

— Я должна остаться в Лондоне, — ответила она матери. — Я не скрывалась до сих пор и не позволю запугать себя сейчас. Немцы мне давно безразличны.

Франс не настаивала, но так тревожилась! Устала она от войны. Устроившись рядом с дочерью, она вместе с ней смотрела на Филиппа.

Женщины не замечали фигуры человека за рулем автомобиля, часами стоявшего у входа в дом. Станислас, с браунингом на поясе, каждый вечер был на посту. Он делал это ради себя, чтобы успокоиться: он никогда себе не простит, что послал на смерть своих детей. И хотел защитить живых. Если ракете суждено попасть в дом, именно в этот дом, он хотел погибнуть тоже. Так он боролся с призраками.

* * *

В июльскую жару бои стали еще более ожесточенными. Союзники продвигались вперед, девятого июля после мощных бомбежек они освободили Кан; в августе планировалась высадка франко-американских войск в Провансе с побережья Северной Африки.

Для маки на Юге месяц выдался трудным, несмотря на воодушевление бойцов. Многим остро не хватало оружия, тем более что с расширением боевых действий к Сопротивлению спешно присоединялись добровольцы. Иногда политические распри брали верх над войной — члены “Свободной Франции” или коммунисты порой отказывались подчиняться УСО, хотя именно оно вооружило их. Прежде чем стрелять из оружия, поставленного англичанами, все ждали инструкций из своего лагеря: Французские внутренние силы хотели получить отмашку из Алжира, а “Франтирёры и партизаны” — от компартии. Но систему связи разрушили сами ячейки, запрашивать и получать приказы было сложно.

Клод тревожился: обещанное подкрепление по-прежнему не приходило. Обычно такой спокойный, он дошел до того, что срывал гнев на беспомощном радисте. Трентье, более благодушный, уговаривал кюре не терзаться понапрасну. И во время одной из засад успешно опробовал противотанковый гранатомет, впервые взяв его в руки.

И в ходе операций, и на отдыхе Клод внимательно наблюдал за бойцами маки. А если Пэла выдали абверу? А если среди них есть предатель? Тогда кто он? Эмон? Робер? Или Доннье? Трентье вне подозрений, это точно. А остальные? С Эмоном он не раз разведывал размещение бензохранилищ, он личность мрачная, но стоит ли его из-за этого подозревать? Робер жил в деревне неподалеку от маки и с виду был настоящий патриот: входил в группу, взорвавшую локомотивное депо, не раз возил бойцов на своем грузовике. Довольно ли этого, чтобы развеять подозрения? Что до Доннье, он был талантливый разведчик, ни разу не оплошал. Клод уже подумывал его оправдать. Но эта история с предателем грызла его изнутри, доверие к бойцам таяло. Дурной знак.

54

Он был один в кабинете, танцевал, влюбленный, со своей картонной женщиной. Часы пробили полдень — бег времени опять застал его врасплох. Он поцеловал фотографию, выключил граммофон и убрал Катю в ящик стола. Потом спешно вышел из “Лютеции”. Он шел на улицу Бак, теперь он ходил туда почти каждый день.

Середина июля, погода прекрасная. Он снял пиджак. На бульваре Распай он всегда шел по тротуару справа, но на Сен-Жермен переходил на левую сторону — на другой он задержал Мари. Он прибавил шагу, чтобы не опоздать.

— Плохо выглядите, Вернер, — сказал отец.

Дверь он открыл, не дожидаясь звонка: высматривал его в глазок. Кунцер вошел. В квартире вкусно пахло жарким.

— Дни нынче долгие, месье, — произнес немец с виноватым видом.

— Надо спать, Вернер. По ночам надо спать. А кстати, где вы живете?

— Снимаю комнату.

— И где?

— На улице Севр.

— Совсем недалеко.

— Да.

— Так не надо опаздывать к обеду, Вернер! Жаркое перестояло. Англичане никогда не опаздывают.

Кунцер улыбнулся: отец явно шел на поправку. С недавних пор они даже ели блюда, которые он готовил для сына. Наступление в Нормандии взбодрило старика: все говорили, что не за горами конец войны, скоро вернется его Поль-Эмиль.

— У Пэла все замечательно, — сказал отец, усаживая вечного гостя за стол. — Я еще две открытки получил. Хотите взглянуть?

— С удовольствием.

Отец взял с камина книгу, достал из нее два новых сокровища и протянул ему.

— Когда же вернется мой сын? Вы сказали, что он скоро приедет.

— Обязательно приедет, месье. Это вопрос дней.

— Дней! Какое счастье! Значит, скоро мы наконец сможем уехать!

Кунцер удивился: зачем уезжать, ведь немцы скоро покинут Париж.

— Самое большее через две-три недели, — спохватился он, чтобы иметь какой-то запас времени. По его расчетам, примерно в эти сроки союзники дойдут до Парижа.

— Не думал, что у него столько дел в Женеве, — сказал отец.

— Город имеет огромное стратегическое значение.

— В этом я и не сомневался. Красивый город Женева, вы там уже бывали, Вернер?

— Увы, нет.

— А я да. Кучу раз. Великолепный город. Ах, прогулки по берегу озера, ледяные скульптуры на Же-До зимой!

Кунцер кивнул.

— Неужели у Поля-Эмиля нет времени просто за мной заехать? Ведь дело всего на пару дней…

— Время не терпит, особенно сейчас.

— Ах, да! Немцы-то драпают, а?

— О да.

— И мой сын всем этим командует?

— Да. Высадка в Нормандии — это была его идея.

— Ах, великолепно! Ве-ли-ко-лепно! — весело, задорно вскричал отец. — Какая отличная мысль ему пришла! Как это похоже на сына! Смешно, но я какое-то время считал, что он не на войне, а работает в банке.

— В банке? Где же?

— Да в той же Женеве, черт подери! Который раз вам твержу, Вернер, вы что, совсем меня не слушаете?

Кунцер слушал внимательно, но так ничего и не понял в этой истории про банк и Женеву, которую уже слышал из уст консьержки, когда допрашивал ее о Пэле.

Отец скрылся на кухне, чтобы принести жаркое. Чемодан по-прежнему был собран: зубная щетка, колбаса, трубка, роман. Он к нему не притрагивался. Высадка состоялась уже больше месяца назад. Сын вернется с минуты на минуту. Поезд на Лион отходит в два часа дня, он так сказал.

* * *

Группа Кея тесно сотрудничала со Специальной авиадесантной службой, десантников вместе с джипами недавно парашютировали в регионе. Пока американцы продвигались к Ренну, они по ночам разъезжали по дорогам, поливая огнем встречные немецкие патрули. Кей испытывал огромное напряжение, но ситуация явно менялась. Организации Сопротивления мало-помалу начинали действовать открыто, сам он уже не снимал военной формы. Тайная война практически кончилась, но пока приходилось ограничиваться засадами, наводить на немцев страх, ослаблять их. Главное — не вступать в бой с немецкими частями, вооруженными до зубов и способными легко разгромить позиции бойцов. В Веркоре дивизии СС осадили членов “Свободной Франции” и перебили их с ужасающей жестокостью.

Клод тоже полностью осознавал текущее положение и старался сдерживать амбиции Трентье и партизан, готовых бросаться в рискованные атаки: вылазки должны быть короткими и простыми. Сам он отдавал предпочтение диверсиям, в том числе на главных маршрутах. Нужно было продержаться до высадки союзников на Юге.

Однажды утром, когда кюре смывал с себя пот, вернувшись из разведки, к нему зашел Трентье. Накануне радист получил сообщение из Лондона: сброс боеприпасов был назначен на сегодняшнее утро, и Трентье со своими людьми уезжал забирать груз. Теперь английские и американские самолеты доставляли людей и грузы прямо днем.

— Как прошло? — спросил Клод.

— Отлично. Получили весь груз, какой заказывали.

— Весь?

— Оружие, снаряжение… Абсолютно все.

— В добрый час!

Трентье хитро улыбнулся.

— Ты чего смеешься? — спросил кюре.

— Лондон наконец прислал нам инструктора по гранатометам PIAT.

Клод вздохнул. Запрос они посылали два месяца назад. Издержки бюрократии Бейкер-стрит… За это время они и сами научились.

— И где этот знаток?

Трентье отвел его к сараю, возле которого сидел на солнышке вновь прибывший. Влажная рубашка прилипла к его громадному телу.

— Красивые места, — говорил он молодому бойцу, слегка робевшему перед столь внушительным агентом британских спецслужб.

Клод расхохотался. Этот человек, безусловно, обладал всеми возможными достоинствами, но уж точно не мог быть инструктором по гранатометам.

— Толстяк!

Гигант, прервав свои разглагольствования, вскочил:

— Попик!

Они кинулись друг другу в объятия.

— Ты чего тут забыл? — спросил Клод.

— Я был на Севере — из-за высадки, но теперь там лихо орудуют американцы. Вот меня сюда и послали.

— Ты заезжал в Лондон? Про остальных что-нибудь знаешь?

— Нет. Я там с февраля не был. Скучаю. Они меня прямо в самолет посадили, в “Датоку”… В общем, есть такая штука у америкосов.

– “Дакоту”, — поправил Клод.

— Ну да. Какая разница. В общем, там погрузили, тут сбросили. Знаешь, Попик, а мы вроде побеждаем в войне-то.

— Надеюсь… Но пока на Севере веселье, мы тут вообще ничего не знаем.

— Не волнуйся. Американцы готовятся высадиться в Провансе. Меня прислали в подкрепление, усмирять бошиков. А еще я буду вас инструктировать по противотанковым гранатометам, это в моих инструкциях тоже написано.

Клод расхохотался, представив себе, что может натворить Толстяк с гранатометом.

— Ты что, умеешь с ними обращаться?

— Ха, научился, представь себе. Надо было не про Иисусика думать, а лекции слушать!

— Нас что, учили этим штуковинам?

Толстяк воздел глаза к небу, изображая отчаяние.

— Ну вот, ты вместо лекций служишь мессы, а потом как без рук! Нам их показывали в Шотландии. К счастью, теперь с тобой Толстяк!

И Толстяк потрепал Клода по голове, как ребенка.

Толстяк выезжал на третье задание подряд. Он устал. Часто вспоминал Англию, центры УСО, товарищей — все, благодаря чему все-таки жил на свете. Благодаря войне он стал Толстяком по имени Ален, а не Аленом по прозвищу Толстяк. На занятиях ему доставалось больше других, зато он оказался в кругу семьи, потому и держался. Даже задания УСО были лишь способом оставаться с ними, иначе он бы давно отказался. Они были всем, о чем он мечтал всю жизнь, — верными друзьями, братьями. Долгое время он считал, что одни собаки умеют хранить верность, а потом встретил Пэла, Лору, Станисласа, Клода, всех остальных. Он никогда и никому этого не говорил, но только на войне понял, что жизнь прекрасна. Благодаря им, благодаря УСО он стал важной персоной. После высадки союзников, направляясь в нормандскую ячейку, он проезжал мимо Кана, совсем рядом с домом, с родительским домом. Ему захотелось повидать мать с отцом, сказать им, что нашел себя. Уезжал от них жирным куском сала, а теперь он — боевой порох. В минуты наивысшего подъема ему казалось, что он, быть может, вовсе не такая бездарь, как считали некоторые.

В тот же день, когда Толстяк прибыл в маки, он вместе с Клодом, Трентье и горсткой людей выехал вечером взрывать эшелон с войсками. Темнело поздно; они отправились засветло и, найдя укрытое деревьями место, стали закладывать заряды вдоль рельсов. Трентье взялся дотянуть детонирующий шнур до ближайшего пригорка и притаился за ним — он будет подрывником. Выше по направлению движения поезда выставили разведчика с туманным горном. Вокруг места операции рассыпались две группы стрелков — прикрытие; в одной из них были Толстяк, Клод и молодой испуганный новобранец. У всех были “Стэны” и “Марлины”.

— Не тяжело держать пэ-пэ-шку? — шепнул Толстяк парню, чтобы отвлечь того разговором.

— Нет, месье.

— Тебя как зовут?

— Гиньоль[16]. Это не настоящее имя, но меня так называют в шутку.

— Это не шутка, — возразил Толстяк тоном знатока, — а боевое прозвище. Боевое прозвище — важная штука. Знаешь, как меня называют? Толстяк.

Парень, не проронив ни звука, внимательно слушал.

— Так что это не насмешка, — продолжал Толстяк, — это особенность, я такой из-за болезни. Ты не знаешь, тебя не было с нами в Уонборо, но, так или иначе, это стало моим боевым прозвищем.

Клод в сгущающихся сумерках укоризненно стукнул Толстяка: тот по оплошности выдал одно из мест секретнейшей подготовки УСО. Но парень ничего не понял.

— Хочешь шоколадку, солдатик? — предложил гигант.

Тот кивнул. Рядом с этим внушительным британским агентом ему было не так страшно. Однажды он всем расскажет, авось ему поверят: да, он воевал бок о бок с английским агентом.

— А ты, Попик, хочешь шоколадку?

— Нет, спасибо.

Толстяк пошарил в кармане, вытащил оттуда плитку шоколада и разломил пополам; смеркалось, и в кустах, где они залегли, было мало что видно.

— Держи, товарищ, это придаст тебе храбрости.

Толстяк протянул мальчику кусок шоколада, и тот благодарно запихнул его в рот, целиком.

— Вкусно, правда? — поинтересовался Толстяк.

— Да, — произнес юный боец.

Жевал он с огромным трудом. Клод хихикал про себя — это был пластит. Вскоре послышался сигнал туманного горна, потом звук приближающегося поезда. Когда тот проезжал мимо деревьев, раздался оглушительный взрыв.

55

Июль подходил к концу. Однажды под вечер, воспользовавшись передышкой, они пошли прогуляться в Гайд-парк — со спокойной душой, несмотря на ракеты “Фау-1”, так пугавшие лондонцев. Во главе колонны шла Лора, везла коляску с Филиппом; позади нее оживленно беседовали Дофф и Станислас. Шли они медленно, чтобы она их не слышала; говорили, как всегда, о войне. Лора еще не вышла на работу на Бейкер-стрит, и мужчины пребывали в уверенности, что если она их не услышит, то ничего не узнает ни о боях во Франции, ни о потерях союзников, ни о ракетах, грозящих городу. Они не брали в расчет газеты, радио, сирены, разговоры в кафе и наивно воображали, будто надежно защищают Лору от ожесточенного мира, когда шепчутся за ее спиной.

Она словно светилась на солнце: белая теннисная юбка, подол которой изящно колыхался при каждом ее шаге, изумительно шла ей. Она все знала про войну, она все время думала о ней. Думала о Толстяке, о Кее, о Клоде. И о Фароне — каждый день она заново переживала свой побег из квартиры. И о Пэле, каждую секунду, она обречена думать о нем всю жизнь. Думала и об отце Пэла: когда кончится война, она поедет в Париж, покажет ему прекрасного смеющегося внука. Филипп и его утешит в ужасающем горе, как утешает ее. Она попросит отца рассказывать ей о Пэле днями напролет, чтобы он оставался в живых и дальше. Она устала в одиночку поддерживать его жизнь; остальные никогда не говорили о нем, чтобы не причинить ей боль. А еще она хотела, чтобы Филипп однажды узнал историю своего отца.

Трое гуляющих шли вдоль озера. В парке было безлюдно: горожане запуганы крылатыми ракетами, сыпавшимися с середины июня на Лондон и на юг Англии. “Фау-1” (die Vergeltungswaffen — оружие возмездия) были последней надеждой Гитлера вернуть превосходство в войне. “Фау-1” взлетали с пусковых установок на побережье Ла-Манша: быстрые, бесшумные, они падали в любое время дня и ночи, по две с половиной сотни в сутки. Иногда на один только Лондон приходилось около сотни; счет убитым шел уже на тысячи, детей вывозили в отдаленные деревни вне зоны ракетных обстрелов. В небе с ревом пронеслась эскадрилья истребителей: Лора не обратила на нее внимания, а Станислас и Дофф проводили самолеты тревожным взглядом.

Британской разведке не удавалось локализовать пусковые установки “Фау-1”: военные засекали ракеты, только когда те уже летели над Ла-Маншем. Некоторые сбивало ПВО, но королевские ВВС почти не справлялись с этими атаками, совсем иными, нежели орды бомбардировщиков “Блитц”. Истребитель мог, конечно, расстрелять ракеты в полете; но взрывная волна была опасна для самих боевых самолетов, многие уже были потеряны. Существовал, однако, зрелищный и опасный способ отвести ракеты от густонаселенных мест: отдельным пилотам истребителей удавалось изменить их траекторию, подсовывая крыло самолета под крыло бомбы.

Лора сошла с дороги посмотреть на уток, плававших в озере. Она с улыбкой взглянула на Доффа и Станисласа, и те предусмотрительно прервали беседу. Лора отлично понимала, что те говорят об “Оверлорде”, и поблагодарила небеса за то, что в их с Филиппом жизни есть эти двое. Что бы с ней сталось, если бы не они!

Станислас смотрел на тихую рябь воды. Союзники во Франции неуклонно продвигались вперед; безусловно, военные операции скоро завершатся победой, но разногласия между союзниками и французами никуда не исчезли. Отношения оставались натянутыми. “Свободная Франция” самоустранилась от подготовки “Оверлорда”, и Де Голля уведомили о дате высадки в последний момент. Тогда же он осознал, что Франции после освобождения отнюдь не гарантировано самостоятельное управление. Гнев его обрушился на Черчилля и Эйзенхауэра — настолько, что в день начала “Оверлорда”, шестого июня, он даже отказался зачитывать по радио обращение к Сопротивлению с призывом объединить свои усилия. Уступил только поздно вечером. Теперь же возник вопрос о послевоенной судьбе агентов Секции F УСО. Группа УСО/УС вела тяжелые переговоры со “Свободной Францией” о статусе французов, сражавшихся в рядах УСО, после освобождения страны. Вопрос этот поднимался еще до высадки и все эти месяцы оставался нерешенным. К великому отчаянию Станисласа, споры до сих пор ни к чему не привели. Некоторые даже предлагали считать французских агентов УСО изменниками родины, раз они сотрудничали с иностранной державой.

Лора взяла сына на руки. Подхватила свободной рукой горсть камушков и швырнула в воду; утки, решив, что их кормят, устремились к ней. Лора засмеялась. Двое мужчин позади нее улыбнулись.

Они отошли и сели на скамейку, чтобы продолжить разговор.

— Я сделал, что ты просил, — сказал Дофф.

Станислас кивнул.

— Шпион-контрразведчик! — чертыхнулся Дофф. — Хочешь, чтобы меня повесили, да?

Станислас слабо улыбнулся:

— Ты всего лишь посмотрел дело. Кто его ведет?

— Сейчас никто, дело зависло. После “Оверлорда” у нас другие приоритеты.

— Что нашел? — беспокойно спросил Станислас.

— Ничего особенного. Думаю, дело будет закрыто. Их задержали, как и десятки других агентов. Либо они допустили ошибку, либо их выдали.

— Но кто мог их сдать?

— Не знаю. Даже не обязательно негодяй. Может, взяли кого из Сопротивления и пытали. Ты же знаешь, что они с людьми делают…

— Знаю. А крот в Управлении?

— Честно, понятия не имею. Вроде бы про квартиру Фарона никто не знал. И я не очень вижу, каким образом крот…

— Мы на Бейкер-стрит не знаем даже всех конспиративных квартир агентов!

— Его сбросили одного?

— Да, пианист должен был прибыть позже.

— Верно. Но по словам Лоры, Фарон говорил, что квартира официальная. Секция F должна была быть в курсе.

— Что еще?

— Пэл был в Париже. Ему нечего было там делать, его сбросили на Юге. Какого черта его туда понесло? Не в его правилах нарушать приказы…

Станислас кивнул.

— Должно быть, у него была веская причина ехать в Париж. Но какая?.. В деле упомянуты допросы Лоры?

— Да. Судя по всему, Фарон готовил диверсию в “Лютеции”, — сказал Дофф.

— В “Лютеции”?

— Вот именно, он якобы показывал Лоре планы. Диверсия была предусмотрена?

— Насколько я знаю, нет…

— Согласно приказу, Фарона послали в Париж подготовить цели для бомбежек.

— Может, бомбежка “Лютеции”? — предположил Станислас.

— Нет. Он готовил подрыв.

— Черт.

— Что все это значит, как ты думаешь? — спросил Дофф.

— Не имею понятия.

— Как смогу, поеду в Париж разбираться, — сказал Дофф. — А отец Пэла в курсе?..

— Нет, не думаю. Отец… Знаешь, во время учебы он часто про него говорил. Он был хорошим сыном, наш Пэл.

Дофф кивнул и печально повесил голову:

— Как только сможем, известим его.

— Надо с умом это сделать.

— Да.

Они не заметили, что к ним подошла Лора, по-прежнему с Филиппом на руках.

— Вы ведь про Пэла говорили?

— Мы говорили, что отец не знает о его гибели, — грустно пояснил Станислас.

Она с нежностью посмотрела на них и села посередине.

— Значит, надо будет съездить в Париж, — сказала она.

Оба агента, кивнув, соединили руки за ее спиной — это был жест защиты. Потом незаметно переглянулись: сколько раз они тайком говорили об этом на Бейкер-стрит. Они хотели понять, что случилось в Париже в тот октябрьский день.

* * *

Кунцер за своим столом в ужасе глядел на телефон. Ну и новости: Канарис, шеф абвера, задержан контрразведкой Службы безопасности рейхсфюрера. За всей немецкой военной верхушкой следили: неделю назад на Гитлера было совершено покушение, кто-то пытался его убить, заложив бомбу в ставке — “Волчьем логове” под Растенбургом. В армии шла ужасающая чистка, подозрений не избежал никто, контрразведка прослушивала все телефоны. И вот теперь арестован Канарис. Входил ли он в число заговорщиков? Что будет с абвером?

Ему было страшно. Он не участвовал в заговоре, он ничего не сделал, но именно поэтому ему и было страшно: в последние месяцы он не работал на абвер. Если им заинтересуются, его пассивность сочтут изменой. Он бездельничал, потому что давно не верил в победу немцев. А теперь союзники продвигаются по Франции и через несколько недель подойдут к Парижу. Кунцер знал: скоро гордая Германия будет спасаться бегством. Армии соединятся, и рейх потеряет все — и своих сыновей, и свою честь.

Ему было страшно. Страшно, что его тоже арестуют за государственную измену. Но он никогда не был предателем. Самое большее — имел свое мнение. Будь дело только в нем, он забаррикадировался бы в “Лютеции”, в своем кабинете, с люгером в руках, готовый отразить вторжение эсэсовцев, готовый размозжить себе голову, когда его давние враги, ненавистные англичане, въедут на танках в Париж. Но на нем был отец — отцов не бросают. Он выходил на улицу только из-за него.

56

Немецкая армия уже не в силах была остановить неуклонное продвижение союзников, которых решительно поддерживало Сопротивление. В самом начале августа американцы взяли Ренн, за первую неделю месяца была освобождена вся Бретань. Потом американские танки вошли в Ле-Ман, а десятого августа — в Шартр.

Кей с группой, покончив с делами на освобожденном Севере, были вместе с одной из частей САС переброшены в район Марселя готовить высадку в Провансе.

Клод в отряде продолжал свое расследование — искал заговорщика, выдавшего Пэла немцам. Но если Пэла предал кто-то из партизан, то как абвер добрался до квартиры Фарона? За ним следили? Тот, кто сдал Пэла, был, возможно, косвенно виновен в аресте Фарона. Надо было найти преступника. Из тех четверых, что встречали Пэла по прилете, Клод не сомневался в Трентье; Доннье, как показало дознание, тоже был ни при чем. Оставались Эмон и Робер. По долгому размышлению главным подозреваемым оказывался Робер — у него отсутствовало алиби. Он отвечал за связь маки с внешним миром, жил в соседней деревне, а главное — поставлял бойцам пропитание; он мог договориться с немцами, не вызывая подозрений. Клод долго наблюдал за поведением Робера и Эмона — оба были храбрыми бойцами и гордыми патриотами. Но это ничего не значило.

* * *

Пятнадцатого августа началась операция “Драгун”. Американские и французские силы, сосредоточенные в Северной Африке, высадились в Провансе. Ячейки Сопротивления, поднятые накануне по тревоге сообщением Би-би-си, участвовали в боях.

В маки устремилось множество добровольцев, жаждущих сражаться. Немцы почти не сопротивлялись. В деревнях среди французских и американских солдат в военной форме мелькали, демонстрируя свои знаки различия и оружие, разношерстные бойцы из всех возможных группировок, гордые участием в освобождении страны. Из-за этого столпотворения впервые возникли трения между Клодом и Трентье: Клод опасался наплыва скороспелых бойцов и хотел, чтобы Трентье положил этому конец. Новички не были обучены, боеприпасов не хватало, а главное — он подозревал, что к партизанам, почуяв, куда ветер дует, прибьются и коллаборационисты. Франция должна была их судить.

— Но ведь французы-добровольцы — это прекрасно! — возражал Трентье. — Они хотят защищать родину.

— Им бы этим заняться четыре года назад!

— Не всем же быть героями войны…

— Вопрос не в этом! Мы не можем брать новобранцев. Ты в ответе и за то, чтобы выжили твои люди.

— И что мне говорить тем, кто нам не нужен?

— Отправь их в госпитали, там от них больше пользы, чем здесь. Или к голлистам, во “Внутренние силы”… Им вечно нужны люди.

Однажды после особенно тяжелого дня и очередного спора с Трентье Клод сидел один на пригорке; настроение у него было хуже некуда. Он только что проверил запасы продовольствия и снаряжения: части инструментов и провизии из последней поставки не хватало. Он все сильнее подозревал Робера: только он мог вынести из отряда снаряжение. Если это он, то что делать? Клод нервничал, злился. Через несколько минут подошел Толстяк. Стояла жара, и Толстяк принес ему бутылку воды. Клод поблагодарил друга.

— Холодненькая, — сказал он, припав к горлышку.

— Я ее в ручье держал… Славный какой пригорок. Школу напоминает.

— Школу?

— Уонборо, пригорок, где мы курили.

— Ты-то не курил.

— Может, и не курил, зато играл с мышами. Не люблю я курить, кашлять начинаю… Знаешь, Попик, а мне так нравилось в этих школах.

— Брось! Жуть как было тяжело.

— Тогда мне не понравилось. А теперь, как подумаю, не так уж плохо было. Вставали рано, зато все вместе…

Молчание. Толстяку надо было выговориться, но он чувствовал, что Клод не в духе. И все-таки отдал ему свою бутылку с водой, которую хранил в холодке, в ручье под камнем.

— Опять с Трентье поругались? — Толстяк решил успокоить товарища.

— Да.

— Из-за чего?

— Из-за того, что он хочет брать в свой долбаный отряд всех без разбору, а я не хочу.

— Это верно, лишних припасов у нас нет…

— Да не в этом дело, теперь американцы здесь, можно запросить сколько угодно. Не хочу, чтобы коллаборационисты шли в маки за отпущением, они должны поплатиться за свои дела.

— Опущение — это чего?

— Отпущение. Это когда Бог тебе грехи прощает.

— А Бог их простит? Бог же должен всех прощать, разве нет?

— Бог, может, и простит. А люди — никогда!

Они еще посидели молча.

— Попик?

— Да?

— Думаешь, у Лоры уже родился маленький Пэл?

— Нынче август… Да, наверно.

— Как бы я хотел его увидеть.

— Я тоже.

Молчание.

— Попик?

— Чего еще?

Клод был на нервах, плохо себя чувствовал, ему хотелось, чтобы Толстяк оставил его в покое.

— Я устал, — сказал Толстяк.

— Я тоже. День был долгий. Иди передохни, я за тобой зайду перед ужином.

— Не, я не про то… Я от войны устал.

Клод не ответил.

— Ты людей убивал, Попик?

— Да.

— И я тоже. Я думаю, нас это будет преследовать всю оставшуюся жизнь.

— Мы делали, что должно, Толстяк.

— Не хочу больше убивать…

— Ступай отдохни, Толстяк. Я за тобой попозже зайду.

Говорил он сухо, неприязненно. Толстяк встал и грустно ушел. Почему малыш Клод не хочет немножко с ним поговорить? В последнее время ему было одиноко. Он улегся под столетней сосной. Ему почудились звуки отдаленного боя. Незадолго до начала “Драгуна” союзники перехватили телеграмму Гитлера с приказом войскам покинуть юг Франции и вернуться в Германию. Разведслужбы постарались, чтобы приказ не дошел до частей, стоящих в Провансе: высадка застала их врасплох, и теперь их громили американские и французские войска. Господство рейха во Франции рушилось. Одновременно в Париже назревало восстание.

57

За задернутыми шторами, в полумраке, он сидел в своем кабинете и смотрел на Катю. Девятнадцатое августа. Американцы стоят на подступах к городу, вот-вот к ним подойдут и танки генерала Леклерка.

“Лютеция” опустела: все агенты абвера сбежали. Лишь несколько призраков в военной форме слонялись по гостинице, наслаждаясь напоследок ее роскошью. Шампанское, икра… Ну, проиграли войну, надо же что-то делать. Кунцер подошел к окну, просунул голову между тяжелыми полотнищами и пристально оглядел бульвар. Он знал, что пора уезжать. Остаться значит погибнуть. Дело шло к вечеру. Скоро год, как у него отняли Катю. Он схватил кожаный чемоданчик, положил туда Библию и обожаемое фото. Переложил еще раз, и еще, оттягивая отъезд. Все прочее больше не имело значения.

Он совершил последнее паломничество к номеру 109, тому, что занимал Канарис, наведываясь в Париж. Спустился пешком на первый этаж. У коммутатора, в столовых, в ресторане, в большинстве номеров было пусто. Германия скоро будет разгромлена. Как грустно. Все зря. Все утратило смысл — и он сам, и другие, и люди. Все, кроме разве что деревьев.

Он в последний раз налил себе кофе, выпил медленно, оттягивая роковой шаг. Когда он выйдет из гостиницы со своим чемоданчиком, рухнет последняя надежда. Он потеряет все, сыграет отбой, ему крикнут Vae victis[17], Германия будет разбита. Его Катя умрет под бомбами союзников, его Библия будет годиться лишь для молитв за мертвецов, а фото станет только траурным портретом.

С последним глотком ему показалось, что даже птицы больше не будут петь. Потом он вышел из “Лютеции”. Вежливо попрощался со швейцаром:

— До свидания, месье.

Швейцар ему не ответил: сегодня пожмешь руку немецкому офицеру, а завтра тебя расстреляют.

— Простите за весь этот бардак, — добавил Кунцер, пытаясь завязать разговор. — Знаете, все должно было быть не так. А может, и так. Уже не знаю. Теперь вы снова станете свободным народом, надо бы пожелать вам удачи в новой жизни… Но жизнь, месье, — самая большая катастрофа, какую только можно помыслить. Это точно.

И он удалился. Достойно. В последний раз отправился на улицу Бак. Поднялся на второй этаж, позвонил в дверь. Настало страшное время прощания.

Отец весь кипел от волнения:

— Правду говорят, что немцы отступают? Париж скоро освободят?

Он не замечал, что в руках у Кунцера чемоданчик.

— Да, месье. Скоро немцы обратятся в ничто.

— Значит, вы выиграли войну! — воскликнул отец.

— Наверно. Если и не выиграли, то немцы, во всяком случае, ее проиграли.

— Что-то вид у вас недовольный.

— Вы ошибаетесь.

Кунцер не осмелился сказать, что больше не придет, — отец выглядел таким счастливым.

— А что мой Поль-Эмиль? Вернется?

— Да, скоро.

— Завтра?

— Попозже.

— Когда же?

— На Тихом океане тоже война…

— И ее тоже ведут из Женевы? — недоверчиво спросил отец.

— Все решается в Женеве, месье.

— Какой город. Какой город!

Кунцер растроганно посмотрел на отца. Больше он никогда его не увидит. Он не находил в себе ни слов, ни мужества объявить о своем отъезде.

— Месье, вы не могли бы еще раз показать мне последние открытки от Поля-Эмиля?

— Открытки? Открытки. Ну конечно!

Отец просиял. Пошел к камину, взял в руки книгу, пересчитал открытки и долго зачарованно смотрел на них.

— Ах Женева, ах сынок! Надо же, командует этой войной. С ума сойти. Знаете, я так им горжусь. Жалко, мать не дожила, не увидела… Интересно, в каком он звании, если за все это отвечает? По меньшей мере полковник, да? Полковник! Тсс-тсс… С ума сойти, такой молодой, а уже полковник. Какое у него будущее! Знаете, после такого он может и президентом стать, как вы думаете? Не сразу, конечно, позже, но почему бы и нет? Полковник. Он ведь полковник, да? А? А?

Отец обернулся к собеседнику, но комната была пуста.

— Вернер? Где вы, друг мой?

Молчание.

— Вернер?

Он вышел в коридор. Входная дверь была открыта.

— Вернер? — снова позвал отец.

Ответом ему была тишина.

На улице какая-то фигура бежала по бульвару в сторону Лионского вокзала — силуэт с чемоданом. Кунцер удирал. Он больше не немец, он больше не человек, он ничто. Канарису, его герою, хватило ума отправить семью в надежное место, за пределы Германии. А ему больше некого было укрывать, у него больше нет Кати, нет детей. В конечном счете он был рад, что не завел детей, — они бы так стыдились отца.

Кунцер бежал по бульвару. Больше его никто не увидит. Через несколько дней союзники освободят Париж. Без разрушительных бомбежек, которых так боялся Пэл.

58

В конце августа Толстяк и Клод с трехцветными повязками на рукаве и револьвером на поясе гуляли в освобожденном Марселе, в порту.

— Вдыхай запах моря! — кричал Толстяк.

Клод улыбался.

Они свое дело сделали. Скоро оба вернутся в Лондон.

— Ну что, с УСО покончено? — спросил Толстяк.

— Не знаю. Пока не покончено с войной, с УСО не покончено тоже.

Толстяк кивнул.

— А с нами?

— Тем более не знаю, Толстяк.

— Хочу снова увидеть Лору, хочу увидеть малыша! Надеюсь, это мальчик, как Пэл. Скажи, Попик…

— Чего?

— Даже если война все-таки кончится, можешь по-прежнему звать меня Толстяком?

— Если хочешь…

— Обещай. Это важно.

— Тогда обещаю.

Толстяк облегченно вздохнул и бросился бежать, радуясь как ребенок. За всю свою жизнь он не испытывал ничего подобного. Он выдержал подготовку УСО, выжил на заданиях, выжил на допросе в гестапо. Пережил избиения, страх, ужасы подполья; видел, что творят друг с другом люди-братья, но пережил и это. Наверно, это самое трудное — пережить катастрофу человечества, не отступить, выдержать. Удары что, это только удары: больно немного или много, а потом боль проходит. Так же и со смертью — это лишь смерть. Но жить Человеком среди людей — это ежедневное испытание. То мощное чувство счастья, какое испытывал сегодня Толстяк, было гордостью.

— Мы ведь хорошие люди, а, Попик? — крикнул гигант.

— Да.

“Мы — люди”, — пробормотал кюре и грустно улыбнулся другу. Как Толстяк после всего, что совершил, мог сомневаться в том, какой он? Клод сел на скамейку и стал смотреть, как гигант кидается камушками в чаек. Вдруг чья-то тяжелая рука легла ему на плечо, и он резко обернулся: за его спиной стоял красивый мужчина в темной форме. Кей.

— Черт возьми! — вырвалось у Клода.

— Ты теперь чертыхаешься? — улыбнулся Кей. — Что ж, война пошла тебе на пользу.

Клод вскочил, и мужчины крепко обнялись.

— Но что ты тут делаешь? Да еще в форме! Класс какой!

Кей указал пальцем на террасу, где сидели за столом какие-то солдаты.

— Я тут с парнями из союзнических групп, мы сошли с небес, чтобы дать под зад последним немцам. Нас сюда десантировали прямо перед высадкой…

Закончить фразу Кей не успел. Огромная масса обрушилась на него, как пушечное ядро, и с невероятной любовью сжала в объятиях.

— Кей! Кей!

— Толстяк!

Толстяк, крепко держа друга за плечи, оглядел его.

— Ишь ты, Кики, в форме! Каков красавчик!

— Спасибо, Толстяк. Если тоже хочешь форму, у нас их полно. Представь, мы в УСО со своими контейнерами на парашютах по сравнению кое с кем жалкие слабаки: САС сбрасывают даже автомобили. Вот так, приятель!

— Авто! Нет, ты слышал, Попик? Авто!

Они хохотали, очумев от радости, а потом долго шли вдоль мола, утопая в бесконечном потоке слов. Кто с февраля бывал в Лондоне? Никто. А Лора? А ребенок? Они ничего не знали. Им хотелось скорее вернуться, скорее снова увидеть всех, по кому скучали, они задавали друг другу давно мучившие их вопросы. Они провели вместе вечер и решили не расставаться и на ночь. Кей оставил своих товарищей и пошел с Толстяком и Клодом в маки. Там было прекрасно: вокруг никого, теплые летние сумерки напоены ароматом сосен, в тишине слышалось лишь стрекотание цикад и кузнечиков.

— Неплохо тут у вас, — сказал Кей.

— Это наш райский уголок! — заявил Толстяк, гордый произведенным на Кея впечатлением.

Клод показал Кею, где разместились партизаны, представил ему Трентье. Теперь Юг был свободен, многие бойцы разошлись по домам, но верный Трентье со своими людьми продолжал патрулировать окрестности: наблюдал за населением и охотился за вероятными коллаборационистами.

Когда они проходили мимо ручья, Толстяк запустил руки в воду и вытащил железную бутыль.

— Хочешь моей водички, Кики? Холодная, весь день в ручье. Лучшая вода во Франции.

Кей церемонно отпил несколько глотков редкой воды. Потом они разожгли костер, шумели, возились, а в сумерках весело поели консервов из котелков. И говорили, говорили без устали. Клод раздобыл немного спиртного. Они выпили за свободу Франции, за свое возвращение в Лондон, за скорое, как они надеялись, окончание войны, за начало новой жизни. Позже Толстяк уснул у костра, сопя от удовольствия: теперь здесь был Кей, и он чувствовал себя в полной безопасности. Сегодня ему точно не будут сниться кошмары. Клод накрыл его одеялом.

— И что с ним теперь делать? — прошептал он. — “Наш райский уголок”, как он сказал…

Кей улыбнулся:

— Да ладно. Разберемся с ним как-нибудь.

Клод смотрел на счастливого спящего друга.

— Кей, мне надо тебе сказать…

— Что?

— Пэл… он ведь был здесь, в маки, до того, как уехал в Париж.

— И?

— Прибыл сюда, сказал, что чувствует опасность и что хочет съездить в Париж… А потом его схватили…

— Думаешь, предатель?

— Да.

— Кто?

— У меня несколько зацепок, но, по-моему, самая серьезная — один тип по имени Робер, боец маки. Он встречал Пэла, когда тот прилетел, он же отвез его на вокзал в Ницце. Он знал про Париж. И, по-моему, он что-то мухлюет с воздушными поставками. Не удивлюсь, если проворачивает делишки с бошами.

— Серьезные обвинения… Мы должны быть уверены.

— Знаю.

— А еще какая у тебя зацепка?

— Эмон, он тоже партизан.

Кей задумался.

— Давай-ка за ночь все обмозгуем, — предложил он.

Все трое провели ночь вместе, у костра. Наутро Клод с Кеем решили провести более тщательное расследование. Они отделались от Толстяка, поручив ему какое-то долгое и вполне бесполезное дело, и пошли искать Эмона. Кей допрашивал его почти час, лицом к лицу, глядя прямо в глаза, — вид у него в форме был очень внушительный.

— Не он, — сказал Клоду, закончив допрос. — Славный малый, никаких сомнений.

— Я так и думал.

— Перейдем ко второму, к Роберу этому. Где его найти?

— Он живет не здесь. В соседней деревне.

— Пошли допросим.

— А если это тоже не он?

— Значит, будем копать дальше. Никаких послаблений предателям.

Кюре согласился.

Они пустились в путь. Деревня находилась примерно в часе ходьбы от партизанского отряда. Двое мужчин с револьверами и повязками на рукавах, в военной форме, привлекли в деревне общее внимание. Нужный дом стоял немного на отшибе: маленькое жилище из камня и бревен, рядом пристройка — автомастерская. И еще три домика неподалеку. Они постучались, им открыл мальчик лет десяти.

— Привет, парень. Папа дома? — спросил Клод.

— Нет, мсье.

— В гараже?

— Нет, мсье.

— Ты тут один?

— Да, мсье.

— А когда папа вернется?

— Позже, мсье. Заходите, если хотите.

— Нет, сынок, мы еще придем. Спасибо.

Клод и Кей отошли на несколько шагов. Было уже жарко. Кей ткнул пальцем в мастерскую:

— Он механик, что ли, твой Робер?

— Вроде того.

Они подошли к мастерской, заглянули в пыльные окна. Внутри никого не было.

— Зайдем посмотрим, — предложил Кей.

— Чтобы что?

— Чтобы посмотреть.

Кей огляделся — вокруг никого. Дом стоял в стороне от дороги, скрытый от чужих глаз. Кей точным ударом ноги выбил замок. Так их учили в Бьюли: замки открывают не отмычкой и не шпилькой. Их попросту выбивают.

Внутри все было завалено железными листами. Они открыли несколько ящиков, приподняли там и сям замасленные тряпки. Ничего. Вдруг Клод подозвал Кея и показал ему кусачки:

— Это из инструментов, поставленных Лондоном.

Кей, помрачнев, кивнул. Они стали обшаривать каждый угол: нашли инструменты и продовольственные пайки. Снаряжение УСО, исчезнувшее со склада маки, оказалось здесь.

— Что ж, по-моему, теперь сомнений не осталось… — пробормотал Клод.

* * *

День клонился к вечеру. Они прятались в зарослях уже много часов. В полдень вернулась жена Робера с другим сыном, лет пяти-шести. Но сам Робер не появлялся.

— Думаешь, прознал, что мы тут? — спросил Клод. — Наверняка ему сказали, что в деревне люди в форме, вот он и перепугался.

Кей выругался.

— Не хватало еще, чтобы он утек в Берлин с колонной бошей.

Они подождали еще. Ноги у них совсем затекли, но они держались — во имя Пэла и Фарона, которых сдал подлый изменник Робер. Спустились сумерки; время ужина давно прошло, но из кухни еще доносились вкусные запахи. К мастерской подъехал грузовик.

— Он, — шепнул Клод.

Из машины вышел человек. Робер был невысокий, приятной наружности, крепкий, сухощавый — лет сорока, не больше. Весело насвистывая, он опустил закатанные рукава, разгладил руками мятую ткань. Едва он переступил порог дома, как из темноты вынырнули две тени и с силой втолкнули его внутрь. Не успел он опомниться, как уже лежал на полу. Повернув голову, он увидел в дверном проеме Клода, агента из маки, и еще какого-то юношу, широкоплечего, в военной форме.

— Клод? Что происходит? — с испугом спросил Робер.

— Ты что натворил, Робер? Пора объясниться! — рявкнул Клод.

— Да ты о чем?

Кей ударил его ногой в живот, Робер застонал от боли. Выбежала жена с обоими детьми.

— Вы кто такие? — испуганно вскрикнула она со слезами в голосе.

Вид у незваных гостей был мрачный.

— Уйдите, мадам, — грозно произнес Кей.

— Сами уходите! Чтоб вам пусто было!

Кей заломил ей руку:

— Выметайтесь, иначе вами займутся парни из “Внутренних сил”!

Женщина вывела перепуганных детей из дома. Выходя, им пришлось перешагнуть через распростертого на полу отца, дрожащего от ужаса. Клод захлопнул дверь, лицо его исказилось ненавистью, и он со страшной силой ударил Робера ногой в спину — тот закричал.

— Ты почему это сделал? — спросил Клод. — Силы небесные, почему?

— Потому что так было надо! — крикнул Робер. — Из-за войны!

— Потому что так было надо? — кюре не верил своим ушам.

Клод осыпал его градом ударов, его охватила ярость: люди, которые убили людей, — уже не люди. Сердце его разрывалось от ненависти. Кей тоже стал бить мужчину — тот корчился, пытаясь защититься.

— Простите! — кричал он. — Я прошу прощения!

Они лупили изо всех сил.

— Прощения? Прощения? — крикнул Кей. — Когда до такого докатился, прощения не просят!

Кей приподнял его, порвав рубашку, и ударил в живот. Тот согнулся пополам, и Кей велел Клоду его держать. Клод держал крепко. Кей стал бить его кулаком по лицу: сломал нос, выбил зубы. С пальцев Кея капала кровь. Робер кричал, умолял их прекратить.

— Грязный коллаборационист! Ты хуже пса! — орал Клод ему в ухо, не давая увернуться от Кея, крушившего его скулы.

Решив, что Робер свое получил, они выволокли искалеченное тело из дома и швырнули на землю, в пыль. Клод нашел палку и еще поколотил его. Потом они сходили в мастерскую за канистрой и, вернувшись, облили бензином пол и занавески. Клод своей зажигалкой поджег дом.

Они быстро вышли наружу и смотрели, как в темноте медленно разгорается пожар.

— За что? — простонал изуродованный, плавающий в крови Робер. — Клод, за что ты меня так?

Клода потрясло, что жертва назвала его по имени. Нет, он сейчас не Клод, не милый кюре. Он мститель за Пэла. Он делал так, чтобы это не повторилось никогда. Никогда.

— Это цветочки, Робер. Тебя будет судить Франция. Из-за тебя погибли двое великих солдат.

— Из-за того, что я украл пару кусачек и консервные банки?

— Заткнись! — взвыл Кей. — Ты выдал Пэла! Признавайся! Признавайся!

Не помня себя от гнева, он приставил дуло револьвера к щеке Робера.

— Признавайся!

— Пэла? Того агента, что я отвозил в Ниццу? Но я никого не предавал. Я тут ни при чем, — клялся страдалец. — На черном рынке торговал, это да. И все.

Молчание. Говорить Роберу было больно, но он продолжал:

— Да, я украл консервы, хотел продать на черном рынке. Выручить чуть-чуть деньжат, накормить мальчишек. Мальчишки так хотели есть. Маки-то с голоду не подыхали, иначе я бы не взял. И инструменты для гаража. Инструментами все равно никто не пользовался, да и запасные были. Да, это плохо, но зачем со мной так? Зачем поджигать мой дом из-за пары банок?

Молчание.

— Я служил своей стране, боролся с немцами. Боролся вместе с тобой, Клод. Рядом с тобой. Мы доверяли друг другу. Помнишь, как мы взрывали паровозное депо?

Клод не ответил.

— Помнишь? Я отвез вас на грузовике. Помогал вам закладывать взрывчатку. Помнишь? Пришлось ползать под паровозами, а это нелегко, совсем нелегко. Паровозы низкие, а я довольно плотный, думал, там и застряну. Помнишь? Мы потом смеялись. Смеялись.

Молчание.

— Я вам заплачу за еду, я дам вам денег, верну инструменты и еще новых прикуплю. Но зачем вы так со мной… Вы пришли освободить Францию, рисковали жизнью… И все ради того, чтобы спалить дом человека, укравшего консервные банки. Все ради этого? Вот, значит, какие идеалы привели вас сюда? Да боже мой, я честный француз! Хороший отец и хороший гражданин.

Робер умолк. Выбился из сил. Ему было больно, так больно, что хотелось умереть. А дом полыхал. Он любил свой дом. Где им теперь жить?

Молчание длилось долго. Треск огня заглушил все ночные звуки. Кей спрятал револьвер. Он взглянул в окно соседнего дома, где укрылись перепуганные жена и дети Робера, и встретился взглядом с ребенком — тот смотрел на отца, избитого и униженного у него на глазах.

Дом горел, языки пламени вздымались к небу. Лежащий в пыли мужчина рыдал. Клод провел рукой по лицу. Робер был невиновен.

— Что мы наделали, Кей? — выдохнул он.

— Не знаю. Мы уже даже не люди.

Молчание.

— Надо возвращаться, надо уезжать. Уехать и забыть.

Кей кивнул. Уехать и забыть.

— Я займусь, найду нам самолет до Лондона, — сказал он. — Сходи за Толстяком.

Часть четвертая

59

Никто его больше не любил. И он уехал. Стоя на палубе корабля, уносящего его в Кале, Толстяк смотрел на удаляющийся берег Англии. Яростный осенний ветер бил ему в лицо. Было очень грустно. Стоял конец октября 1944 года, и никто его больше не любил.

* * *

Кей, Толстяк и Клод вернулись в Лондон в начале сентября. По прибытии Толстяк был в восторге: какая радость снова видеть своих — Станисласа, Доффа и Лору! Какое счастье прижать Лору к груди! Мальчик родился прямо в день высадки. Появился на свет раньше срока, но совершенно здоровый. Малыш Филипп. Увидев его в первый раз, Толстяк понял, что этот ребенок станет теперь смыслом его жизни — его почти сын, его мечта. Какая радость видеть ребенка Пэла, носить его на руках! Какая радость жить всем вместе в большой квартире в Блумсбери! Какая радость!

Сентябрь был месяцем победы. Толстяк полюбил тот сентябрь. В Лондоне снова воцарился покой, ракет больше не было: Сопротивление сумело локализовать все пусковые установки на французском побережье, и королевские ВВС стерли их с лица земли. Франция была свободна. За последний месяц освобождены оставшиеся города; армии союзников, высадившиеся в Нормандии и в Провансе, соединились в Дижоне. Война в Европе пока не закончилась, еще шла на Востоке и в Германии, но Секция F свою задачу выполнила. Группе УСО/УС удалось договориться со “Свободной Францией” о судьбе французских агентов УСО: они могли либо спокойно вернуться к гражданской жизни во Франции, либо вступить во французскую армию в том же звании, какое получили в Управлении.

Стало быть, они внесли свой вклад в разгром немцев; их страдания, их страхи были не напрасны. Они могли гордиться, могли быть счастливы. Но все было не так. Вскоре Толстяк убедился, что радость исчезла из Блумсбери.

Клод и Кей ходили мрачные, подавленные, истерзанные, не смеялись, никуда не выходили. О Робере никто не знал, никто и никогда не должен был узнать. Оба, стыдясь, замкнулись в молчании. Если они были одни в комнате, Клод пытался заговорить на эту тему, но Кей обрывал разговор — твердил, что это все бедствия войны, что они провели два года в кошмарных условиях и ничего другого от них нельзя было ждать, что пора перестать об этом думать, скоро все забудется.

— Но мы же ненавидели! — жаловался Клод.

— Мы сражались! — поправлял его Кей.

Клод сомневался: враги смертны, а ненависть живуча. Отравляет кровь, передается от родителей к детям, поколение за поколением, а значит, ничто не кончается, все сражения впустую. Какой толк убивать врага, если не можешь покончить с собственной ужасной горгоной — инстинктом ненависти.

Толстяк не понимал, что происходит. Ему было совсем одиноко. Он так мечтал вернуться, но теперь ему казалось, что никто его больше не любит. Клод его избегал: когда Толстяк спросил, почему он такой грустный, кюре ничего не ответил. А однажды вообще сказал: “Ты не поймешь, Ален”, — и сердце Толстяка разбилось от горя.

Станислас еще занимался союзническими группами для секций УСО на Востоке, ему было недосуг возиться с Толстяком. И Доффу тоже, у него еще были дела в контрразведке.

Лора, обычно такая сияющая, с наступлением осени поддалась ходу времени: приближалась первая годовщина смерти Пэла, и она грустила. Добрый Толстяк считал, что хуже нет всяких дат и календарей, они только вгоняют людей в тоску, напоминают, что мертвые умерли, как будто это и так неизвестно. Он изо всех сил пытался ее веселить, отвлекать от черных мыслей, водить по магазинам и кафе, но без особого успеха. Почему они никогда не заходят в то кафе у Британского музея, где она призналась ему, что беременна? Ах, как он был горд: ему доверили тайну! Он не раз предлагал ей заняться маленьким Филиппом, немного ее разгрузить; он сумеет о нем позаботиться, ведь он ему что-то вроде отца. Но он видел, что Лоре неспокойно. В придачу она никогда не оставляла ребенка с ним наедине: ведь говорят, он слишком грубый, слишком рассеянный — ей было не по себе, когда он брал его на руки. Ах, проклятье, проклятая жизнь! Он так мечтал об этом ребенке все эти месяцы войны! Иногда под вечер, в теплую погоду, они с Лорой ходили в парки. Пылала осенняя листва, она держала сына на руках и смеялась. Она была прекрасна. Они оба были прекрасны. Она поднимала Филиппа высоко-высоко, и малыш смеялся, как мать. А Толстяк любовался ими, держась поодаль, — он же жирный-никчемный-кусок-сала-годный-разве-что-возить-коляску. Ему казалось, что он не вправе жить ради этого ребенка. Страдал. Какого черта друзья его ненавидят, ведь он так их любит! Толстяка словно поразило безжалостное проклятие финала войны: как только она закончится, он перестанет существовать!

Он пытался поговорить об этом с Клодом, и не раз, но Клод не был прежним. Теперь они спали в одной комнате, ведь его комнату занял Филипп. Но Клод избегал Толстяка. Не ложился, пока Толстяк не уснет. Толстяк старался не спать, щипал себя, чтобы не задремать и поговорить с Клодом, когда тот придет. Он хотел сказать, что ему очень грустно, что их группа не такая, как прежде, непонятно почему. Почему та радостная жизнь, о какой он мечтал всю войну, стала жизнью, полной теней и печали? А потом в одну октябрьскую ночь все рухнуло. Дело было за полночь, весь дом спал, но Толстяк держался молодцом, не уснул. Только притворно храпел, делая вид. Пришел Клод, стал ложиться… Толстяк вскочил, включил свет и начал рассказывать о своей горькой жизни. Но Клод разозлился — впервые рассердился на Толстяка.

— Все не так, как прежде, Попик, — сказал Толстяк, садясь к нему на постель.

— Ты тоже не такой, как прежде, Толстяк, — пожал плечами Клод.

Толстяка сильно задели его слова:

— Нет! Я такой же! Думаешь, я изменился? Да? Скажи! Я изменился и поэтому больше вам не нужен? Что случилось, Попик? Это из-за того, что мы убивали людей?

Молчание.

— Так, Попик? Из-за того, что мы убивали людей? Я все время об этом думаю. Мне кошмары снятся. Тебе тоже, Поп?

Клод взвился:

— Отвали со своими вопросами! И хватит называть меня Поп, или Попик, или черт знает как еще! Пора перевернуть страницу! Мы делали свое дело, вот! Это наш выбор. Мы сами все это выбрали! Сами решили воевать и носить оружие! Сами решили поддаться гневу! Другие выбрали дом и сидели на жопе ровно, а мы решили взять в руки оружие. Никто за нас выбор не делал, и никто вместо нас не будет за нас отвечать. Мы выбрали убийство! Мы сами выбрали то, чем стали, Толстяк. Мы такие, какие есть, а не такие, какими были. Понял, Толстяк?

Толстяк был не согласен. Но в голосе Клода звучала такая злость, что он совсем расстроился. Почему тот не сказал с самого начала, что прозвище ему не нравится? Он был подобрал ему другое. Звал бы его Лис — Клод в самом деле напоминал лиса.

После долгого колебания добряк наконец решился ответить, тихо, почти неслышно:

— Но, может, однажды мы сможем забыть? Мне бы так хотелось забыть…

— Да хватит уже, черт тебя раздери! Хочешь знать, на что мы способны? На все! И знаешь что? Больше всех повезло Пэлу. Ему уже не нужно жить тем, кем он стал!

— Нельзя так говорить про Пэла! — заорал Толстяк.

Клод грязно выругался, натянул брюки и в досаде вылетел из квартиры. В соседней комнате заплакал разбуженный Филипп. Кей и Лора вскочили, встревоженные шумом и криками.

— Что происходит, Толстяк? — спросила Лора, входя в спальню.

Как давно она не говорила с ним так ласково! Но нервы у Толстяка не выдержали, он сорвался. Надо уезжать, и подальше.

— Задолбало! Заколебало, черт! — кричал тихий гигант.

— Но, Толстяк, что случилось-то? — повторяла Лора.

Она подошла и нежно положила руку ему на плечо.

Толстяк молча схватил свой старый чемодан и стал швырять туда какие-то вещи.

— Но Толстяк… — в недоумении твердила Лора.

— Заколебало! Срань! Я выметаюсь! Сваливаю отсюда, я сказал!

В глазах у него стояли слезы. Как же он себя ненавидел! Кей тоже попытался с ним заговорить, но тот ничего не желал слушать. Застегнул чемодан, натянул огромное пальто и ботинки и выбежал вон.

— Толстяк, подожди! — звали Лора и Кей.

Он скатился с лестницы, выскочил на улицу и помчался изо всех сил, убегая в ночь. Он жалок, его больше не существует. Он существовал только на войне. Завел друзей, в нем находили что-то хорошее. Лора даже сказала, что внутри он самый красивый. Самый красивый внутри — это почти что просто самый красивый. Но теперь он уже не Толстяк-боевое-прозвище, а просто толстый Толстяк. Он остановился на пустынной улочке и дал волю бурным рыданиям: он самый одинокий человек на свете. Даже Клоду он больше не нужен. Его никто не будет любить никогда. Ни мужчины, ни женщины, ни лисы. Разве что родители. Да, родители. Ему захотелось снова увидеть мать, милую маму, она будет любить его, даже если он всего лишь грязный толстяк. Ему хотелось выплакаться в ее объятиях. Ему хотелось навсегда вернуться во Францию.

* * *

Вот так Толстяк, уверенный, что его больше никто не любит, покинул Лондон. Доехал на автобусе до побережья и сел на рыбацкое судно, бравшее пассажиров. Корабль медленно плыл по Ла-Маншу. Прощайте, англичане, прощай, жизнь.

В квартире царило недоумение. Лора, Кей, Клод, Дофф и Станислас два дня искали Толстяка по всему городу. Теперь все грустно сидели на кухне и ругали себя.

— Это я виноват, — сказал Клод. — И что на меня нашло, с чего я разорался…

— И я… — добавила Лора. — Я слишком мало обращала на него внимание… Из-за Филиппа.

Она закрыла лицо руками:

— Мы его больше никогда не увидим!

— Не волнуйся, вернется, — утешил ее Станислас. — Мы все пережили трудные годы, скоро станет получше.

Клод, совсем убитый, ушел с кухни к себе в спальню. Что с ним происходит, куда он катится? Сперва так поступить с Робером, теперь прогнать Толстяка, его доброго Толстяка, лучшего из людей. Он преклонил колена у кровати. Господи, что он натворил? Перед его глазами все время стоял пылающий дом Робера; он мучил несчастного, который украл консервы. Он сложил руки и стал молиться. Ему снова нужен Бог. Во что он превратился? Он молился как безумный.

Господи, сжалься над душами нашими. Мы покрыты пеплом и сажей.

Мы больше не хотим убивать.

Мы больше не хотим воевать.

Что с нами сталось? Мы были людьми, а теперь мы ничто.

Куда нам идти? Мы больше не будем прежними.

Нам больше не быть людьми, ибо люди, настоящие люди, не ненавидят, но лишь пытаются понять.

Господи, что сделали с нами враги наши, принудив нас сражаться? Они преобразили нас, наполнили тьмой сердца наши, сожгли наши души, помрачили глаза и запачкали слезы. Они подменили нас, заразили ненавистью своей, сделали из нас то, чем мы стали.

Теперь мы способны убивать, мы уже убивали.

Теперь мы готовы на все ради своей цели.

Обретем ли снова сон, сон праведников?

Обретем ли силу?

Сможем ли снова любить?

Господи, излечится ли когда-то ненависть к другому или мы заражены ею навеки? Она хуже чумы, хуже любой болезни.

Господи, сжалься над душами нашими.

Мы больше не хотим убивать.

Мы больше не хотим воевать.

Мы не хотим больше жить в ослеплении ненависти; но как одолеть искушение?

Излечимся ли мы однажды от того, что пережили?

Излечимся ли мы однажды от того, чем стали?

Господи, сжалься над душами нашими. Мы больше не знаем, кто мы.

60

Кан был свободен, но разрушен. Здесь шли ожесточенные бои: чтобы покончить с остатками немцев, королевские ВВС разбомбили весь город.

Толстяк оказался здесь на следующий день после приезда в Кале. На его рукаве красовалась повязка УСО, которую он всегда носил в кармане пальто: он не хотел, чтобы война кончалась. Без войны он никто. Хорошо бы Секцию F направили на Восточный фронт. Тогда они снова будут вместе.

Он медленно брел среди развалин. Родители жили на другом конце города. Толстяк любил Кан, любил улицу с кинотеатрами, он так хотел стать актером, как американские звезды. После школы он для начала пошел работать билетером. А потом прошло время, а потом была война и было УСО. Он так давно не видел родителей.

Он шел около часа, огибая руины. Дошел до своего квартала, до своей улицы, и наконец почти до дома. На миг остановился, оглядел улицу, прохожих, дома. Киоск напротив стоял на своем месте.

Как возвращаются с войны? Он не знал. Постоял на тротуаре, потом попятился, скользнул за какой-то разрушенный флигель. И стал из своего убежища разглядывать улицу. Как возвращаются с войны?

Он смотрел на свой дом. Тут, совсем рядом. Думал о родителях. Они так близко. Он вернулся из-за них. Но не вернется, слишком длинным оказалось путешествие. Длиною в жизнь, наверно. Он сидел в нескольких метрах от дома, но он туда не пойдет. Он так и не поехал к Мелинде, он так и не увидит родителей. У него нет на это сил, слишком велика опасность разочароваться.

Он уехал три года назад и не давал о себе знать. Как теперь вернуться? Сидя на куче мусора, он представил себе эту сцену.

— Я вернулся! — крикнет он, входя в дом и демонстрируя свою повязку.

В доме поднимется радостная суета: единственный сын вернулся к родителям! Они бросятся к двери:

— Ален! Ален! — закричит потрясенная мать. — Ты вернулся!

Потом появится отец, раскрасневшийся от счастья. Толстяк прижмет к себе мамочку, за ней папочку. Обнимет изо всех сил. Мамочка будет плакать, папочка сдержит слезы.

— Где же ты был все эти годы? И ни разу не дал о себе знать, ни разу! Нам было так страшно!

— Прости, мама.

— Что же ты делал?

Он гордо улыбнется:

— Воевал.

Но ему никто не поверит. Только не он, только не Толстяк. Какой из него герой. Родители уставятся на него чуть ли не с испугом.

— Ты хоть не коллаборационист? — сурово спросит отец.

— Нет, папа! Я был в Лондоне! Меня завербовали в британские спецслужбы…

Мать ласково улыбнется и потреплет его по плечу.

— П-ф-ф, Ален все такой же шутник. Не говори глупости, милый. Британские спецслужбы… Это как твои успехи в кино, да?

— Это правда, клянусь!

Толстяк подумает, что родителям не дано понять, их ведь тоже не было в Уонборо. Но как больно, что его не принимают всерьез.

— Спецслужбы… — улыбнется отец. — Небось прятался, чтобы не отправили на принудительные работы? Тоже храбрость.

— Да, кстати, дорогой! — воскликнет мать. — Представляешь, когда освобождали город, соседский сын пошел воевать. Даже убил из карабина немца.

— Я тоже убивал!

— Ну-ну, не завидуй, сокровище мое. Главное, ты жив и здоров. И не коллаборационист.

Сидя на мусоре, Толстяк грустно вздохнул. Он не мог вернуться домой. Ему никто не поверит. Но ведь у него повязка… И все равно никто не поверит. Может, лучше вообще не говорить об УСО. Просто вернуться и сказать, что прятался, как последнее ничтожество, что он просто трус. Ему хотелось только одного — немножко любви. Чтобы мать прижала его к себе. Он вернется, снова увидит родителей, а потом, вечером, мать придет подоткнуть ему одеяло. Как раньше.

— Ты не могла бы прилечь со мной? — несмело попросит он после долгих колебаний.

Она засмеется. У матери такой красивый смех.

— Нет, дорогой. Для этого ты теперь слишком взрослый!

Она больше никогда с ним не приляжет. Может потому, что он ходил к шлюхам? Матери, наверно, это чувствуют. Толстяк плакал. Как возвращаются с войны? Он не знал.

Всю ночь гигант прятался в развалинах. Не осмеливаясь переступить порог своего дома. Ждал знака от судьбы и наконец уснул. Пробудившись с первыми лучами зари, он решил снова уехать. Куда угодно. И, вдыхая ледяной осенний бриз, пустился в путь. Ему хотелось идти долго, далеко. Подальше от мира. Он прошел просыпающийся город насквозь и возле собора встретил американский военный патруль. Все “джи-ай”[18] были чернокожими. Толстяк подошел и заговорил с ними на своем невообразимом английском.

* * *

Толстяк ехал в никуда. Волосы его трепал ветер. “Джи-ай” решили, что он забавный, и взяли его с собой. Они вместе выпили кофе на капоте джипа, а после солдаты предложили подвезти Толстяка, раз им по дороге. Они втиснулись в джип. Толстяк одарил компанию единственной фразой, какую мог правильно произнести по-английски: I am Alain and I love you.

Они выехали из города и довольно долго ехали на восток. Около полудня, на въезде в какую-то деревню, они заметили на улице скопление людей. Лучи ослепительного осеннего солнца лились на зрителей, их было два-три десятка. У машины со значком “Французских внутренних сил” бойцы держали молоденькую девушку и собирались ее обрить.

Подъехавший американский автомобиль на миг отвлек внимание от девушки. Толстяк вышел, зеваки расступались перед столь внушительной фигурой — офицер, видно, из Америки.

Миловидная белокурая девушка, бледная, с блестящими, но красными от слез глазами, стояла на коленях и плакала от страха. На лице у нее были синяки.

— Что здесь происходит? — спросил Толстяк человека, выглядевшего командиром.

— Коллаборационистка, — ответил командир, поразившись, как хорошо американец говорит по-французски.

Коллаборационистка — это плохо. Клод говорил, что их всех надо будет судить. Но на девушку жалко было смотреть. Толстяк подумал, что, наверно, все коллаборационисты выглядят жалкими, когда их поймают, — страх всех делает на одно лицо.

— В чем ее вина?

— Она бошевская шлюха. Так их любит, что шла за конвоями Вер-говна.

— Это что за Вер-говно? — не понял Толстяк.

— Вермахт. Ну в насмешку.

Они помолчали. Толстяк смотрел на девушку. Он знал шлюх. Совсем молодая. Взял ее худенькое личико в свои огромные ручищи; она закрыла глаза в ожидании пощечин, но он ласково погладил ее по щеке.

— Ты коллаборационистка? — тихо спросил он.

— Нет, офицер.

— Тогда почему ты была с немцами?

— Голодная была, офицер. Вы когда-нибудь были голодны?

Он подумал. Да. Или нет. На самом деле он не знал. Голод — это отчаяние. Дать себя изнасиловать за еду не значит быть коллаборационисткой. По крайней мере, не так он себе это представлял. Он пристально посмотрел на нее.

— Никто девочку брить не будет, — заявил он, секунду подумав.

— Это почему? — спросил командир.

— Потому что я так сказал.

— Францией управляют только свободные французы, а не америкосы.

— Значит потому, что вы — не немцы и не звери. И вообще, что за несуразная идея — брить людям головы? Люди такое с людьми не делают.

— Немцы делали куда хуже.

— Возможно. Но здесь не соревнование.

Тот промолчал. Толстяк взял девушку за руку и помог ей подняться, ручка у нее была крошечная. Он отвел ее к машине. Никто не возражал. Она уселась между солдатами, джип тронулся с места под приветственные крики толпы и рев клаксона: шофер сигналил в честь обретенной свободы. Вскоре девушка уснула, прислонившись головой к плечу Толстяка. Он улыбнулся и тронул ее золотые волосы. В нем всколыхнулись далекие воспоминания.

* * *

Толстяк никогда не забудет свою первую шлюху. Он любил ее. Долго любил.

Это было возле кинотеатра. После каникул снова начались уроки; ему было почти восемнадцать, последний лицейский год. Гуляя в тот день, он заметил прелестную девушку примерно его лет. По чистой случайности она тоже гуляла. Красивая брюнетка.

Он на миг остановился, любуясь ею; солнце приятно по-осеннему пригревало, и Толстяк почувствовал, как у него забилось сердце. Тогда, на улице, он задержался ненадолго, робел, наверно, но мог бы стоять и смотреть на нее часами. С тех пор память об этой встрече всегда жила в нем.

Несмелый влюбленный стал ходить по этой улице сперва каждый день, потом по несколько раз на дню. Она всегда была на месте, словно ждала его. Воля Провидения, не иначе. Тогда он стал обдумывать, как завязать разговор, собирался даже начать курить, чтобы выглядеть более уверенным в себе. Воображал, как для важности выдаст себя за студента-юриста или подождет, чтобы к ней пристала шайка хулиганов, а он ее спасет. Но потом, в один воскресный вечер, его настигла грустная реальность: на той же улице Толстяку повстречались несколько лоботрясов из его класса, и те стали над ним издеваться: “Что, Ален, любишь шлюх?” Сначала он не мог поверить, потом из-за этого заболел. А когда вернулся в лицей, тщательно обходя стороной проклятую улицу, одноклассники стали высмеивать его — целыми днями распевали “Ален любит шлюх!”

Это открытие преследовало его. Не из-за девушки, из-за него самого. Он не считал зазорным влюбиться в шлюху, это не умаляло ее красоты, да и вообще это ремесло не хуже других. Но мысль, что он может быть с ней, такой красавицей, попросту дав ей денег, не давала ему покоя.

Через два месяца родители подарили ему на восемнадцатилетие немного денег “на исполнение мечты”. Он мечтал о том, чтобы его полюбили. И он вернулся на ту улицу, крепко сжимая деньги в кулаке.

Проститутку звали Каролина. Красивое имя. Встретившись с ней, Толстяк понял, что познакомиться со шлюхой куда легче, чем с любой другой женщиной: его внешность не имела значения. Каролина отвела его в комнату под самой крышей, в том самом доме, перед которым он всегда ее видел. Когда они поднимались по лестнице, Толстяк взял ее за руку — она удивленно обернулась, но не рассердилась.

Комната была тесная, но не душная, там стояла двуспальная кровать и шкаф. Он не увидел там ничего отвратительного, а сколько раз он слышал про жуткие комнаты проституток, настоящие рассадники болезней. Сердце учащенно билось — это был первый раз. Он не думал о деньгах, за которые попал сюда, теперь уже не думал. Он чувствовал лишь страх, смешанный с радостью: женщина, которую он любил уже несколько месяцев, станет у него первой. Но он совсем не знал, что теперь делать.

— Я никогда этим не занимался, — сказал он, повесив голову.

Она ласково посмотрела на него:

— Я тебя научу.

Он неловко промолчал, и она шепнула:

— Раздевайся.

Он совершенно не собирался раздеваться, во всяком случае не так. Будь его нагота красива, ему бы не пришлось любить шлюху.

— Мне не очень хочется раздеваться, — смущенно пробормотал он.

Она застыла от изумления: какой странный клиент.

— Почему?

— Потому что в одежде я не такой урод.

Она засмеялась приятным, ободряющим, совсем не унизительным смехом; она не насмехалась над ним. Задернула шторы и выключила свет.

— Раздевайся и ложись на кровать. В темноте все красавцы.

Толстяк послушно лег. И открыл для себя мир, полный ласки и нежности.

Он часто ходил к ней. Однажды она исчезла.

* * *

Смеркалось. Они шли по какой-то грунтовке, непонятно где. Толстяк попросил “джи-ай” высадить их между двумя полями под паром — подходящая дорога к новой судьбе. Шли уже давно, молча. Девушка натерла ноги, но не осмеливалась жаловаться и покорно шагала за Толстяком.

Они добрались до одинокого амбара. Гигант остановился.

— Мы здесь переночуем, офицер?

— Да. Боишься?

— Нет. Теперь мне уже не страшно.

— Тем лучше. Только зови меня не офицер, а Толстяк.

Она кивнула.

Хорошее они нашли убежище. Внутри пахло старой древесиной. Толстяк нагреб в углу соломы, и они устроились. В щели еще сочился свет. Им было хорошо. Толстяк достал из кармана сладости, полученные от “джи-ай”, и предложил девушке:

— Хочешь есть?

— Нет, спасибо.

Молчание.

— Странное какое имя Толстяк, — робко сказала девушка.

— Это мое боевое прозвище.

Она уважительно взглянула на него:

— Вы американец?

— Француз. Но лейтенант британской армии. Тебя как зовут?

— Саския.

— Ты француженка?

— Да, лейтенант Толстяк.

— Саския — это как-то не по-французски…

— Это не настоящее мое имя. Меня так звали немцы. А те, что возвращались с русского фронта, называли меня Сашечка.

— А настоящее твое имя как?

— Саския. Пока не кончится война, буду Саскией. Как вы — лейтенантом Толстяком. На войне все носят боевые прозвища.

— Но с именем Саския связано столько плохого…

— Боевое прозвище получают по заслугам.

— Не говори так. Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— Не стоит быть проституткой в семнадцать лет.

— Проституткой не стоит быть никогда.

— И то верно.

— Вы когда-нибудь ходили к шлюхам, лейтенант?

— Да.

— Понравилось?

— Нет.

Каролина была не в счет. “Шлюхи” — это про убогие бордели.

— Тогда почему ходили?

— Потому что я один. Ужасно все время быть одному.

— Знаю.

Молчание.

— Саския, как так получилось, что ты…

— Долго объяснять.

Толстяк в этом не сомневался.

— Спасибо, что спасли меня.

— Не будем больше об этом.

— Вы меня спасли, это важно. Можете делать со мной что хотите… Чтобы было не так одиноко… Платы не надо, и так будет приятно.

— Не хочу я ничего с тобой делать…

— Я никому не скажу. Нам же здесь хорошо, правда? Я умею хранить секреты. В кузове грузовиков я делала все что они хотели и никому ничего не говорила. Кто-то хотел, чтобы я кричала погромче или, наоборот, молчала. Знаете, лейтенант Толстяк, я видела много солдат на улицах, при оружии, но в грузовике все иначе: только что эти мужчины в форме были могучими военными, покорителями Европы… А в темноте, в грузовике, они лежали со мной неловкие, задыхающиеся, такие жалкие — голые, тощие, бледные, напуганные. Некоторые даже просили, чтобы я хлестала их по щекам. Разве не странно, лейтенант? Эти солдаты захватили Европу, ходят грудь колесом, гордятся, а как залезут в грузовик и разденутся догола — хотят, чтобы шлюха била их по щекам.

Молчание.

— Просите от меня что хотите, лейтенант Толстяк, я никому не скажу. Будет приятно.

— Я ничего не хочу, Саския…

— Все чего-нибудь хотят.

— Тогда можешь меня обнять, как будто ты моя мать?

— Я не гожусь вам в матери, мне всего семнадцать…

— А в темноте не видно.

Она устроилась на соломе, и Толстяк, растянувшись рядом, положил голову ей на колени. Она погладила его по голове.

— Мать мне обычно пела, чтобы я уснул.

Саския запела.

— Обними меня.

Она крепко обхватила его руками. И почувствовала, как текут по ее рукам слезы офицера. Она тоже заплакала. Молча. Ее хотели обрить как животное. Ей было страшно, она перестала понимать, кто она такая. Нет, она не изменница, да и сестра у нее была в Сопротивлении, она сама однажды сказала. Как давно она ее не видела! А что с родителями? В их дом в Лионе пришло гестапо: арестовали сестру, хотели забрать всю семью. Родителей увели, а она спряталась в большом шкафу — дом они не обыскивали. Она просидела там, дрожа от страха, еще несколько часов после того, как уехали черные машины. А потом убежала. Она не выжила бы одна, на улице, если бы не прибилась к колонне вермахта. Это было год назад. Целый год она провела в брезентовом кузове грузовика — за консервы и хоть какую-то защиту. Четыре времени года. Летом солдаты были потные и грязные, от них плохо пахло. Зимой она дрожала от холода, никто не хотел заниматься этим под одеялом из-за инфекций. Весной стало получше, она лежала на железном полу грузовика и слушала, как поют птицы. А потом снова настала летняя жара.

Толстяк и Саския, офицер спецслужб и проститутка, уставшие от мира, уснули в темном амбаре.

61

Ноябрь в Лондоне выдался хмурым. Вестей от Толстяка так и не было. Станислас говорил, что никуда тот не денется, вернется, что вся его жизнь теперь только здесь.

Воскресным вечером Лора с матерью сидели в гостиной в Челси. Для Секции F война кончилась, Бейкер-стрит демобилизовала всех агентов.

— Что ты теперь будешь делать? — спросила Франс.

— Растить Филиппа. И потом, надо закончить учебу.

Мать улыбнулась: дочь говорила так, словно война в конечном счете была чем-то несерьезным.

— Мне бы хотелось в декабре опять всех собрать в Сассексе, — продолжала Лора. — Как в прошлом году… В память. Думаешь, они придут?

— Конечно.

— Знаешь, с тех пор как мы вернулись из Франции, все стало не так, как прежде.

— Не волнуйся, станет как прежде. Время лечит.

— А Толстяк вернется наконец? Я за него волнуюсь, так хочется, чтобы он был здесь!

— Наверно. Не волнуйся… Хватит с тебя потрясений.

— Я бы еще пригласила отца Пэла. Он даже не знает, что у него есть внук… И, по-моему, даже не знает, что его сын погиб. Пора ему сказать.

Франс грустно кивнула и погладила дочь по голове.

По тротуару возле дома ходил Ричард, возил коляску с Филиппом.

* * *

Он молился каждый день. По утрам и по вечерам ходил в церкви, часами сидел на жестких, неудобных скамьях под пустынными заледенелыми сводами и молил, чтобы ему дано было все забыть. Он хотел снова стать Клодом-семинаристом, в крайнем случае Клодом-кюре, Клодом из Уонборо, которого все считали непригодным к войне. Хотел снова стать священником. Хотел заточить себя в монастыре. Хотел стать траппистом и навек замолчать. Да, пусть Господь направит его в кельи молчальников, чтобы он смыл с себя грехи и ожидание смерти перестало быть таким невыносимым. Да, он, быть может, еще спасет свою душу; быть может, она еще не совсем погибла, ведь он хранил целомудрие. Он убивал, но остался невинным.

Пусть Господь заточит его в горах — он хотел исчезнуть, ведь он ничтожество, умеет причинять только зло. А теперь его больше всего мучило, что он оскорбил Толстяка, единственного Человека из них всех. Он знал, какую цену придется заплатить за это: кто оскорбляет Человека, у того нет будущего; кто оскорбляет Человека, тот никогда не узнает искупления. Клод часто жалел, что не погиб на войне: он завидовал Эме, Пэлу и Фарону.

Ему было стыдно находиться рядом с Лорой, он был ее недостоин. В конце концов она тоже убежит. И Филиппа он больше не хотел видеть: Пэл, его отец, был Человеком, он никого не бил, никогда не предавал, никому не причинил ни малейшего зла. Филипп, в свой черед, тоже станет Человеком, а значит, человечество не погибнет. Главное — не заразить мальчика. Да, он уедет далеко сразу, как только сможет. А пока он уходил из квартиры в Блумсбери на заре и возвращался к ночи, чтобы не встречаться ни с Лорой, ни с Филиппом. В изломах ночи до него нередко доносились рыдания Кея в соседней комнате: тот тоже терзался собственным существованием. Бывало, он выпивал, но редко: ему хотелось каяться и страдать.

* * *

Немцы пока не капитулировали, УСО еще действовало, но Секция F доживала последние дни. На Портман-сквер и в отдельных кабинетах Бейкер-стрит паковали коробки. В Париже, в отеле “Сесиль”, открыли офис УСО для помощи вернувшимся агентам-французам. К тому же надо было связаться с семьями погибших.

Лора поделилась со Станисласом своим намерением найти в Париже отца Пэла.

— Он в курсе про сына? — спросила она.

— Не знаю.

— Теперь ему надо знать.

— Да.

— Я покажу ему Филиппа, это смягчит его горе.

— Наверняка… Но торопиться некуда, поедешь, когда почувствуешь, что готова.

— Я хочу, чтобы он увидел Филиппа… Хочу с ним поговорить… Мне столько надо ему сказать… Но как, как я скажу ему про Пэла, если он ничего не знает?

— Если хочешь, могу сначала я к нему пойти, — предложил Станислас. — С Доффом. Чтобы все сделать как надо. От имени УСО. С военными почестями и всем прочим, пусть отец знает, каким героем был его сын.

Она уткнулась лбом в плечо старого летчика.

— Очень хочу, — грустно сказала она. — Как ты думаешь, он захочет приехать в Сассекс? Может, поживет немножко в Англии, побудет с Филиппом. Так ведь будет хорошо, правда?

— Замечательно, — успокоил ее Станислас. — Все будет хорошо.

62

Они были в Дьеппе, в маленькой гостинице у самого моря, в номере на третьем этаже. Саския смотрела в окно на волны, ласкающие песок, Толстяк сидел на кровати. Они приехали сюда несколько дней назад.

— Мне скучно, — сказала она, не сводя глаз с пляжа.

Он досадливо поморщился:

— Но здесь мы вдали от людей. Тебе разве не хочется быть подальше от людей?

— Хочется. Но, по-моему, я видела в столовой крысу…

— Не бойся их. Крысы тебе ничего не сделают.

— Я бы на пляж сходила…

— Нельзя… Там мины.

Она вздохнула. Она была прелестна, нетерпение украшало ее; ему хотелось прижать ее к себе, крепко обнять. Он не решался.

— Как хочется побегать по песку! — внезапно воскликнула она в буйном приливе жажды жизни.

Он улыбнулся ей и подумал: “Милая, милая Саския”.

— Ты можешь поехать в Англию. Там нет мин на пляжах…

— Англия — красивая страна?

— Самая красивая.

— Там же все время дождь, нет? Не люблю дождь…

— Дождей там много. Но это неважно: там хорошо жить. Ведь когда счастлив, дождь — это пустяки.

Лицо у нее снова стало грустным:

— Мне хочется повидать родителей. И сестру…

Хозяин гостиницы сказал Толстяку, что люди, депортированные в немецкие лагеря, стекаются в парижскую гостиницу “Лютеция”. Если родителей и сестру Саскии арестовали и депортировали и если они еще живы, их можно найти в “Лютеции”. Толстяк пока не говорил об этом Саскии, ему так хотелось, чтобы они остались здесь, вместе. Но как скрыть от нее, что в Париже она, быть может, найдет родных?

Он встал и подошел к ней.

— Знаешь, Саския, давай поедем в Париж. Наведем справки о твоих родных… Я знаю одно место.

— О, да! Я так хочу!

Она заплясала от радости и повисла у него на шее: скоро она увидит своих! Счастливый ее счастьем, он взял ее за руку и предложил пойти подышать воздухом. Они дошли до самой кромки пляжа, где не было мин.

Она сняла туфли и осторожно шла босиком по песку, нагретому проглядывающим сквозь облака солнцем. Ее белокурые волосы — великолепные волосы — развевались на ветру. Она не отпускала руку Толстяка.

— Однажды я отвезу тебя на прекрасный английский пляж, — сказал он.

Она улыбнулась и кивнула смеясь. Она сделает все, что он захочет, ведь он спас ее от позора и скоро отвезет к родным.

Они жили здесь вместе уже несколько дней. Он не прикасался к ней, но все время смотрел на нее. Смотреть не запрещено. Она такая нежная, такая милая. Уже несколько дней он любил ее. Той же любовью, какой когда-то любил Мелинду. И, быть может, Каролину. Он ощущал невероятную радость: он еще может любить! Не все еще кончено, ничто никогда не кончается. Он снова оживал, снова мог мечтать. Пусть у него нет Филиппа, зато будет Саския. Она придавала смысл его жизни. Он любил ее, но поклялся себе ни словом не обмолвиться об этом. Никогда. Или не раньше, чем она сама скажет. Они будут любить друг друга на пляжах Англии.

63

Прошло две недели, настала середина ноября. Лора с Филиппом в сопровождении Станисласа и Доффа приехали в Париж на поиски отца. Они поселились в маленькой гостинице возле Ле-Аль: Станислас и Дофф в одном номере, Лора с сыном — в другом.

Станислас добыл в Лондоне адрес Пэла. Все трое, сидя в комнате Лоры, смотрели на карманном плане города, как туда попасть. Улица Бак. Ничего сложного.

— Пойдем завтра, сейчас уже слишком поздно, — решил Станислас, желая оттянуть минуту ужасного известия.

Все согласились.

* * *

Никто не знал, что неподалеку оттуда Толстяк и Саския возвращались в небольшой пансион в одиннадцатом округе. Они поселились там чуть больше недели назад. Она была нарядная: с тех пор, как они оказались в столице, она всегда наряжалась — каждое утро ждала встречи со своими. Каждое утро надеялась. Каждое утро шла с Толстяком в “Лютецию”. Они сидели там до вечера, но напрасно.

64

Саския разбудила Толстяка на рассвете. Она уже давно не спала.

— Вставай, пора идти! — нетерпеливо крикнула она, тряся матрас.

Он не спеша поднялся, ему не хотелось слишком торопиться. Девушка весело скакала в крохотном номере. Она была прекрасна. Самая прекрасная, лучше всех. Он так боялся ее потерять. Он хотел предложить ей не ходить сегодня в “Лютецию”: там, внутри, слишком много горя. Можно сделать перерыв, сходить прогуляться или посидеть в кафе как влюбленные. Но она уже была готова идти, была полна надежды и энергии, как будто не повторялся напрасно изо дня в день их сиротский ритуал. Гигант оделся, и они пошли.

Несмотря на ранний час, перед “Лютецией” уже выстроилась длинная очередь, медленно просачивавшаяся через усиленную охрану. Толстяк показал свое удостоверение британской армии, и их пропустили быстрее и легче. Они прошли в главный холл. Нет, это место ему решительно не нравилось — слишком много печали и надежды на лицах людей.

За стойками и у столов уже толпятся взволнованные посетители, всюду волонтеры, медсестры, объяснения для прибывших, медицинская помощь, дезинфекция, кормежка, включение в списки. Целая река призраков, бескровных, лысых, пугающих. Призраков того, что человечество сделало с человечеством.

Как всегда по утрам, Саския свернула к стойке, еще раз назвала имена родных. В списках их не было. Она повторила вопрос в каком-то кабинете на первом этаже.

— Спроси про сестру, — подсказал Толстяк. — Как ее зовут?

— Мари.

И опять ничего не найдено. И, как всегда по утрам, они уселись вместе в широкое кресло. Девушка совсем отчаялась.

Неужели она осталась одна? Сирота навсегда? Но у нее по крайней мере есть Толстяк, добрый Толстяк, он всегда ее защитит и никогда не позволит обрить.

— Подождем еще. Несколько дней, если нужно, — шепнул Толстяк на ухо Саскии, заметив на ее щеках слезы.

И тайком, любовно, поцеловал ее в ямочку у шеи. Он еще никогда в жизни так не делал.

Прошел час. Вокруг были другие семьи, навстречу им двигались другие призраки. Потом еще час. И вдруг Саския увидела ее — это она, сестра, она здесь! Она выкрикивала ее имя изо всех сил, наверно, раз десять. Это она! Мари! Без волос, лицо и тело изуродованы худобой, но она здесь, живая! Они бросились друг к другу, обнялись. Саския почти могла поднять сестру. Они вцепились друг в друга, ощупывали одна другую, словно не верили, что это правда. И расплакались слезами радости, облегчения и боли.

— Мари! — прошептала Саския. — Мари… Ох, как я за тебя боялась, я всюду тебя искала! Я уже столько дней тебя здесь жду!

Больше они ничего не сказали, больше не было слов. Все, что им надо было рассказать, теперь стало неважно: побои, изнасилования отныне не имели значения, важно только будущее. Толстяк смотрел на них, растроганный и в то же время удрученный судьбой человечества. Он так никогда и не узнает, что Мари полтора года назад была арестована агентом абвера на бульваре Сен-Жермен, когда отвозила то, что считала ценными боевыми приказами и что на самом деле было лишь открытками отцу от сына.

* * *

Было около полудня. Мари и Саския стояли у выхода из “Лютеции”, собираясь ехать на вокзал. Мари только что узнала от сестры о налете гестапо на родительский дом после своего ареста. И девушки решили вернуться в Лион — быть может, родители их уже ждут. Нельзя терять надежду. Они не хотели ждать в Париже, а Мари больше вообще не хотела сюда возвращаться, слишком тяжелые воспоминания.

Саския немного прошлась с Толстяком по тротуару. Он грустил — вот они уже и расстаются. Недавно прошел дождь, фигура девушки отражалась в лужах. Она подошла к нему вплотную. Она казалась ему потрясающей.

— Я быстро вернусь, — сказала она, — мне только надо посмотреть, вдруг родители…

— Я понимаю.

— Я быстро вернусь. А ты пока что будешь делать?

— Не знаю. Наверно, поеду домой, в Лондон.

Она обняла его.

— Ой, не грусти, — взмолилась она, — а то мне тоже будет грустно!

— Ты приедешь в Лондон?

— Конечно!

— И мы пойдем на пляж?

— Да! На пляж!

Она поцеловала его в щеку.

Толстяк вынул из кармана клочок бумаги и написал адрес в Блумсбери.

— Приезжай ко мне! Я буду ждать тебя каждый день.

— Приеду, очень скоро. Обещаю тебе.

Она взяла его ладони в свои, и они долго молча смотрели друг на друга.

— Ты будешь любить меня, хоть я и была проституткой?

— Само собой! А ты, ты будешь любить меня, хоть я убивал людей?

Она ласково улыбнулась:

— Я тебя уже немножко люблю, дурачок!

Он ослепительно улыбнулся. Она вернулась к сестре, и обе двинулись по бульвару. Саския обернулась в последний раз, помахала Толстяку; тот — счастливый — провожал ее глазами, пока она не скрылась за углом. Она любит его! Его еще никто не любил.

Было около полудня. Пока влюбленный Толстяк грезил на тротуаре, Станислас и Дофф в нескольких сотнях метров от него шли по улице Бак.

65

Ровно в полдень раздался звонок в дверь. Отец подпрыгнул от радости и подхватил чемодан. Сын вернулся! Ах, все эти недели он держался молодцом: ни вестей от Вернера, ни открыток, ничего! Недели, а может, месяцы, он потерял счет времени и только старался не волноваться и не падать духом. Как мог, наводил справки о войне на Тихом океане, которую вел из Женевы сын. Он ждал, верно ждал. Теперь он снова не запирал дверь, выходя из дома. Какое счастье, какое непомерное счастье снова увидеть сына! “Поль-Эмиль!” — крикнул отец, кинувшись открывать и крепко сжимая чемодан. “Поль-Эмиль!” — снова радостно завопил он, поворачивая ручку двери. Но в тот же момент лицо его застыло: никто из мужчин на лестничной площадке не был его сыном. Отец уставился на них, раздавленный разочарованием.

— Добрый день, месье, — произнес тот, что постарше.

Отец не ответил. Ему нужен был сын.

— Меня зовут Станислас, — продолжал мужчина. — Я из британской армии.

— Адольф Штайн, — добавил второй. — Тоже британская армия. Мое почтение, месье.

Лицо отца немедленно оживилось снова:

— Великолепно! Вас сын послал? Ве-ли-ко-лепно! Да, я с первого взгляда все понял! Что вы такие насупленные? Вы из Женевы? Где же мой сын? Он скоро придет? Чемодан у меня готов. Поезд в два часа дня, я не забыл.

Дофф и Станислас переглянулись: они мало что поняли, но вид у отца был такой восторженный… Они никак этого не ожидали.

— Входите, входите, господа. Хотите обедать?

— Не знаю… — ответил Станислас.

Дофф промолчал.

— Как это не знаете? Значит, голодны, но боитесь меня побеспокоить! Ох уж эти англичане, такие всегда вежливые. Потрясающий народ, вот вы кто. Ну-ну, не стесняйтесь. Заходите, надеюсь, всем хватит, я только на двоих рассчитывал.

Гости послушно двинулись вслед за отцом.

— А в котором часу подойдет Поль-Эмиль?

Дофф и Станислас снова в ужасе промолчали, не сразу найдя в себе силы ответить. Наконец Станислас выговорил:

— Поль-Эмиль не придет, месье.

На лице отца отразилось разочарование.

— А, вот как… Как жаль… Никак у него не выходит освободиться. Из-за Тихого океана, да? Проклятый океан, пусть бы американцы сами там разбирались.

Агенты в недоумении переглянулись, а отец, скрывшись на минуту на кухне, принес еще тарелку и дополнительные приборы.

— Я не могу… — шепнул Дофф Станисласу. — Слишком тяжело… Не могу.

— К столу! — позвал отец, внося дымящееся блюдо.

Они уселись за стол, но Дофф, терзаясь мыслью о том, что они собираются сделать, сразу вскочил.

— Простите, месье, но… Срочное дело! Только что вспомнил. Очень невежливо с моей стороны так уходить, но дело исключительной срочности.

— Исключительной срочности! Никаких проблем! — весело воскликнул отец. — Все совершенно нормально! Я же вижу, как мой Поль-Эмиль занят этим Тихим океаном! Война — дело серьезное, днем и ночью. Приходится приноровляться.

Дофф, стыдясь своей трусости, повернулся к Станисласу, но тот кивком успокоил его: он сам известит отца.

— Вы вернетесь к десерту? К кофе?

— Наверняка… Если нет, не ждите меня!

Он сюда уже не вернется.

— Кофе у меня, само собой, не настоящий. Все равно будете?

— Да, настоящий, не настоящий — мне все равно!

И поспешно выскочил из квартиры.

Он сбежал вниз по лестнице и в смятении уселся на ступеньках у входа. Консьержка вышла из своей каморки, оглядела его.

— Вы кто такой? — спросила она.

— Лейтенант Штайн, британская армия.

Он представился военным, чтобы она оставила его в покое.

— Пшу пщения, офицер. Бывают, знаете ли, мародеры.

Дофф не слушал: он злился на себя — бросил Станисласа одного выполнять невыносимую задачу.

Но консьержка все стояла и смотрела на него. Она молчала, но ему мешало ее присутствие — он хотел остаться один. Он достал удостоверение:

— Я же сказал, британская армия. Можете работать дальше.

— У меня перерыв.

Дофф вздохнул.

Она с любопытством разглядывала его и в конце концов спросила:

— Вы английский агент? Как Поль-Эмиль?

Лицо у Доффа внезапно потемнело:

— Вы о чем? — грубо спросил он.

— Ой, я не хочу проблем! Просто интересно, из той же вы службы, что и малыш Поль-Эмиль… Ну и все…

Дофф был в ужасе: откуда консьержка знает о связи Пэла со спецслужбами? Та пошла было к себе в каморку, но он встал:

— Погодите! Что вам известно о Поле-Эмиле?

— Знаю только то, что должна знать. Может, и получше вашего… Он тут всегда жил, с родителями. Когда мать умерла, я даже за ним присматривала. Папаша, небось, и забыл, перестал мне подарки делать на Рождество. Бедняга, совсем у него мозги набекрень… Вы, поди, скажете, после того, что с сыном случилось, это и нормально.

Дофф нахмурился. Откуда эта перечница знает про Пэла, если даже отец явно не в курсе?

— А что случилось с Полем-Эмилем?

— Ну, вы-то небось знаете, коли тут сидите. Так вы агент вроде него или нет?

— Кто вам об этом сказал? — настаивал Дофф.

— Ну, немец сказал. Когда Пэла тут схватили, в этом самом коридоре. Немец и говорит Полю-Эмилю: “Я знаю, что вы британский агент”. Вы, стало быть, говорите, что вы из армии ростбифов, вот я и подумала спросить, знаете ли Поля-Эмиля. Вот и все.

В голове у Доффа теснились сотни вопросов: значит, консьержка видела Пэла прямо здесь? С каким-то немцем? Значит, Пэл приезжал в Париж к отцу… Но зачем? На секунду у Доффа мелькнула мысль сходить за Станисласом, но он передумал. Предложил консьержке зайти к ней в каморку и спокойно поговорить. Та была в восторге: наконец кто-то проявил к ней интерес, да еще и солдат такой красивый!

Дофф уселся, консьержка суетилась, предложила ему настоящего кофе, который хранила для особых случаев. Какой красивый военный — обаятельный, голос такой глубокий, к тому же лейтенант армии Ее Величества, это вам не фунт изюму! Она была гораздо старше него, годилась ему в матери, но мало ли молодых людей, которым нравятся зрелые женщины? Она ненадолго заперлась в ванной.

* * *

— Как хорошо все англичане говорят по-французски, с ума сойти… — сказал отец.

Его уже раньше потрясла чистая речь Вернера.

Станислас не понял, ему это ни о чем не говорило. Они по-прежнему ели и молчали. Горячее, потом десерт.

Отец заговорил только под конец обеда:

— Так скажите же мне… Зачем вы пришли?

— Поговорить о вашем сыне. У меня плохие новости, месье.

— Он погиб, да? — внезапно спросил отец.

— Да.

Отец подозревал это с первой минуты, когда их увидел. А может, и с самого начала. Два отца смотрели друг на друга. Их сын умер.

— Мне очень жаль, месье, — прошептал Станислас.

Отец сидел с бесстрастным лицом. День, которого он так страшился, настал: сын погиб, он больше не вернется. Ни слезинки не текло по щекам старика, крик не вырвался из его груди. Пока еще нет.

— Как это случилось?

— Война. Все эта проклятая война.

У отца кружилась голова.

— Расскажите про сына, офицер. Расскажите мне про сына, я так давно его не видел, боюсь, я все забыл.

— Ваш сын был храбрый.

— Да, храбрый!

— Он был великий солдат. И верный друг.

— Верный, да, всегда!

— Мы звали его Пэл.

— Пэл… Красиво!

Тиски невыносимого горя мало-помалу сжимали тело отца. Он с трудом дышал, мир вокруг него как будто постепенно цепенел. Длинная дорожка слез потекла по его лицу. Жемчужины муки.

— Рассказывайте, офицер! Говорите! Говорите!

И Станислас рассказал все. Он говорил об их учебе, об Уонборо, о Локейлорте, Рингвэе, Бьюли. Говорил о группе, о шалостях Толстяка, о мужестве, с которым они преодолевали трудности. Рассказал о всех трех годах, что они провели вместе.

— Там была и его невеста, Лора? — вдруг спросил отец.

Станислас осекся на полуслове:

— Откуда вы знаете про Лору?

— Поль-Эмиль говорил о ней.

Старый летчик вытаращил глаза:

— Как он мог вам о ней говорить?

— Рассказывал, когда приезжал сюда.

Станислас не мог опомниться:

— Он приезжал сюда? Но когда же?

— В прошлом году, в октябре.

— Сюда? В Париж? — задохнулся офицер.

— Да-да. Такое было счастье его повидать! Это был прекрасный день. Самый прекрасный. Он хотел, чтобы мы вместе уехали. В Женеву. Но я с ним не поехал. Хотел немного подождать. По крайней мере до завтра. Мы условились, что он придет еще, но он так и не пришел.

Станислас бессильно откинулся на спинку стула. Что Пэл натворил? Приехал повидаться с отцом? Приехал в Париж повидаться с отцом? Поставил под угрозу безопасность товарищей, чтобы повидаться с отцом? Но почему? Господи, почему?

По лицу отца текли слезы, но голос не срывался:

— Знаете, я не волновался. Не очень. Ведь он присылал открытки.

— Открытки?

Отец грустно улыбнулся:

— Да, почтовые открытки. Ах, какие открытки! Он выбирал самые красивые.

Он поднялся, пошел к камину и разложил их на столе перед Станисласом.

— Когда он сказал, что уезжает, это было… — он секунду подумал, — в сентябре 41-го, я просил мне писать. Чтобы мне было не так страшно за него. И он сдержал обещание. Вы сказали, верный? Он такой и был. Верный.

Станислас в ужасе читал открытки, одну за другой. У него тряслись руки. Десятки открыток, по большей части от Кунцера. Но Станислас этого не знал. Он понимал только одно: Пэл нарушил все правила безопасности. Знал о последствиях и все равно нарушил.

— Как эти открытки попали к вам?

— Они были в почтовом ящике. Без марки, в конверте. Как будто их кто-то приносил…

Пэл, Пэл, что ты наделал! Станисласу хотелось рухнуть на пол от отчаяния: тот, кого он считал своим сыном, оказался предателем! Даже его Пэл не был человеком. Его трясло. Пэл вернулся в Париж повидать отца. Абвер наверняка поджидал его — видимо, его выследили, он провалился. Увлек за собой Фарона. И беременную Лору. Бросил их в пасть немцам. Может, позвать Доффа? Нет. Ни за что. Дофф не должен ничего знать, никто не должен ничего знать. Хотя бы ради Филиппа, чтобы ему никогда не пришлось стыдиться отца, как сегодня стыдится он. Он не знал, что и думать. Нужно ли отрекаться от того, кого любил как собственного сына?

— Куда Пэл хотел вас увезти? — спросил Станислас.

— В Женеву. Говорил, что там мы будем в безопасности.

— Почему вы не уехали?

— Я не хотел сразу уезжать. Не так вдруг. Хотел попрощаться с квартирой, с мебелью. Я же говорю, мы должны были встретиться назавтра, здесь. Пообедать, а потом, в два часа дня, сесть на поезд. В Лион. Я ждал, боже, как я ждал. Но он так и не пришел.

Станислас взглянул на рыдающего отца. Но уже без жалости. Сын приехал за ним в самый критический момент войны, а папаша пожелал прощаться со своей рухлядью. В глубине души Станислас надеялся, что Пэла задержали в тот же день. Надеялся, что это случилось не назавтра, что тот не вернулся к отцу опять уговаривать его ехать. Это значило бы, что Пэл не способен взбунтоваться против отца. Не способен на неизбежный бунт сыновей против отцов. Наверно, Пэл испугался последних роковых дней — последних дней отца. Но последние дни наших отцов не должны быть днями скорби, это дни будущего и вечного обновления. Ибо в последний день отца Пэл как раз сам становился отцом.

— Что теперь со мной будет? — сокрушался отец.

Он не хотел жить.

— У Пэла есть ребенок.

Отец просиял:

— От Лоры?

— Да. Красивый мальчик. Ему почти полгода.

— Вот это новость! Я дедушка! Сын как будто не совсем умер, да?

— Да. Вроде того.

— А когда я смогу увидеть ребенка?

— Когда-нибудь… Скоро… — солгал Станислас. — Он сейчас в Лондоне, с матерью.

Лоре нельзя встречаться с отцом. Ей нельзя знать, что сделал Пэл. Он вернется в гостиницу, соврет ей, скажет, что отец скончался, сделает все, чтобы она никогда не узнала. Договорится с Доффом, но и ему не станет ничего объяснять. Никто не должен узнать, никогда. Он убьет папашу, если понадобится, лишь бы тайна жила вечно. Да, убьет, если так будет нужно!

* * *

— Расскажите мне подробно об этой истории, — приказал Дофф консьержке, когда та наконец явилась с подносом, кофейником и печеньем.

Он почувствовал, что она надушилась.

— Начиная с чего подробно? Со смерти матери?

— Нет! Всю эту историю с немцем. Подумайте хорошенько, это важно.

Она вздрогнула от радости — у нее важный разговор!

— Это было год назад, капитан. В октябре, я тот день прекрасно помню. Я сидела тут в кресле, вот в этом самом. Да, в этом.

— Что дальше?

— Я услышала какой-то гвалт в коридоре, прямо тут, под моей дверью. Знаете, полковник, стены тут тонкие, а дверь — чисто картонка. Зимой, если подъезд чуть подольше открыт, на меня дует, холод так и лезет в гостиную, да, месье, чисто картонка.

— Значит, вы услышали шум в коридоре…

— Он самый. Мужские голоса. Французские слова и немецкие, даже ухо к стенке прижимать не надо. Открываю я дверь, тихонечко, даже, можно сказать, приоткрываю, то есть чуть-чуть открываю, только чтоб видеть… Я так часто делаю не чтобы шпионить, а чтобы знать, не мародеры ли вдруг. В общем, гляжу и вижу малыша Поля-Эмиля, я его так давно не видела! И вижу еще мужчину, который грозит ему револьвером. Этого подонка я уже раньше видела, он сюда ко мне приходил, вопросы разные задавал.

— Какие вопросы?

— Про Поля-Эмиля спрашивал, про его отца и про Женеву.

— Женеву?

— Ну сын-то в Женеве был, в банке. Директором вроде. Но я ничего лишнего не сказала, только чтобы он отвязался, вот.

— А кто это был такой?

— В первый раз сказался французским полицейским. Но после, когда я его в коридоре-то увидела с пистолетом, да и говорил он с двумя другими, я их прежде не видела, на своем фрицевом языке, тут я поняла, что он немец.

— Вам известно его имя? — перебил Дофф. Теперь он делал пометки в блокноте с зеленой кожаной обложкой.

— Нет.

— Ладно. Дальше…

— А потом, мой генерал, этот грязный немец швырнул Поля-Эмиля в чулан, прямо слева от входа. Теперь мне видно не было, но я слышала, что он его нещадно бил и говорил, чтоб тот выбирал. Говорил (она изобразила грубый немецкий акцент): “Я знаю, что вы английский агент и что в Париже есть другие агенты”. Примерно так, только без акцента, он по-французски чисто говорил, я потому и не заподозрила ничего, когда он сказал, будто он французский полицейский.

— Выбирал что?

— Если Поль-Эмиль заговорит, немец не причинит зла его отцу. А если нет, отец кончит дни как поляки, что-то вроде того.

— И?

— Он заговорил. Я не все слышала, но Поль-Эмиль заговорил, и они его увели. А тот грязный немец потом сюда часто приходил. Не спрашивайте зачем, я понятия не имею, только знаю что сама видела. А потом, когда Париж освободили, исчез, само собой.

Дофф потерял дар речи: Пэл сдал Фарона, сдал Лору. Ту, что он любил. Нет, это невозможно… Как он мог послать Лору на смерть? Какой хаос устроил Пэл, приехав сюда! Но зачем? Дофф решил, что никто не должен ничего знать — ни Станислас, никто. Он будет хранить секрет всю жизнь, до самой смерти. Филипп не узнает правды о своем отце.

Доффу было дурно, жарко, у него ломило голову. Он резко встал, едва не опрокинув поднос с так и не выпитым настоящим кофе.

— Вы уже уходите, мой генерал?

Дофф сурово смотрел на консьержку:

— Вы кому-нибудь рассказывали эту историю, кроме меня?

— Нет. Даже отцу. Очень уж я боялась немца, он все время сюда ходил.

— Вы умеете хранить тайны?

— Да.

— Тогда ни слова больше про эту историю. Никогда, никому. Забудьте ее, унесите с собой в могилу… Это государственная тайна, тайна мирового значения.

Напрасно она пыталась возражать. Дофф властно, медленно, угрожающе произнес:

— Вы обязаны хранить тайну. Иначе я велю расстрелять вас за измену родине!

Она в ужасе вытаращила глаза.

— Паф! — Дофф сложил пальцы в виде пистолета, изображая казнь. — Пиф-паф!

При каждом “выстреле” она подскакивала. Год назад с ней точно так же разговаривал немец. Право слово, эти военные — все негодяи, все до единого.

* * *

Станислас спустился по лестнице и вышел из дома. Дофф курил на тротуаре, ждал его. Они переглянулись и дружно вздохнули.

— Ну вот, — сказал Станислас.

— Ну вот, — отозвался Дофф.

Молчание.

— Как он воспринял новость?

— Да ничего…

Дофф понурился:

— Знаешь, Стан, по-моему, закрою я это дело… Все сказано, и нечего больше сюда приходить. Роковая случайность.

— Да-да, закрыть дело. Роковая случайность. И добавить нечего, и ходить сюда незачем. Какая подлость эта война…

— Подлая война.

Они двинулись в сторону Сены.

— А Пэл настоящий герой, верно? — добавил Станислас.

— Герой, это точно.

Они не сразу вернулись в отель. Им надо было немного выпить.

66

Лора позвонила в дверь около трех часов дня.

Почему Станислас и Дофф не вернулись в гостиницу? Ушли около половины двенадцатого, она четыре часа просидела в номере, с вечера не выходила на улицу. Она волновалась — сколько можно ждать? — и решила сходить на улицу Бак. Положила Филиппа в коляску и отправилась к отцу.

Он открыл: думал, что вернулся Станислас. У него уже не было сил сдерживать горькие слезы, но он все-таки открыл.

Увидев заплаканного старика, Лора поняла, что Станислас и Дофф известили его. Но почему они потом не вернулись в гостиницу?

— Здравствуйте, месье. Я Лора… Станислас вам про меня говорил?

Он грустно улыбнулся и кивнул. Лора. Теперь и она приехала. Из Лондона? Уже? Да какая разница. Он нашел ее изумительной.

— Значит, это вы отец Поля-Эмиля… — пробормотала она со слезами на глазах. — Он столько мне о вас рассказывал…

Он снова улыбнулся.

— Милая, милая Лора… Вы еще красивее, чем я себе представлял.

Охваченные внезапным порывом, они крепко обнялись, все трое.

— Это мой внук?

— Его зовут Филипп. Филипп… Как вас. Красивый, правда?

— Великолепный.

Они уселись в гостиной и стали смотреть друг на друга, молча, печально. А потом Лора по просьбе отца стала рассказывать о Пэле, как прежде Станислас. Говорила о Лондоне, об их счастливых минутах. Говорила, что, как ей кажется, Филипп похож на отца, и дед соглашался. Мать говорила, а Филипп у нее на руках смеялся и лепетал — начинал свой великий разговор с миром.

Отец переводил взгляд с молодой женщины на ребенка, раз за разом, без конца. Они семья его сына, его потомство. Его имя не умрет. Слезы все текли и текли по его щекам.

Они проговорили почти два часа. В пять отец, выбившись из сил, предложил Лоре прийти завтра.

— У меня был тяжелый день, мне надо побыть одному, понимаете?

— Конечно. Я так счастлива, что наконец повидала вас.

— Я тоже. Приходите завтра пораньше. Нам еще столько нужно друг другу сказать.

— Завтра. Рано утром.

— Вы любите пирожные? — спросил отец. — Я могу купить на завтра торт.

— Торт, — отозвалась Лора. — Отличная идея. Съедим его вместе и поговорим еще.

Они обнялись, он поцеловал внука. И она ушла.

На улице ей захотелось пройтись. От ходьбы станет легче. Завтра она пригласит отца в поместье в Сассексе. Быть может, он захочет сказать несколько слов. Быть может, он немного поживет в Лондоне. Ради Филиппа. Она улыбнулась. Впереди было будущее.

* * *

Толстяк вышел от отеля “Сесиль”, где находился французский офис УСО. После ухода Саскии он еще долго стоял у “Лютеции” и случайно встретил какого-то офицера, который объяснил, что ему надо туда сходить, урегулировать свой статус: он уже сам не знал, кто он такой — то ли английский агент, то ли французский гражданин.

В “Сесиль” его приняли сразу и беседовали без протокола. Сказали, что Секция F распущена и он может, если на то будет его желание, вступить в ряды французской армии в том же звании, какое получил в УСО, — лейтенантом.

— Нет, спасибо, — отказался Толстяк. — Хватит с меня войны, хватит всего.

Собеседник, пожав плечами, попросил гиганта подождать, а потом вручил ему свидетельство о том, что он принимал активное участие в военных действиях. И все. Ни барабанов, ни военного салюта, даже бумажки никакой подписать не дали. Ничего. Спасибо и до свидания. Толстяк лишь улыбнулся, он не был в обиде. УСО как зажглось, так и угасало — величайшая импровизация за всю историю войны.

Толстяк бесцельно брел по улице. С гордостью смотрел на свой документ, то подносил его к самым глазам, то, любуясь, отодвигал подальше. Он отошлет его родителям. Для него война окончена. И для его товарищей, для Секции F. Эта страница их истории окончательно перевернута. Что теперь с ними со всеми будет?

Он шел и шел. Какая разница, куда идти. Сам того не зная, он направлялся к улице Бак. Сам того не зная, он следовал, только в обратную сторону, по стопам Пэла, когда тот сентябрьским утром 1941 года покидал Париж, готовясь идти военными тропами. Тут-то он ее и увидел — с сыном, с Филиппом, в коляске. Лора! Она улыбалась ему, издалека узнав его необъятную фигуру. Какой сюрприз! Какой невероятный сюрприз — встретиться здесь и сейчас! Она улыбалась, она была красива как никогда. Они с сыном, оставшимся без отца, снова встретили Толстяка. Они думали, что это судьба или, быть может, случай, но мир слишком мал, чтобы не встретиться. Люди теряют друг друга из виду только когда по-настоящему этого хотят.

Толстяк бросился к Лоре и обнял ее изо всех сил.

— Я так боялась, что больше тебя не увижу! — воскликнула она.

Она за него боялась. Толстяк закрыл глаза от счастья и незаметно положил руку на голову нового Сына.

— Что ты делаешь в Париже? — спросил гигант.

— Приехала повидать отца Пэла. Здесь со мной еще Станислас и Дофф.

Они улыбались друг другу.

— Поехали с нами в Лондон, — сказала Лора. — Возвращайся в Лондон. Хочешь?

— Да.

— Тебя все ждут. Мы хотим съездить в поместье моих дедушки с бабушкой. На несколько дней. Помянуть Пэла и погибших.

— Все вместе?

— Все вместе. Как во время учебы. Только не нужно будет вставать ни свет ни заря. Мы больше не будем мучиться. Мы победили в войне.

Из коляски послышался лепет Филиппа.

— Хочешь, понеси его? — предложила Лора.

— Очень хочу…

Она передала сына в руки переполненного любовью Толстяка, тот бережно прижал его к себе, и малыш положил свои ручонки на громадные щеки того, кто отчасти заменит ему отца.

Что с ними будет? Это уже неважно. Когда-нибудь демоны вернутся, они это знали. Ведь Человечество так легко забывает. Оно возведет для памяти монументы и статуи, оно доверит свою память камням. Камни не забывают, но их никто не слушает. И демоны вернутся. Но где-то всегда будут оставаться Люди.

— Что с нами будет? — спросил Толстяк.

— Это неважно, — ответила Лора, беря его за свободную руку.

— А я нашел себе невесту, — гордо объявил он.

Она улыбнулась.

— Ты лучший человек на свете.

Он покраснел.

— Ее зовут Саския… Это тоже боевое прозвище. Сегодня она сказала, что любит меня…

— Я тоже тебя люблю! — возмутилась Лора и поцеловала его в щеку долгим, крепким поцелуем. Так Толстяка еще никто не целовал. Он вздохнул от счастья — они обе его любят!

— Быть может, у нас с Саскией будут дети, — сказал он.

— Очень тебе этого желаю.

Они дошли до Сены и постояли, прижавшись друг к другу. Смотрели на реку, думали о будущей жизни. Те, кто не хотел больше любить, в конце концов полюбят снова, а те, кто хотел быть любимым, наверняка ими будут. Любить можно не раз. По-разному.

В те же минуты отец на улице Бак лежал на кровати сына, прижимая к себе чемодан. Он больше не проснется. Он выплакал последние слезы, горе уносило его. Не будет больше сына, не будет писем. Старик закрыл глаза и приготовился умереть.

Это был хороший день. Один из тех дней, когда жизнь хороша без особой причины. Высоко в небесах парили два силуэта: отец встретился со своим мальчиком. Наконец-то они поцеловали друг друга.

Эпилог

Декабрь 1955 года. Они все собрались в поместье в Сассексе.

Прошло время. В мае 1945 года закончилась война, в январе 1946 года было окончательно расформировано УСО.

Они стояли у фонтана и вспоминали. Время стирало многое: чем дальше, тем труднее становилось хранить все в памяти. И чтобы не забывать, они каждый год собирались вместе в один и тот же день, в одном и том же месте. И вспоминали Пэла, Фарона, Эме и всех, кто погиб на войне.

Они сидели в гостиной. Собрались все, с семьями: дети весело играли у огромного окна. Здесь царила радость.

Клод стал начальником отдела в Министерстве иностранных дел на набережной Орсе. Он был помолвлен. Иногда, если выдавалось свободное время, верил в Бога.

Кей так и не вернулся во Францию. Его взяли в Секретную разведывательную службу. Теперь у него была жена и двое детей, и самой большой угрозой он считал коммунистов.

Адольф Дофф Штайн тоже женился. Он был отцом трех прелестных детей и возглавлял в Лондоне крупное текстильное предприятие. Он сохранил тайну.

Станислас тоже никому ничего не сказал и никогда не скажет. После войны он снова стал работать адвокатом, а теперь наконец вышел на пенсию и считал, что заслужил ее сполна. Он тайком раздавал детям шоколадки, те в восторге называли его дедушкой.

В гостиную вошла Лора, неся поднос с напитками и пирогами. Ей исполнилось тридцать пять, она была все такая же красивая и лучистая. Она так никого и не встретила после смерти Пэла, но однажды кого-нибудь встретит и у нее будут еще дети. Перед ней была долгая жизнь.

Толстяк сидел на полу, смеялся и шутил с детьми. Они все были его детьми. Саския так и не приехала в Лондон; иногда он мечтал о ней. После войны он пошел работать официантом во французский ресторан в Лондоне. И нередко запускал в блюда пальцы. Но незаметно.

Среди смеющихся детей был и одиннадцатилетний Филипп. Красивый мальчик, милый, смешливый, умный, верный. Точная копия отца, но ему из деликатности никто об этом не говорил.

Когда они съели по куску пирога, Толстяк взял Филиппа за руку и повел на улицу. Он часто приходил за ним в школу. Не проходило дня, чтобы они не виделись.

Две фигуры подошли к фонтану, погладили гранит. Потом направились к большому пруду. В небе разлетались на ночь последние птицы.

— Мне уже целых одиннадцать, что мне надо знать о жизни? — спросил Филипп.

Толстяк с минуту подумал.

— Не надо обижать лис. Когда увидишь лису, дай ей хлеба. Это важно. Лисы часто голодают.

Мальчик кивнул.

— А еще?

— Будь хорошим парнем.

— Ага.

— Будь нежен с матерью. Главное, помогай ей хорошенько. Твоя мать — потрясающая женщина.

— Да.

Молчание.

— Хорошо бы ты был моим отцом, — сказал мальчик.

— Не говори так!

— Это правда.

— Не говори так, я сейчас заплачу!

— Папа…

— Не называй меня так!

— Папа, а война когда-нибудь снова будет?

— Наверняка.

— И что мне тогда делать?

— То, что подскажет сердце.

— А тебе что подсказывало сердце на войне?

— Быть храбрым. Храбрость — это не когда тебе не страшно. Это когда страшно, но ты все равно не поддаешься.

— А вы все, что вы делали в те годы? В годы, о которых теперь нельзя говорить…

Толстяк не ответил, только улыбнулся.

— Ты мне так и не скажешь, да? — вздохнул мальчик.

— Не скажу.

— Может, кто-нибудь напишет про это книгу. Тогда я и узнаю.

— Нет.

— Почему? Я люблю книги!

— Те, кто там был, не напишут…

— А другие?

— А другие тем более. Нельзя писать о том, чего не пережил.

Филипп, смирившись, замолчал. Толстяк взял его за руку. Они смотрели на мир. Гигант пошарил в кармане, вытащил кулечек конфет и дал их единственному сыну, который у него когда-либо будет. Мальчик жевал, а Толстяк неловко похлопывал его по голове пухлыми руками, словно играл на тамтаме. Теперь пошел дождь. Шел дождь, но на них не капало.

— А ты тоже умрешь? — спросил сын.

— Когда-нибудь умру. Но еще очень нескоро.

Мальчик вздохнул с облегчением: это “нескоро” казалось ему очень-очень долгим. Он прижался к Толстяку и крепко обнял его. Он был его сыном. И Толстяк чуть-чуть поплакал, благо шел дождь. Тайком. Он хотел сказать что-то еще, сказать, как он его любит, но промолчал. Слова были уже не нужны.

Примечания

1

Хемингуэй Э. Предисловие к антологии “Сокровище свободного мира” // Он же. Старый газетчик пишет… / Пер. Б. Грибанова. М.: Прогресс, 1983. С. 213.

2

От pal (англ.) — приятель. (Здесь и далее примечания редактора, если не указано иное.)

3

Дословно — школы “огрубения”, “черновой обработки” курсантов.

4

На здоровье! (польск.)

5

Бомбардировка Лондона и других городов Великобритании авиацией гитлеровской Германии с 7 сентября 1940 года по 10 мая 1941 года.

6

Ростбифы — французское прозвище англичан. (Прим. пер.)

7

Простите, простите, мы французы. Повторяю, мы французы (англ. и фр.).

8

Имеется в виду Свободная зона на юге Франции.

9

Здравствуй, папочка, здравствуй, бабушка, рад вас видеть, Питер работает врачом в городе. (англ.)

10

Как мне пройти на центральную станцию? Да, нет, возможно, пожалуйста, до свидания, добро пожаловать. (англ.)

11

Меня зовут Питер, я врач. А как вас зовут? (англ.)

12

Каждый день я читаю газету. Ты читаешь газету, Алан? Да, я читаю. А ты? Да, я читаю-читаю. Читаю. Читаю. До-ре-ми-фа-соль-ля-си-до. (англ.)

13

Быт.: 19:24–28.

14

Макизары (от фр. maquis — заросли, чаща) — французские партизаны, маки — отряды Сопротивления.

15

Charpentier (фр.) — плотник.

16

От фр. Guignol — Петрушка, паяц.

17

Горе побежденным (лат.) (Прим. пер.)

18

От англ. G. I. (Government / General Issue) — обозначение военнослужащих армии и ВВС США.

Content

Жоэль Диккер
Последние дни наших отцов

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть вторая

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

Часть третья

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

Часть четвертая

59

60

61

62

63

64

65

66

Эпилог

Примечания