Эдвард Сент-Обин

Двойной контроль

Роман

Посвящается Саре

Edward St. Aubyn

Double Blind

* * *

Copyright © Edward St. Aubyn 2021

First published by Harvill Secker in 2021

All rights reserved

© А. Питчер, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021 Издательство ИНОСТРАНКА®

* * *

Генри Джеймс, считавший, что романист первым делом обязан заинтересовывать читателя, был бы счастлив познакомиться с Сент-Обином. «Двойной контроль» – эмоционально убедительный и интеллектуально зачаровывающий роман. В диалогах и размышлениях героев умело отражены пересечения важных аспектов науки с нашими насущными повседневными заботами. Я не мог от него оторваться.

Иэн Макьюэн

Эдвард Сент-Обин – вероятно, самый блестящий британский автор своего поколения.

Алан Холлингхерст

Повествование воистину шекспировского размаха переходит от личного к всеобъемлющему в рамках одного параграфа и включает в себя и трагедию, и комедию, и все человеческие слабости… Начинающий автор вряд ли справился бы с многочисленными нитями повествования, но Сент-Обин умело сплетает их воедино, в замысловатый узор, затрагивая при этом проблемы естествознания, генетики, семейных отношений, философии, психиатрии и экологии, и в итоге сводит все к закономерному финалу. Энергичный, жизнеутверждающий роман задается сложными вопросами – например, «Можно ли полностью осознать чужую субъективность?» – но не дает на них однозначных ответов. Стремительное и ироничное изложение прекрасно продуманных тем и идей полностью поглощает читателя.

Prospect

Уникальная и совершенно неожиданная комбинация едкой трагикомедии с философской глубиной. Сент-Обин сочетает остроумие Уайльда, легкость Вудхауза и язвительность Ивлина Во.

Зэди Смит

Роман с большим сердцем… «Двойной контроль», написанный умно и прочувствованно, подтверждает, что Сент-Обина по праву считают одной из ярких звезд на небосклоне современной британской литературы.

Spectator

Юмор, патетика, проницательные наблюдения, боль, радость и все, что угодно, между – полный спектр. Эдвард Сент-Обин – один из наших величайших стилистов…

Элис Сиболд

Опыт чтения Сент-Обина поистине незабываем.

Джонатан Франзен

Привлекательные, четко выписанные герои на празднике жизни; живописные картины возрожденной природы; трогательный рассказ о непростой любви… Сент-Обин демонстрирует удивительные грани своего писательского мастерства; его преображение невероятно. Если раньше он блестяще писал о «суровой правде» своего детства, то сейчас затрагивает более сложные темы.

Sunday Times

Остроумие высшей пробы… Возможно, само качество прозы – ее виртуозная экономность и моральная уверенность – символизирует ту надежду на исцеление, которую питают персонажи.

Эдмунд Уайт (Guardian)

В своих предыдущих книгах Сент-Обин избегал сопереживания своим героям либо тщательно его скрывал, но оно явственно присутствует в «Двойном контроле». Несмотря на саркастическую манеру повествования, автор сочувствует страданиям персонажей, вне зависимости от их положения в обществе… Все, кто знаком с предыдущими романами Сент-Обина, без труда узнают его фирменное изящество стиля и элегантность изложения. Выдержанная, размеренная проза настолько затягивает читателя, что невольно перестаешь замечать изощренные стилистические приемы… «Двойной контроль» – еще один впечатляющий роман, вышедший из-под пера признанного мастера стиля.

Irish Independent

Сент-Обин не боится и не ленится разбирать внутреннюю жизнь своих героев во всех подробностях.

Лев Гроссман (Time)

Это один из лучших романов идей – одновременно и занимательный, и глубокомысленный, в котором каждое предложение доставляет огромное удовольствие.

Daily Mail

Сент-Обин не утратил своего умения создавать правдоподобных персонажей… остроумные диалоги не хуже, чем в книгах о Патрике Мелроузе.

Daily Telegraph

Патрик Мелроуз травмирован насилием и жестокостью в детстве, a Фрэнсиса травмирует насилие над планетой, и исцелить его может лишь глубинная связь с природой… Сент-Обин написал смелый роман о науке и о крайностях науки… сейчас очень важны не только идеи, но и роман идей.

Guardian Book of the Week

«Двойной контроль» представляет интерес еще и потому, что Сент-Обин очень взыскателен и точен. Он серьезно рассматривает все темы, затронутые в романе, концентрирует их и тщательно перетасовывает… Иэн Макьюэн – не единственный писатель, который не боится серьезного повествования о науке и технологии.

The New York Times

Сент-Обин с необычайной легкостью затрагивает самые животрепещущие проблемы. «Двойной контроль» пронзает и поражает до глубины души, превращая серьезные темы – нейробиологию, экологию, психоанализ, теологию, онкологию и генетику – в увлекательный фейерверк новаторских идей… В своем восхитительном романе Сент-Обин с алмазной остротой обнажает сущность семьи и любви, дружбы и соперничества, амбиций и нравственности.

Air Mail

Читая Эдварда Сент-Обина, я не могу удержаться от восхищения его писательским мастерством и виртуозностью его предложений… Как возникает сознание; что говорит генетика о нашем существовании; несбыточность недавних утопических надежд на то, что генетика способна предоставить любые объяснения, – все это так же живо изображено в романе идей, как и глубоко прочувствованная и трогательная история любви и привязанности.

Адам Гопник (The New Yorker)

Бесшабашный рассказ о любви и науке в мире, враждебном и тому и другому… Несколько сумбурный, но очень смешной.

Scientific American

Сент-Обин не только населяет свой замечательный роман правдоподобными героями, но и с привычным изяществом повествования рассуждает об эпигенетике, возрождении природы, нейробиологии, искусстве и философии, описывая кардинальные изменения в жизни трех друзей – Фрэнсиса, Оливии и Люси… Сент-Обин легко и свободно обсуждает неоднозначные представления о разуме и его преломлениях. Книга заслуживает внимания.

Publishers Weekly

Искусный, тщательно проработанный сюжет… Роман отличается интеллектуальной глубиной, сходной с книгами Ричарда Пауэрса, но подает ее в юмористическом ключе… Сент-Обин исследует человеческие слабости и бесстрашно затрагивает серьезные темы психического здоровья и психических расстройств… Эта прекрасно написанная книга заставляет о многом задуматься.

Kirkus Reviews

«Двойной контроль» – глубокомысленный роман, в котором герои экспериментируют с медициной, психологией, наркотиками, религией и медитацией, чтобы разобраться в себе и примириться с собой. Несмотря на кажущуюся заумность, книга получилась проникновенной, потому что Сент-Обин не один десяток лет размышляет над затронутыми темами.

Guardian

По накалу естественной, ни капли не натужной трагикомичности Сент-Обин не уступает Ивлину Во…

The Boston Globe

У себя на родине статус у Сент-Обина особый: он является признанным мастером пера, одним из самых блестящих знатоков английского языка, обладающим безупречным вкусом и чувством слова. По сути, Сент-Обин создал полноценную семейную хронику, адаптировав ее к нынешнему ритму жизни. Остроумие Сент-Обина во многом родственно уайльдовскому, если рассматривать письменное наследие последнего во всей совокупности – блестящего жизнелюбия молодости и горького трагизма последних лет. Влияние Вудхауза (или же просто культурное родство), несомненно, присутствует. Если же говорить о язвительности и сарказме Ивлина Во – это тот спасительный круг, являющийся настройкой по умолчанию британского менталитета и культуры…

Российская газета

Часть первая

1

Фрэнсис углубился в заросли ивняка, что раскинулись на участке рядом с домом, то отводя в стороны гибкие ветви, то проскальзывая между ними. Когда осклизлая, раскисшая тропка сменилась твердой почвой между деревьев, он зашагал увереннее и теперь замечал и октябрьский воздух, уже студеный, но все еще ласковый; и ароматы растущих грибов и напитанного влагой мха; и багряную дерзость, и желтую апатию палой листвы; и ворон, хрипло каркавших на соседских полях. Жизнь вокруг него и жизнь внутри его смешивались друг с другом, сливались то в путанице ощущений – когда он касался ветки, ветка касалась его, – то в сравнениях и уподоблениях, то, на самом краешке сознания, как лабиринт подземных ручьев или светлая сеть корней под ногами, предполагаемая, но невидимая. Это расплывчатое взаимослияние жизни, с трудом удерживаемое разумом, было основополагающим фоном для всех четко очерченных частностей, которые пытались монополизировать внимание, вот как малиновка, которая на миг опустилась на ветку перед Фрэнсисом, заставив невольно повторить крошечные резкие движения ее шеи и пригласив следовать за извилистыми петлями бреющего полета среди деревьев, шорохом возвещая о своем продвижении. Всякая форма жизни привносила в мир свои впечатления, иногда тесно сплетенные с другими, как кокон ириды-радужницы, который прошлым маем Фрэнсис заметил на одной из ивовых ветвей, иногда мельком проникающие друг в друга, как эта малиновка, которая только что присела на такую же ветку, а иногда совершенно изолированные, как колония бактерий, скрытая на антарктической скале, но все же занимающая свою нишу среди гулко свистящих ветров и вечных морозов.

К обеду в гости к Фрэнсису впервые должна была приехать Оливия. Ее визит был весьма смелым шагом для людей, мало знающих друг друга, но ни ему, ни ей не хотелось завершить прошлые выходные невнятными обещаниями о встрече в будущем, когда энтузиазм истощится, а застенчивость возрастет. На конференции в Оксфорде, еще до того, как их познакомили, между ними возникло некое подспудное взаимное влечение, ощущение не столько открытия, сколько узнавания. Оливия была очень хорошенькой брюнеткой, и ее каштановые волосы выгодно оттеняли бледно-голубые глаза, но Фрэнсиса в первую очередь привлекла ясность ее взора. Он сразу осознал, что она не просто смотрит в глаза собеседнику, как и произошло при их первой встрече, даже после того, как угаснут вежливые улыбки, обязательные при знакомстве, но не отведет взгляда ни в замешательстве, ни в смущении. Моральный соблазн такого рода делал ее физическую привлекательность неотразимой. Они провели вместе всего одну ночь, в которой, однако же, сквозила робкая напряженность влюбленности, а не искусная раскованность гедонизма.

Любопытно, как Оливия воспримет такую прогулку? Ощутит ли себя, как и он, частью паутины жизни? Фрэнсиса очень интересовало, как изучение биологии повлияло на отношение Оливии к природе. Изучение биологии предполагает убийство живых организмов, во время или после проведения соответствующих экспериментов, а следовательно, требует некоторого отмежевания от природы. «Изучаемым организмам», будь то дрозофила, мышь, собака, крыса, кошка, макака-резус или шимпанзе, не уготовано ничего хорошего. Сам он, будучи студентом, провел множество опытов – вивисекций, препарирований, намеренных заражений – на лабораторных животных, что в конце концов и заставило его обратиться к изучению ботаники. Ради чего каждому поколению студентов биологического факультета приходится ампутировать ноги лягушкам и рассматривать бьющиеся сердца распятых млекопитающих, будто их готовят к вступлению в банду злодеев, куда принимают лишь тех, кто совершил бессмысленное убийство? Бросив вызов этой традиции, он обнаружил у Витгенштейна любопытную цитату, не особо примечательную, но в то время весьма подходящую, поскольку она оправдывала его недоверие к существующим методам обучения. «Физиологическая жизнь – это, конечно, не „жизнь“. Не является таковой и психологическая жизнь. Жизнь – это Мир»[1]. Что ж, смертоносного биолога из него не вышло, зато он остался натуралистом, пытаясь как можно глубже проникнуться смыслом последнего из этих трех коротких предложений. Натуралист – вполне почтенная профессия; в конце концов, до появления неодарвинизма существовал дарвинизм, а до дарвинизма – Дарвин, который писал о земляных червях, вел тщательные наблюдения за живыми существами, вступал в общества любителей голубей, занимался садоводством и переписывался с другими натуралистами, не называя их исследования бессистемными или выборочными.

Фрэнсис остановился. За восемь лет, проведенных в Хоуорте, он изучил грибы, растущие в здешних угодьях, и знал, в каких лесах можно собрать гигантские дождевики или белые грибы на обед, а на каких лугах и пастбищах растут скромные хрупкие веселушки, скрывающие в своих тонких шляпках псилоцибин, будто драгоценности в отрепьях беженца. А сейчас он едва не наступил на лисичку. Все это свидетельствовало о присутствии обширной микоризы, симбиотической ассоциации мицелия гриба с древесными корнями для лучшего усвоения питательных веществ из почвы. В некоторых экосистемах питательные вещества передаются от здоровых растений к чахнущим, но, как правило, формирование микоризы занимает значительное время. Фрэнсиса очень радовало, что эксперимент по восстановлению дикой природы приносит плоды. Десять лет назад владельцы поместья заметили, что древние дубы в Хоуорте начали засыхать, их кроны утратили пышность, а засохшие сучья торчали из листвы, как рога. Приглашенный специалист объяснил, что дубы умирают, поскольку пахота повреждает их корневую систему в почве, и без того отравленной пестицидами и химическими удобрениями. Деревья, пережившие века кораблестроения, промышленную революцию и Вторую мировую войну, не выдержали сельскохозяйственных нововведений. Джордж и Эмма, владельцы поместья Хоуорт, решили отказаться от интенсивных методов ведения сельского хозяйства и начать планомерное восстановление угодий. Там, где еще недавно колосились пшеничные нивы, теперь бродили благородные олени и лани, свиньи темворской породы, английские лонгхорны и табун эксмурских пони, заменившие животных, которые некогда обитали в Британии, – туров, лесных тарпанов и диких кабанов, а сам ландшафт постепенно превращался в некое подобие английской саванны: луга, поросшие кустарником и купами деревьев.

В обязанности Фрэнсиса, который приехал в Хоуорт спустя два года после начала эксперимента, входило наблюдение за «одичанием» флоры и фауны поместья, а также проведение экскурсий для посетителей. Теперь он жил среди изобилия природных богатств, соловьев и горлиц, там, где спасали от исчезновения редкие виды и приумножали ценные научные наблюдения. К примеру, кокон ириды-радужницы, замеченный Фрэнсисом на ветвях ивы посреди луга, противоречил общепринятому мнению, что радужницы – лесные бабочки. Сельское хозяйство уничтожило отдельно стоящие купы деревьев прежде, чем сведения об их экосистемах были зафиксированы в специальной литературе. До начала эксперимента в поместье был один-единственный пруд, не слишком загрязненный нитратами, где прозябала редкая болотная турча. Теперь же турча распространилась и по другим водоемам, от которых лучами тянулись небольшие канавки, намытые дождевой водой. Иногда, поздней весной, когда канавки еще не пересохли, у водоемов собирались целые стада животных, будто в Африке, а не в Англии, – олени и рогатый скот приходили на водопой, в прудах плавали стайки уток и камышниц, над водой носились ласточки и стрекозы, а с неба лились звонкие песни жаворонков, перекрывая птичий гомон в камышах.

Равнины Хоуорта, с их глиноземными почвами, в одном из самых густонаселенных регионов страны, весьма отличались от сомерсетширской деревни, где вырос Фрэнсис, на окраине заповедника Кванток-Хиллс, первым в Англии получившего статус особо охраняемой природной территории. В деревне стоял дом, в котором некогда жил Кольридж. В тридцати милях оттуда, в Эксмуре, на ферме Эш, поэт начал сочинять поэму «Кубла-хан», но ему помешал некий «человек из Порлока» – прибрежного поселка, куда Фрэнсиса часто привозили в детстве, и там он всякий раз долго и безуспешно выискивал того, кто посмел нарушить покой бедного Кольриджа. Отец Фрэнсиса мечтал стать ветеринаром, но ему не хватило денег завершить образование, поэтому он устроился на службу в тонтонское отделение банка «Ллойдс», то самое, где брали ссуды родители отца, хозяева небольшой молочной фермы. Предполагалось, что работа в банке – временная мера, но ипотечный кредит и рождение ребенка так и не позволили отцу Фрэнсиса посвятить себя любимому делу, и он остался банковским служащим, выдававшим сельскохозяйственные ссуды, что хотя бы позволяло ему ездить по окрестным фермам и общаться с клиентами, ценившими его живой интерес и пристальное внимание, которые он проявлял к их стадам.

В отчем доме Фрэнсиса было много животных: невероятно умная овчарка по имени Бальтазар, аквариум с тропическими рыбками, медлительная черепаха в саду и нервный кролик-альбинос по кличке Альфонсо, который трагически погиб, когда прогрыз оболочку электропровода. Поскольку овец поблизости не было, Бальтазар оттачивал умения и навыки пастушьей собаки на курах, которых разводила мать Фрэнсиса, так что ей пришлось просить мужа отгородить птицам загон. Фрэнсису тогда было всего шесть лет, но ему позволили принять в этом участие.

Отец с несвойственным ему жаром схватился за молоток, чем немало напугал Фрэнсиса, но после нескольких яростных ударов извинился и объяснил, что семье его давних знакомых пришлось отдать банку свою ферму, чтобы расплатиться с долгами. Фермеры изо всех сил боролись за свое хозяйство, и отцу было очень неловко, что он не смог им помочь.

– Давай-ка измерим длину ограды, – сказал он, немного успокоившись. – А ты, сынок, поможешь мне нарезать проволоку.

Воскресным вечером строительство завершилось: сверкающая проволока, протянутая в три ряда между шестью ивовыми кольями, отгораживала дальний конец сада. Поначалу новенькая ограда слишком бросалась в глаза, но весной голые колья, вроде бы из выдержанной древесины, внезапно пробудились к жизни, выпустили молодые побеги и превратились в ивы. Фрэнсис на всю жизнь остался впечатлен своим ранним знакомством с чудом возрождения, и теперь в его воображении хоуортский ландшафт сливался со знакомыми с детства пейзажами, a общность возрождающих сил природы нивелировала различия между родными пенатами и новым местом жительства.

Фрэнсис и Оливия принадлежали к поколению, считавшему, что родилось на планете, необратимо искалеченной людской алчностью и невежеством. Предыдущие поколения тревожились о ядерной войне, но Фрэнсис, которому исполнилось пять лет в тот год, когда пала Берлинская стена, полагал, что уничтожить биосферу куда легче обычной практикой ведения дел, а не военными действиями. На конференции о мегафауне они с Оливией разговорились, возможно уже возбужденные встречей, однако пока не решаясь признать это вслух, и Фрэнсис заметил, что оба со странным увлечением, словно бы наперегонки, готовы обсуждать неминуемую гибель природы. Оба склонялись к мнению, что, вероятнее всего, эпоха антропоцена завершится не триумфальной победой ее главного движителя, а его тотальным поражением; точнее, победа и поражение станут неотъемлемыми частями одного и того же события, по аналогии с тем, как гордые владельцы разрежут алую ленточку у дверей новехонького небоскреба, который тут же рухнет и похоронит их под лавиной обломков. Фрэнсис признался Оливии, что в юности мысли о грядущей экологической катастрофе ввергали его в глубокую депрессию и приводили в отчаяние. Когда он узнал, что закисление океанов, вызванное попаданием в воду углекислого газа из атмосферы, приведет к исчезновению тридцати процентов морской флоры и фауны, масштаб кризиса заставил его содрогнуться от ужаса и соразмерного с ним ощущения собственного бессилия. Он считал, что если каждый солдат, погибший на войне, заслуживает, чтобы его имя высекли на памятнике, то подобного же заслуживает и каждый вид животных или растений, исчезнувший в результате невозбранного истребления или уничтожения его местообитания. Обязательный торжественный визит в Мемориальный зал исчезнувших видов стал бы достойным завершением всякого посещения зоопарка, куда приходят полюбоваться редкими животными, томящимися в неволе. К двадцати годам Фрэнсис, пытаясь перебороть гнетущий страх перед неминуемой катастрофой, нашел себе отдушину, примкнув к активистам экологического движения, и даже принимал участие в секретных операциях – например, под покровом ночи выпускал бобров в реки Девона. К сожалению, воодушевление, испытываемое в обществе единомышленников, зачастую сменялось озлоблением на все остальное человечество, на этих «зомби-потребителей», для которых природа – всего лишь очередное развлечение, добродетельная замена сидению перед телевизором в погожий денек. Насколько было известно Фрэнсису, проблемы экологии вызывали экзистенциальную тревогу почти у всех, но большинство не имело понятия, как с ними бороться, разве что целыми днями набивать себе брюхо, чтобы потом аккуратно рассортировать образовавшийся мусор и пищевые отходы по предназначенным для этого мешкам.

Когда Фрэнсис переехал в Хоуорт для участия в проекте восстановления дикой природы, он осознал, что происходящие вокруг преобразования преобразовывают и его самого. Проекты планомерного одичания ландшафта утратили свою парадоксальность в эпоху антропоцена, когда человечество, отринув естественные ритмы существования, заставило окружающую среду имитировать излюбленные поведенческие сценарии Homo sapiens. Дикая природа, изгнанная из рая, нашла спасение в государственных заповедных и природоохранных зонах. Было слишком поздно предоставлять природу самой себе, но от чрезмерной эксплуатации ее можно было уберечь юридическими способами, которые превращали ее из «объекта коммунального назначения» в «особо охраняемые природные территории», как Кванток-Хиллс, тем самым придавая ей нечто вроде гламурного статуса высокого искусства, что в некоторой мере оправдывало ее существование. Потерянный рай, разумеется, был не местом вечной гармонии, а ареной саморегулируемого изобилия и истребления до тех пор, пока разрушительная мощь машин и механизмов не сосредоточилась в руках одного-единственного вида. Странствующие голуби, самый многочисленный вид в Северной Америке, если не в мире, которые еще в 1866 году собирались в стаи четырнадцати миль длиной и в милю шириной, насчитывавшие три с половиной миллиарда особей, к 1914 году вымерли окончательно – и без всяких там астероидов или ледникового периода.

Реинтродукция маккензийского равнинного волка восстановила нарушенное равновесие экологической системы в Йеллоустонском национальном заповеднике: травоядные животные перестали собираться в огромные стада, олени-вапити сменили излюбленные пастбища, что возобновило рост осин и тополей, а также привело к увеличению численности орлов и воронов, питающихся остатками волчьей добычи, и так далее; этот трофический каскад сгладил последствия программ по уничтожению волков, ранее введенных администрацией заповедника. Активисты экологического движения ратовали за реинтродукцию волков и рысей в Шотландии, но столкнулись с отчаянным сопротивлением владельцев крупных животноводческих и охотничьих хозяйств, так что теперь для восстановления лесных массивов и во избежание стравливания пастбищных земель приходится ежегодно проводить плановый отстрел ста тысяч оленей.

Восстановление дикой природы было не фантазией о возвращении к первозданным землям, возрождению вымерших видов и избавлению от дорог и дорожного движения, а попыткой изучить динамику нетронутого ландшафта и воспроизвести ее в современном мире. Фрэнсис отправился на конференцию, в частности, для того, чтобы ознакомиться с представлениями о том, как экосистемы достигали необходимого баланса в исторической перспективе. Был ли остров Британия сплошь покрыт лесами, прежде чем человек, с его насущными нуждами в топливе, строительных материалах и сельскохозяйственных угодьях, стал здесь доминирующим, или же сама мегафауна нарушала целостность лесного покрова: крупные животные ломали и валили деревья, а животные помельче прогрызали древесную кору и пожирали молодую поросль. Даже завороженный противоречивыми представлениями о величественных древних ландшафтах, Фрэнсис вскоре осознал, что еще больше заворожен Оливией. На второй день конференции они самоустранились из дискуссионной группы, обсуждавшей жизнь гигантских ленивцев и их влияние на окружающую среду до уничтожения палеоиндейцами – которые, с точки зрения гигантских ленивцев, естественно, были кровожадными захватчиками, – и принялись обсуждать свои чувства друг к другу. На следующий день Фрэнсис с облегчением узнал, что в ходе дебатов участники конференции склонились к мнению о древнем ландшафте наподобие того, который складывался сейчас в Хоуорте.

Размышления Фрэнсиса прервало частое отрывистое карканье. Он оглянулся и увидел, как с дрожащих ветвей взмыли в небо десятки грачей. Они напомнили ему капли чернил, вылетевшие из падающей авторучки перед выпускным экзаменом в университете. Все происходило словно бы в замедленной съемке, примерно со скоростью грачей, круживших вдалеке, – эффект, вызванный парализующим страхом, что ручка упадет и повредит перо перед самым важным экзаменом в жизни Фрэнсиса. Эта странная, но в то же время глубоко личная ассоциация доказывала, что воображение и память формировали свои собственные связи параллельно экскурсии, которую он мысленно готовил для Оливии.

Ее поезд прибывал через несколько часов, так что пора было возвращаться домой, застелить кровать свежим постельным бельем и отыскать недостающие ингредиенты для ужина. Фрэнсис дошел до грунтовой дороги, по которой когда-то возили овец и скот из Саут-Даунс в Лондон на продажу и на бойни. Сейчас по этой дороге можно было срезать прямиком к дому, а не идти полукругом в обход. Под полуденным солнцем Фрэнсис зашагал быстрее; к предвкушению встречи примешивалась тревога, что он недостаточно знает Оливию, а стресс усугублялся еще и новизной: Оливия впервые приезжала к нему в гости, он впервые готовил для нее ужин, впервые купил бутылку не самого дешевого вина, рекомендованного местным виноторговцем, и все это потенциально грозило обернуться разочарованием. Фрэнсис на миг остановился, отогнал волнение и расхохотался, сообразив, что все складывается прекрасно и что предположениями ничего не исправишь.

2

Люси заняла место у окна, зарезервированное для нее Джейд, – кресло, раскладывающееся в узкую кровать. Из Нью-Йорка в Лондон она летела дневным рейсом, устала так, что готова была наплевать на циркадные ритмы и завалиться спать с утра пораньше. Она отправила эсэмэску Оливии и выключила телефон. Потом содрала пластиковую упаковку с пледа и раскрыла запечатанную черную сумочку, в которой лежали миниатюрная зубная щетка, миниатюрный тюбик зубной пасты, миниатюрная коробочка с бальзамом для губ, миниатюрная баночка увлажняющего крема, спальные носки, спальная маска и беруши. Люси взяла два последних предмета и сунула черную сумочку в корзинку у кресла. Джейд крайне усердно выспрашивала, какое место в самолете и какой обед Люси предпочитает, какой кофе, какие газеты и какие продукты на завтрак доставить в лондонские апартаменты Хантера (сам он пользовался ими редко, но требовал, чтобы там было все необходимое), и Люси морально готовила себя к тому, что в очередном мейле увидит вопросы о своей группе крови, любимой позиции в сексе и политических убеждениях. Джейд, невероятно энергичная и расторопная личная помощница Хантера Стерлинга, явно получила указания холить и лелеять Люси.

Тремя неделями раньше Хантер и Люси оказались соседями по столу на званом ужине, и репутация Люси в научных и деловых кругах произвела на Хантера такое впечатление, что к тому времени, как подали чай из свежей мяты, он предложил Люси удвоенное жалованье и пост главы лондонского филиала «Дигитас» – компании, специализировавшейся на венчурных инвестициях в цифровые технологии, технические разработки и научные исследования, которую он основал после продажи своего легендарного хедж-фонда «Мидас» всего за несколько недель до краха «Леман бразерс». Люси поддалась на уговоры оставить свою работу в консалтинговой фирме «Стратегия» не только потому, что ее увлекли новые перспективы, но еще и потому, что некоторые аспекты ее личной жизни тоже потерпели крах. Хантеру так не терпелось, чтобы она побыстрее переехала в Лондон, что он предложил Люси пару недель пожить в своих апартаментах на Сент-Джеймс-Плейс, пока она не найдет подходящего жилья. Подобная щедрость неизбежно вызывала разочарование. Когда Джейд прислала мейл с планом двухэтажного пентхауса, снабженный таким количеством пояснений, что хватило бы на целую энциклопедию, Люси поняла, что после этого ей покажется неадекватной любая квартира, которую она могла позволить себе снять. И все же это было очень приятным знаком внимания, равно как и кресло в салоне первого класса, лимузин, довезший ее до аэропорта, и все остальное. Люси сознавала, что ее балуют, но была настолько ошарашена, что словно бы не ощущала этого.

Люси привыкла к особому обращению и к тому, что ей оказывают услуги, и всегда отвечала на них взаимностью, в пределах своих мерок. Нужда в поддержании определенного уровня защиты проистекала из трагической неопределенности детских лет Люси. Мать пятилетней Люси признали психически невменяемой после очередного маниакального приступа, и с тех пор она принимала затормаживающие препараты лития. К тому времени, как Люси исполнилось шестнадцать, ее красавец-отец погрузился в пучину алкоголизма. Люси ничуть не сомневалась, что родители любили ее и желали ей лучшего, хотя сами не устояли перед жестоким недугом. Общение с ними чем-то напоминало ту ситуацию, когда видишь, что любимый человек садится не в тот поезд, а ты, пытаясь предупредить его об ошибке, бежишь по перрону вслед за уходящим составом. Детство и юность Люси прошли в заботах о тех, кто должен был заботиться о ней самой. Она остро чувствовала любые перепады настроения своих близких и мечтала достичь такого уровня состоятельности, который оградил бы ее от тягостных финансовых перипетий ее детства. В некотором роде вся жизнь Люси была мучительным диалогом между ее настойчивым стремлением к независимости – в ипостаси «девы-воительницы», как она это называла, в честь шведских предков матери, – и ее непринужденной способности отыскивать надежную гавань – если так можно выразиться, развивая сравнение с викингами, – привлекая внимание влиятельных мужчин, которые брали ее под защиту.

Люси сказала стюардессе, что не будет завтракать, и попросила сделать ей «Кровавую Мэри». Она с нетерпением ждала взлета, чтобы поскорее уснуть. Пристегивая ремень безопасности, она внезапно ощутила, как правую ногу свело необычной судорогой, похожей на ту, которую иногда чувствуешь в своде стопы, но сильнее, обширнее и продолжительнее. Люси села поудобнее и сжимала подлокотники кресла до тех пор, пока судорога не прошла. За последние две недели подобное случалось дважды, и оба раза она списывала это на приступ паники. В общем-то, симптом был пугающим, но особо не удивлял, потому что появился в самый тяжелый для нее месяц сплошного стресса и затяжной бессонницы. После того как Люси неожиданно отказали в продлении визы, «Стратегия» предложила перевести ее в лондонский филиал, но она решила принять предложение Хантера, что означало не только смену континентов и поиски нового жилья, но и начало новой работы. А тут еще и Нейтан.

Последние четыре года Люси жила в Нью-Йорке с Нейтаном, ее богатым и красивым американским бойфрендом, чьи родственники, можно сказать, приняли ее в семью. Родители Нейтана, с их особняком на берегу Лонг-Айленда, внушительным краснокирпичным домом в Уэст-Виллидже и тремя взрослыми детьми, которые обитали в роскошных квартирах по соседству, своей теплотой, равно как и отсутствием нищеты и психических расстройств, являли собой пример семьи, радикально отличающейся от той, в которой выросла Люси. Это продолжалось уже долго, Люси всем нравилась, поэтому все родственники Нейтана полагали, что очаровательная пара в конце концов официально оформит свои отношения, причем лучше раньше, чем позже, поскольку так будет не только романтичнее, но и полезнее. Сделанное Нейтаном предложение заставило Люси осознать, что ей совсем не хочется провести в его обществе не только всю оставшуюся жизнь, но и вообще какое-либо длительное время. Напористость Нейтана и его родных принудила Люси сделать вывод, что их отношения основывались на привычке и на гипнотическом страхе утраты. Поначалу Нейтан не принял отказа и начал уговаривать ее, упирая на глубину своего чувства и общность интересов, но Люси твердо стояла на своем, и в конце концов выяснилось, что он просто не представляет себе, что женщина с таким унылым прошлым может отвергнуть подобное выгодное предложение.

– Неужели ты не желаешь вот этой жизни? – спросил он, широким жестом обводя огромную лужайку, частный пляж, внушительный особняк, спроектированный Филипом Джонсоном и упоминавшийся практически во всех изданиях о шедеврах современной американской архитектуры, и гармонировавший с ним гостевой домик, и студию, похожую на церковь с высокими окнами, потакающую любому, даже самому минимальному творческому импульсу в пространстве, способном вместить в ряд пятнадцать полотен Джексона Поллока; впрочем, в самом особняке работ Поллока и без того хватало. За постройками скрывался бассейн, теннисный корт и подъездная аллея, ведущая к двум сторожкам, где жили учтивые и великолепно вышколенные слуги, которых вполне можно было причислить к членам семейства.

– Так ведь не особняк же делает мне предложение, – ответила Люси, непроизвольно раздраженная вопросом Нейтана.

Ей было и без того неловко отказывать человеку, с которым она находилась в близких отношениях, а он еще и решил прибегнуть к подкупу, чтобы заставить ее передумать. Она намеревалась добиться успеха самостоятельно и не желала, чтобы удав чужого благополучия задушил ее собственные устремления. Разумеется, ее обольщала возможность обеспеченной жизни, но Люси с подозрением относилась к своей склонности обольщаться. Подлинным врагом было не отсутствие обеспеченности, а тяга к ней. Люси стремилась к высоким целям, а не просто к преодолению своих детских страхов.

– Спасибо, – поблагодарила она, когда стюардесса принесла «Кровавую Мэри».

Нога все еще не отошла от судороги и стала какой-то бесполезной. Люси потягивала свой преждевременный коктейль и массировала бедро. В прошлом, когда она целыми неделями по десять-двенадцать часов в день просиживала в библиотеке, у Люси иногда подергивалось веко. Сейчас ей не требовалась помощь Мартина Карра, психоаналитика и отца Оливии, чтобы осознать, почему дрожь сместилась от века к ноге, – дело было в том, что она одновременно вступила на слишком много путей. Дева-воительница покинула гранитную гавань семейства Нейтана и отправилась к новым приключениям, но подрастеряла сноровку, поэтому требовалось привести себя в соответствующую форму.

Как бы там ни было, этот бурный и обескураживающий период в ее жизни также означал, что они с Оливией снова будут вместе. Через несколько дней они встретятся в Лондоне, а потом поедут в Оксфорд, где Люси должна была познакомить большое число университетских профессоров с Хантером, внезапно решившим отправиться в поездку по Европе. Присутствие Оливии будет весьма кстати, поскольку Люси не мешало бы подновить оксфордские связи шестилетней давности. Вдобавок трудно было понять, с кем Хантер не захочет встречаться, принимая во внимание широту интересов «Дигитас». Люси особенно привлекал департамент биотехнологии, но она уже изучила остальные направления деятельности компании, включая «Гениальную мысль», подразделение, ведущее проекты по созданию искусственного интеллекта и разработке робототехники, которое возглавлял некий Сол Прокош. Хантер упомянул, что «Гениальная мысль» работает над весьма перспективным проектом, известным покамест как «Шлемы счастья». Отделу маркетинга поручили придумать название, которое не вызывало бы ассоциаций с детскими игрушками. Компания занималась и военными разработками, но от них Люси намеревалась держаться подальше, хотя Хантер заверил ее, что его «этическая позиция» предполагает исследования в области обороны, а не оружия нападения. В «Стратегии» ценили прошлые научные исследования Люси, но применять их приходилось для того, чтобы разработать более эффективные способы введения антибиотиков скоту, который в них совершенно не нуждался, или рассчитать целевую популяцию того или иного заболевания, чтобы предупредить фармацевтические компании о том, что их новый препарат либо будет применим лишь для редких заболеваний, либо некоторые из его побочных эффектов позволят охватить более широкий круг больных. Переход от консультативной деятельности к научным исследованиям предпринимательского характера впервые давал Люси возможность применить весь спектр своих талантов.

Ей не терпелось рассказать Оливии, что «Дигитас» приобрел контрольный пакет акций стартапа, основанного давним врагом Оливии, сэром Уильямом Мурхедом. «ЭвГенетика», медицинская компания по сбору данных, полагалась на труд нескольких поколений аспирантов под чутким руководством профессора Мурхеда. Корреляционные параллели между десятками тысяч генетических вариаций, делеций, дупликаций и мутаций, равно как и предрасположенность к сотням самых распространенных болезней и вероятность их клинического исхода, оседали в базах данных «ЭвГенетики» мертвым грузом, поскольку практически не учитывались и почти не применялись при лечении пациентов. Все эти сведения обладали ограниченной пользой для науки, но Люси знала, что компания способна приносить доход. Широкая публика проявляла огромный интерес к генетическим аспектам своих родословных, но Мурхед был выше этого. Люси не испытывала подобной щепетильности. Вряд ли способность человека выплачивать ипотеку или любить своих детей претерпит какие-либо изменения, если окажется, что один процент его генов принадлежит к гаплогруппе R-DF27 или что этот человек – потомок Чингисхана (довольно частый случай, доказывающий, что истинная цель человеческого существования – распространение генетического материала, для чего как нельзя больше подходят вооруженные набеги и изнасилования), однако же подобные исследования пользовались спросом. Люси собиралась предложить потребителям весьма дорогостоящую версию комплекта этой бесполезной информации, окружив ее рекламной шумихой о генеалогии самой компании, основанной одним из тех, кто стоял у истоков генетики. С помощью такого нового источника дохода можно было трансформировать компанию и вывести ее на передний край науки.

Радовало и то, что книгу Оливии вот-вот опубликуют, хотя продадут в лучшем случае шестьсот экземпляров, а рецензия появится только в журнале «Современная биология». Люси же хотелось более широкомасштабных перемен. Не далее как вчера коллега рассказывал ей о том, что хлопчатник, выращенный из семян с кустов, пораженных долгоносиком, приобретает устойчивость к воздействию вредителей. Создание семенного фонда с эпигенетически приобретенными чертами произвело бы революционный переворот в сельском хозяйстве, поскольку опиралось на природные защитные механизмы, а не на стандартные методы жесткой гибридизации и генной модификации. Перспективные разработки в области генной модификации столкнулись с яростным сопротивлением потребителей. Исследователи из «Монсанто» после дефолианта «Эйджент-оранж» решили не останавливаться на достигнутом и занялись созданием так называемых семян-терминаторов, что не вызвало восторга ни у кого, кроме совета директоров компании, и в конце концов производство этих семян запретили.

Самолет начал выруливать на взлетную полосу. За иллюминатором проплывали лайнеры у терминала, деловитые буксировщики и вспышки тормозных фар, отраженные в мокром асфальте. Люси напряглась всем телом, будто только что вспомнила, что идет в одной связке с напарницей, которая оступилась и тянет ее вниз за собой, хотя до вершины осталось всего несколько шагов. Ностальгия, совершенно несвойственная Люси, сейчас увлекала ее в бездну неожиданно щемящих воспоминаний: белая и зеленая кафельная плитка в Нейтановой ванной комнате; энергичное, утомительное однообразие разговоров с его матерью; кафе на углу, где Люси выпила столько дрянного кофе, что его хватило бы на заправку целого самолета; причал, на котором младшая сестра Нейтана призналась, что предыдущим вечером лишилась девственности; великолепие золоченой адекватности ее прошлого существования; семейство, которое удочерило ее, но теперь вычеркнуло из своей жизни.

Самолет взлетел, и рев двигателя прозвучал в ушах Люси предсмертным воплем напарницы по связке, а потом Люси словно бы сорвала с пояса нож, полоснула по веревке, и вопль затих. Нет, не будем об этом. Об этом просто не будем. Лучше попросить еще одну «Кровавую Мэри», чтобы успокоить ноющие мышцы и поскорее заснуть.

3

В переполненном вагоне пятничного поезда Оливия пыталась вычитывать гранки. Проверив приведенную цитату из Сванте Пэабо: «Открою маленький грязный секрет геномики: нам не известно ничего, точнее, практически ничего о том, как наш геном превращает вещество в отдельно взятое, живое и дышащее существо»[2], она отложила листы и отдалась во власть грез, преследовавших ее от Оксфорда до Лондона и вот теперь снова вернувшихся на пути в Хоршем.

Охваченная нервным возбуждением при мысли о том, что она проведет выходные с новым любовником, Оливия смотрела в окно – прерывистые пригороды, футбольные поля, садики у домов, промышленные зоны, рощицы, мечтающие о сельской жизни, раздутые серебристые граффити на кирпичной стене, двойная скорость, двойной перестук и внезапная близость состава, пронесшегося в противоположном направлении, – казалось, Лондон так и будет тянуться, пока наконец не сползет в море. Ей пришлось признать, что она безумно увлечена Фрэнсисом, влюблена в него до сумасшествия: трудно было подыскать выражение, в котором не сквозил бы оттенок укоризны. Переход или погружение в субъективность другой личности – разумеется, если такое возможно – всегда возбуждает и пугает. Для начала необходимо, чтобы за этой субъективностью стояла личность, а не набор фрагментов, ограничений и заблуждений; более того, очень важно не утратить себя, стремглав бросаясь к сияющему озеру, на поверку зачастую оказывающемуся лужицей грязи, над которой жужжат мухи. Даже если забыть о возможном смятении и разочаровании, такое перемещение логически невозможно. Как по-настоящему погрузиться в субъективность другой личности? Однако же эта невозможность представлялась излишне схоластической, если помнить о способности вообразить и прочувствовать другой образ существования. Оливия часто ощущала эфемерные связи, то и дело возникающие между ее разумом и разумами окружающих, но соблазн превратить эти радуги в более прочные мостики возникал очень редко. Сейчас это желание, не подкрепленное какими-либо доказательствами, чем-то напоминало приступ морской болезни: Оливию швыряло от безосновательного блаженства к безосновательному отчаянию, от грез о счастье до грез об утрате счастья, покамест еще неведомого.

Она снова взялась за гранки своей книги об эпигенетике. Монотонный труд внезапно представился ей своего рода убежищем. С тех пор как двадцать лет назад, на пороге нового тысячелетия, утопически настроенные умы восторженно встретили завершение работы над проектом «Геном человека», поиск генов, отвечающих за то или иное желание, болезнь, склонность или физическую характеристику, за редкими исключениями продолжал оставаться безуспешным. Когда Сванте Пэабо возглавил проект по изучению генома шимпанзе, то надеялся обнаружить «любопытные генетические предпосылки, отличающие человека от других животных», но в конце концов, после публикации отсеквенированного генома шимпанзе, признал, что из полученных данных «невозможно получить ответ на вопрос, почему мы так отличаемся от шимпанзе». Как выяснилось, почти все наши гены сходны не только с генами приматов, но и с генами наших весьма отдаленных сородичей. Гены, содержащие гомеобокс – последовательность ДНК, вовлеченную в регуляцию развития и положения конечностей и других частей тела, – практически идентичны у дрозофил, рептилий, мышей и человека. Меньше всего изменений обнаружилось там, где надеялись увидеть наибольшую вариативность. Способность человека к мышлению и самосознанию не зависит от количества генов. Полное секвенирование человеческого генома выявило двадцать три тысячи активных генов, примерно столько же, сколько в геноме голотурии, но значительно меньше, чем сорок тысяч генов в геноме риса.

Ах, ну да, была же еще и статья об утерянной наследуемости в журнале «Нейчур», за авторством Манолио и др., которая заканчивалась весьма примечательным пассажем: «Учитывая, что очевидное влияние генов на самые распространенные заболевания остается необъясненным, несмотря на выявление сотен сопутствующих аллелей, поиск утерянной наследуемости представляется многообещающим направлением, которое потенциально приведет к дальнейшим открытиям». В какой еще области науки нечто может быть «очевидным» и в то же время оставаться «необъясненным». В какой еще области науки отсутствие доказательств считается «многообещающим направлением»? Просто удивительно, что журнал, славящийся неимоверно строгим отбором научных работ, согласился опубликовать подобное некомпетентное и лицемерное заявление. Честнее было бы написать следующее: «После нескольких десятилетий исследовательской работы мы почти ничего не нашли, однако, поскольку мы посвятили свои карьеры этим бесплодным изысканиям, просим финансировать нас и дальше». Естественно, в будущем, возможно, найдутся кое-какие доказательства, но до настоящего времени самым ценным вкладом генетических исследований в науку стало то, что, насколько нам известно, сами гены почти не оказывают никакого влияния на формирование болезней, за редкими исключениями в виде моногенных заболеваний. К примеру, болезнь Тея-Сакса, гемофилия или хорея Гентингтона вызываются мутацией одного-единственного гена, а лишняя копия в паре 21-й хромосомы приводит к синдрому Дауна. Если не считать этих простейших примеров, достоверность генетической детерминированности приходится подпирать «совокупностью полигенных признаков» и «многофакторными ассоциациями».

Оливию очень раздражало ставшее до боли знакомым выражение «утраченная наследуемость», намекающее, что в один прекрасный день связи и ассоциации найдутся, как любимая кошка, если в витринах и на фонарных столбах расклеить достаточно объявлений. «Утраченное» предполагает, что до этого оно существовало, но, как показывают эксперименты, подобные ассоциации по большей части отсутствуют, а «утраченными» их объявили приверженцы заявленной доктрины, отказывающиеся пересмотреть выдвинутую ими гипотезу. Семантически это выражение из того же репертуара, что и «побочное действие» – фраза, долженствующая указывать на то, что среди лечебных воздействий того или иного лекарственного препарата нежелательные реакции возникают вроде бы случайно. Для пациента, страдающего слепотой или печеночной недостаточностью, «побочное действие» может оказаться не менее важным, чем основное воздействие лекарства. Сочтет ли подобные исследования «многообещающими» пациентка с депрессивным расстройством, которой долгие годы внушали, что ее болезнь связана с недостаточной активностью гена SLC6A4, а теперь выяснилось, что эта связь «утрачена» и что все это время больная возлагала надежды на лекарство, которого быть не может, отказываясь от существующих препаратов? Оливию, дочь двух психоаналитиков и сестру клинического психолога, больше всего бесило огромное количество затраченных денег и невероятное количество опубликованных статей, где всерьез утверждалось, что этот «ген-кандидат» вызывает депрессию; лучше бы эти деньги потратили на помощь тем, кто страдает депрессивными расстройствами, или, например, на ремонт разбитых дорог.

Как ни странно, именно профессор Мурхед, страстный борец за старую неодарвинистскую модель, подтолкнул Оливию к исследованиям в интересной и относительно новой области – эпигенетике. Оливия очень обрадовалась, когда ей предложили аспирантскую практику в лаборатории Мурхеда, но вскоре выяснилось, что профессор – записной ловелас, который весьма своеобразно, как, впрочем, и многие его коллеги, истолковывал выражение «совместная работа». Поскольку Мурхед рассматривал человеческую натуру исключительно с механистической точки зрения, каковую и изложил, с неотразимой смесью самодовольства и брюзгливости, в своем шедевре «Ненасытный механизм», Оливия решила, что его посягательства можно механически отвергнуть, но этот механизм словно бы жил своим умом, точнее, функционировал по вложенной в него программе чьего-то ума, потому как своего собственного ума ему по правилам не полагалось. Неизвестно, какой объем отпущенной ему свободы воли он задействовал, но, как неистребимый паразит, прислал Оливии письмо на тринадцати страницах с подтверждением своих любвеобильных притязаний и перечислением симптомов любовного недуга, среди которых были бессонница, отсутствие аппетита и возобновившийся интерес к поэзии. К счастью, свои непрошеные восторженные излияния он начал примерно тогда же, когда у Оливии возник интерес к эпигенетике, которую Мурхед считал очередным кратковременным поветрием и полагал, что его аспиранты впустую тратят на это силы и время, кои следовало употребить на усердное перемещение массивов данных по пустыне генетического фундаментализма, дабы воздвигнуть мавзолей, увековечивающий профессорскую репутацию. Оливия до сих пор помнила то время, когда при любом упоминании Мурхеда у нее портилось настроение, мимолетно, но неотвратимо, как при солнечном затмении, которое она на практике в Индонезии наблюдала с вершины холма, а тень луны, скользившая по верхушкам леса, своей необъяснимой темнотой повергала в молчание все живые существа. От мерзких профессорских поползновений Оливии удалось избавиться без скандала лишь потому, что она сменила тему докторской диссертации и с тех самых пор надеялась, что в один прекрасный день свершится его неминуемое падение, но Мурхед горделивой серной одолевал головокружительные вершины, перескакивая с одного опасного уступа на другой. Его даже произвели в рыцари, что, по слухам, не добавило его поведению ни рыцарского благородства, ни куртуазности. Оливия, питавшая к нему глубочайшее презрение, поставила себе целью не подавать на него жалобу, а разгромить его на его же поле и ниспровергнуть деспотическое, но на удивление популярное влияние его научной идеологии. Тем временем она стала научным сотрудником, что избавило ее от необходимости преподавать или читать лекции.

На углу столика ожил ее мобильный телефон. Оливия выложила его, тем самым отдавая честь своего рода признанию возможности непредвиденного случая, сфабрикованной самой технологией. А вдруг у Фрэнсиса спустило колесо? А вдруг мама умерла? Оливия склонилась к мобильнику и увидела, что звонит ее брат Чарли. На миг, по глубоко укоренившейся привычке ученого, в ней всколыхнулось раздражение на отвлекающий объект, еще и потому, что она обрадовалась возможности отвлечься, но к тому времени, как она передумала, звонок оборвался. Не успела Оливия укорить себя за напрасную внутреннюю борьбу, как Чарли позвонил снова, потому что со свойственной ему проницательностью предположил, точнее, знал, что сестра хочет с ним поговорить.

– Привет, Чарли.

– Привет, – отозвался он. – Ты в поезде, что ли?

– Да, еду в Суссекс.

– Потому что встретилась на вечеринке с высоким привлекательным незнакомцем и он пригласил тебя в гости на выходные.

– Да, только не на вечеринке, а на конференции. А все остальное – до ужаса точное предположение.

– Я экстрасенс, – сказал Чарли. – В тех случаях, когда это связано с тобой.

– И не имеешь ни малейшего представления о том, что происходит в головах твоих пациентов.

– Пусть лучше они сами совершают эти открытия, – возразил Чарли. – Находят скрытые в своих душах золотые россыпи.

– Или картофельные поля, – сказала Оливия. – Ни на что другое ты их не вдохновишь… Алло? Алло?

Чарли перезвонил:

– Я тебя только что поблагодарил, потому что картофель – более питательный продукт.

Оливия хмыкнула:

– Наверное, это я и имела в виду. Алло? О господи! Алло?

– Да здесь я, здесь, – сказал Чарли. – Связь барахлит.

– Слушай, давай поговорим, когда я вернусь в Оксфорд. Мне тут еще нужно поработать, внести последние правки.

– Да ты не волнуйся, все равно твою книгу никто читать не будет.

Оба успели рассмеяться, и сигнал снова пропал. Чарли горячо поддерживал идею Оливии превратить диссертацию в книгу и звонил, чтобы поддержать сестру. Несколько дней назад они обсуждали одну актуальную статью, которую Оливия обязательно хотела включить в текст, для чего и потребовалась новая редактура. В ходе описанного в статье эксперимента лабораторных мышей обдавали сладковатым апельсинным запахом ацетофенона, сопровождая это легким электрошоком. Неудивительно, что мыши, которых в течение трех суток били током по пять раз в день, «стабильно демонстрировали страх», учуяв ацетофенон. Для общепринятого взгляда на наследование проблему составляло то, что потомство этих мышей, которое не подвергали электрошоку, тоже проявляло ацетофенонобоязнь. Более того, она наблюдалась и в третьем поколении непуганых мышей. Самки, которые производили на свет новые поколения, не подвергались воздействию тока, чтобы исключить передачу ацетофенонобоязни в утробе, а к тому же проводилось искусственное оплодотворение, чтобы исключить распространение слухов иными мышиными методами. Исследователи не могли понять, каким образом ацетофенонобоязнь повлияла на химические реакции в организме, которые привели к изменениям экспрессии генов, закрепившимся в сперме «напуганных» самцов. Ортодоксальная теория случайных мутаций утверждает, что набор ДНК в организме складывается в момент зачатия. С этой точки зрения невозможно, чтобы приобретенная негативная реакция закрепилась в ДНК и стабильно передавалась по наследству. Именно подобный неординарный подход к проблеме наследования делал эпигенетику интересной областью исследований.

На табло над входом в вагон Оливия прочла названия следующих станций. До Хоршема оставалось три остановки. Она поняла, что больше не сможет сосредоточиться на работе, но дала себе слово, что к воскресенью, за то время, что будет гостить у Фрэнсиса, или на обратном пути, она обязательно отыщет подходящее место в книге, куда можно вставить описание провокационных, противоречащих принятой парадигме, стабильно демонстрирующих страх мышей. А сейчас следовало заняться эсэмэсками и мейлами, требующими ответов, чтобы потом ничто не помешало бурному уик-энду. Она на удивление быстро разобралась с новыми сообщениями, поскольку заранее решила отложить на потом все более или менее сложные, удалить все назойливые и ответить только на эсэмэску от Люси, подтвердив совместный ужин во вторник словами: «Жду Хх».

Этим вечером Люси прилетала из Нью-Йорка. Как замечательно будет встретиться после шестилетней разлуки! Они подружились еще студентками, обе поступили в аспирантуру в Оксфорде, но Люси, в отличие от Оливии, рассталась с опостылевшей академической средой и устроилась работать корпоративным консультантом сначала в Лондоне, а потом в Нью-Йорке. Оливия, которая могла утверждать, что посвятила себя чистой науке, прекрасно знала, что Люси было неоткуда ждать наследства и было не на кого опереться, кроме как на саму себя, а вот родители Оливии трудами всей своей жизни приобрели особняк в Белсайз-Парке, который теперь стоил безумных денег и в один прекрасный день достанется ей и Чарли. Наивно было бы отрицать психологическое воздействие подобных различий. Разумеется, подруги поддерживали трансконтинентальную связь, но Оливию очень радовало то, что Люси снова будет присутствовать в ее жизни.

Наконец Оливия выключила телефон, положила гранки в рюкзак и сняла с багажной полки сложенное пальто. Теперь она была готова к выходу, и делать больше ничего не оставалось, разве что выйти в тамбур и два перегона торчать у дверей, мешая входящим и выходящим пассажирам. Она поудобнее уселась в кресле, повернувшись боком, чтобы слегка опереться коленом о край стола, и устремила взгляд в поля, наслаждаясь сопричастностью оттенков осенних лесов и пламенеющего над ними вечернего неба, но вскоре ею вновь завладели волнующие грезы о том, как она окажется в обществе человека, которого почти не знает.

4

– Ничто не происходит без причины, – сказал Сол, изящно зажав серебристую соломинку между большим и указательным пальцем, – однако, к сожалению, по-настоящему важные события происходят по неизвестным нам причинам.

Сол всегда говорил быстро, но утром в понедельник стремился заканчивать предложения, как рекордсмен, рвущийся к финишной черте.

– К примеру, истинная природа корреляции между электрохимической активностью мозга и ощущением собственного сознания нам совершенно непонятна, а поскольку все наше знание зависит от нашего сознания, наше описание реальности, каким бы связным оно ни было, висит над бездной.

Он наклонился и вдохнул чуть поблескивавший порошок; великолепный кокаин, нежный, как толченый жемчуг; изогнутые дорожки напоминали следы когтей на стекле фотографии Барри Голдуотера в серебряной рамке. Все кандидаты в президенты, и от Республиканской, и от Демократической партии, начиная с провальной кампании Никсона против Кеннеди в 1960 году, презентовали свои подписанные фотографии отцу Хантера. Хантеру не нужно было ждать, когда Уолл-стрит научит его хеджировать ставки, – еще ребенком он приходил в отцовскую библиотеку и читал теплые слова, которые извечно конкурирующие именитые американские политики обращали к его отцу.

– Над бездной… – повторил Сол. – Ух ты, классно торкнуло… Так, на чем я остановился? А, ну да, опыт обвиняет науку в редукционизме и авторитарности, а наука отвергает опыт как субъективный, несистематический и заблуждающийся. Складывается абсурдная ситуация, когда нарратив личного опыта и нарратив опыта экспериментального осыпают друг друга оскорблениями и переругиваются через логическую брешь. Через очень, очень широкую – можно сказать, зияющую логическую брешь.

Он раскинул руки, чтобы Хантер уяснил всю ширину этой логической бреши, откинулся на спинку скрипучего плетеного кресла у письменного стола из розового дерева, надул щеки и уставился куда-то вдаль, на сплетенные гряды золотистых холмов «Апокалипсиса сегодня»[3], хантеровского ранчо в Биг-Суре, круто сбегающие к безмолвному Тихому океану. С моря на берег наползало дымное марево, поглощая ленивое сверкание прилива, но, каким бы густым ни был туман, до дома он никогда не дотягивался, а только нагонял заиндевелую муть к подножию.

– Вот гляжу я на эти виды, – сказал Хантер, – и испытываю комплекс ощущений, восприятий, осмыслений и воспоминаний. Однако я не испытываю того, как возбуждаются нейроны, хотя без возбуждения нейронов ничего этого я бы не испытывал…

– Это мучительно сложный вопрос, – прервал его Сол. – То есть что именно является матрицей, преобразовывающей одно в другое? Пойми меня правильно, я материалист…

– Рад это слышать, – сказал Хантер. – Может быть, развитие «Гениальной мысли» облегчит твои мучения.

– Да, разумеется, – ответил Сол, – но материализм должен много чего объяснить не только о сознании, но и о массе прочих вещей… – Он умолк, охваченный наслаждением. – Господи, какой кайф! И главное, без напряга. Слушай, а продай-ка мне из своих запасов? Ох, прости, наверное, это неприлично.

– Да, – подтвердил Хантер.

– Но мы с тобой круты, да? – нервно уточнил Сол.

– Один из нас крут, а другой нет, – хохотнул Хантер.

Сол Прокош никогда не был крут, ему вообще не светила крутизна. В Принстоне они с Хантером не особо дружили, но, во всяком случае, Хантер никогда его не обижал, в отличие от некоторых заносчивых однокурсников, чьи деды до сих пор огорченно вздыхали, вспоминая золотые денечки, когда евреев не пускали в лучшие отели Нью-Йорка и Палм-Бич. Теперь Сол именовался профессором кафедры химической технологии, искусственного интеллекта и реализации человеческого потенциала имени Лафайета Смита и Батшевы Смит Калифорнийского технологического института, как было написано на его необычно большой визитной карточке. В настоящее время он занимался сканированием мозга испытуемых в различных востребованных настроениях, с тем чтобы воспроизвести эти настроения в других испытуемых с помощью транскраниальной магнитной стимуляции. Выяснилось, что очень сложно реверсивно сконструировать эти состояния и скопировать их эффект в чужой мозг, который упрямо продолжал генерировать свои собственные мысли даже тогда, когда сканы головного мозга после транскраниальной стимуляции демонстрировали большое сходство с результатами оригинального нейровизуализационного обследования. Сол не добился особых успехов, но Хантера так впечатлил захватывающий потенциал этой новой технологии, что он тут же назначил Сола старшим вице-президентом компании «Дигитас» и поставил его во главе «Гениальной мысли» и департамента Новых проектов.

– Может, я провидец, – сказал Хантер, отправляя эсэмэску «рагу из вагю»[4] своему шеф-повару в ответ на предложенное им обеденное меню. – А может, меня мучает вина выжившего, но я решил, что самое время что-нибудь вернуть. Возможно, «вернуть» – в данном случае не совсем подходящее слово. Я не имею в виду вернуть деньги инвесторам, заплатившим за мой хедж-фонд миллиард шестьсот миллионов долларов за несколько дней до того, как рынок обвалился, и не собираюсь вернуть на работу пятьсот бывших сотрудников «Мидаса».

– Да, «вернуть» – совершенно неподходящее слово. – Сол с вожделением уставился на фотографию Барри Голдуотера.

– Как бы то ни было, – заявил Хантер, – я хочу, чтобы наши продукты, «Гениальная мысль», «ЭвГенетика» и все прочие превосходные идеи, базировались на интеллектуальной собственности, которая не только внесет весомый вклад в науку, но и соберет нобелевки во всех областях.

– Ну, какие-то премии все же надо будет оставить для других, – сказал Сол, как адвокат, умоляющий о помиловании.

– Пусть забирают мир и литературу.

Непонятно почему, это заявление рассмешило их обоих, и они покатились со смеху.

– Мир и литературу, – простонал Сол, пытаясь взять себя в руки. – Почему это так смешно?

– Мы под кайфом, – сказал Хантер.

– Да, понятно, но все равно это… – Не в силах развить мысль, Сол еще раз простонал: – Мир и литературу…

– Что ж, с программами «Сосредоточенность» и «Релаксация» ты практически разобрался, – сказал Хантер, – но надо еще поработать над алгоритмом «Блаженства», а потом, когда наш продукт станет повсеместно востребован, мы выпустим шлем «Нирвана».

– Абсолютно, – кивнул Сол. – И вообще, мне пора возвращаться в Пасадину, мы сегодня сканируем любовь, радость и сочувствие Матьё Рикара.

– А, этого французского ламы…

– Его самого, – подтвердил Сол. – Феноменальный тип. Его хоть пытай, хоть топи, а основные показатели жизнедеятельности не меняются. Такие вот мощные альфа-ритмы.

– Вот, нюхни на дорожку. – Хантер протянул Солу фотографию Рональда Рейгана с автографом, пересеченную парой аккуратных дорожек кокаина. – Не надо было затягивать уик-энд до утра понедельника, но мозговой штурм – он потому и мозговой штурм, что его не остановишь.

– Точно. Мозговой штурм! – Сол нюхнул брючину Рональда Рейгана.

– Давай сканируй своего ламу. А я позвоню Люси Расселл, новой заведующей лондонским филиалом «Дигитас».

– Кстати, как она?

– Пока неясно, хотя… Ты же меня знаешь – мне быстро все наскучивает. А с ней мне не скучно. Обычно со мной все соглашаются, но она не боится указывать мне на ошибки. – Хантер провел носом по рейгановскому красному галстуку, морщинистому улыбчивому лицу и подозрительно черной шевелюре.

Они попрощались, обнявшись и похлопав друг друга по спине, и Сол отправился в шестимильное путешествие от ранчо Хантера по дороге, лентой петляющей вдоль берега.

Хантер вернулся в особняк, протер стекла фотографий экранной салфеткой и повесил сенатора Голдуотера и президента Рейгана на положенные им крючки на стенах роскошного, облицованного дубовыми панелями кабинета, который выглядел вполне традиционно, если не считать двух угловых стен толстого стекла, наконечником стрелы нацеленных в море, так что брутально-мужское помещение, залитое светом, словно бы парило в воздухе. Он был на взводе и с нетерпением ждал разговора с Люси. По плану телефонный звонок следовало сделать через пятнадцать минут. Хантер расположился в красном кожаном кресле, напротив сияющих ножен бесценного самурайского меча, подвешенного между книжных полок на противоположной стене кабинета.

Сол, Люси и остальные члены команды были консильери[5] Хантера, а сам он претендовал на жизненно важную область человеческих устремлений, именуемую наукой, которую сообщество миллиардеров зачастую оставляло без внимания, в отличие от искусства, животных, оперы, Марса, сирот и широко известных заболеваний. Привлечь внимание было непросто, особенно теперь, когда Билл Гейтс окучивал малярию, а у Метрополитен-музея появилось больше филантропических крыльев, чем у дрозофилы-мутанта, но Хантер основал исследовательский фонд, занимавшийся поиском научных решений многочисленных мировых проблем. К сожалению, всякий раз, когда у Хантера возникала интересная мысль, работой над ней неизбежно занимался «Дигитас». Однако для человека его финансовых возможностей появляться в обществе без фонда было так же неприлично, как строителю разгуливать по строительной площадке без каски. За ужином, на котором Хантер познакомился с Люси, он мельком, просто к слову, упомянул свой фонд, а она ответила: «Для иностранцев в Америке слишком много филантропии и слишком мало благотворительности. Люди идут на самоубийство, лишь бы доказать, что они заслуживают хоть немного самой обычной доброты, а горстка богачей только и делает, что хвастает своей щедростью – особенно если она не облагается налогом». Вот тогда Хантер и решил переманить Люси к себе.

До звонка оставалось восемь минут, и Хантер ощутил, как подступает привычная катастрофа: потушило. Он взглянул на Джимми Картера (следующего на очереди), но понял, что готовить дорожку поздно – до звонка не успеть. Пунктуальность и контроль были неимоверно важны для него, возможно, потому, что сам он был совершенно неподконтролен. Такой образ жизни он вел с юношеских лет; теперь это случалось редко, но бурными всплесками, однако риск сопровождал его всегда и везде. В Принстоне, где ему смутно помнилось присутствие Сола, по ночам Хантер писал рефераты, которые надо было сдавать наутро. Пропорцию он установил следующую: двадцать строчек текста на одну дорожку кокаина; реферат, начатый с напыщенной уверенностью, постепенно превращался в витиеватую неразбериху. Надо было остановиться. Человеку на пороге пятидесятилетия так жить нельзя, но, несмотря на всю терапию, оставались уголки, куда он так и не смог добраться, какие-то необезвреженные бомбы, неустранимая склонность к разрушению. В эти последние болезненные минуты можно было проверить в телефоне состояние финансовых рынков или расписание встреч, которое Джейд присылала каждое утро, но вместо этого Хантер оцепенел и мрачно разглядывал роскошный интерьер своего кабинета до тех пор, пока цифры на часах не показали нужное время. Он ударил кулаком по ладони, встряхнулся и набрал номер Люси:

– Люси! Как дела?

– Привет, Хантер! У тебя здесь очаровательные апартаменты. Ты рад предстоящей поездке?

– Не то чтобы очень, – сказал Хантер. – Но рад, что увижусь с тобой, и рад, что ты подготовила великолепные встречи. Я двенадцать лет прозябал в хлябях ваших островов, пока не закончил Вестминстерскую школу и не поступил в Принстон. Возвращение в Штаты стало для меня чем-то вроде похода на Супербоул после того, как навестил бабушку в доме престарелых. В Лондон мы переехали, когда мне было шесть лет. Отец тогда вручил мне первую в моей жизни пятифунтовую банкноту, и я решил, что англичане назвали свою валюту в честь нашего семейства – пять фунтов стерлингов. Психоаналитики очень любят такие замечания: ну как же, ранний признак гипертрофированного нарциссического чувства собственного величия.

– Оно у тебя до сих пор сохранилось, – осторожно пошутила Люси, исследуя границы новых отношений.

Теперь, когда телефонный разговор начался, Хантер осознал, что в нем говорит кокаин, но остановиться было невозможно.

– Знаешь, Люси, – заявил он, – миром правят посредственность комиссий, паралич системы сдержек и противовесов и милостивая мегаломания богачей. Все остальные просто орут в стеклянном колпаке, из которого выкачан воздух, – как ни прислушивайся, не разберешь ни слова, не узнаешь, чего они хотят. «Что-что? Простите, я вас не слышу!» Исторический «процесс» – удел человеческого мусора, удерживающегося на плаву приливными волнами моды и судьбы. Я верю в исключительные личности, Люси, в тех, кто приносит радикальные перемены, и очень надеюсь, что ты – одна из них, потому что в моей команде работают только такие люди. Итак, что ты для меня приготовила?

– Я подтвердила все интересующие тебя встречи, – сказала Люси. – С главами почти всех научных департаментов Оксфордского университета. Департамент психиатрии разработал виртуальную психотерапевтическую программу под названием «Аватар», очень многообещающую. Она помогает пациентам с шизофреническими расстройствами…

– Шизофрения меня не интересует, – оборвал ее Хантер. – Ею страдает лишь один процент населения, по большей части бедняки.

– Почти все население земного шара – бедняки.

– Ты не видела моей адресной книги, – хохотнул Хантер.

– Могу себе представить, – с досадой сказала Люси.

– Чем выше твой социоэкономический статус, тем больше вероятность, что тебе поставят диагноз «биполярное расстройство», а не «шизофрения», хотя симптомы будут одними и теми же. Я вовсе не против «Аватара» и синтеза «человек-машина»: интернетные контактные линзы, раз моргнул – и получил доступ к мировой сокровищнице знаний. А диктовать будем не слова, а мысли, представляешь? Из синапсов – прямо на экран, у нас есть великолепный стартап, они как раз над этим работают, проект называется «СайнАпп», патентные заявки уже поданы. В общем, шизофрения – это слишком узкая специализация, но если программа работает и для биполярных расстройств, то можно и ознакомиться поближе.

– В науке все узкоспециализированно, – вздохнула Люси. – Все считают ученых высоколобыми интеллектуалами, но очень немногие научные работники способны критически проанализировать и оценить свои методологии. Им не до того, они ищут финансирование, постоянный контракт или просто заняты тем, что лазерным лучом тычут в каждую клеточку нематоды – а поскольку червячок не больше миллиметра длиной, то работа это непростая, – в поисках ингибитора апоптоза, то есть гибели клетки.

– Ингибитор гибели клетки? Ты знаешь, кто ведет эти исследования? Организуй мне встречу, включи в расписание.

– Когда мы с тобой встречаемся? – спросила Люси, с огромным трудом сдерживая раздражение.

– Самолет приземлится в Фарнборо в семь утра. Слушай, вот почему пассажиры коммерческих авиалиний всегда говорят «мой самолет приземлится», а те, у кого есть свой собственный самолет, всегда говорят просто «самолет»?

– Да, удивительно, – пробормотала Люси.

– Приезжай в аэропорт. Водитель за тобой заедет.

Люси не успела ничего сказать, потому что Хантер положил трубку.

– Вот мудак, – проворчала Люси, швырнув телефон на диван – на хантеровский диван.

Апартаменты Хантера одновременно и смягчали ее раздражение, и усугубляли его. На шее и на запястьях запульсировали жилки. Поначалу Хантер заманивал ее к себе в компанию, всячески подчеркивая, что ее академические знания найдут там лучшее приложение, что она принесет несказанную пользу миру, и, разумеется, предложил удвоить ее жалованье. Все это, вкупе с выходным пособием, полагавшимся в том случае, если ее уволят не за должностное или иное преступление, заставило Люси проигнорировать тревожные слухи о «сомнительном» прошлом и о «взрывном» характере Хантера. А теперь ей приходилось мириться с тиранией его капризов и угроз… Боже мой, вот опять…

По едва заметным признакам она определила неминуемое приближение очередного приступа паники. Едва Люси успела сесть рядом с отброшенным телефоном, как на нее навалилась тяжесть. Увеличенная сила притяжения словно бы сконцентрировалась в одном месте, все внимание сосредоточилось на правой стороне тела, а сознание беспомощно наблюдало за этим откуда-то со стороны, как мать в парке аттракционов, глядящая на своего визжащего отпрыска, вжатого в сиденье бешено крутящейся карусели. Потом начались судороги, сперва редкие, но участившиеся, когда приступ достиг пика. В то же время Люси ощутила какое-то чуждое бурление в правой стороне тела, как если бы в поясницу впрыснули содержимое сифона с газировкой. Все это длилось около минуты, оставив после себя легкое головокружение, а онемевшую ногу и ступню свело и покалывало.

Если это приступ паники, подумала Люси, то очень действенный. Ее на самом деле охватила жуткая паника. Придя в себя, Люси позвонила своему приятелю Эшу, доброму умному доктору, который сразу же вызвался ее навестить. Он тщательно осмотрел Люси, заставил ее несколько раз упереться ступнями в его ладони, пересечь комнату по прямой, постоять то на одной, то на другой ноге. Люси проделала все это с большим успехом и адекватно отреагировала на удары резинового молоточка.

– Наверняка это из-за стресса, – сказал Эш. – Однако, поскольку симптомы сосредоточены в конкретном месте, я договорюсь, чтобы тебя осмотрел невролог, и попробую завтра записать тебя на МРТ, проверить, не повреждены ли нервные окончания в ноге. А пока вот тебе зопиклон, отоспись хорошенько.

После разговора с Эшем Люси почувствовала себя намного лучше, а поскольку почти никогда не принимала снотворного, уснула очень быстро и надолго.

5

Оливии, в прекрасном настроении, было все равно, где встречаться, но она не могла понять, почему Люси пригласила ее на ранний ужин именно в «Благородную гниль». Вечер выдался сухой и ясный, поэтому Оливия решила пройтись пешком от офиса своего издателя. После долгих переговоров ей все-таки удалось включить в книгу межпоколенчески-травмированных мышей и убедить редактора в необходимости переверстать макет. Выходные с Фрэнсисом растянулись на четыре ночи, поэтому мышами она смогла заняться только утром, в поезде, соприкасаясь с Фрэнсисом ногами под столом. Расстались они лишь на вокзале Виктория. Оливия отправилась домой к родителям, а Фрэнсис пошел на встречу в Ассоциацию почвоведов. Теперь, спустя девять долгих часов, они оба спешили на Лэмз-Кондуит-стрит.

В прошлую пятницу, на пути со станции домой, Фрэнсис предупредил Оливию, что у него нет интернета, причем сперва произнес это извиняющимся тоном, но потом признался, что ему очень нравится возможность покидать сетевой улей коллективного сознания и пчелкой-шатуном устремляться подальше от жужжащего рабства колонии. Поначалу беседа неспешно раскачивалась в уютном гамаке обсуждения грядущей экологической катастрофы, но затем Фрэнсис начал описывать перспективы, предлагаемые восстановлением дикой природы, а также предположил, что Гея, то есть коллективный разум планеты, или, по крайней мере, рациональное представление о планете в целом, намерена отомстить и вскоре стряхнет с себя человеческую заразу, отравляющую так называемую критическую зону, тонкий голубой слой воздуха и воды, где обитают сложные формы жизни. Вне всякого сомнения, уцелеют древние семейства бактерий, вирусов, грибов и насекомых, в равной степени равнодушно воспринявших и эпоху антропоцена, и туповатых, медлительных динозавров. К гипотезе о Гее Оливия отнеслась скептически, полагая, что жажда власти и удобств самостоятельно и неторопливо, беспилотник за беспилотником, расправится со своими приверженцами.

– С Геей или без Геи, все сводится к одним и тем же экзистенциальным страхам, – сказала она, когда Фрэнсис припарковал машину у дома.

Вместо ответа он с обезоруживающей улыбкой посмотрел на Оливию, словно оба понимали, что дискуссия происходила лишь для того, чтобы скрасить поездку от станции. Они прибыли в место, куда не добираются отслеживающие куки-файлы, где невидимые соглядатаи не в состоянии дистанционно включить микрофоны и камеры в коммуникационных устройствах, в место, извечная безликость которого составляла суть его существования, а не объявляла о своем расположении во всемирной сети, вызывая тем самым байесов каскад сбора данных, самоусиливающихся поведенческих моделей и персонализированных новостей, и где наконец-то можно было прекратить обсуждение того, какая версия вымирания им грозит, чтобы перейти к выяснению настоящей причины, по которой они здесь оказались.

Они отправились прямиком в спальню, не распаковывая вещей и обойдясь без обзорной экскурсии по дому, что помогло Оливии отвязаться от мыслей либо о смущенной неловкости, либо о бурной страсти, которые мучили ее с тех самых пор, как она приняла приглашение Фрэнсиса. Однако же чего Оливия не представляла, равно как и обоев в широкую небесно-голубую и кремовую полоску и обшарпанного вязового бруса потолочных балок и оконных рам, так это глубины своего доверия к Фрэнсису, которое она к тому времени уже ощущала или ощутила спонтанно – сказать было трудно, поскольку их предыдущая встреча прошла в каком-то дурмане, превращавшем импульсивность в спонтанность, а хмельной угар – в судьбоносность.

В торжественном молчании Фрэнсис провел Оливию на второй этаж, где они вскоре разогнали остатки призрачной дымки, окружавшей их первый вечер в Оксфорде, и встретились лицом к лицу, глядя друг другу в глаза, не отвлекаясь ни на смущение, ни на фантазии, искренне улыбаясь наслаждению, которое они черпали друг в друге. А потом они лежали бок о бок, сплетенные, но безмолвные, не рассыпая попусту комплименты и уверения в обретенном блаженстве, потому что оба сознавали, что именно произошло; в этой сияющей тишине разум Оливии избавился от всех впечатлений, кроме осознания сияния и тишины. Они снова начали целоваться, как пловцы, которые, выйдя на обжигающий песок тропического пляжа, тут же передумали и снова вернулись в бушующий океан. Им нужно было столько сказать друг другу, что разговаривать было незачем. Слова попросту умножили бы отличительные признаки, уничтожаемые тем, что сейчас пронизывало и окружало их, как магнитное поле, заставляющее железные опилки складываться в очертания цветка.

Оливия приняла ванну и спустилась на кухню, где разговор возобновился. Толстые носки смягчали холодок неровных каменных плит под ногой. Фрэнсис заговорил сквозь пар, поднимавшийся от вареной картошки, откинутой в дуршлаг. Оливию впечатлила спокойная уверенность, с которой Фрэнсис занимался приготовлением ужина. Сама она готовила со смесью монотонности и паники, а трудясь над хорошо знакомым блюдом, не теряла уверенности, что у нее ничего не выйдет. Оливия смутно припомнила, что Стивен Пинкер в одном из своих внушительных томов провел различие между «контаминационной грамматикой» и «аналитической грамматикой», или что-то в этом роде. Кулинария и живопись, как ни странно, принадлежали к категории «контаминационных», а Оливия ни в том ни в другом не блистала.

– На этом предварительные приготовления окончены. – Фрэнсис высыпал отваренный картофель на сковороду, встряхнул ее, чтобы перемешать (контаминировать, в грамматическом смысле) картофель с оливковым маслом и розмарином, и поставил в духовку.

Он провел Оливию в гостиную, где они растянулись на большом диване и глядели на огонь, тлеющий в рассыпчатой груде пепла и угольков.

– Господи, как здесь хорошо, – вздохнула Оливия.

Еще нежась в ванне, она вспомнила о неизбежных порывах откровенности, сопровождающих всякую влюбленность, и решила признаться, что она – приемный ребенок, в отличие от ее брата Чарли, родного сына Мартина и Лиззи. Оливия вкратце изложила Фрэнсису основные факты и то, что приемные родители сообщили ей об этом в день ее шестнадцатилетия.

– Поэтому ты и решила стать биологом? – спросил он.

– Наверное, но я не сразу это поняла. Отец сдержался и не стал подвергать анализу мой выбор профильных школьных предметов: биология, химия и социология.

Фрэнсис рассмеялся и прижал ее к себе.

– Осознала это я только студенткой, – продолжила Оливия, – когда решила раз и навсегда опровергнуть постулат, что основным вкладом в формирование моей личности является генетическое наследие, переданное мне парой неизвестных.

Она не стала разыскивать свою биологическую мать, считая, что поиски посторонней женщины, отказавшейся от дочери, предают ее истинных родителей. С этим убеждением она рассталась лишь в двадцать шесть лет, когда у ее подруги родился ребенок. Оливии позволили подержать новорожденного, и она спонтанно ощутила всепоглощающую нежность, но мать, измученная родами, тут же потянулась к младенцу, чтобы успокоить и защитить его. У Оливии немедленно взыграло воображение, и она стала раздумывать о мотивах, вынудивших ее биологическую мать на такой поступок, поэтому в конце концов решила встретиться с той, кого, как выяснилось, звали Карен Хьюз.

В день встречи Оливия проснулась в холодном поту в четыре утра, в родительском доме, в том суеверном состоянии, когда все кажется метафорическим и многозначительным. Она хотела остаться дома, там, где жила в окружении любящей семьи, а не в доме, который мог бы быть ее родным домом в бессмысленном измерении прошедшего времени и условного наклонения. Из Белсайз-Парка она уехала слишком рано и, задумавшись в метро, проехала нужную станцию на целых две остановки, поэтому к дому Карен отправилась пешком, на ходу так часто посылая эсэмэски и названивая Люси и Чарли, что батарейка в ее стареньком мобильнике села. Надо было спросить у кого-нибудь дорогу, но не спрашивать же у этого типа со впалыми щеками, которого волочил переваливающийся бульдог на поводке. Серые высотки через дорогу, потемневшие от дождя, были так густо утыканы тарелками антенн, что напоминали щупальца осьминога. В центральном скверике с вытоптанной травой росли кусты, отторгавшие любые попытки вандализма не только своими зазубренными листьями, похожими на высунутые языки гаргулий, но и совершенством своей непревзойденной уродливости. Вдобавок два куста прибегли к дополнительной мере предосторожности и засохли. Оливии претило собственное отношение к непривычной окружающей действительности. Проклятая психотерапия не допускала случайных выбросов отрицательных эмоций. Смесь высотных зданий и ленточной застройки была характерна для многих районов Лондона, где доводилось бывать Оливии, но сейчас она проецировала свой страх встречи с матерью-предательницей на залитые дождем дома и на типа, выгуливающего собаку, а страх, что встреча пройдет ужасно, – на чахлые кусты.

Оливия рассказала Фрэнсису, что ее параноидальное состояние немного развеялось, когда дружелюбный прохожий объяснил, что Мафекинг-стрит – «вторая улица направо, там сразу видно», но, как только она приблизилась к повороту, все страхи вернулись. Она замедлила шаг. Какое отношение все это имеет к ней? Ее обуяло гнетущее, истерическое сопротивление. Вся генетическая информация, заключенная в резервуаре дома Карен, уже была вложена в саму Оливию. Внезапно ей захотелось повернуться и уйти, но входная дверь распахнулась, и на пороге появилась усталая добрая женщина с густыми седыми волосами, небрежно собранными в пучок, в старом свитере и джинсах.

Карен провела Оливию в крохотную гостиную, полную книг. Книги стояли на полках, лежали на столах и этажерках, стопками высились на полу у кресла. В комнате было сумрачно, только у кресла горела лампа да тускло сиял электрокамин с черными и оранжевыми поленьями, так явно фальшивыми, что в другом месте они выглядели бы китчем, однако здесь вся обстановка говорила о скудости средств и равнодушии к интерьерам. В первые неловкие минуты Карен налила чаю и предложила печенье, от которого Оливия отказалась. Как только Карен села в кресло, на колени ей запрыгнул трехцветный кот, и она начала его гладить – с выразительной поспешностью, отражавшей не столько требования кота, сколько ее собственное настроение.

– На одной из нижних книжных полок лежала фотография, – продолжила Оливия. – Мне показалось, что на ней молодая Карен с ребенком на руках. Ой, там что-то горит! – внезапно воскликнула она.

– Тьфу ты! – Фрэнсис сорвался с дивана. – Я так увлекся, что совсем забыл. Вот сядем за стол, и продолжишь. – Он открыл дымящуюся духовку и вытащил противень с курицей и картофелем, весьма зажаристыми.

За ужином она завершила свой рассказ и почувствовала себя еще ближе к Фрэнсису. Следующие три дня они не расставались и поневоле разлучились только сегодняшним утром. К счастью, вскоре они снова будут вместе.

Оливия заглянула в огромные окна ресторана и увидела, что Фрэнсис уже там и Люси тоже, только сидит за отдельным столиком. Странно было сознавать, что два близких ей человека находятся в одном помещении, но не подозревают друг о друге и ждут ту, чье появление образует новую среду, – так в прозрачную жидкость добавляют третий раствор, и она внезапно начинает переливаться радужными красками. Оливия не успела еще войти, как Фрэнсис поднялся, словно бы заметил ее или как-то еще ощутил ее приближение, хотя до этого был погружен в книгу. Он распахнул дверь и вместо приветствия поцеловал Оливию. Люси не сразу увидела подругу, но вскоре тоже подошла, и они крепко обнялись. Оливия представила Люси и Фрэнсиса друг другу, и официант провел всех за столик в глубине ресторана, где Люси села в уголок, спиной к стене, напротив Оливии и Фрэнсиса.

– Обожаю этот ресторан, – воскликнула Оливия, прильнув к Фрэнсису. – А почему здесь? Ты же говорила, что у Хантера апартаменты на Сент-Джеймс-Плейс.

– Да, – ответила Люси, – но я ходила на прием в Неврологическую лечебницу на Квин-сквер.

– Ох, а что с тобой? – встревожилась Оливия.

– Да мышечные спазмы совсем замучили. Наверно, это все из-за стресса. Вчера вечером был такой сильный приступ, что пришлось позвонить Эшу – помнишь Эша? – и он записал меня на прием к неврологу, доктору Хаммонду. Мы с ним обсудили способность тела соматизировать психологические состояния. «Все эти бедолаги, которые вернулись с Первой мировой с неврозами, – поразительные случаи. Совершенно необъяснимые с точки зрения неврологии», – сказал он. И, как он выразился, «на всякий случай» отправил меня на МРТ. Вот я и зарезервировала столик здесь, потому что проходила обследование в томографическом центре за углом.

– А когда будут результаты? – спросила Оливия.

– В следующий вторник, после очень длинного уик-энда с Хантером, боссом, который никогда не спит. Уик-энд начинается в четверг, как только в пять утра прозвенит мой будильник.

– По-моему, у тебя звенит слишком много будильников, – сказала Оливия.

– Если спазмы не от стресса – наверно, это ирландское происшествие до сих пор аукается, ну, когда мы там на велосипедах колесили.

– Боже мой, это был такой ужас, – объяснила Оливия Фрэнсису. – Я ехала следом за Люси и краем глаза увидела, как она перелетела через калитку в ограде. Со стороны это выглядело вполне профессиональным кувырком, мне даже показалось, что она сейчас встанет в стойку, как гимнастка, спрыгнувшая со снаряда, знаешь, руки вразлет, ступни вместе. Потом я услышала крик, ну и началось – «скорая», рентген, костыли…

– Сочувствую, – сказал Фрэнсис. – Вполне возможно. А как прошла МРТ? Мне никогда не делали томографического обследования.

– Все были очень дружелюбные и жизнерадостные, – сказала Люси. – Одеты так, будто собрались на пробежку, все в спортивных костюмах и кроссовках, хотя на самом деле целыми днями только и делают, что заполняют бланки и нажимают кнопки. А в самом сканере очень покойно и удобно. Для тех, кто работает на Хантера, лежать и ничего не делать – огромное удовольствие. Поэтому я просто закрыла глаза и лежала, как труп.

– Тебя послушать, так это как в спа сходить, – сказала Оливия.

– Ну да, как в спа-салон, только в очень высокотехнологичный, там же еще наушники, такой дробный грохот и писк, похожий на сигнал тревоги, только означает, что надо лежать совершенно неподвижно. Немного погодя сквозь весь этот приглушенный шум я услышала, как медсестра сказала: «А сейчас мы на минуточку вытащим вас из сканера», а потом объяснила, что мне вколют контрастный раствор. Когда он разошелся по телу, с таким холодком, знаете, меня вернули в сканер еще на пятнадцать минут.

– А что, всегда вкалывают контрастный раствор? – спросила Оливия.

– Именно этот вопрос я и задала медсестре-австралийке, которая вытаскивала канюлю из моей вены. «Да, всегда, – ответила медсестра. – Чтобы четче видеть некоторые структуры». – «Какие структуры?» – спросила я. «Ну, всякие там», – ответила она, и я поняла, что от нее толком ничего не добьешься. Она с улыбкой наклеила мне пластырь и сказала: «О’кей, доброго вам вечера». Было уже поздно, они все торопились в свои фитнес-центры или в «Королевскую кладовую», это такой паб на углу площади, названный в честь места, где королева Шарлотта хранила особые снадобья для короля Георга Третьего, когда его одолевал очередной приступ порфиринового безумия.

Люси явно была очень расстроена. Она говорила быстро, будто ее переполняли впечатления.

– Раз уж упомянули о пабе, то почему бы нам не выпить, – предложила Оливия.

– Я успел изучить винную карту, – сказал Фрэнсис. – Здесь предлагают множество вин по бокалам, на пробу, так что можно напиваться постепенно, под уважительным предлогом получения энологического образования.

– Да-да, – сказала Люси. – Сравниваем и контрастируем. Давайте-ка так и сделаем.

Пока все трое путешествовали по винной карте, из Португалии к Роне, из Австралии в Венето, из Бургундии в Бордо, Люси расслабилась и вроде бы забыла о тяготах минувшего дня, и Оливия тоже расслабилась, сообразив, что Фрэнсис и Люси питают приязнь друг к другу – вполне самостоятельно, а не просто ради Оливии. Как и предвидел Фрэнсис, число бокалов вскоре перевесило объем проб, и наконец все согласились выпить по последней – и домой. Люси решила, что, прежде чем делать такой важный выбор, следует погуглить сравнительные достоинства еще не опробованных калифорнийских и чилийских вин. Она посмотрела на экран телефона, и Фрэнсис с Оливией приготовились выслушать дурацкий набор всевозможных характеристик типа «черносмородинный лист», «седло», «долгие ноты», «сигары», «спелая вишня» – то, что превращает описание вина в загадочную литературу, понять которую можно, лишь выпив вина, не поддающегося ее описанию, но вместо этого увидели, что Люси помрачнела.

– Извините, мне надо срочно ответить на сообщение, – сказала она.

Оливия предположила, что сообщение прислал Хантер, с очередным идиотическим требованием.

– Доктор Хаммонд просит, чтобы завтра с утра я пришла к нему на прием, – объяснила Люси.

– Я пойду с тобой, – немедленно предложила Оливия.

– Спасибо, – вздохнула Люси. – О господи!

– Наверно, дело в тех нервах, которые повредились, когда ты упала с велосипеда, – сказал Фрэнсис.

– Или это структуры, – добавила Люси. – Структуры.

6

В кабинете у врача Оливия обняла Люси за плечи.

– Такое ощущение, что мне в ванну уронили аккумулятор, – сказала Люси. – Я никогда еще не испытывала ничего подобного. На меня просто накатывают волны ужаса. Дайте мне алпразолам, пожалуйста.

– Я бы не советовал, – сказал доктор Хаммонд.

– По-моему, при таком диагнозе первым делом надо прописывать транквилизаторы, – сказала Оливия.

– Ладно, – согласился доктор Хаммонд. – Но не злоупотребляйте.

– Если бы я хотела умереть, то попросила бы у вас бутылку шампанского, – заметила Люси.

Строгая мина доктора Хаммонда не изменилась.

– Я выпишу вам рецепт на четырнадцать таблеток алпразолама, чтобы вы продержались до визита к мистеру Макьюэну, хирургу. И еще препарат под названием леветирацетам, он снимет судороги.

– А когда я смогу встретиться с мистером Макьюэном?

– В начале следующей недели, вместо визита ко мне.

– Господи, я так долго не протяну. Честное слово, я просто не выдержу. Сойду с ума. Извините, но мой мозг – да, я понимаю, что это вскоре радикально изменится, – всегда был моим главным активом, моим единственным активом, так что чем больше у меня знаний, тем лучше. Мой новый начальник завтра прилетает из Америки, и он ни в коем случае не должен узнать, что происходит, а следовательно, мне обязательно нужно знать, что со мной происходит, даже если для этого придется подкрепляться алпразоламом… Кстати, вы не дадите мне таблетку прямо сейчас?

– За алпразоламом вам придется сходить в аптеку, – сказал доктор Хаммонд.

– А можно Фрэнсису сходить в аптеку? – спросила Оливия. – Это мой бойфренд, – объяснила она доктору Хаммонду. – Он ждет нас в приемной.

– Да, конечно. – Доктор Хаммонд протянул ей рецепт. – Я поговорю с мистером Макьюэном, может, он примет вас пораньше.

В этих странных обстоятельствах Фрэнсис старался вести себя как можно непринужденнее, уставившись куда-то посредине между грудой помятых журналов и теленовостями с бегущей строкой и выключенным звуком. Оливия не стала ему ничего объяснять, за что он полюбил ее еще больше, а просто вручила ему рецепт, но при этом выглядела расстроенной, что говорило о серьезности диагноза.

Фрэнсис вышел в бледное сияние утра. Угасающая листва в садах и флуоресцентные машины «скорой помощи», припаркованные у площади, с разной степенью назойливости намекали на смерть. Медработники спешили на службу, а неврологические пациенты разнообразными походками направлялись к центральному корпусу больницы. В садике на скамейке какой-то человек пытался укусить круассан, но по большей части проносил его мимо рта, так что следы бесплодных попыток обильно усыпали пальто. Фрэнсис попробовал мысленно внушить ему силу и спокойствие, но тут же ощутил, что ему самому их не хватает.

Когда они втроем вышли из ресторана, то понимали, что известия дурные, хотя и надеялись на лучшее. Оливия пригласила Люси погостить в Белсайз-Парке, в бывшей спальне Чарли, которую Люси хорошо помнила со студенческих лет.

– Она совсем не изменилась, – сказала Оливия. – Ты же знаешь, мои родители равнодушны к домашним интерьерам и предпочитают обустраивать интерьеры психические.

– Господи, кто бы мне психику обустроил, – вздохнула Люси, выключив переговорное устройство в такси.

Они приехали домой к Каррам, где располагались также и консультационные кабинеты родителей Оливии: Мартин принимал пациентов в цокольном этаже, выходящем в сад, а Лиззи – на верхнем этаже. Оливия оставила Фрэнсиса у себя в спальне и спустилась в гостиную, чтобы поговорить с Люси наедине. Глядя на роскошную обстановку, в которой выросла его новая подруга, Фрэнсис задумался, как назвала бы Оливия его домик, Ивовый коттедж, – «миленький» или «уютный». Ее прочные семейные отношения, родители, до сих пор пребывавшие в счастливом браке, странно противоречили тревожащей истории ее удочерения, которую Оливия рассказала в выходные. Как выяснилось, биологический отец Оливии, Генри, пригрозил, что убьет Карен, если та сделает аборт. Он назвал это «Господней справедливостью». Когда оказалось, что Карен беременна двойней, Генри не стал возражать, чтобы Оливию удочерили, но ее брат-близнец, Кит, остался с родителями. На снимке, замеченном Оливией на книжной полке, Карен держала на руках Кита. Было ли удочерение трещиной в фундаменте воспитания, полученного Оливией в этом внушительном особняке, где Фрэнсис сидел сейчас на краешке ее кровати, или оно не оказало на нее никакого влияния, поскольку практически не являлось жизненным опытом? Она уже много лет сражалась с генетическим фундаментализмом и полагала, что к победе ее приведут «мыши, стабильно демонстрирующие страх», о которых она тоже рассказала Фрэнсису в прошлые выходные. Однако же, если мыши унаследовали эти характеристики не в результате стандартной модели генетической трансмиссии и не каким-нибудь иным путем, то, возможно, Оливия, освободившись от одной версии прошлого, теперь ратовала за другую, неочевидную трансмиссию межпоколенческой травмы. С виду она была цельной личностью, но мало ли что всплывет, когда у нее появится ребенок.

На следующее утро они пошли с Люси на прием к доктору Хаммонду. Фрэнсису было неловко идти вместе с ними, но Оливия полагалась на его поддержку в той же степени, в какой Люси полагалась на поддержку Оливии.

– Имя пациента? – с подозрением осведомился аптекарь, поскольку рецепт был выдан на популярный транквилизатор, предмет зависти многих.

– Люси Расселл. Она сейчас на приеме у доктора Хаммонда, в больнице через дорогу. Меня попросили сходить за лекарствами для нее.

– А вы кто?

– Знакомый, – сказал Фрэнсис.

– Знакомый, – повторил аптекарь, будто это было названием известной террористической организации.

– Послушайте, ей только что сообщили ужасный диагноз, – нетерпеливо сказал Фрэнсис. – Дайте мне, пожалуйста, эти чертовы таблетки!

Он тут же пожалел, что заговорил таким раздраженным тоном, и запоздало сообразил, что ситуация выбила его из привычной колеи.

Аптекарь указал на табличку с надписью: «Не срывайте зло на сотрудниках аптеки».

– Извините, – пробормотал Фрэнсис. – Я пытался сорвать зло на неприятном известии, а не на вас. Вы просто проявляете должную бдительность.

Он хотел сказать «абсурдную педантичность», но вовремя сдержался. Разумеется, аптекарь не знал, до какой степени Фрэнсис не завидовал ни тому, что Люси прописали алпразолам, ни тем более причине, по которой ей прописали это лекарство. Обиженный аптекарь неторопливо ушел в подсобку, провел там довольно много времени и вернулся с полупустой коробочкой алпразолама и тремя упаковками леветироцетама.

– Спасибо. – Фрэнсис взял бело-голубой бумажный пакет и отправился в приемную доктора Хаммонда.

По дороге Фрэнсис заметил фиговое дерево, ветви которого свешивались за ограду садового скверика, и перешел дорогу, чтобы рассмотреть его получше. Это был его тридцать второй привал на пути к страхам Люси. По примеру аптекаря Фрэнсис не спешил, но хотел принести в приемную врача хоть немного осенней спелости дерева, которое не просто вбирает питательные вещества из листвы, но и передает их своим плодам. Он протянул руку и коснулся фигового листа, похожего на раскрытую ладонь, тянущуюся к воздуху и свету. Фрэнсис провел пальцами по жилкам на нижней стороне листа и на миг представил конкретную нишу, занимаемую фиговым деревом. Мясистые узелки, которые обычно считают плодами, на самом деле содержали сокровенные цветы и сокровенный семяплод дерева; Фрэнсис ощутил раскрывающееся богатство растения, его запасы сладости и плодовитости. А еще он ощутил неодолимую тягу вернуться в Хоуорт. Хотя он и был заворожен Оливией, скорость происходящего ошеломляла, так что следовало все обдумать в одиночестве. Он познакомился с Люси всего четырнадцать часов назад, а уже побывал с ней на приеме у врача и выслушал жуткий диагноз, что внесло угрожающую близость иного рода в его нескончаемый уик-энд с Оливией.

Он вернулся в приемную и робко постучал в дверь кабинета доктора Хаммонда.

– Вот лекарства, – сказал он Оливии.

– Спасибо, – ответила она. – Нужна консультация еще одного специалиста. Хаммонд пошел договариваться.

– Тогда я, пожалуй, прогуляюсь.

– Извини, – сказала Оливия. – Наверное, ты хочешь вернуться в Хоуорт. У тебя так много дел.

– Нет-нет, я останусь. Отправь мне эсэмэску, как закончите. Я буду поблизости.

Оливия отдала Люси пакет с лекарствами и подошла к раковине налить воды. Какое жуткое и ошеломительное утро. Как только они пришли к доктору Хаммонду, Люси не стала тратить время на пустую болтовню; она села и, явно волнуясь, произнесла нервно, почти озлобленно:

– Прошу вас, скажите, что происходит. Я всю ночь не спала.

– Что ж, – начал доктор Хаммонд медленно и четко, хорошо сознавая, какой эффект произведут его слова. – К сожалению, ничего хорошего я вам сказать не могу. Томограмма показала, что в левом полушарии вашего мозга возникла опухоль, которая влияет на правую сторону вашего тела. Ваши судороги – это так называемые фокальные моторные приступы. Я понимаю, для вас это большое потрясение, поэтому постарайтесь уяснить, что именно имеется в виду.

– Да-да, – кивнула Люси и дословно повторила услышанное. – Опухоль злокачественная?

– Да. По-моему, это опухоль низкой степени злокачественности, поэтому после биопсии мы с вами обсудим, следует ли прибегнуть к лучевой и химиотерапии.

– А возможна ли операция? – спросила Оливия, видя, что Люси с трудом воспринимает ужасные новости.

– Это решит Макьюэн, – ответил доктор Хаммонд. – Вы вся дрожите. Вам холодно? Давайте я включу отопление.

– Спасибо, не надо. – Помолчав, Люси добавила: – Значит, я умру молодой?

– Вполне возможно, что это сократит отпущенный вам срок.

– Охренеть, – пробормотала Люси.

И после этого попросила алпразолам.

Оливия дала Люси воды в хрупком пластмассовом стаканчике, который проминался при легчайшем прикосновении.

– Почему у меня? – сказала Люси, проглотив две таблетки леветирацитама и алпразолам. – А почему бы и не у меня? Оба эти вопроса бессмысленны, и вместе, и по отдельности. У кого-то должна быть опухоль головного мозга, иначе их бы не было. И шок, оттого что это касается непосредственно тебя.

Люси выстраивала мысленную защиту против своей опухоли, будто собирала какую-то решаемую головоломку.

– Как будто тебя изнасиловали в коме, а узнаешь об этом только потом, из записей на камерах наблюдения, – продолжила она. – Опухоль у меня в мозге, но я о ней не знала. А сейчас мой мозг о ней знает? Поймите меня правильно, хотя я и ставлю под сомнение отношения между моим мозгом и моим разумом, я не собираюсь с ними разводиться.

В кабинет вошел доктор Хаммонд, коротко, серьезно улыбнулся:

– Я побеседовал с мистером Макьюэном, он вас примет немедленно, как только закончит консультацию. У вас есть ко мне еще вопросы?

– Если бы такой диагноз поставили вам и у вас были неограниченные средства, что бы вы сделали? – спросила Люси.

– Я бы лег на операцию в нашу клинику. Мистер Макьюэн – лучший хирург в своей области. Я и сам был бы рад попасть к нему, и всем своим родным рекомендовал бы то же самое.

– Спасибо. – Люси встала и пожала руку доктору Хаммонду.

Подруги предупредили администратора в приемной и вышли прогуляться. Они молча расхаживали по тротуару, до тех пор пока не увидели пациента с головой, перебинтованной так плотно, что оставалась лишь щель для глаз. На нем был распахнутый больничный халат, из-под которого виднелись футболка, трусы и высокие гольфы для улучшения кровообращения. Пациенту было лет за тридцать, но он едва переставлял напряженные, негнущиеся ноги.

– Вот бедняга, – вздохнула Люси и направилась в приемную.

– Не волнуйся, мы не выпустим тебя из больницы в таком виде, – сказала Оливия.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Главное, халат мне застегните.

– Застегнем, не бойся, – улыбнулась Оливия.

Едва они уселись на черные диванчики на стальных рамах, как из двери кабинета выглянул мужчина в голубом медицинском костюме и назвал имя Люси.

Мистер Макьюэн провел их к себе в кабинет. Хирургу с короткой стрижкой-ежиком и глазами под цвет медкостюма было лет за пятьдесят. Он сел за письменный стол и повернул компьютерный экран к Люси и Оливии.

– Вот результаты вашей томографии.

Он раскрыл директорию с черно-белыми снимками опухоли под разными углами и какое-то время рассматривал их, будто чудеса техники так его зачаровали, что он забыл о присутствующих. На каждом снимке виднелось большое белое пятно у самой макушки. Наконец Макьюэн повернул кресло к Люси с видом человека, которого оторвали от интересной книги, чтобы он дал какую-то никчемную справку.

– Вот я смотрю на вас и гадаю, почему вы так хорошо выглядите и находитесь в такой прекрасной форме? Почему ваши физические симптомы проявляются слабо?

– Даже не знаю, что вам сказать, – ответила Люси. – Вы одновременно делаете мне комплимент и объявляете смертный приговор: почему я так хорошо выгляжу, когда на самом деле мои дела так плохи. Вы это имеете в виду?

– Граница опухоли очень четкая, – сказал Макьюэн. – Если бы это была глиобластома, то она затронула бы и другие участки мозга, и тогда симптомы были бы выражены сильнее. Но без биопсии сказать трудно. И вот, видите васкуляризацию здесь, в центре? – Кончиком авторучки он указал на два крошечных пятнышка, выделявшихся на фоне остальной опухоли. – Боюсь, как бы степень злокачественности не оказалась выше.

– А как проводится биопсия? – поинтересовалась Оливия, видя, что Люси с трудом сдерживает слезы и не может говорить.

– Мы просверлим в черепе небольшое отверстие и с помощью компьютера направим в него иглу, чтобы собрать образцы тканей, которые потом отошлем на анализ.

– А можно сделать это под местным наркозом? – спросила Люси. – Я очень боюсь не проснуться, поэтому хотелось бы обойтись без общего наркоза.

– Да, конечно, – ответил мистер Макьюэн. – Мы часто делаем операции под местным наркозом, но при этом существует определенный риск, поэтому советую вам хорошенько все взвесить, прежде чем принимать решение. Смертельный исход наступает лишь в одном проценте случаев, но есть шанс кровоизлияния в мозг и последующего инсульта. В таком случае вам грозит паралич правой стороны тела. Такое нечасто, но случается.

– О господи, – выдохнула Люси.

– Вдобавок снимки не очень четкие, – продолжил Макьюэн. – Виден только очаг поражения фронтопариетального участка парацентральной дольки большого мозга. Необходимо сделать функциональную МРТ, чтобы понять, какая нервная ткань окружает опухоль или находится в ней. Надеюсь, что при отборе образцов на анализ мы не затронем основных функциональных зон мозга, но существует риск повреждения здоровой ткани, что может вызвать некоторые функциональные поражения, в зависимости от того, какой подход мы изберем.

– Понятно. – Люси закрыла глаза.

– А нельзя ли просто вести мониторинг опухоли? – спросила Оливия.

– Можно, – кивнул Макьюэн, – но хотелось бы подчеркнуть, что если это высокозлокачественная опухоль, то необходимо знать об этом как можно раньше, чтобы принять меры для продления жизни Люси.

– Для продления моей жизни, – прошептала Люси.

– После фМРТ мы с коллегами проведем консилиум. Раз в неделю около шестидесяти наших лучших врачей и научных сотрудников обсуждают новых пациентов, обратившихся к нам в больницу на Квин-сквер. Полагаю, что все они порекомендуют провести биопсию, потому что без этого невозможно предложить вам соответствующий метод лечения.

– В таком случае у меня нет выбора.

– Вас никто не принуждает. Решение принимаете вы, и только вы.

– Предположим, я соглашусь. Что дальше?

– Мой секретарь запишет вас на фМРТ на следующей неделе. А я направлю вас к одному из коллег в неврологическом отделении для проведения когнитивной оценки. Так что операцию можно будет сделать недели через две.

– Что ж, так и поступим. – Люси встала. – Спасибо, что согласились нас принять, – добавила она, пожимая руку Макьюэну.

7

Хантер вымотался до предела даже по своим невероятным меркам. Он сделал остановку в Нью-Йорке, где снова встретился с Солом, а потом оба разъехались каждый по своим делам: Хантер отправился в Англию ознакомиться с предложениями Люси, а Сол рванул к какому-то французу, предлагавшему свое изобретение – защитный костюм из бронекерамики, намного дешевле и лучше тех, которые разрабатывали в Управлении перспективных исследовательских проектов Министерства обороны США и в министерствах обороны европейских стран. Прежде чем оба пересеклись в Италии для обсуждения дальнейших проектов, Сол успел сгонять в Эдинбург на встречу с Джоном Макдональдом, одним из ведущих специалистов по неорганической жизни.

Апартаменты Хантера занимали два верхних этажа в неожиданно изолированном небоскребе, воткнутом, как кол в сердце, в самый центр Манхэттена, ниже высоток Верхнего Ист-Сайда, но выше высоток финансового квартала. Сол, как только явился, сделал несколько тонких намеков на усталость после поездки в Калифорнию и на предстоящие утомительные встречи в Нью-Йорке, надеясь, что ему, как обычно, предложат пару дорожек кокаина, но вместо этого Хантер поинтересовался, пробовал ли тот фрибейзинг, и тут же раскрыл красный кожаный кейс, в котором на алом бархате покоились две стеклянные трубки и небольшая паяльная лампа.

– Ух ты! – сказал Сол. – Пожалуй, к такому я пока не готов. Говорят, что к нему моментально привыкаешь.

– Это к власти привыкаешь моментально, – сказал Хантер. – Если она у тебя есть, то фрибейзинг – просто дуракаваляние; если ее у тебя нет, то привыкай хоть к черствым пончикам, хоть к резиновому белью.

– Или к фрибейзингу, – сказал Сол.

– Да, конечно, – сказал Хантер. – Но после того как мы сегодня раскурим трубочку, я пару месяцев даже не взгляну в ее сторону, а сейчас у нас мозговой штурм, Сол.

– Ну, раз ты у нас эксперт, – сказал Сол, не желая открыто противоречить своему настойчивому хозяину. – Хотя Ричард Фейнман однажды сказал, что наука – вера в невежество экспертов[6], – не удержавшись, добавил он.

– В таком случае Дональд Трамп – величайший ум планеты, – сказал Хантер.

– По-моему, он имел в виду тех, кто продвигает знания к какому-то пределу, а не тех, кто отрицает любые знания, – сказал Сол.

Хантер вложил в трубку крохотный комочек густой вязкой массы.

– Ну ладно, и я с тобой за компанию, – сказал Сол.

Осторожно вдохнув самую малость дыма, собравшегося в стеклянном черенке трубки, Сол тем не менее ощутил необычайный подъем духа и готовность связать воедино нити множества разговоров, которые они с Хантером вели за год знакомства. Усталость превратилась в иллюзию, и Солу уже не верилось в свое недавнее утомление, потому что теперь все вокруг словно бы излучало яркое сияние. Хантер жадно втянул в себя дым и пристально уставился куда-то перед собой, возможно на фрэнсис-бэконовский мазок искореженного человеческого страдания, висевший над камином черного мрамора, а возможно, в бесконечное пространство рассредоточенного взгляда, Сол не знал, куда именно, но не намеревался упустить нахлынувшую на него волну ясности.

– По-моему, весь прошлый год я пытался донести до тебя, что если бы наука предлагала единое видение мира, то оно было бы пирамидой, образованной сознанием на вершине, объяснимо возносящимся из биологии, жизнью, плавно вздымающейся из химии, и Периодической таблицей, во всем ее многообразии, безусловно возникающей из фундаментальных сил и структур, описанных физикой, но в действительности даже физика не едина, не говоря уже о том, что она не едина с остальной наукой. Это не пирамида, а архипелаг – разобщенные острова знания, причем между некоторыми кое-где проложены мосты, а остальные сравнительно изолированы друг от друга.

Хантер выпустил длинную тонкую струйку дыма.

– Нам надо поддерживать строителей мостов, – продолжил Сол, – таких, как Энрико, который собирается просканировать блаженного фра Доменико в Ассизи, чтобы мы могли охватить католический рынок нашим шлемом «Святая глава»…

– Нет, я хочу поддерживать долбаных строителей пирамиды, – оборвал его Хантер.

– А я тебе говорю, что их не будет, – возразил Сол, – потому что есть вещи, которые нельзя свести друг к другу или построить друг на друге. Никакие открытия ЦЕРНа не прольют свет на монументальный труд Эдварда Уилсона о жизни муравейника, и наоборот.

Хантер вручил Солу вторую трубку, разжег ее и посоветовал:

– Не выдыхай сразу, задержи внутри.

На этот раз Сол до отказа втянул дым в легкие. С макушки по всему телу распространилось легкое щекочущее покалывание, будто забил фонтан электричества, но это было лишь вступлением к всеобъемлющему чувства благоденствия и властности. Сол откинулся в кресле, выдохнул и закрыл глаза. Он вступил на неизведанную землю. Прежде он и не догадывался, как силен и велик его разум. Мысли, словно бурная река на Аляске в весеннее половодье, разливались могучим потоком, но не мутной воды, а ртути, сверкающим зеркалом отражавшей небо, деревья и облака и наделенной проницательным сознанием, способным все это определить. Капли-разведчики, разбрызганные по берегам ртутной реки, расшифровывали атомную структуру камней и, сливаясь в единую струю, возвращали это знание в величественный поток. Если собрать пятьдесят крупнейших научных умов и дать им ощутить то, что сейчас ощущал Сол, то, объединившись в суперразум, они смогли бы построить пирамиду, чтобы все знания человечества вознеслись над пустыней геометрически совершенным монументом.

– Пирамида… – прошептал Сол.

Хантер схватил его за руку и поднял с кресла:

– Что ты сказал?

– Мы сможем построить пирамиду, – ответил Сол, с усилием разомкнув веки и устремив лихорадочный взгляд в расширенные зрачки Хантера.

– Да! – Хантер воздел свободную руку и согнул ее, сжав кулак, как мальчишка, хвастающий своими бицепсами. – Да, сможем!

А дальше понеслось. Они не спали всю ночь, что, вообще-то, не входило в их планы, и хотя Хантер получил внутривенно внушительную дозу витамина С и минеральных веществ, укол витамина В, столько антиоксидантов, что хватило бы на уничтожение всех свободных радикалов в Нью-Йорке, а потом отрубился во время четырехчасового сеанса у Океаны, его любимой нью-йоркской массажистки, на борт самолета он взошел в хреновом состоянии. В полете забылся тяжелым, но недолгим сном, а перед тем как приземлиться в Фарнборо, принял оранжевую таблетку аддералла, из тех, что посильнее, чтобы продемонстрировать внимательность и решительность на организованных Люси встречах с якобы блистательными учеными.

Люси устроилась на заднем сиденье хантеровского «майбаха», позади водителя, разумеется, где было вполне просторно, но не так, как на месте Хантера, – сдвинутое до упора пассажирское сиденье позволяло установить в освободившемся пространстве детскую кровать. Рядом с Люси, в подстаканнике подлокотника, обтянутого стеганой белой кожей, стояла пинта латте, а на коленях в папке лежало забытое расписание встреч, написанное рублеными и хлесткими фразами, страница за страницей. Рубленые и хлесткие фразы придумали для таких, как Хантер, – его напористую агрессивность и рассеянное внимание можно было сдержать только автоматными очередями пунктов. Люси собиралась освежить в памяти список, чтобы категорически взирать на все, так сказать, с горних высей, но вчера горние выси категорически обрушились на нее, хотя алпразолам и спас ее от полной катастрофы, словно бы предоставив хрупкое укрытие под обломками обвалившегося здания.

Предыдущим утром Фрэнсис покинул Квин-Сквер, извинившись и объяснив, что ему нужно возвращаться в Суссекс, на работу, но что они скоро снова увидятся. На прощанье он обнял ее с необыкновенной сердечностью, в полном смысле слова, так, что Люси ощутила, как сильно и сочувственно бьется его сердце, буквально передавая ей свою поразительную энергию, хотя Фрэнсис вел себя так, будто ничего особенного не происходит.

– Спасибо тебе, – сказала она. – Спасибо за то, что пришел, – добавила она, испугавшись, что разыгравшееся воображение приписало прощальному объятию слишком многое.

По дороге в Белсайз-Парк она не преминула заметить Оливии, какой Фрэнсис удивительный человек, – отчасти для того, чтобы доставить ей удовольствие, но по большей части потому, что никогда еще не встречала человека, так ненавязчиво, но искренне проникнувшегося сочувствием к недавней знакомой, у которой почти сразу же обнаружился рак.

Поскольку Мартин и Лиззи Карр работали дома, то часто устраивали перерыв в середине дня, поэтому Люси попросила Оливию не говорить родителям об опухоли. Люси любила Карров, но ей требовалось время, чтобы определить баланс между допустимой скрытностью и откровенностью. Ей хотелось побыть наедине с Оливией, но, когда они вошли в дом, в коридор выглянула Лиззи и пригласила их на кухню пообедать с Мартином. Лиззи была такой радушной и приветливой, что Люси не смогла отказаться.

Мартин тепло поздоровался с Оливией и Люси и сразу же вернулся к разговору с супругой. Он был из тех редких психоаналитиков, которые согласны принимать пациентов с шизофреническими расстройствами. С частными клиентами он обычно проводил предварительную консультацию, а остальные получали направление в психиатрической клинике, где он работал раз в неделю бесплатно. За день до этого у него появился новый пациент, и сейчас Мартин жаловался на ограниченность психиатрического подхода, который рассматривает дезорганизованную речь пациентов с шизофреническими расстройствами как симптом, который надо подавлять, а не как попытку коммуницирования, которую необходимо понять.

– Мой вчерашний пациент, очень умный малый, купил книгу «Шизофрения: краткое введение»[7], опубликованную в «Оксфорд юниверсити пресс» и написанную не одним, а двумя профессорами, потому что хотел понять свое заболевание. И вот что он получил в награду за свое старание. – Мартин раскрыл тоненькую зеленую книжицу на странице, заложенной обрывком бумажной салфетки. (Оливия понимающе улыбнулась Лиззи – Мартин оседлал своего конька). – Вот это, – продолжил он, – проверка интеллектуального развития: за три минуты пациенту требуется назвать как можно больше животных.

«Ошибки пациентов с бедностью речи и действий носили характер упущений. Эти пациенты часто не отвечали в течение отпущенного промежутка времени. Например, при проверке спонтанной речи один пациент смог назвать только трех животных за три минуты. Он прокомментировал это так: „Единственно, кого я могу придумать, – это осел“. Напротив, ошибки, связанные с синдромом дезорганизации, были ошибками отбора, то есть пациенты не могли удержаться от неправильных ответов. Например, другой пациент при выполнении задачи на спонтанную речь произнес такую последовательность слов: „страус, утка, лебедь, озеро, лох-несское чудовище, бекон…“ В этом примере слово „озеро“ тесно связано со словом „лебедь“, но не должно тут стоять, потому что не служит названием животного. Слово „бекон“ здесь тоже не подходит, и трудно понять, почему пациент его выбрал, но это необъяснимое сочетание слов типично для несвязной речи, которая иногда наблюдается при шизофрении…».

– «Необъяснимое сочетание слов»! – воскликнул Мартин. – «Осел»! Может быть, пациент считал ослом проверяющего, который заставил его проходить тест на стадии психоза, а может, самого себя или кого-то из родных, этого уже не узнать, но это же явная попытка коммуницирования! Как озеро превратилось в Лох-Несс, тоже вполне очевидно. И конечно же, ум такого пациента порождает чудовищ, реальных или вымышленных, вот как лох-несское чудовище. Может быть, он считает себя чудовищем, потому что ест бекон, плоть живого существа, или ему религия запрещает есть свинину, или сам он ощущает себя мертвой плотью. Это нам неизвестно, но это попытка коммуницирования, которое можно расшифровать, если хорошенько постараться.

– Разумеется, ты прав, дорогой, – сказала Лиззи, – но гораздо проще прописать им нейролептики.

– То есть поступить как осел.

– Люси, а как у тебя дела? – спросила Лиззи.

– Не очень хорошо, – ответила Люси. – Вчера мне сделали томограмму, а сегодня утром сообщили результат.

– Боже мой, – ахнул Мартин, – а я тут витийствую! Что тебе говорят?

– К сожалению, не могу сказать, что результаты моего скана были истолкованы так же неверно, как результаты этих проверок интеллектуального развития. У меня обнаружили опухоль головного мозга.

После этого Карры окружили Люси заботой и лаской – щедро, но разумно, в меру. Лиззи сказала, что рассматривать данную ситуацию с позиции психотерапевта она не станет, поскольку они давние и добрые друзья, но готова порекомендовать Люси подходящего коллегу, если ей понадобится профессиональная помощь. Люси вкратце описала характер Хантера, и все согласились, что его лучше пока не извещать о состоянии ее здоровья, чтобы спокойно провести все запланированные для него встречи.

Именно это Люси твердо удерживала в уме, когда приехала в аэропорт Фарнборо встречать босса. Она ждала, пытаясь внушить себе энтузиазм на время приезда Хантера. Вскоре на летном поле появился Хантер, в розовой рубашке, джинсах, ковбойских сапогах и, несмотря на прохладное утро, с коричневой замшевой курткой, небрежно закинутой за плечо. Высокий рост – шесть футов четыре дюйма, – широкие плечи и квадратный подбородок придавали ему весьма импозантный вид. На его паспорт едва взглянули, чемодан погрузили в багажник, Хантер с Люси уселись на заднее сиденье автомобиля и отправились в Оксфорд.

– Помнится, ты говорил, что когда-то здесь жил, – с напускной бодростью сказала Люси.

– Люси, запомни, я – человек, который живет настоящим, – ответил Хантер, – довольно напряженным настоящим в данный момент времени, но я ни в коем случае не блуждаю по тропам воспоминаний.

– Воспоминания можно рассматривать с позиций настоящего, – сказала Люси. – Они не машина времени.

– Совершенно верно. Впрочем, я слыхал, что некоторые ухитряются отправиться в прошлое на печенюшке мадлен, но французы уже запатентовали эту свою низкотехнологичную машину времени[8], и она движется не туда, куда нужно. Я намерен путешествовать только в одном направлении – в будущее.

– Как ни досадно, другого выбора у нас нет, – вздохнула Люси.

– Пока нет. – Хантер неожиданно рассмеялся. – Как бы то ни было, я очень рад, Люси, что ты у нас в команде. Ты должна подобрать для меня беспроигрышные проекты и защитить меня от шарлатанов и мошенников. Я не желаю быть гражданином Кейном от научно-исследовательского финансирования, не хочу арендовать оперный театр для своей безголосой и бесталанной жены, которая будет гарцевать по сцене под насмешки истинных ценителей оперы[9].

– Разумеется, – кивнула Люси, решив пропускать речи Хантера мимо ушей, время от времени соглашаясь с его словами; в сущности, Хантер был очень ординарным человеком, который все время жаждал подтверждения своей правоты, так что гораздо проще было поддакивать ему из ненадежного укрытия под обломками.

До самого Оксфорда Хантер без остановки говорил. Время от времени Люси улыбалась, строила изумленную гримаску или делала одобрительное замечание. Хантер иногда был любезен, иногда без причины раздражался, но его слова и поведение не шли ни в какое сравнение с ужасом ситуации, в которой оказалась Люси. Однако же ей смутно хотелось, чтобы ему понравились организованные для него встречи.

Первым делом им предстоял деловой завтрак с Уильямом Мурхедом. Мурхед был проверенным союзником и партнером и, несмотря на его замечание: «По-моему, „деловой“ и „завтрак“ – слова, которые ни в коем случае нельзя употреблять в одном предложении», естественно, согласился на встречу. Поначалу Хантер держался очень добродушно, но когда Мурхед заявил, что причины, по которым «ЭвГенетика» еще не приносит дохода, будут понятны лишь тому, кто «обзаведется еще как минимум двумя учеными степенями в области биохимии», то общий тон встречи резко переменился.

– Знаешь, Билл, – заявил Хантер, – на нашей планете развелось так много профессоров, что, если бы я запустил денежный метеор в их огород, они повалились бы на колени и вознесли хвалу за то, что благодаря мне их детям не придется есть собачьи консервы на ужин, но я выбрал тебя из-за уверений Сола, что ты тот самый человек, который предоставит нам базу данных, позволяющую создать великолепную компанию. И что в итоге? Ты пользуешься любым случаем, чтобы подвергнуть сомнению мои умственные способности. Уясни себе, профессор, я купил половину твоей долбаной компании! Так что не пинай покровителя, Билл. И вообще, почитай контракт. Ты не хотел, чтобы у меня в руках оказалось больше пятидесяти процентов акций, но я, будучи генеральным директором «Дигитас», полностью контролирую «ЭвГенетику» и, поскольку ты не способен извлечь деньги из данных, препоручаю Люси руководство компанией. – После этого Хантер несколько успокоился и заговорил мягко, с пугающей точностью воспроизводя аристократический английский акцент: – Итак, если хочешь дожидаться, пока твои издатели выплатят тебе следующий «транш» жалких грошей, – их флаг тебе в руки. А если хочешь получить мой флаг, – продолжил он своим нормальным голосом, жестом потребовав у официанта счет, – то научись гребаным хорошим манерам!

– Я не потерплю, чтобы со мной так разговаривали! – возмутился Мурхед.

– В каком смысле «не потерплю»? Ты только что стерпел. Или в твоих академиях логике не обучают? – Хантер захохотал и хлопнул Мурхеда по спине. – Разумеется, ты можешь перекупить у меня акции, но для этого тебе придется продать свой Малый Сортир, или как там называется твоя игрушечная усадьба в Котсуолде. Выплаченный государству акцизный сбор, конечно же, не вернешь, да и крышу ты разобрал, так что домик пока выглядит хреново, а супруга все время проводит с декораторами, компенсирует постыдные десятилетия твоей супружеской неверности. А потому давай, умник, делай компанию прибыльной.

Выйдя из отеля «Рэндольф», Хантер заметно приободрился.

– Вот пусть теперь добавит еще и посттравматический стрессовый синдром к своей мусорной куче докторских, – хохотнул он. – Люси, я с ним не слишком жестко? Только честно.

– Нет, что ты, – сказала Люси. – Он вел себя слишком заносчиво и снисходительно.

За завтраком, пока Хантер с Мурхедом бодались, она незаметно приняла вторую таблетку алпразолама и теперь ответила бы точно так же, даже если бы Хантер вонзил вилку в профессорскую длань.

– Кстати, о посттравматическом синдроме, – продолжила она. – Наша следующая встреча – в департаменте психиатрии, я ознакомилась с их программой виртуальной терапии, где они добились очень интересных результатов в области лечения не только шизофренических расстройств, что ты считаешь неперспективным с коммерческой точки зрения, но и посттравматического стрессового синдрома, депрессии, дефицита внимания, обсессивно-компульсивных расстройств, социальных фобий, некоторых видов аутизма…

– Отлично! – сказал Хантер. – В мире нет родителей, чьи дети не страдали бы каким-нибудь из этих недугов, и нет детей, чьи родители не демонстрировали бы целый букет этих заболеваний.

К изумлению Люси, программа виртуальной терапии буквально околдовала Хантера. Он смотрел, как испытуемые с паранойей, фобиями и тревожными расстройствами виртуально встречаются в виртуальных поездах с нейтральными или относительно дружелюбными аватарами, и с интересом выслушивал отчеты о достоинствах смоделированных встреч. Он надел гарнитуру виртуальной реальности и расхаживал перед экраном на голой стене подвального помещения, зачарованный своим искусственным окружением.

– Превосходная встреча, Люси! – воскликнул он. – Спасибо, что организовала. Очень перспективный проект.

– Замечательно, – отозвалась Люси, надеясь, что не упадет в обморок до конца запланированной программы. – Даже не верится.

8

На территории поместья Хоуорт там и сям были установлены навесы из гофрированного железа, и в обязанности Фрэнсиса входило проверять их два раза неделю, чтобы отмечать число ужей, ящериц, жаб и веретениц в этих рефугиях. Он шел среди кустов от одного навеса к другому, пытаясь утвердиться в базовом осознанном восприятии, из которого возникали его внимание, сосредоточенность, наблюдательность, оценка, проницательность, эмоции и все остальные вторичные состояния. В самих этих состояниях не было ничего плохого, на самом деле они были абсолютно необходимы для того, чтобы разбираться в жизни и выполнять необходимые задачи; а вот если слишком глубоко в них погружаться, то возникали проблемы. Разумеется, пока он пересчитывал обнаруженных сегодня рептилий и земноводных, он занимался калькуляциями, но калькуляция – лишь одно из выражений восприятия, волна воды, ничем не отличающейся от остальной воды в море, но мимолетно принявшей определенную форму. Знаменитое право американских граждан на «стремление к счастью» на самом деле является гарантией постоянного несчастья, поскольку стремиться можно лишь к тому, чего нет, так что Фрэнсис утверждался в осознанном восприятии подобно тому, кто лежит на траве, а не тому, кто вскакивает с травы и устремляется на поиски места, где можно прилечь. Ему не нужно было размышлять об осознанном восприятии, потому что осознание заложено в природу ума; вообразить, что он лишает себя осознания, прекратив размышления о нем как о драгоценном предмете, было так же нелепо, как вообразить, что надетая перчатка лишает его руки. Пока он осознавал, что делает в то время, как совершает это действие, он был способен уделять внимание тому, куда ступает, отметить отсутствие животных под первым навесом и в то же время примириться с содержимым своего ума. Строго говоря, там не было того, с чем примиряться, надо было лишь распознать естественное состояние; однако же требовалось провести огромную работу, чтобы воспринять эту естественность не как догму или абстракцию. Специфическая чувствительность Фрэнсиса постоянно генерировала метафоры, напоминая ему о естественном состоянии, которое должно было прийти естественно, но в его случае приводило за собой караван сравнений и аргументов. На пути к следующему гофрированному железному навесу Фрэнсис представил себе огромную сферу постоянного и стабильного осознания, окружающего видимую территорию, мир и вселенную, но вскоре отказался от этого образа, поскольку в сфере должен быть центр и границы, а осознание безгранично и не централизованно. Неужели необычность такого представления делает его панпсихистом? Вполне возможно, но в данный момент Фрэнсиса не заботило, какое именно место он занимает на противоречивой шкале исследований сознания, гораздо больший интерес представлял тот факт, что он утвердился на поверхности сознания, а не насажен на его концептуальную вершину. Он освежил свое отношение, напомнив себе, что связь всего со всем непрерывно меняется, вот как когда червяк под ногами заглатывает очередную крупицу почвы или сам Фрэнсис наклоняется, чтобы заглянуть под навес, и каждая подобная реконфигурация совершается впервые. При мысли об этом непрерывном проявлении нового из грунта привычного он немедленно представил себе воздушные волны зноя, дрожащие над дорогой в пустыне. И все же в итоге не понадобилось отвергать этот образ, поскольку не имело никакого значения, деятелен его ум или же относительно покоен, ведь сам акт признания являл собой утверждение и вызывал спонтанное чувство невесомости, и ощущений, и мыслей, и метафор, и аргументов, чувство «зеркальной сущности разума», его способности отражать все так, чтобы отражение пятнало и не повреждало само зеркало. «Зеркало» в этом сравнении, безусловно, было очередной метафорой, но самоотчуждающейся: в «зеркале» разума метафора о зеркале не задерживалась дольше иных, хотя ее можно было доверительно рассматривать сколько угодно, как любой другой предмет. Главным было не декларировать убеждения, а расчищать завалы заблуждений, из которых и складываются почти все убеждения. По правде сказать, приходилось начать с уверенности в том, что разум в своем естественном состоянии чист и ясен, так что ему не требуется ни во что «верить», поскольку все знание проистекает из этой ясности. Все непознаваемое сразу же отпадало как бесполезное, присущее «благородным наукам», если именовать это с традиционной вежливостью, а все известное в этой ясности прекрасно обходилось без группы поддержки убеждений, которые подстегивали и раскручивали буйное неистовство деклараций. Под вторым навесом обнаружились две веретеницы – ложноногие ящерицы с крошечными глазками, которых часто принимают за змей. Сидела там и обыкновенная жаба – эти экземпляры в последнее время встречались очень редко, – исполненная бородавчатой невозмутимости. Точно так же, как при виде новорожденного младенца возникает неодолимое желание проверить его хватку, осторожно касаясь крошечных пальчиков, так и сейчас Фрэнсису захотелось приподнять веретеницу, чтобы она тугой спиралью обвилась вокруг его пальца, позволяя тем самым образовать мимолетную связь с другим живым организмом и с другим набором инстинктов, но он оставил веретениц в покое; ему хватало и существующей связи. Очень радовало то, что эти редкие, охраняемые виды животных теперь все чаще встречались в Хоуорте. Безусловно, они тоже были разумными существами, но Фрэнсис чувствовал, что его связывает с ними нечто более фундаментальное. Если только сознание не скачивается из другого измерения – эту идею Фрэнсис считал неприемлемо Платоновой, как надушенный кружевной платок совершенных форм, прижатый к чутким ноздрям придворного, пробирающегося по клоаке реального мира, – то значит, оно проникает повсюду. В таком случае пространство – не одинокий пробел между булавочными уколами ощущений, а сознательная среда, в которой сосредоточены эти более очевидные формы сознания. Если материя не обладает сознанием изначально, то приходится полагаться на официальную версию о том, что булавочные уколы ощущений возникли в неодушевленной вселенной благодаря ошеломительно долгой партии в покер, где снова и снова сдают элементы Периодической таблицы до тех пор, пока одному из мертвых игроков не выпадет фулл-хаус жизни, а потом, через пару миллионов партий, еще и ройял-флеш сознания. Теорию ройял-флеша защищали три бравых мушкетера: Хаотичность, Сложность и Эмергентность. Ура! Они явились в полном блеске славы и с отчаянной храбростью бесшабашных удальцов лихо ввязались в напрасную борьбу за попытку редукционизма сократить несократимое. Из своих сумасбродных погонь по крышам они вынесли одно-единственное соображение: удача, помноженная на время, загадочным образом способна преображать материю. В общем, это было сродни заявлению, что если ребенка оставить одного с набором конструктора «лего», то в один прекрасный день мать заглянет в детскую и увидит, что из ковра возникает синий кит. Потом, отобрав свой смартфон у кита, который, обзаведясь сознанием, нагуглил местоположение ближайшего пляжа, и упросив дочь больше не играть с конструктором, мамаша с удивлением задумается о том, каким образом с материей произошла подобная перемена. Официальный ответ заключался бы в следующем: материя стала сложной благодаря Сложности, а когда Сложность достигла критического порога, то с помощью Эмергентности возникло сознание, и ни в коем случае не следует считать, что сознание существовало на более ранних стадиях, поскольку Хаотичность присутствует тут именно для того, чтобы не допустить предрассудков. Подобное объяснение вряд ли удовлетворит озадаченную родительницу. В конце концов, это всего лишь один из вариантов мифа о сотворении мира, у которого есть великое множество соперников. К примеру, яномами, свирепые индейцы Амазонии, считают, что мир вычихнул некий бог, который втянул понюшку зелья, кстати говоря излюбленного самим племенем, и теперь они, богоизбранный народ, ведут свое жестокое существование в джунглях божественных соплей. Христиане верят во всемогущего творца, создавшего свой шедевр за шесть дней, без какого-либо редакторского руководства, за исключением совета своего злейшего врага, который предложил, после унылого первого эпизода Невинности, ввести в сюжет Зло для привлечения зрительской аудитории. И так далее, и тому подобное. Наука отмела все эти детские сказки о чихающих богах и о спящих богах, о божественных творцах и божественной сперме, о золотом дожде и совокупляющихся лебедях, с тем чтобы их место заняли тщательно отцензурированные, но в равной степени никак не объясненные концепции начала своих нарративов: биология сводила свое возникновение к хаотической партии покера химических элементов, а физика постановила, что некие «начальные условия» тавтологически главенствовали над микросекундами, предваряющими Большой взрыв и последующую самую длинную историю на свете: четырнадцать миллиардов лет столкновений. Как эвфемизм для обозначения непознаваемости создания, слово «Бог» имеет одно преимущество – краткость в сравнении с восемью слогами ничуть не менее загадочных «начальных условий». В соответствии с принципом бритвы Оккама минималистская эстетика, назначенная управлять разумной жизнью до скончания времен, – как главный редактор глянцевого журнала, в своей неизменной узкой черной юбке, десятилетиями отказывающаяся уйти на пенсию, несмотря на протесты иллюстраторов, жаждущих барочного изобилия и ярких красок, – скупая краткость односложного слова должна была одержать победу. Как непроницаемому великану Сложности усидеть на бритве Оккама – это другой вопрос. Предположительно, Сложность иногда является самым экономным и кратким объяснением, хотя в случае сознания она совершенно ничего не объясняет, что делает краткость чрезмерной даже с суровой точки зрения Оккама. Ох, нет, укорил себя Фрэнсис, излишне глубоко погрузившись в бурлящий поток воображаемых дебатов. Ему следовало утверждаться в состоянии «как есть», а не генерировать представления о том, «как все началось», предмет беседы, на который можно было дать один-единственный вразумительный ответ – промолчать. Ему не надо было ни вести спор, ни одерживать победу в споре, ни даже прекращать спор, если уж на то пошло, ему просто надо было распознать, что он делает, в то время как он это делал. Глядя на веретениц, вьющихся по земле, он вспомнил, что у них есть странная способность аутотомировать – отбрасывать свой хвост, чтобы удрать от хищника. Фрэнсис отбросил хвост своих размышлений, не угодив при этом в ловушку самообвинений, осторожно опустил приподнятый навес, записал свои наблюдения и пошел дальше. Воображаемый спор умолк. Фрэнсис пока еще не рассказывал Оливии о медитативном аспекте своей жизни. Об этом Оливия узнает постепенно, по мере того, как возрастет их близость. Фрэнсис никогда не спешил ничего объяснять, равно как и оправдываться или подвергаться допросам. За подобным отношением скрывалось настойчивое желание исследовать, означает ли что-нибудь свобода, не просто свобода от чего-то (от голода, мучений, депрессии) и не свобода делать что-либо (спорить, голосовать, протестовать), но свобода сама по себе, обезглавливающая Медузу детерминизма, прежде чем та обратила весь мир в камень. Для истинного детерминиста события лишь выглядели непредсказуемыми из-за недостатка информации о них; если бы были известны все вызывающие их причины и условия, то события были бы так же предсказуемы, как окисление, покрывающее железо ржавчиной или медь – зеленой патиной; лишь для невежд случайности казались отличными от решений, а привычки – от спонтанных поступков; на самом деле все они существовали в континууме неизбежности, как волна падающих костяшек домино. В вымученной логике детерминизма было что-то поверхностно впечатляющее, в том смысле, что настоящее – это, по выражению Набокова, «верхний слой прошлого»[10], а поскольку прошлое определяется тем фактом, что его нельзя изменить, то настоящее – необходимый продукт этой неоспоримой модели. Как бы то ни было, это модель, а не переживание. Из чего состоит «верхний слой»? Это слой песка, который ждет, когда он утрамбуется в песчаник, или это гребень небывалой волны, вздымающейся из имманентно безличного океана сознания, в котором можно утопить все невротические привычки любого индивидуума, если он готов от них отказаться? Сам термин «детерминизм» образован от латинского слова determinare, предполагающего и полное отсутствие воли, и ее напористую избыточность, так что Фрэнсис представлял его своеобразным омонимом Шредингера, сидящим в семантической коробке и не знающим, символизирует он одно или нечто противоположное, жив он или нет, существующим в детерминированной вселенной, которую он детерминированно подрывает. Как кот в знаменитом мысленном эксперименте Шредингера, омоним сам по себе представлял мысленный эксперимент, и описывал ли он предрешенный или произвольный мир, целиком и полностью зависело в этом опыте от того, исследовал ли наблюдатель причинность или осознание. Так же как физика, которая, с одной стороны, предлагала формальное описание мира, включая относительность и термодинамику, а с другой стороны – вероятностное, созданное квантовой механикой, и оба эти описания было невозможно совместить, если, конечно же, они не окажутся двумя аспектами чего-то более основополагающего, и спор между свободой воли и детерминизмом никогда не будет разрешен, если противники предпочитают опираться на различные области знаний. Страсть Фрэнсиса к свободе, возможно, предопределялась его воспитанием, но откуда бы она ни взялась, проект следовало начать скромно, упражняя ум так, чтобы сосредотачивать внимание по своему собственному усмотрению. О господи, он снова отвлекся на посторонний предмет. На чем он остановился? Да какая разница, на чем он остановился? Его интересовал не ход того или иного рассуждения, а все потоки мыслей одновременно, возникающие в его уме. И все же. Ах да, Оливия. Она снова приезжала в гости, и, хотя уехала только сегодня утром, он уже по ней скучал. Их микробиомы, колонии и рои микроорганизмов, которые населяют и окружают тело каждого человека, несомненно, все еще наслаждались близостью друг друга, и при этом им не мешали «конечности, суставы, оболочки»[11], однако, в отличие от ангелов Мильтона, Фрэнсису хотелось заполучить и конечности, и суставы, и возможность побеседовать. В субботу они продолжали обсуждать сложности, вызванные удочерением Оливии. Как выяснилось, Карен хотела отказаться не только от Оливии, но и от Кита, однако Генри пригрозил ей не только физической расправой, но и экстравагантными метафизическими карами, в которых до ужаса хорошо разбирался благодаря своим истовым, но весьма ограниченным религиозным убеждениям, сводившимся исключительно к проклятиям и адским мукам. Он особо упирал на то, что самоубийцы обречены на вечное проклятие и это ставит их в безвыходное положение. Карен сказала, что именно поэтому он всю жизнь и мучился. Она ежедневно думала о том, чтобы обратиться в полицию, но подозревала, что жалобы на жестокость безумца, от которого она забеременела, сочтут слишком банальными и не станут обращать на них внимание до тех пор, пока он не проломит ей череп. В то время отношение к бытовому насилию было совсем другим. Генри ловко выворачивал Карен руки или душил ее подушкой, не оставляя никаких следов. Уверившись в своей полной безнаказанности, он постоянно доказывал, что способен на все, что угодно, а издевательства и злобу перемежал всплесками нежных чувств, считая, что проявляет чудеса выдержки и самообладания, а потому ни в коем случае не следует испытывать его терпение. Карен жаждала получить учительский диплом, а поскольку Генри работал по ночам санитаром в больнице, виделись они редко, но во всяком случае Кит днем не оставался один. Естественно, Карен любила сына, но часто относилась к нему неприязненно и, как ни ужасно, даже с ненавистью, потому что он был частью западни, в которую она угодила. Соседи жаловались, что ребенок целыми днями плачет, но всякий раз, когда Карен приходила домой, сын был сонным и вялым, чему в конце концов обнаружилось объяснение – пустая бутылка джина рядом с банкой детского питания. Карен боялась обвинить в этом Генри, но втайне была ему благодарна за краткие часы отдыха, прежде чем Кит просыпался среди ночи и начинал орать. Впоследствии она покаялась Оливии, что сперва поверила замысловатым объяснениям Генри, откуда у восьмимесячного ребенка синяки, а потом и сломанная рука. Правда, когда у Кита на спине и на ногах обнаружились ожоги от сигарет, Карен больше не могла обманываться. Однажды Генри заявил, что в воскресенье вся семья поедет в Кент, к его суровой старой матушке, ярой поклоннице телесных наказаний, считавшей, что смертную казнь следовало не отменять, а, наоборот, расширять, как облако ядерного взрыва, чтобы она покрывала не только государственную измену и убийство, но и грабежи, и мошенничество, и карманное воровство, и изничтожила всех сорванцов на улицах Рамсгита, сорящих конфетными фантиками на виду у старухи, отправившейся в магазин за кексом. Генри боялся мать пуще смерти и ни за что на свете не отказался бы ее навестить. Карен сунула градусник под струю горячей воды и заявила, что Кит температурит, поэтому, к сожалению, не сможет поехать к любимой бабушке. Как только Генри вышел из дома, Карен упаковала все, что могла, в два чемодана и, вне себя от страха и волнений, сбежала в женский кризисный центр в Чизике. Сотрудники центра помогли ей получить судебное предписание против Генри, и через адвокатов она согласилась не подавать на него в суд при условии, что он не станет возражать, если Кита отдадут на усыновление. В полиции Генри предупредили, что у них есть масса улик, включая фотографии ожогов на теле ребенка, и что если он хоть раз приблизится к Карен, его упекут в тюрьму; полицейские и без этого готовы были отправить его за решетку, но Карен упрямо отказывалась давать показания. Впрочем, все сработало, и Генри исчез из ее жизни, равно как и Кит, которого отдали в сиротский приют, когда ему было восемнадцать месяцев. Карен сказала Оливии, что больше никогда не видела сына и даже не знала, усыновили его или он так и остался в приюте, и что ее часто охватывает неизбывная тоска при воспоминаниях о своей прошлой жизни и о том, что отказ подать на Генри в суд, возможно, поставил под угрозу жизни других женщин и детей. Рассказ Оливии Фрэнсис выслушал, когда они вдвоем лежали на диване и смотрели на огонь в камине, и содрогнулся от ужаса, но как-то отстраненно: Оливия не знала Кита вне материнской утробы и вряд ли когда-нибудь с ним встретится, поэтому решила, что ежегодного визита к биологической матери будет вполне достаточно, чтобы отметить свою связь с человеком, чей поступок она теперь поняла и простила, не ощущая при этом особой привязанности. Самое главное, думал Фрэнсис, приподнимая третий навес, что они с Оливией, как все влюбленные, совершили ритуальный обмен детскими воспоминаниями, который их сблизил. Фрэнсис, на миг зациклившись между своим теперешним занятием и рассказом Оливии, почти ожидал увидеть под гофрированным железным листом Карен и Кита, но вместо беглецов увидел на земле спутанный клубок ужей с ярко выраженными круглыми желтыми отметинами на голове. Скорее всего, ужи были зачаты в июле и совсем недавно вылупились из кожистых яиц. Ужи тоже были охраняемым видом. Может быть, вскоре и вовсе не понадобится определений «охраняемый», «редкий», «исчезающий», «вымерший», потому что их придется применять ко всем видам животных, за редкими исключениями тех видов, которые исчисляются миллиардами особей, как медузы, монополизировавшие океан, или крысы и тараканы, расплодившиеся в грязи и тепле городов, но здесь, в Хоуорте, на клочке суссекской земли, жизнь процветала, а природа демонстрировала свою способность к возрождению – не только в возвращении уязвимых горлиц из ежегодной миграции по Южной Европе, птичьего эквивалента битвы при Сомме, с тысячами ружейных залпов в Греции и Италии, Франции, Испании и на Мальте, или в возобновившихся ночных трелях соловьев, но и менее заметно в увеличении числа дождевых червей, которые больше не гибли под плугом и от пестицидов, отравлявших почву, а удобряли и освежали ту самую землю, на которой сейчас стоял на коленях Фрэнсис, рассматривая ужей. Земля возрождалась и утверждалась после долгих лет интенсивной разработки, и Фрэнсис тоже утверждался после долгих лет погони за счастьем, утверждался в почве сознания.

9

Себастьян пришел в той же одежде, в которой он явился на прием на прошлой неделе: джинсы, грязные кроссовки и зеленый свитер с большой дырой на правом рукаве, из которой торчал голый локоть в окружении толстых нитей раздерганной шерсти. Он уселся в кресло, нервно свернул куртку и прижал к животу, словно не зная, куда ее лучше положить, но, как предположил Мартин, еще и потому, что не хотел лишиться своеобразного защитного слоя.

– Я на таблетках, – вяло сказал Себастьян, – поэтому чувствую себя каким-то раздерганным. Подрезанным. Может, прилягу на кушетку. Чтобы войти в роль, ну, как в кино. Только в реальности.

Мартин удержался от вопроса, какое слово в данном случае подходит больше: «реальность», «роль», «ролик», «нереальность» или «раздерганность», потому что в первую очередь следовало не пустить Себастьяна на диван.

– На нашей первой встрече, – начал он, – мы сидели лицом к лицу, вот как сейчас, так что, может быть, лучше продолжить в том же духе, пока мы с тобой не познакомимся поближе и не сможем рассматривать проблемы вместе.

– Может, прилягу на кушетку, – повторил Себастьян, будто не слыша.

– Да, конечно, но кушетка здесь для того, чтобы помочь человеку в спонтанных ассоциациях, а у тебя нет проблем со спонтанными ассоциациями.

– Были, когда я был в больнице.

– Нет-нет, я не в том смысле. Спонтанные ассоциации – это термин для обозначения неожиданных связей, возникающих в уме, но у тебя они возникают все время. И спонтанно.

– А когда мы начнем?

– Мы начали, когда ты вошел в кабинет, – ответил Мартин, – и сказал, что от лекарств чувствуешь себя подрезанным.

– А теперь я чувствую, что вы за мной следите.

– В некотором роде да, но это потому, что мы с тобой – в одной команде расшифровщиков и стараемся раскрыть одни и те же секреты, чтобы уменьшить твои страдания.

– Как в Блетчли-Парк.

– Да.

– Мы конструируем машину Тюринга, чтобы корабли не тонули.

– Совершенно верно.

– В одной команде со мной не хотел быть никто. Ну, с тех пор, как у меня начались приступы.

– А я хочу, чтобы мы с тобой были в одной команде, – сказал Мартин.

– Я вам не верю, – сказал Себастьян; по его лицу было похоже, что он вот-вот расплачется, но он тупо уставился на ковер и после долгого молчания произнес: – Мама всегда просила меня подрезать вершки и корешки у стручковой фасоли, когда готовила воскресный обед. А сейчас я весь подрезанный из-за клозапина, а еще из-за того, почему я его принимаю. Лекарство и причина неотделимы. Как сиамские близнецы. Брат Дэвида Боуи был шизофреником, а Дэвид Боуи – суперзвезда. Русская рулетка. Если ты конченый человек, значит ты все-таки был кем-то. А я никогда никем не был. Внутри только тонущие коты, которые дерутся в мешке, а мешок кто-то держит так, что уцелеет только один кот, если взберется на самый верх по головам остальных.

Мартин, никак не комментируя, дожидался, когда поток ассоциаций остановится, будто орнитолог, который в полной неподвижности наблюдает за стаей перелетных птиц, направляющейся к берегу. Их нельзя было спугнуть, нельзя было спросить, кто именно держит мешок, еще и потому, что Себастьян сам пока еще этого не знал.

– А ты можешь рассказать мне о своем первом приступе? – спросил Мартин.

– Ага, – сказал Себастьян.

Он встал и улегся на кушетку, все еще прижимая свернутую куртку к животу. Мартин не стал его останавливать, чтобы не прерывать рассказа, хотя и полагал, что Себастьяну лучше сидеть в кресле, а не лежать.

– Впервые это произошло, когда мы с Саймоном баловались травкой. Мы с ним дружили еще с начальной школы, но сейчас видимся всего несколько раз в год. Он навещает меня из жалости, представляется верным другом, но встречи со мной не приносят ему никакой радости. А раньше нас называли «не разлей вода», ну знаете, такое глупое выражение. В общем, мы пошли на Портобелло-роуд, и я вдруг начал слышать мысли прохожих, как будто быстро-быстро ловить радиостанции на шкале приемника, и все эти слова просто взрывались у меня в голове. Я сказал Саймону, что Портобелло-роуд должна называться Порталбелло-роуд, потому что она – портал в другое измерение, а Саймон заржал, потому что решил, что я просто укурился и несу всякую хрень. Ох, извините. – Он оборвал свой рассказ. – Все так сразу накатило, как будто флешбэк. Лучше я пересяду в кресло. На кушетке мне боязно, потому что я не вижу, что вы делаете. А вдруг вы меня пырнете авторучкой в глаз. Или в спину.

– Ничего подобного я не сделаю, – произнес Мартин серьезным тоном.

– Ну да, я вам вроде бы верю. – Себастьян уселся на край кушетки и, раскачиваясь, прижал к себе свернутую куртку. – Вообще-то, я знаю, что все это выдумки, потому что я на таблетках, но ощущение слишком сильное. Иногда все кажется сильнее, особенно если знаешь, что это неправда, потому что на то, чтобы это представить, уходит слишком много сил, если вы понимаете, о чем я.

– Да, понимаю, – ответил Мартин. – По-моему, ты очень внятно это выразил.

– А теперь вы меня умасливаете. Подрезанный и умасленный. Прямо хоть на королевский стол подавай. Мама бы загордилась. – Себастьян пересел в кресло, с какой-то унылой подозрительностью уставился на Мартина и продолжил: – Так вот, я сказал Саймону: «Ты чего, не врубился? Все думают, что за нами наблюдают видеокамеры, и датчики задымленности, и дикторы в телевизорах…» А Саймон ответил: «Ну, долбаные видеокамеры и так за нами наблюдают», а я сказал: «Ага, но на самом деле за нами наблюдают зеркала! Потому что, когда смотришь в зеркало, оно тебя засасывает и ты видишь самого себя, а потом оказываешься в ловушке за стеклом». Саймон разозлился, обозвал меня параноиком и мудаком, сказал, что я ему весь мозг вынес, и ушел. Бросил меня одного. – Внезапно Себастьян рассердился. – И вот что я при этом почувствовал, а, доктор Всезнайка? Кто здесь долбаный специалист? Мой так называемый лучший друг бросил меня одного, в толпе, а у меня первый приступ, поэтому я чувствовал себя покинутым, вот. Долболом.

– Мы не знаем, что ты чувствуешь, пока ты нам этого не скажешь, – невозмутимо произнес Мартин. – Ты мог испытывать огорчение, страх, злость, равнодушие или облегчение.

– Вот-вот, я и испытал облегчение. – Теперь Себастьяну хотелось со всем соглашаться. – Я решил, что если он не понимает, то мне без него даже лучше. Он мне только мешал осознать что-то очень важное и глубокое.

– Про зеркало? – спросил Мартин.

– Ага. Я понял, что все небо – это зеркало, огромное зеркало, как серебряная крышка на блюде, чтобы мы не остывали, пока Смерть нас не сожрет. Я знал, что только я еще не попал под его власть, поэтому я сосредоточился и послал синий луч изо лба в небо, чтобы оно разбилось, а зеркало послало в меня желтый луч с неба, и этот желтый луч стал вталкивать синий луч обратно мне в голову, чтобы ее расплавить. Я сопротивлялся изо всех сил и в конце концов разбил небо, и осколки зеркала рассыпались по всему Лондону. Такой красоты я в жизни не видел! И все зеркала в городе почернели, и я всех освободил.

– Наверное, ты чувствовал себя очень могущественным, – сказал Мартин.

– Ага, – ответил Себастьян. – Очень классное чувство, но в то же время мне стало очень страшно. Я знал, что небо взбесилось и попытается мне отомстить. Тут как раз подошли два полицейских и хотели меня арестовать, сказали, что я буяню в общественном месте, потому что когда я боролся с небом, то орал и швырял в него одеждой, пока не остался голышом, но тогда я этого не заметил. Я попытался убежать, но они меня поймали, вывернули мне руки, запихнули в машину и отвезли в отделение полиции, а я вопил в окно, чтобы предупредить людей, что осколки неба летят наверх и снова склеиваются в купол. Тогда меня первый раз и отправили в лечебницу. Там мне давали таблетки, желтые, но я понял, откуда они, и отказался их принимать. В конце концов мне начали делать уколы, раз в две недели, а потом сказали, что я могу вернуться домой, к родителям, в так называемый домашний уход. Только я ненавижу жить с родителями, а они ненавидят жить со мной, поэтому это не очень подходящее название.

– А какое название подходящее? – спросил Мартин.

– «Кот в шляпе»[12] подходит больше, – сказал Себастьян.

– Или кот в мешке.

Себастьян уставился на Мартина.

– Я понимаю, что вы делаете, – сказал он. – Я понимаю, что вы делаете, но это просто мертвые слова, вот как «шизофрения». Врачи говорят, что у меня «шизофрения», но это просто слово. Оно не значит, что они что-то понимают. Говорят, что это генетическое, или из-за химического дисбаланса, или из-за травки или там спидов, но они же не знают, что это, что это такое на самом деле…

Себастьян застопорился в своих попытках выразить словами беспомощность языка.

– Здесь нас интересует только одно, – сказал Мартин, – а именно то, что чувствуешь ты сам, то есть как ты это ощущаешь, твои личные переживания. И чем лучше мы это поймем, тем меньше ты будешь страдать.

– Таблетки принимать тяжело, потому что из-за них я набираю вес и меня все время клонит в сон, – объяснил Себастьян, – а тот день был самым важным днем моей жизни, самым живым, а теперь, когда я перестаю принимать таблетки, все не так, как тогда. Все становится сумбурным и страшным, наверное, потому, что клозапин отнимает у меня силы. Запинай меня в клетку, запинай меня в угол, запинай пинками. Я называю клозапин Волшебником страны Озапин, потому что, когда приходишь туда, там все фальшивое, как Волшебник страны Оз. Просто обман и фокусы. Он тебя не вылечивает, а только обманывает и делает все фальшивым.

– Что ж, если ты согласишься, то мы попробуем разобраться, правда ли это, – предложил Мартин.

– Ага, это будет самый лучший фокус, – сказал Себастьян, как ребенок, создающий бесконечный регресс, задавая вопрос «почему» на каждый полученный ответ. – Те, кто говорит мне про правду, всегда стараются доказать, что у меня «глюки», поэтому их «правда» – это такой фокус, чтобы украсть у меня мою правду: я знаю, что разбил небо.

– Правда не может быть ложью, – возразил Мартин. – Эта позиция несостоятельна, и подобная логика порождает слово «глюки», но здесь нас не интересует подобная логика. Нас интересует символическая правда, которая помогает примирить все эти противоречия. Правда заключается в том, что именно в тот момент ты чувствовал: надо разбить небо, чтобы спасти себя и все остальное человечество, но правда и в том, что этот символический поступок был порожден предыдущими чувствами и ощущениями. Здесь мы не станем развенчивать твои «глюки», а постараемся понять твой символический язык и твою систему образов. Твой разум – это не широкая спокойная река, вьющаяся по равнинам, которая видна всем из окна самолета, а бурный горный поток, который скрывается под землей, а потом вырывается из склона в самом неожиданном месте, но это не значит, что его русло невозможно отследить и понять, почему он иногда уходит под землю, а потом опять появляется.

– Горный поток… – удовлетворенно повторил Себастьян. – Значит, я могу остаться?

– На сегодня наша беседа подошла к концу, но, по-моему, начало было очень плодотворным.

– А теперь, значит, пошел вон отсюда, – взволнованно и огорченно сказал Себастьян. – Ты – горный поток, вот и все, проваливай.

– Я тебя не гоню, – твердо возразил Мартин. – Наша беседа прошла очень успешно, поэтому тебе хочется ее продолжить, и мы ее обязательно продолжим, через неделю, в то же самое время.

– Через неделю? – в отчаянии повторил Себастьян. – А что я буду целую неделю делать со всеми этими мыслями?

Мартин быстро принял решение.

– Послушай, Себастьян, я понимаю, что для тебя это очень важно. Я очень хочу тебе помочь. Обычно я принимаю пациентов в другой клинике. Одна из моих пациенток как раз закончила курс анализа, поэтому у меня появилось окно по пятницам, без двадцати двенадцать, и я готов предложить его тебе. Так что у нас будет две встречи в неделю, и встречаться мы будем не здесь, а в другой клинике.

– Ага, значит, у вас была карта в рукаве, – сказал Себастьян. – Заныканная сигаретка. И со мной вы делиться не собирались.

– Окно появилось как раз на этой неделе, и мне лишь сейчас пришло в голову, что это время можно отдать тебе. Разумеется, бесплатно. В общем, подумай, хочешь ли ты этого.

– Хочу, – быстро сказал Себастьян. – А думать не хочу.

– Вот и славно. – Мартин улыбнулся и встал. – Тогда до встречи в пятницу, без двадцати двенадцать. Вот адрес.

Он взял визитную карточку с письменного стола и вручил ее Себастьяну.

Себастьян попрощался и, не оборачиваясь, замер на пороге.

– По-моему, вы добрый, – пробормотал он и вышел, не оглядываясь и не закрыв за собой дверь.

10

Завершив работу над книгой, Оливия чувствовала себя как в отпуске и теперь, впервые за долгое время, могла неторопливо и вдумчиво заняться выбором интересующих ее научно-исследовательских проектов. Она растянулась на кровати в своей спальне родительского особняка, а рядом на покрывале лежал раскрытый томик Салли Сэйтл «Нейромания»[13]. Она уже прочла его до половины, но решила отвлечься. Отвыкнув от экстравагантной роскоши ничегонеделания, Оливия разглядывала хорошо знакомые очертания крон, крыш и окон, на которые смотрела всю сознательную жизнь, в любое время года, из года в год. Сейчас последние осенние листья еще цеплялись за влажные ветви, а в окнах напротив зажигались огоньки.

Дом дышал покоем. Отчасти потому, что стоял на тихой улочке и за стеной не было шумных соседей; отчасти потому, что встревоженные пациенты приходили сюда, чтобы обрести покой в беседах с одним из родителей Оливии; но, на ее собственный взгляд, потому, что это был прекрасный семейный очаг. В ее самых первых воспоминаниях дом был местом, где была она, а когда ее родители умрут, то дом станет местом, где ее больше не будет, потому что ни она, ни Чарли не смогут содержать огромный особняк. Дом был идеален именно для их семьи из четырех человек, что придавало ему совершенную длительность и реалистичную непостоянность. В нем не было ни финансовой или сентиментальной обузы родового гнезда, ни необузданности внезапного подъема, раздела или упадка. До тех пор пока что-то не ломалось окончательно, ни Мартин, ни Лиззи не могли заставить себя заняться ремонтом. Дом был местом работы и радушного гостеприимства, но более всего домашним очагом семьи, почти родной для Оливии, которая к тому же подозревала, что именно поэтому привязана к нему больше всех.

Сегодня Люси делали фМРТ, чтобы узнать, операбельна ли опухоль. Во вчерашнем телефонном разговоре Люси так торопливо и настойчиво описывала, что с ней происходит, что Оливия ощутила болезненную неловкость. Люси никогда прежде не испытывала подобного страха. В общем-то, он был неудивителен, но позволял увидеть еще одну грань ее личности, посвященную исключительно борьбе со страхом. По рекомендации Эша Оливия начала читать «Нейроманию», отчасти для того, чтобы со знанием дела пытаться успокоить Люси, но еще и потому, что в последнее время заинтересовалась нейробиологией, яркие образы которой затмили двойную спираль ДНК и стали новой эмблемой неотразимой силы науки, раскрывающей тайны природы. И все же в статусе этих двух научных эмблем существовали значительные различия: в то время как структура ДНК представляла собой две спирали, скрученные в противоположном направлении и горизонтально скрепленные парами нуклеотидов, еще ни одному нейрохирургу не удалось без внушительной дозы псилоцибина вскрыть череп пациента и увидеть сияющее многоцветное изображение, генерируемое при функциональном нейровизуальном обследовании, часто воспроизводимое на обложках журналов и демонстрируемое на слайдах при чтении лекций на любую тему, от онкологии до импульсивного потребительского поведения. Поп-артовские картинки мозга придают наукообразия разговорам о насилии или о рекламе, о бессознательном восприятии или о политических пристрастиях, о болезни Альцгеймера или о сексуальном возбуждении. Эти образы получили такое широкое распространение, что вскоре студенты начнут требовать, чтобы ими сопровождали лекции о творчестве Джейн Остин, как требуют кетчупа, горчицы или майонеза в ларьке с хот-догами. Какая часть мозга озаряется, когда читатель впервые сталкивается с мистером Дарси и его одиозной гордыней? Допустимо ли, чтобы литературные критики игнорировали то, что происходит в миндалевидном теле читательского мозга, когда Элизабет Беннет отвергает его предложение руки и сердца? Любое исследование, если оно желает серьезно себя зарекомендовать, должно настоятельно нуждаться в нейровизуализации, такова общепризнанная истина[14].

Но каков же истинный статус этих ярких разноцветных снимков? Если не считать ценной информации об анатомическом строении, восторг, вызванный наглядными образами мозга, дал толчок к непомерно преувеличенным предположениям о его работе, точнее, о том, что происходит в мозгу за определенным пределом сложности. Динамически замерялся контраст, зависящий от степени насыщения крови кислородом (BOLD-сигнал), и снимки отражали местную активность, основанную на статистических различиях BOLD-сигналов. Вот и все. А резолюция этих компьютерных моделей зависела от вокселей – трехмерного эквивалента пикселей. С человеческой точки зрения, воксель был крошечным, но с точки зрения нейрона выглядел лесом, где можно было невозбранно скрываться, а вовсе не тем уровнем, на котором можно представить синапсы, дендриты, аксоны и электрохимическую активность, не говоря уже о том, чтобы доказывать причины сложных психологических состояний. Для Люси, разумеется, важно было определить местоположение и размер опухоли. Было ясно, что эти снимки раскрывают кое-что о самом мозге, но далеко не ясно, в какой мере они способны раскрыть хоть что-то о разуме и личности. Мало того что мозг – это не разум, изображение мозга – это вовсе не мозг.

Размышления Оливии о нейровизуализации начались после того, как эта проблема неожиданно ворвалась в жизнь Люси, и совпали по времени с разговорами на ту же тему, которые вел отец Оливии, все еще возмущенный неадекватностью книги «Шизофрения: краткое введение», отрывки из которой он зачитывал в тот день, когда Люси рассказала Каррам о своем диагнозе.

– В книге приводятся всевозможные примеры энцефалосцинтограмм, – жаловался Мартин, – якобы «связанных» с галлюцинациями, то есть эти участки мозга якобы «вспыхивают», когда у пациента галлюцинация, а еще содержатся заявления, что размер миндалевидного тела и гиппокампа у пациентов с шизофреническими расстройствами, «как правило», меньше обычного. Те, кто верит в эту высокотехнологичную френологию, – настоящие безумцы, которые совершенно не стремятся к выздоровлению, в отличие от пациентов, чей мозг они сканируют. Да, конечно, вполне справедливо усомниться в том, что женщины страдают «завистью к пенису», но, к сожалению, «зависть к физике» действительно существует: попытка создать машину, которая сможет изъять психологические ощущения из психического заболевания. Это полный абсурд!

– И генетические корреляции шизофрении тоже неубедительны, – заметила Оливия.

– Ох, каких только корреляций не напридумывали! – вздохнул Мартин. – У кошек есть такой паразит, Toxoplasma gondii, который чаще встречается у людей с биполярными и шизофреническими расстройствами, чем в контрольных группах испытуемых. Некоторые даже считают, что Блейк написал «Тигра» из-за того, что страдал токсоплазмозом, которым заразился от своего кота.

– Да неужели? – удивилась Оливия. – Странно, что у нас так мало поэтов-провидцев, принимая во внимание то, сколько в стране домашних кошек.

– Может, нам с тобой надо совместно написать статью про роль кошек, генов, энцефалосцинтограмм и психотерапии в диагностике и лечении шизофрении, – сказал Мартин. – Я дам примеры клинических случаев, а ты рассмотришь генетику и нейровизуализацию.

– Нет, погоди, – запротестовала Оливия. – Я в отпуске. И вообще, нейровизуализация – не моя область. Обратись к Эшу, приятелю Люси. Он не только врач, но и нейробиолог.

– Превосходно! – воскликнул Мартин. – Новый проект! Шизофреники в сто раз чаще обычных людей совершают самоубийства. Если в этом виноваты гены, то почему серп естественного отбора не уничтожил эту нежелательную черту?

– Ну, искренние приверженцы подобных взглядов скажут, что множество слабых корреляций уцелело именно потому, что наш герой, Естественный Отбор, уничтожил основных виновников.

– То есть, если верить им, – сказал Мартин, – шизофрения когда-то была более генетическим заболеванием, чем сейчас, а теперь, когда она встречается чаще, то все равно остается генетическим заболеванием. Просто поразительно!

Оливия попрощалась с отцом, заявив, что пока не готова к участию в проекте, хотя мысль о совместных исследованиях была соблазнительна после длительной работы в одиночестве. Оливия задумалась, с чего бы начать. В ее книге шизофрения упоминалась в одном небольшом абзаце, где говорилось, что сто двадцать восемь генов в ста восьми локусах связаны с «затяжным психозом» и что большинство вариантов также ассоциируются с биполярным расстройством, синдромом дефицита внимания и аутизмом. В редком случае синдрома Ди Джорджи – делеции центрального участка длинного плеча хромосомы 22 (22q11.2) – наблюдаются сто восемь клинических ассоциаций, одна из которых – шизофрения. Вся эта широкая россыпь крохотных неоднозначных факторов, даже сметенная воедино, в горстку тончайшей пыли, указывала лишь на скудный набор генетических различий между пациентами с шизофреническими расстройствами и контрольной группой испытуемых. Тем не менее, невзирая на отцовский энтузиазм, Оливия не собиралась немедленно соглашаться на совместное написание статьи.

Она шла к Люси, в апартаменты Хантера, поэтому не стала совершать особых приготовлений к выходу. Больше всего ей нужна была чашка крепкого кофе, чтобы предотвратить вялость, надвигающуюся головную боль и смутное отчаяние, которые атаковали лишенное кофеина тело каждые четыре-пять часов. Может, необходимо устроить плановое отвыкание в Ивовом коттедже, чтобы Фрэнсис поил ее сначала черным, потом зеленым, а потом белым чаем, а она бы потела, металась и лепетала что-то невнятное, привязанная к кровати в запертой спальне.

Оливия налила кофе в гигантскую кружку и вышла из кухни в гостиную, где сидел Мартин в удобном старом кресле с продавленными пружинами, которое она хотела занять сама. Он был в одном из трех серых костюмов, в которых обычно вел прием, в джемпере и вязаном шерстяном галстуке. Одежда, подобранная не ради элегантности, а с точки зрения психологии, внушала пациентам, что перед ними – профессионал, человек солидный, в возрасте, который совершенно не намерен выражать себя своей манерой одеваться. Ему интереснее слушать рассказы пациентов, а не рассказывать о себе. Оливия, прекрасно знакомая с отцовским гардеробом, всегда поражалась продуманной нейтральности его рабочего наряда. Наверное, шпионов учат одеваться так же неприметно, чтобы их никто не запомнил.

– Привет, папа! – Она уселась на диван напротив.

– Как ты, родная?

– Лентяйничаю, – ответила Оливия. – Собираюсь навестить Люси.

– Ох, милая Люси… Как она себя чувствует?

– Узнаем после ужина, – вздохнула Оливия. – Держится храбро, но храбрость нужна, только если тебе страшно, а ей, разумеется, страшно.

– Да, конечно, – кивнул Мартин. – Даже у стоицизма есть пределы. По-моему, встреча с тобой ее поддержит.

– Надеюсь. – Оливия отпила кофе. – К счастью, ее отношения с боссом улучшились.

– Это хорошо, – сказал Мартин и, помолчав, добавил: – Я тут обдумываю нашу совместную статью.

– Я в отпуске! – напомнила Оливия.

– Будем работать в отпускном режиме, – заверил ее Мартин. – Я буду принимать пациентов, проведу кое-какие исследования и подберу клинические случаи.

– Ах да, разрозненные клинические случаи, – добродушно поддела его Оливия.

– А что такое теория, если не особо солидный набор разрозненных утверждений? И что такое факт, если не особо солидная теория?

– К счастью, я не успею ответить на эти вопросы, потому что иначе опоздаю к ужину.

Она встала и поцеловала отца в лоб.

– Хорошего вечера, родная, – сказал он. – Передай от меня привет Люси.

– Обязательно.

11

В Калифорнию Хантер вернулся, испытывая периферальные галлюцинации – не полную оккупацию визуального поля, а постоянное мелькание смутно знакомых образов на краю зрения. Тени верблюдов и убийц с топорами, выхватываемые на склонах и камнях фарами автомобиля, в котором Рауль вез Хантера из Кармела в «Апокалипсис сегодня», тревожили не так сильно, как невозможная мышка, которая только что шмыгнула по пустому сиденью рядом с Хантером и исчезла, едва он повернулся, чтобы взглянуть на нее. Он побывал в Нью-Йорке, Оксфорде, Лондоне, Ассизи, Париже и снова Лондоне и Нью-Йорке и сейчас, всего десять дней спустя, вернулся на Западное побережье США. Он поддерживал свои силы таблетками не только из-за многочисленных встреч, решений, часовых поясов и приобретений, а еще и потому, что приходилось быть то дружелюбным, то напористым, в зависимости от ситуации, а сон то и дело откладывался на потом. Тело, истерзанное лекарствами, раз за разом не выдерживало, и каждый следующий крах становился все хуже. В полете из Нью-Йорка он чувствовал себя так, будто громила-мафиози выбросил его из вертолета в кишащую крысами мусорную свалку, на осколки разбитой посуды и искореженный металл, смягченные лишь необеззараженными больничными отходами и вонючими подгузниками. Он был готов на все, что угодно, лишь бы как-то отделаться от этого чувства. Поскольку мириться с любым разочарованием он не терпел, то сдуру решил принять еще одну таблетку. Разумеется, теперь за это пришлось расплачиваться, причем не только галлюцинаторными шмыгающими мышами, но и ордой варварских мыслей, ворвавшихся в незащищенные ворота его редактора-рассудка и превращавших даже самые основные понятия в нечто невнятное и угрожающее.

Поездка по Первой магистрали вызывала в памяти ощущение подступающей катастрофы в движении, которое Хантер впервые испытал в четырнадцать лет на заднем сиденье отцовской машины, возвращаясь в Лондон воскресным вечером. Он вполуха слушал, как его нелепые тупые предки обсуждают светские сплетни и результаты ужасно скучного уик-энда, проведенного в английском особняке, где гуляли сквозняки, половина комнат была заперта, а в остальных собрались до карикатурности пафосные типы, из-за которых ему пришлось пропустить клевую тусовку в Камден-Локе с приятелями из Вестминстерской школы. В те дни движение на английских шоссе часто ограничивалось одной полосой, так что быстрее было бы добираться до Лондона пешком, но в тот раз из-за какого-то просчета Министерства транспорта Великобритании действовали все три полосы, и машина мчалась сквозь дождь на предельно допустимой скорости. Как тот, кто сосредотачивается на одном инструменте в оркестре, Хантер отключил отупляющий родительский разбор полетов и вслушался в клейкий звук шин на мокром асфальте. Посреди этого самовнушенного саундтрека Хантера внезапно ошеломил парадокс: его неподвижное тело покоилось на заднем сиденье, в то время как автомобиль несся по дороге на скорости девяносто миль в час. Что происходило? Он сдвинул руку противоположно направлению движения и задумался, замедляет ли он путешествие, но в конце концов решил, что рука не путешествует отдельно от его тела, а точнее, отдельно от самой себя. Все было в покое относительно самого себя: его тело, автомобиль, Земля, Солнце, движение обуславливалось лишь их отношением к чему-либо еще – его тела к машине, машины к Земле, Земли к Солнцу и, разумеется, наоборот, в отношении ко всем остальным объектам. Его тело, изолированное от любых опорных ориентиров, всегда находилось там, где оно есть, не важно, прыгает он с обрыва, сидит в самолете или умер. С другой стороны, все находилось в движении: волны катились, кровь циркулировала, частицы отбрасывались или притягивались под действием той или иной силы, планеты вращались, звезды взрывались, галактика Андромеды мчалась к Млечному Пути на скорости четверть миллиона миль в час, но с другой стороны, все было в покое относительно себя, просто было там, где оно есть. Эти два противоположных образа словно бы душили его, вдавив большие пальцы в горло.

– Остановите машину! – завопил он.

– Простите, мистер Стерлинг, вы хотите сделать остановку? – спросил Рауль.

– Нет-нет, извини, Рауль, я просто кое-что вспомнил.

– Ничего страшного, мистер Стерлинг, – облегченно выдохнул Рауль, обрадованный тем, что не нужно останавливаться у обрыва на крутом повороте.

После долгих возражений родителей и настойчивых криков Хантера отец все-таки съехал на обочину, выпустил сына из машины, и тот начал расхаживать вдоль дорожного полотна, в непосредственной близости от мчащихся автомобилей, пытаясь хоть как-то развеять свои сомнения, преодолевая пространство своей собственной движущей силой, но, в конце концов успокоившись и вернувшись в машину, он понял, что все это бесполезно и что в корнях его панических страхов притаилось нечто неразрешенное, которое с тех пор он старался не замечать. А сейчас Хантер снова его ощутил: воспоминание было таким ярким, что вызвало ту же тревогу, которую он испытал на старом британском шоссе тридцать четыре года назад. И даже хуже. С тех пор он много чего узнал о науке, особенно от Сола и других своих консультантов, с которыми вот уже два года совершал приобретения для «Дигитаса», но это так и не избавило его от глубоко укоренившихся сомнений, поскольку они становились тем сильнее, чем больше знаний у него появлялось. Разрядить напряжение могла лишь концепция абсолютного движения, движения безотносительно чего-либо. Но такое движение существовало исключительно в абсолютном пространстве, в вакууме, содержащем нематериальную сетку математических координат. А как его измерить, если не тем самым, что он пытался измерить изначально: движением единственной частицы, неподвластной каким-либо силам, – поскольку, к примеру, сила притяжения потребует еще одного физического объекта – от одной координаты к другой, по сетке координат, в свою очередь измеряемой движением, поскольку она существовала лишь в том случае, когда протягивалась как минимум в двух направлениях? Господи, отдохнуть бы.

Эта поездка совершенно вынесла ему мозг, зато пошла на пользу бизнесу. Сол, отбившись от конкурентов, приобрел новую бронекерамику у запатентовавшего ее французского изобретателя. Защитный костюм из нее был не только прочнее и легче других, с прозрачным лицевым щитком из того же материала, но и был создан по образцу змеиной кожи – перекрывавшие друг друга чешуйки обеспечивали полную свободу движений. Встроенные фильтры предохраняли от химического и биологического оружия. В таком костюме можно было умереть только от разрыва сердца, инсульта, аневризмы, хронического заболевания или полного отказа всех систем.

В Ассизи тоже все было великолепно. Хантера не особо интересовали нищета, целомудрие и послушание; на самом деле о целомудрии он совершенно не задумывался, особенно если дело касалось Люси, которая его все больше очаровывала. Как бы то ни было, несмотря на его презрительное отношение к этим трем фальшивым добродетелям, он понимал, что католики, закрытый рынок с 1,2 миллиарда потребителей, с восторгом воспримут паломничество в Ассизи. Святой Франциск Ассизский не только считался покровителем Италии с 1939 года, трудного года для начала трудной работы, но и был мировым образцом аутентичности и исключительности, католиком, который желал быть христианином: не политиком, не убийцей, не педофилом или коллекционером, а христианином. Очень мощный посыл. А вот блаженный фра Доменико, францисканский отшельник, живущий в хижине среди лесов, окружающих древний скит святого Франциска, с точки зрения логистики представлял головную боль, а вдобавок дал обет молчания, поэтому команде Сола пришлось тащить сканнер, генератор и прочее специализированное оборудование по лесным тропам на крутых горных склонах, чтобы добраться до его долбаной лачуги. Если кто-то еще и сомневается, что смиренность – самая большая наглость, то пусть навестят блаженного фра Доминико. Правда, когда его наконец просканировали, то оказалось, что он – настоящее Эльдорадо данных, которые выведут «Гениальную мысль» на качественно новый уровень. «БФД», как называли его в команде, отшельничал вот уже тридцать лет, а над дверью его хижины красовалась цитата из Антония Падуанского, которая в переводе означала: «Размышления драгоценнее любых трудов, и ничто желаемое с ними не сравнится». Отца Гвидо, добродушного аббата, возглавлявшего общину францисканских отшельников, в конце концов удалось убедить, что для вящей славы Господней совершенно необходимо, чтобы БФД согласился потратить час на сканирование, дабы явить восторженной пастве церебральную стигмату своей феноменальной аскетической дисциплины. Полученные сканы всех ошеломили: речевые зоны в мозгу БФД работали с повышенной активностью. Проводящие пути нервной системы, соединяющие зону акустического восприятия с лобной долей, выглядели как Янцзы и Ганг в половодье.

– Вы только поглядите на эту среднюю лобную извилину! – восторгался Сол.

Некоторые наверняка решили бы, что бедняга, молчавший в одиночестве тридцать лет, все время разговаривал сам с собой или что переход от соломенного тюфяка в убогой хижине к грохочущему сканеру вызвал в нем приступ неудержимого страха и БФД безмолвно вопил, чтобы не нарушить свой обет, но отец Гвидо, заметив, что отшельник с благостной улыбкой погрузился в ад клаустрофобного устройства, предложил другое объяснение, то самое, которое вскоре украсит рекламные брошюры «Святой главы», версии «Шлемов счастья», предназначенной для католического рынка.

– Все очень просто, – с провинциальным итальянским акцентом произнес очкастый аббат. – Обычные люди говорят друг с другом по пять, а то и по десять часов в день и все о повседневных мелочах, но Доменико, посвятивший всю жизнь молитве, двадцать четыре часа в сутки беседует с Господом о самых глубоких проблемах вселенной. Он молится даже во сне! Вот научное доказательство поистине чудесного уровня духовного совершенства.

– Невероятно! – воскликнул Сол. – Его дофаминергические нервные пути просто гудят! Вперед, крошка! А прилежащее ядро каждые несколько секунд награждает его олимпийской золотой медалью. Если нам удастся воспроизвести петлю транскраниальной стимуляции этих областей, – он восторженно взмахнул рукой, обводя и полихромное изображение на экране, и лесистые склоны, – то мы осчастливим наших клиентов!

С тем же восторгом Сол отнесся к предложению Хантера приобрести оксфордское виртуальное приложение. Он сразу понял, что оно предоставит нарративную арку для следующего поколения потребителей «Гениальной мысли», которым захочется не просто блаженства, но и духовных и умственных развлечений: побродить в терновом венце по улюлюкающим улицам; посидеть под раскидистым деревом Бодхи в Бодх-Гая; слиться с оранжевой толпой, следующей за колесницами, влекущими статую слоноголового Ганеши, увитую венками ноготков; узреть стервятников, кружащих над зороастрийскими башнями молчания, и все прочее. «Многообразие религиозного опыта»[15], заключенное в линейке «Шлемов счастья».

Слава богу, он почти дома. Хантер увидел огни и очертания особняка на вершине холма и с огромным облегчением представил, как растворится во сне в собственной постели после роскошного, но утомительного десятидневного бродяжничества. Нью-йоркские и лондонские апартаменты он не воспринимал как дом; домом был «Апокалипсис сегодня». Приехав домой, он улизнул от заботливой прислуги в кабинет, в свое святилище: гостиная красного лака, без окон, по соседству с его личными апартаментами, которые занимали половину первого этажа, выходящую на Тихий океан. Снотворное Хантер запил бурбоном, потом плеснул себе еще, поставил стакан на низенький столик матовой стали, откинулся на мягкую бирюзовую кожу дивана в стиле ар-деко, картинно надул щеки, давая себе понять, что достиг цели, хотя так и не смог избавиться от ощущения приближавшегося безумия. Он собирался поговорить с Джейд, пока не подействовало снотворное, но вместо этого уставился на сияющую поверхность золотистой ширмы перед ним: великолепная японская картина шестнадцатого века изображала корявую сосновую ветку на краю утеса; извилистая кора и темная хвоя тянулись к сусально-золоченому ущелью неведомой глубины. Напротив этого шедевра Хасэгавы Тохаку висел экран точно таких же размеров, на котором созданная компьютерным художником анимированная версия знаменитой волны Хокусаи медленно вздымалась и разбивалась за пятьдесят минут. Когда Хантер был в Калифорнии, то поудобнее устраивался на втором диване, напротив того, на котором сейчас сидел, и включал видео Хокусаи так, чтобы цикл заканчивался в то же время, что и ежедневная видеоконференция с двумя его нью-йоркскими психотерапевтами.

Несмотря на напряженную тишину и на терапевтические ассоциации этого защищенного, нарочитого и подчиненного места, не говоря уже о расслабляющем действии бурбона, разум Хантера все еще лихорадочно метался и разваливался под давлением недостатка сна. Вот если бы в спальне его ждала Люси, обнаженная, свернувшись клубочком в его постели, то, может быть, он бы и успокоился. Он не только ощущал к ней сильное влечение, но и с самого начала был впечатлен ее энергичным, напористым умом, с того самого поразительно искреннего ужина в Лондоне, когда с Хантера внезапно слетела его агрессивная личина, а Люси непринужденно рассказала ему историю своей жизни и ему ужасно захотелось окружить ее заботой. Свойственная Люси смесь силы и слабости вызвала в нем странную нежность; ничего подобного он прежде не ощущал и даже не думал, что способен на такое. Будь Люси сильнее, он стал бы задиристым, будь она слабее, то быстро бы ему наскучила. Обычно, ощутив первые признаки смутного сочувствия, Хантер обращался к своей чековой книжке, но это новое чувство с непривычным упорством обосновалось у него в сердце, и Хантер, освободивший место для мысли о том, чтобы окружить Люси заботой, теперь испытывал странное желание, чтобы она сама окружила его заботой, именно сейчас, когда он был так слаб. Почему ее здесь нет? Он умрет, если не сможет ею обладать, – хотя, по правде сказать, он все равно умрет, даже если не сможет ею обладать.

Факт оставался фактом: сейчас Люси в спальне не было и разбушевавшийся ум заставлял Хантера, якобы пребывавшего в полной безопасности, больше обычного ощущать первозданную угрозу, исходящую от окружающей обстановки. В дополнение к непостижимости движения, терзавшей его в машине, сейчас, в покое, его преследовала непостижимость пространства. Когда предмет, вот как столик матовой стали перед ним, занимал место в пространстве, аннигилировалось ли пространство плотностью массы? Или это просто было плотное пространство? Или это было смятое пространство, подобно тому, как массивные предметы сминают ткань пространства-времени? Чем массивнее предмет, тем глубже оставляемая им вмятина, которая в конце концов превращается в черную дыру и втягивает все в себя. Но ведь всем известно, что сама по себе масса состоит из пространства. Если представить, что ядро атома размером со стеклянный шарик, то в этом масштабе электрон был бы размером с толщину человеческого волоса в двух милях от шарика, но, должно быть, материя несокращаемо плотна, во всяком случае в самом ядре, и что же тогда происходит там с пространством? Если материя устраняет пространство, занимая его, то возрождается ли пространство, когда убирают материю? То есть пространство появляется и исчезает в зависимости от того, занимает и высвобождает ли его материя? Он ткнул пальцем в имя «Сол» на экране телефона, но звонок ушел в голосовую почту.

– Привет, Сол, я знаю, что уже очень поздно, но я тут волнуюсь и хочу, чтобы ты мне кое-что объяснил. Вот, например, мы думаем, что дом – это стены и крыша, – зачастил Хантер, – но мы живем в пространстве, ограниченном стенами и крышей, у меня есть скульптура Рейчел Уайтред, она делает слепки пространства и удаляет вместилища, в общем, играет со всем этим, а вот у Тохаку в моем кабинете сосновая ветка как ближняя стена дома, а затянутые тучами горные вершины вдали как сломанный парапет, отмечающий внешний край, а между ними пустое пространство, которое и есть истинный субъект картины. В общем, если не забираться в дебри искусства, оставаясь в физике, но не углубляясь в квантовый вакуум, хотя в нем такие возможности, или в крышесносную нелокальность, или, там, неизвестное местоположение частицы, или лептоны и всю эту субатомарную хрень, или нейтрино, которые пронзают Землю с полным безразличием к полям, зарядам или плотности, ля-ля-ля, так вот, если не заморачиваться всем тем и сосредоточиться на этом… – Хантер наклонился вперед и, поднеся телефон к кулаку, стукнул по стальной столешнице. – Скажи мне, какова связь между материей и пространством! Вот это твердое тело, Сол? Перезвони мне! Дай мне ясный ответ, потому что если у физики нет ясности об основных концепциях, которыми она оперирует, то, может, мне следует… Ну то есть ладно, если в обычных обстоятельствах можно рассматривать сильно связанную атомарную решетку как твердое тело, обладающее длительностью и непроницаемостью: сталь может внедриться в пространство, но не наоборот, так ведь? Короче, я хочу знать, мне просто необходимо узнать следующее: когда ко мне в гостиную поставили стальной стол, куда делось пространство, которое занимало пространство, где сейчас стоит стол. То есть… – Хантер осекся. – Сол! Сол?! У меня судороги! Со мной такое иногда бывает. Сол! Да что за херня? Сол!!!

Хантер ощутил, как свело мышцы в руках, плечах и груди. Последняя таблетка в самолете, возможно, и свидетельствовала о его инфантильности, но сейчас, когда подступила смерть, он наконец-то все-все-все осознал, и честно-пречестно раскаялся, и пообещал, что если выживет, то больше никогда-никогда такого не сделает. Вот же ж хрень! В его планы это не входило. Рауль привык избавляться от пустых бутылок и всяких следов преступного использования наркотиков, и ему за это щедро платили, но его лояльность и конфиденциальность вряд ли распространятся на сокрытие трупа. Хантер завалился на бок, к своему пиджаку, воображая жуткие газетные заголовки: «Апокалипсис в „Апокалипсисе сегодня“. Верный дворецкий, Рауль Домингес, заявил: „Сеньор Стерлинг, мир его праху, был великим человеком, но, если честно, западал на наркоту, как свинья на помои“».

Хантер заставил застывшие мышцы руки потянуться к пиджаку. Ладонь, которую периодически сводило в когтистую лапу, наконец-то пробралась в нагрудный карман. Грудь сжало сильнее, боль поднялась по левой руке, и Хантер понял, что сейчас с ним случится давно заслуженный сердечный приступ. Последним отчаянным движением он высвободил из кармана коробочку с таблетками и с огромным трудом нажал крошечную кнопку сбоку. Среди высыпавшихся разноцветных таблеток были две круглые розовые, самые нужные – сильные бета-блокеры, которые, возможно, помогут расслабить мышцы и снизить кровяное давление. Как правило, одной таблетки было достаточно для интервью в телестудии с враждебно настроенным ведущим, обвиняющим его в преступлениях против человечности, но в данной катастрофической ситуации Хантер запихнул в рот обе таблетки и хорошенько разжевал, чтобы ускорить их действие. Потом он лежал неподвижно, лихорадочно заключая сделки с Судьбой, чтобы выторговать себе жизнь. Надо сказать Джейд, чтобы отменила все встречи и зарезервировала ему апартаменты на ранчо «Нуова Вита». Все, больше никаких таблеток и никакого кокаина – во всяком случае, никаких стимулянтов; нормальный сон – это выдумки, в которые Хантер отказывался верить, – ну и после выписки исключительно травяные чаи и свежевыжатые фруктовые соки, а спиртное только по праздникам.

Спустя полчаса, кое-как уверившись, что немедленная смерть ему не грозит, Хантер сел и допил вторую порцию бурбона. Жаль, что Сол не взял трубку. У Хантера накопились вопросы о материи и пространстве, на которые было необходимо получить ответ того, кто знает, о чем говорит. Например, подумал Хантер, даже сейчас не в состоянии полностью избавиться от своих негативных предположений, до Большого взрыва никакого пространства не существовало, и во что же тогда расширилась эта самая сверхгорячая сингулярность? Расширяясь, она образовывала пространство посредством движения материи, она возникла, обладая границей, которая находилась не в том месте, в котором зародилась: будучи относительной. А, вот что! Надо позвонить Люси. Она обязательно поможет. В Великобритании рабочий день в разгаре, а вдобавок это великолепный предлог, чтобы поговорить с прелестной Люси.

Ее телефон, как и телефон Сола, немедленно переключился на голосовую почту.

– Сволочи! – выкрикнул Хантер, сбрасывая звонок, не совсем понимая, выкрикнул он это до или после того, как прервал связь.

Ну и пусть. Надо будет выдать рождественскую премию первому, кто внятно объяснит, что такое сами по себе пространство, материя и движение, какова их врожденная природа, а не просто математическая связь друг с другом, а теперь, наверное, самое время немного отдохнуть, прикрыть монетами глаза почти умерших, вложиться в долгий сон без видений, сплести размахрившиеся нервы в прочные кабели, которые смогут выдержать сильный ток, энергию, являвшуюся сущностью Хантера Стерлинга. Запоздало вспомнив о строгости намерений, он налил себе стакан воды, отфильтрованной через древесный уголь, – его личный диетолог утверждал, что практически любая минеральная вода – чистый яд. Принятые успокоительные убедили Хантера, что он достигнет своего идеала, то есть проснется назавтра к обеду, отдохнувший и готовый к очередным препятствиям, которыми он наполнял свою жизнь, как путник у костра, подбрасывающий дров в огонь, чтобы отпугнуть гиен скуки и банальности. Страх перед сердечным приступом, психозом и другими обескураживающими примечаниями к его титаническому образу жизни был совершенно пустяковым в сравнении с ужасом, который Хантер испытывал при мысли о ничем не примечательных поступках.

По опыту он знал, что восемнадцать часов наркотического забытья совершенно опустошат его память, поэтому хотел еще раз сосредоточиться на том, что именно, точнее, на том, отсутствие чего так взволновало его в картине мира, пронесшегося за окнами его ментального сверхскоростного поезда в последние часы размышлений, и, может быть, надиктовать памятку, чтобы Джейд завтра ее распечатала.

Надо побыстрее добраться до кровати, пока он не вырубился. Шатаясь, Хантер вышел в коридор и кое-как добрался до спальни, заперев входную дверь, а потом закрыв еще и звукоизолирующую дверь. Нажатием кнопки он опустил стальные жалюзи и, неловко высвободившись из одежды, упал на кровать и забрался под одеяло. Пока не поздно, надо связаться с Джейд.

– Джейд? – прохрипел Хантер в телефон на подушке, стараясь не смежить веки.

– Привет, Хантер.

– Я тебя разбудил?

– Нет, у нас семь утра. Мы уже работаем с юристами в Париже. Потрясающее приобретение, Хантер, просто потрясающее. Ты чудо.

– Ты правда так думаешь?

– Все так думают, – сказала Джейд.

Веки Хантера сомкнулись, накатило забытье, но он предпринял последнюю отчаянную попытку.

– Записывай… – выдохнул он, с усилием приоткрыв глаза. – Пространство, время… что это? Пространство… и еще движение. И поля – они между пространством и временем? В смысле…

– Хантер?

– Есть ли что-то твердое? – прошептал он.

– Хантер, я все записала, очень интересные мысли, но тебе пора отдохнуть. Ты слишком много работаешь.

– Отдохнуть, – повторил Хантер. – В покое… или в движении. Да, Джейд, запиши меня в «Нуова Вита» и зарезервируй первую неделю мая для вечеринки «Дигитас» в «Ярком солнце»[16].

– Отлично, а после этого как раз в Канны, – сказала Джейд. – Хантер? Алло? Хантер! Не забудь выключить телефон!

– А, да, спасибо, – вздохнул Хантер и очень вовремя нажал отбой.

12

Оливия нарезала овощи для супа, который Фрэнсис собирался готовить на обед. В их сотрудничестве наметился четкий ритм, после того как Оливия привыкла к дому, больше не искала дуршлаг или перечницу и не спрашивала, где взять дрова, когда корзина у камина пустела. Она тщетно пыталась сосредоточиться на моркови под ножом, потому что все время вспоминала, как провела выходные в Лондоне, помогая Люси пройти «пункционную биопсию». Сейчас Люси спала на диване в гостиной, избавляясь от послеоперационной мути обезболивающих и наркоза. Оливию преследовали воспоминания о вчерашнем возвращении из больницы и о том, как Люси терзали безостановочные судороги, вызванные мельканием солнца за окном автомобиля. Пришлось даже останавливаться в тенечке, чтобы дать ей прийти в себя. Остаток пути Люси провела, зажав глаза ладонями, чтобы не видеть солнечных лучей. Фрэнсис встретил их на пороге коттеджа и, к тайному недовольству Оливии, заключил Люси в довольно продолжительные объятия, а потом отправил ее прямиком в постель, чтобы она оправилась от изнеможения, вызванного судорогами.

Подготовка к операции началась в пятницу после обеда. Оливия с Люси ждали в сумрачной больничной палате, выходящей окнами на кирпичную стену. Украшала палату художественная черно-белая фотография фонаря в больничном скверике, очевидно компенсируя отсутствие окна, выходящего на этот самый скверик, как в палате напротив.

– Мне в черепе просверлят маленькую дырочку и иглой возьмут пробу, – сказала Люси, распаковывая пижаму и мягкую пуховую подушку, принесенную из дома. – Риск смертельного исхода при этой процедуре менее одного процента, а мистер Макьюэн – опытный хирург и умеет обращаться с дрелью. А еще…

Тревога Люси выплескивалась через край, и остановил ее только стук в дверь. Вошел дружелюбный медбрат-филиппинец, надел на запястье Люси пластмассовый браслетик с именем и попросил вымыть голову, перед тем как ее обреют.

– Мне обреют голову? – уточнила Люси.

– Да, доктор все объяснит, – сказал медбрат и вручил ей флакон ярко-красного дезинфицирующего средства «Гибискраб».

Вскоре пришла молодая врачиха с прозрачным полиэтиленовым пакетом. Сначала она занялась гривой своих каштановых волос, убирая непослушные кудри с глаз и закладывая густые пряди за уши, а потом извлекла из пакета одноразовую бритву «Бик» и начала выбривать на черепе Люси шесть кругляшков, каждый размером с двухфунтовую монету. Тонкие светлые волосы Люси она выбрасывала в желтую железную урну, испещренную предупреждениями о правильном обращении с ядовитыми отходами и острыми предметами. Потом врач накрыла каждое выбритое место белым пластмассовым колечком с клейким слоем и наложила такие же на лоб и виски Люси, объяснив, что эти метки позволят снять точную томограмму и создать трехмерную компьютерную модель опухоли. Эта модель поможет мистеру Макьюэну с наименьшим риском направить иглу для отбора наилучшего образца. Черным несмываемым фломастером она обвела все эти так называемые координатные метки и поставила жирную точку в центре каждой, на случай, если они ненароком отпадут во время последующей процедуры.

Когда врач вышла из палаты, Люси, в полосатой шелковой пижаме, встала перед зеркалом и расплакалась.

– Это не потому, что я выгляжу жутко, – сказала она, – хотя, конечно, выгляжу я жутко. Просто из дома я вышла здоровой женщиной тридцати с лишним лет, без каких-либо очевидных проблем, а теперь стала похожа на онкологического пациента.

Оливия хотела как-то утешить Люси, которая уже утирала слезы, но тут, запоздало постучав в распахнувшуюся дверь, в палату вошла еще одна врач. На ней были черные брюки и безрукавка; с плеча свисала большая тяжелая сумка, и такая перекошенная поза явно требовала немедленного медицинского вмешательства.

– Здравствуйте, я Люси, – представилась врач. – Ой, простите, это вы Люси, а меня зовут Виктория. – Она рассмеялась, будто такая путаница была привычным делом в неврологической клинике. – Я работаю с мистером Макьюэном, мы вас завтра будем оперировать.

– Приятно познакомиться, – сказала Люси.

– Завтра мистер Макьюэн обсудит с вами несколько вариантов, – начала Люси-Виктория.

– Да? А что именно имеется в виду? – спросила Люси.

– Мистер Макьюэн завтра вам все объяснит. Возможно, понадобится удалить более крупную часть черепной кости, чтобы дать нам возможность выбора.

Люси-Виктория сделала движение рукой, как эпизодический актер в исторической драме, приподнимающий кепку перед господской каретой.

– Возможность выбора? – удивилась Люси. – Я думала, что мне просто сделают пункционную биопсию.

В палату вошел еще один врач, молодой человек в хирургическом костюме, и сказал, что он тоже будет участвовать в завтрашней операции.

– Понимаете, – продолжила Люси-Виктория, – возможно, мы проверим некоторые функциональные участки мозга. Составим карту, так сказать.

– И возможно, отберем дополнительные образцы опухоли, чтобы получить полную картину, – добавил второй врач.

– Но ведь это увеличивает риск, – сказала Люси. – Мистер Макьюэн ясно дал понять, что для того, чтобы добраться до опухоли, нужно пройти через очень важную зону.

– Завтра утром мистер Макьюэн вам все подробно расскажет.

– Завтра утром? Прямо перед тем, как меня повезут в операционную? А процедура по-прежнему будет проходить под местным наркозом?

– Да. Вам будут доступны все варианты.

– Вообще-то, анестезиологи, которые делают местный наркоз, по субботам не работают, – заметил второй врач.

– Ах да, – спохватилась Люси-Виктория. – Спасибо, что напомнили. Но все остальные варианты процедуры по-прежнему доступны.

Сделав это весьма тревожащее замечание, врачи вышли из палаты, явно желая поскорее отправиться домой, чтобы не застрять в пятничных пробках.

– О господи, – вздохнула Люси, изумленно глядя на Оливию.

Оливия сочувственно покачала головой.

– Не волнуйся, завтра Макьюэн все объяснит, – сказала она и решила перейти к более утешительному предмету разговора. – Чуть не забыла, Чарли разрешили с тобой увидеться, так что он тебя развеселит.

Оливия знала, что для брата встреча с Люси, даже чисто из намерений выразить сочувствие, была связана с некоторыми осложнениями. Люси занимала особое место в пантеоне соперниц Лесли, его ревнивой подруги, которая подозревала, что Люси для Чарли – «любовь всей его жизни», а сама Лесли просто «подходящий материал для жены». Она была из тех людей, которые считают, что оригинальность заключается в умелом применении клише, активно заключаемых в кавычки, чтобы подчеркнуть их банальность «тонкой насмешкой». Хотя Лесли и догадывалась, что Чарли тоскует по Люси, Оливия очень надеялась, что она неверно истолковывает представления брата о «подходящем материале для жены».

– Замечательно, – сказала Люси, пытаясь отыскать в сумке шерстяную шапочку, которую хотела надеть после операции.

В дверь снова постучали. Оливия и Люси напряглись, ожидая еще одно травмирующее медицинское объяснение, но оказалось, что пришел Чарли с бутылкой такого же шампанского, которое они пили с Люси, отмечая годовщину своего знакомства, еще студентами. Этот романтический, несколько сентиментальный жест очень растрогал Люси, которая давно не виделась с Чарли; ей хотелось уверенности, что дворцовый переворот, устроенный ее мозгом, не уменьшил пылкого восхищения Чарли ее умом и телом и что Чарли поможет ей их защитить. Она натянула шерстяную шапочку до самых бровей, закрыла ею уши и выглядела так, будто собралась на прогулку морозным утром. Чарли вытащил из автомата несколько пластмассовых стаканчиков и налил всем шампанского.

– Эти стаканчики – как мензурки для анализов мочи, – сказал он. – Приятно видеть, что они могут выступать и в другой роли.

– Возвышенной, – добавила Люси.

– Тебе бы в сомелье пойти, – сказала Оливия. – Ты умеешь уговаривать клиентов как следует наслаждаться вином.

Люси, как и любому другому на ее месте, хотелось смягчить резкость и остроту дня слоями описаний, но удалось лишь возбудить оживленную дискуссию, типичную для семейства Карр, о психопатологии хирургов, этих отважных и богоподобных целителей, единственных людей на свете, которым не возбранялось разрезать человеческие тела, отпиливать конечности, протыкать плоть, извлекать органы и удалять мозговую ткань, оперируя на грани паралича, инсульта и кровоизлияния. Эта профессия удивительным образом совмещала милосердие и жестокость, не раскрывая, какое из этих чувств доминирует, при условии, что оба они сопровождались высокой степенью точности.

– Между прочим, меня ничуть не успокаивает то, что вы сравниваете моего хирурга с серийным убийцей, – заметила Люси, и все они – чуть захмелевшие, взволнованные и напряженные – дружно расхохотались и на миг словно бы вернулись в прошлое, лет на пятнадцать назад, когда втроем сидели в пабе «Королевский герб» и смеялись над скучными лекциями или неудавшимися гулянками.

Закончив приготовления к обеду, Оливия поднялась наверх принять душ, но оказалось, что ванную занял Фрэнсис. Он стоял без рубашки, с наполовину выбритым лицом, покрытым пеной, и готовился брить другую щеку.

– Значит, пока я нарезала восемь разных овощей, ты успел побриться только наполовину? – спросила Оливия, целуя его в плечо.

– В начале знакомства главное – тебя заворожить, – сказал Фрэнсис. – В следующие выходные ты будешь готовить обед, а я буду нежиться в постели.

– Замечательно, – сказала Оливия, стягивая с себя джемпер.

Люси лежала на диване, свернувшись клубочком, как раненый зверь, и глядела на огонь в камине Фрэнсиса, точнее, на угольки, тлеющие в груде пепла. Обычно она вскочила бы и подбросила дров к догорающим поленьям, но в ее теперешнем состоянии абсурдно было даже представить такой решительный, требующий усилий поступок. Огонь, будто рак, уничтожал то, что поражал, и тем самым уничтожал самого себя. А вдруг с опухолью можно как-нибудь договориться о мирном сосуществовании, вот как «договариваются» с шантажистом? Опухоль без спросу обосновалась в мозгу Люси, но теперь пришло время переговоров. Те немногие, кто знал о ее болезни, рано или поздно отпускали общие замечания о смерти, к примеру, что могут внезапно попасть под машину, но ведь Люси не обзавелась онкологической опухолью ради того, чтобы отвергнуть возможность несчастного случая. Под вопросом была голова каждого, а вот у Люси был еще и дополнительный вопрос, в голове.

Какие бы комбинации психологических характеристик ни заставили мистера Макьюэна избрать свою профессию, Люси он нравился. Он заглянул к ней в палату сообщить, что биопсия прошла «великолепно». Люси не стала говорить, что ее ноги не держат, но упомянула, что швы тянут и ноют. Как выяснилось, это было «совершенно нормально», потому что кожа головы туго натянута и ее надрезанные края у просверленного в черепе отверстия приходится зашивать крепко, самой прочной нитью.

Сегодня у нее не было никаких связных рассказов, в которые можно было бы обернуть ее страдания, а только прерывистые всплески воспоминаний: гольфы для улучшения кровообращения, больничный халат, просторные больничные трусы; на вопрос, опасен ли общий наркоз, анестезиолог ответил вопросом, переходила ли Люси дорогу. Да, разумеется, дорогу она переходила. «Это гораздо опаснее!» – торжествующе ответил он, встал, наткнулся на соседний стул и едва не упал, однако не заметил в этом никакой иронии. Может быть, он хотел показать, что почти все на свете опаснее общей анестезии и что Люси выпала счастливая передышка от угрожающего мира. Из-за «заторов» в отделении дохирургической подготовки наркоз пришлось давать прямо в операционной. Люси огляделась и заметила темно-зеленый медицинский аппарат, чем-то напоминавший колоду мясника.

– После того как наркоз подействует, меня переведут туда?

– Да, – ответила медсестра. – Очень важно, чтобы во время операции голова пациента не сдвигалась даже на миллиметр, поэтому ее закрепят специальной струбциной.

С этой ужасающей мыслью Люси погрузилась в наркотическое забытье, а проснулась, стуча зубами и дрожа от холода; медсестры поспешно накрыли ее согретыми одеялами, и глаза Люси наполнились благодарными слезами. Она решила удостовериться и, помедлив, удостоверилась, что по-прежнему может двигать руками и ногами.

Ей чудилось, что она очнулась не после двухчасовой операции, а от полувекового сна и каким-то колдовством перенеслась в дряхлость: запястья и щиколотки вот-вот треснут, на теле сами собой возникают синяки, а череп проломится от малейшего прикосновения. В день выписки она приняла душ, хотя ей неделю нельзя было мыть голову, поэтому пришлось надеть купальную шапочку. В душе флакон мыльного геля выскользнул из рук и громко стукнул о пол, что вызвало у Люси приступ судорог. Она изо всех сил сохраняла спокойствие и не потянула красный шнурок тревоги, но, когда упомянула об этом врачу, тот сказал, что после операции частота приступов может возрасти и что это «вполне нормально». Как показала жуткая поездка в Хоуорт, это предсказание сбылось, но в остальном все и впрямь было почти нормально.

Сегодня утром, проснувшись, она доковыляла до окна и распахнула шторы, сразу же зажмурившись от яркого зимнего дня в великолепии заиндевевших полей и затянутых ледком луж, сверкающих под безоблачным небом; все было ясным, спокойным и обещающим, как серебряная флейта, лежащая на листе нот. Люси стояла у окна, хмурая и изувеченная, напуганная светом, а правая нога казалась в два раза тяжелее левой. Потом Люси осторожно спустилась по крутой лестнице, совершенно не чувствуя правой ноги, так что она либо билась о ступеньку, либо зависала над ней, не понимая, далеко ли следующая. За завтраком Люси держала себя с натужной бодростью, но, выдавая свою тревогу, постоянно касалась перебинтованной головы, поглаживала толстую повязку и ощупывала ее кончиками пальцев, пытаясь определить границы боли и размер раны. Плотные швы скрывали отверстие, просверленное Макьюэном. Перед операцией он сказал Люси, что сделает пункционную биопсию, но отверстие должно быть шире, чтобы провести обследование под разными углами. Поскольку опухоль находилась под функциональной мозговой тканью, Макьюэн хотел подобраться к «горячей зоне» иными путями, без того, чтобы сверлить добавочные отверстия.

Люси утомленно открыла глаза, увидела камин и поняла, что снова задремала.

– Привет, – сказала она.

– Привет, солнышко, – отозвалась Оливия. – Я не хотела тебя будить.

– А я не сплю, так, подремываю.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Новый мозг, – вздохнула Люси.

– Погоди, я гляну в морозилке, – сказала Оливия.

Не успела Люси решить, следует ли продолжить, завершить или отмахнуться от шутки, как послышался шум приближавшегося вертолета. Глубокий гул мотора и медленный рокот вращавшихся винтовых лопастей звучали все громче и громче, а потом оглушительно загрохотали над самой крышей дома.

– Что за черт? – Оливия бросилась к двери посмотреть, что происходит.

Люси ощутила знакомое щекочущее напряжение в мышцах ноги – подступала судорога.

– Привет, Люси, – бросил Фрэнсис на ходу. – Я сейчас все выясню. Погодите. Здесь запрещена посадка вертолетов.

Люси решила переждать судорогу и никому о ней не рассказывать. Вертолет завис где-то неподалеку. Лопасти кружились все медленнее, послышалось высокое жужжание, и все смолкло. Спазмы, хотя и стали привычными, по-прежнему тревожили Люси: не важно, что их вызывало, но сами они вызывали у нее мысли о быстром упадке. Наконец спазм прошел, и совершенно обессиленная Люси свернулась клубочком на диване, закрыв глаза и зажав подушку коленями. Когда открылась дверь, Люси не шевельнулась; все равно ей скоро расскажут, почему над крышей грохотал вертолет, разрезая лопастями воздух и посылая допплеровские звуковые волны сквозь ее беспокойное тело.

– Эй, Люси, как дела?

Люси изумленно распахнула глаза. Откуда здесь взялся Хантер? Она попробовала привстать.

– Привет, Хантер, – пробормотала она, приподнимаясь на локоть, свой базовый лагерь, прежде чем начать изнурительное восхождение на вершину вертикального положения. – Невероятно! Как ты меня нашел?

– Узнал, что ты на больничном, провел небольшое расследование и сразу же приехал. К сожалению, мой вертолет распугал тут каких-то доисторических лошадей. Каюсь, виноват, но я хотел тебя проведать.

Люси наконец-то села ровно. Фрэнсис втащил на кухню огромную корзину для пикника, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не показать, как разозлен бесцеремонным прибытием Хантера.

– Я тут кое-что привез, – пояснил Хантер. – Пообедаем в гостях у…

– Фрэнсиса, – подсказала Люси.

Хантер присел рядом с ней на диван и взял ее руку в свои.

– Мы о тебе позаботимся, – сказал он, – и ты выздоровеешь.

– Спасибо, – пролепетала она, проникнувшись убежденностью его слов. Он выглядел отдохнувшим и расслабленным, как никогда.

Из кухни вышла Оливия.

– Боже мой, Хантер, я в жизни не видела таких огромных банок черной икры! – Она удивленно изогнула бровь. – Спасибо большое. Овощной суп отправляется в холодильник, а блины я сейчас разогрею. В морозильном пакете водка холодная-прехолодная, правда, я не уверена, что в понедельник утром найдутся желающие выпить.

– Мы просто обязаны выпить за здоровье Люси, – заявил Хантер.

– Тоже верно, – кивнула Оливия, – но Люси сейчас пить нельзя, у Фрэнсиса сегодня встреча с кольцевателями птиц, а я пишу статью, так что напиваться вдрызг нам некогда.

– Одной бутылкой вдрызг не напьешься, – расхохотался Хантер, – это точно!

Когда все расселись за кухонным столом, уплетая блины с горами сметаны и черной икры, Хантер заявил, что здоровье Люси – не единственная причина, по которой надо выпить. Приобретение остальных акций «ЭвГенетики» стало поводом для следующего тоста, а когда Хантер узнал о давней вражде Оливии с Биллом Мурхедом, то настоял, что следует выпить «За свержение чванных мудаков и неверных друзей!».

– А о чем твоя статья, Оливия? – поинтересовался Хантер.

– О шизофренических расстройствах. Я работаю над ней вместе с отцом, Мартином Карром. Он психоаналитик. Я исследую генетическую сторону проблемы, а он описывает клинические случаи. А еще мы хотим подключить к этому нейробиолога.

– И что там вкратце? – спросил Хантер.

– Если совсем коротко, – начала Оливия, – то возникновение шизофренических расстройств соотносится с внушительным перечнем внешних причин: война, травля сверстников, ранняя смерть одного из родителей, физическое и сексуальное насилие, иммиграция, перемещение, расизм. Все они связаны с шизофренией сами по себе или, возможно, в комбинации со множеством относительно сопричастных генов, однако нет никаких доказательств, что гены вызывают шизофрению. Даже если стресс стимулирует или прекращает экспрессию генов, то результаты не проливают света на вопрос наследования, потому что многие мутации в геноме шизофреников обнаруживаются впервые, так сказать, de novo, и, значит, по определению не унаследованы.

– А как же близнецовый метод? – напомнил Хантер. – Это же золотой стандарт для генетического анализа.

– Да, такое мнение существует, – кивнула Оливия, – но многие клинические психологи, вот как мой брат Чарли, сомневаются в постулате о равенстве сред, на котором оно основывается. Результаты приписываются чисто генетическим причинам, не принимая во внимание фаворитизм, обвинения, заданные интерпретации и, в случае гомозиготных близнецов, влияние того, что их одинаково одевают, учат в одном и том же классе, они обзаводятся одними и теми же друзьями, их путают и, в общем, у них происходит «слияние позиции личности». Сторонники генетического подхода пытаются обойти эти социологические и психологические факты, утверждая, что гены гомозиготных близнецов «создают» искажающие воздействия, будто два младенца-близнеца, лежащие в одной колыбели, генерируют мощное энергетическое поле, заставляющее мать одевать их одинаково, а весь остальной мир тем временем застывает. В этом убедительном сценарии сама мать не подвержена ни каким-либо внешним финансовым, социологическим или психологическим силам, ни влиянию своих собственных генов, а просто подпадает под генетическое «созидание» гомозиготных близнецов. Это своего рода порочный круг в рассуждениях, предполагающих то, что они собираются доказать, а потом раз за разом повторяющихся в близнецовых исследованиях, как круговая оборона, защищающая осажденную догму.

– Знаете, – заявил Хантер с довольной улыбкой, – теперь, когда я выкупил «ЭвГенетику», по-моему, ее надо переименовать. Люси, вот ты этим и займись. Через пару недель дашь мне предложения.

– Я уже знаю, как назвать компанию, – сказала Люси. – «ЭпиФьючерс».

– За «ЭпиФьючерс»! – воскликнул Хантер и махом выпил очередную рюмку водки. – Отлично! Кстати, Фрэнсис, прошу прощения за то, что нарушил ход твоих экспериментов и распугал лесных жителей. Я же не знал, что здесь заповедник. Сейчас отправлю вертолет домой, пока еще светло, чтобы пилот не включал освещения, и попрошу, чтобы за мной прислали машину.

Он вытащил мобильник.

– К сожалению, здесь нет связи, – сказал Фрэнсис. – Но давайте предупредим пилота, а потом, если хотите узнать побольше о проекте восстановления дикой природы, пойдем со мной, прогуляемся.

– С удовольствием, – согласился Хантер.

Фрэнсис предложил ему пару резиновых сапог вместо замшевых туфель, взял блокнот с полки у двери, и оба вышли из дома. Оливия усадила Люси на диван. Когда восторженный бас Хантера и еле слышные ответы Фрэнсиса стихли вдали, подруги расхохотались и поудобнее устроились на диванных подушках.

– Что это было? – Оливия схватила Люси за руку и взглянула ей в глаза. – Он просто псих. Но гораздо добрее, чем я представляла.

– Я и не думала, что он такой заботливый, – сказала Люси.

– Он в тебя влюблен.

– О господи, только этого мне не хватало. Роман с Хантером мне нужен, как…

– Как дырка в голове?

– Ой, нет, – вздохнула Люси. – Совсем не так, как дырка в голове.

Чуть позже она медленно поднялась к себе в спальню и без сил упала на кровать. Она привыкла читать перед сном, поэтому включила лампу на прикроватном столике и взяла в руки роман, который начала перед тем, как попала в больницу. С тех пор она так и застряла на одном месте и сейчас, не успев перевернуть тяжелую страницу, выронила из рук книгу и провалилась в сон.

Проснувшись, она увидела свет лампы, размазанный по глянцевой черноте окна. Непонятно было, это поздний вечер или глубокая ночь. Люси приоткрыла дверь спальни, услышала негромкие голоса на первом этаже и снова отправилась в медленное путешествие по лестнице в гостиную, сообразив, что еще не очень поздно и что если снова лечь в постель, то она проснется среди ночи. Оливия сидела, положив лэптоп на поднятые колени, а Фрэнсис расположился в противоположном конце дивана, вытянув ноги к Оливии.

– Хантер уехал? – спросила Люси, усаживаясь в кресло у камина.

– Да, около часа назад. – Оливия закрыла лэптоп. – Попрощался, пожелал тебе всего хорошего и заявил, что до полного выздоровления тебе положен оплачиваемый больничный.

– Я, конечно, рада это слышать, но мне очень неловко, что он так запросто к вам нагрянул.

– Да пусть хоть каждый день обед привозит, – сказал Фрэнсис, – только на велосипеде. Я, вообще-то, против фастфуда, но корзина Хантера – отличное решение для тех, «кому некогда».

– Вы с ним хорошо погуляли? – поинтересовалась Люси.

– Прекрасно, – ответил Фрэнсис. – Знаешь, он действительно все понимает. Я процитировал ему Рузвельта: «Государство, которое уничтожает почвы, уничтожает себя»[17]. Ему очень понравилось. А потом мы поговорили о Дарвине, о земляных червях, об искусственных удобрениях, о снижении питательности продуктов. Я сказал ему, что в мировом масштабе деградация почв обходится нам в десять целых и три десятых триллиона долларов в год.

– Ох, любишь ты запугивать людей почвенной статистикой.

– Ну да, – ухмыльнулся Фрэнсис. – Но вообще все прошло великолепно. По-моему, он проникся проблемами экологии. Хоуорт очень странно влияет на людей. Прогулки по земле, на которой никто не наживается, позволяют отдохнуть от мыслей о том, как наживаться на всем остальном.

– Капитализму и природе срочно необходима семейная психотерапия, – сказала Оливия.

– Да уж, – вздохнула Люси, ощупывая края вмятины, спрятанной под бинтами. – За бесконтрольный рост приходится платить. – И добавила, решив сменить тему: – Как бы то ни было, похоже, все прошло отлично. И мне волнений меньше.

– Кстати, он пригласил нас всех к себе в гости. На юг Франции, в мае, – сказала Оливия.

– Правда? – изумилась Люси.

– Да. В «Яркое солнце», – кивнула Оливия. – Oh, les beaux jours![18]

Часть вторая

13

Вместо мокрых кирпичей и скелетных ветвей, которые еще недавно виднелись сквозь стеклянные двери кабинета, Мартин смотрел на белый, как соль, боярышник и темно-розовые цветы вишни, ширмой загораживающие стены, на шпалеру, скрытую спутанными плетями жимолости, и на густую крону соседского каштана, объединившую два сада в цветущую панораму. Пациенты Мартина часто упоминали о прекрасном виде за окнами, то ли противопоставляя его своему внутреннему состоянию, то ли завидуя, поскольку им приходилось возвращаться в свои унылые жилища. Тех, из чьих домов открывались «прелестные» или «вдохновляющие» виды, хотя сами владельцы были не в состоянии ими прельщаться, а тем более вдохновляться, вряд ли утешал крошечный зеленый оазис Мартина, поскольку они разочаровались и в Хэмпстед-Хите, и в Вестминстерском мосте. Некоторые вообще не обращали внимания на зелень, но Себастьян был единственным из пациентов, который не мог удержаться от нападок на пробуждающуюся жизнь в саду, – впрочем, он нападал на все подряд. Он проходил период (если, конечно же, это был период и если его можно было пройти) психической трансференции, в котором Мартину отводилась сборная роль плохого объекта: человека, на которого Себастьян мог перенести свои самые затаенные параноидные страхи, тревогу и отчаяние. Такое явное ухудшение давало повод для оптимизма, демонстрируя, что Себастьян считал кабинет Мартина безопасным местом, где можно было выражать тревожащие мысли, которые обычно отторгали от него людей, тем самым усугубляя его одиночество и ужас. Теперь Себастьян приходил на прием три раза в неделю – по средам, четвергам и пятницам – на дом к Мартину, а не в официальную поликлинику, где они начинали терапию.

Сегодня Себастьян опять опаздывал, но, как подозревал Мартин, намеренно. Простое отсутствие было бы слишком явным способом выразить смятенное состояние пациента, так что если считать опоздание началом нападок, то Себастьян безусловно намеревался предъявить Мартину подробные претензии. Себастьян нередко не являлся на прием, так что в конце концов Мартин выработал способ: звонил в общежитие, представлялся сотрудникам, а они сообщали ему, что Себастьян либо отказывается выходить из дома, либо, если он перед этим уходил, что вернулся без помех. Когда Себастьян пропускал прием, то не мог избавиться от ощущений покинутости, лишений и ненадежности, а встречи с Мартином давали своего рода отдушину этим ощущениям. Себастьян не жаждал устранения симптомов своего расстройства, считая это чем-то сродни ампутации, но хотел выразить их более целенаправленно, атакуя врача, предлагавшего отрезать ему руку. Таким болезненно искаженным умонастроением обладают лишь те, для кого ясность представляет пугающую альтернативу. Даже самый образованный и склонный к сотрудничеству пациент-невротик оказывает некоторое сопротивление, но в тех случаях отказ от устаревшей защиты вызывает лишь волну тревожности или отречение от излюбленного представления о себе; для пациента-шизофреника отказ от психоза видится полным и абсолютным уничтожением. Себастьян раз за разом пытался саботировать терапию. В начале он приходил к Мартину, приняв усиленную дозу нейролептиков, и объявлял себя излеченным. Теперь, полгода спустя, он просто вел себя вызывающе.

Поскольку время приема уже настало, Мартин сел в свое кресло, мысленно представляя пациента и демонстрируя надежную заботу, хотя отсутствующий Себастьян и не мог ее оценить. Если бы он все-таки явился на прием, то обнаружил бы своего психотерапевта за работой. Для Себастьяна такая надежность Мартина была, с одной стороны, сродни надежности палача, поджидающего узника в тюремной камере, а с другой, в разум Себастьяна проникал регулярный ритм, мерно качающаяся колыбель приемов трижды в неделю. То, что в сознание Себастьяна постоянно врывалось бессознательное, не означало, что он способен понять его смысл; его разум больше напоминал «зримую тьму» Мильтонова ада[19]. Себастьян зашифровал свои секреты с помощью системы, которую на всякий случай сам не знал, чтобы даже под пытками мог честно сказать, что не имеет понятия ни о какой тайне. В данном случае главным было терпение: если слишком быстро развенчивать заблуждения, Себастьян испугается и откажется продолжать работу, и Мартин его потеряет. Зачастую трудно было определить, насколько глубоки эти заблуждения. Когда Себастьян заявлял, что по дороге за ним увязался дьявол, Мартин воспринимал это вполне серьезно, спрашивал, насколько это беспокоило пациента и случалось ли такое раньше, хотя ему самому было ясно, что это просто вымысел. За исключением таких экстраординарных случаев, Мартин пытался сохранять непредубежденный взгляд, даже если многолетний опыт и подталкивал его к той или иной интерпретации. Безотносительно вопросов защиты персональной информации и труднодоступности медицинских карт и биографических подробностей, Мартин, как психоаналитик, избегал знакомства с материалами, выставлявшими пациентов в невыгодном свете, а предпочитал иметь дело непосредственно с фактами, которые можно было установить, и с символическим языком, употреблявшимся во время приема. В поликлинику Мартина Себастьян пришел по направлению, в котором просто говорилось: «Себастьян Тэннер, 34 года, пятнадцать лет назад поступил в психиатрическую лечебницу с диагнозом „шизофрения“ и с тех пор периодически демонстрирует симптомы шизофренического расстройства».

Когда в цокольном этаже наконец прозвучал дверной звонок, Мартин нажал кнопку, впустил Себастьяна в клинику и распахнул дверь в кабинет. Часто Себастьян заходил в туалет, чтобы потянуть время, и появлялся в кабинете лишь тогда, когда час, отпущенный на прием, почти истекал, но сегодня он промчался по коридору мимо Мартина и решительно направился к дверям в сад.

– Вы мне соврали! – воскликнул он. – Корова перескочила через луну гораздо раньше, чем Армстронг там прилунился. Гигант наскочил на человечество.

– Правда? – сказал Мартин. – И как корове это удалось?

– Армстронг дал ей пинка, а может, ей ракету в жопу вставили. Вернер фон Браун, Вернер фон Браун, что вверх улетело, то вниз упадет![20] Проверено на животных. Русские отправили собаку, а Армстронг отправил корову. Чтобы быть нацистом, не обязательно изучать ракетостроение, надо просто всюду вторгаться.

Себастьян распахнул дверь, вышел в сад, вытащил сигарету и заходил по лужайке, неразборчиво напевая что-то себе под нос. Мартин терпеливо сидел в кресле. До конца приема оставалось двадцать три минуты, а потом, скорее всего, придется уговаривать Себастьяна покинуть кабинет, прежде чем появится следующий пациент. Если Себастьян не уйдет с лужайки, надо будет позвать его за несколько минут до окончания приема. А пока Мартин ждал и работал с тем, что было. Каждая интерпретация ставила под угрозу защитные барьеры Себастьяна. У Мартина было не так уж и много предположений, как истолковать фон Брауна, Армстронга и Луну, но следовало считать эти слова попыткой осмысленной коммуникации.

Немного погодя Себастьян швырнул окурок на траву, растер его ногой и ворвался в кабинет, распевая во весь голос:

– Ты говоришь «Зиг», я говорю «Зигги», я говорю «заг», ты говоришь «зиг», Зиг-заг-Зигги-цигарка-сигаретка, давай-ка прекратим! Серьезно, давай-ка прекратим. Ну пожалуйста. Я серьезно. Давай-ка прекратим.

Себастьян спрятался за креслом, безостановочно шепча: «Серьезно, серьезно».

Мартину была видна только рука Себастьяна. Шепот не прекращался. Мартин подождал немного, а потом сказал спокойным, рассудительным голосом, чуть громче шепота:

– Я очень серьезно отношусь к твоим словам, Себастьян.

У самого пола из-за кресла показалась голова пациента.

– Меня не всегда звали Себастьяном, – как-то по-детски произнес он, будто поведал секрет.

– Правда? – спросил Мартин. – А как тебя звали раньше?

– Мне не сказали. Велели привыкнуть к новому имени, когда усыновили. Мне было всего два года. Два по цене одного. Если бы я знал свое настоящее имя, родители меня нашли бы, но они были нацистами, которые ни перед чем не останавливаются.

– Как Вернер фон Браун? – уточнил Мартин.

– Выпускали ракеты «Фау-один» и «Фау-два» на ни в чем не повинных мужчин, женщин и детей. Разрывали людей в клочья.

Себастьян пронзительно засвистел, но свист не завершился взрывом, а все тянулся и тянулся. Вымышленное усыновление (конечно же, если оно вымышленное, поскольку следует сохранять непредубежденный взгляд, но, пожалуй, все-таки вымышленное) уже являлось своего рода прогрессом. Мысль о приемных родителях возникала у многих пациентов на разных стадиях шизофренического расстройства как способ избежать своей участи или преувеличить отстранение родных и близких. Мартину доводилось иметь дело с больными, страдавшими пограничным расстройством личности и весьма убедительно излагавшими сложные истории своего усыновления, которые на поверку оказывались чистым вымыслом, но для пациентов с шизофреническим расстройством подобные истории, скорее всего, служили заменой запретных ощущений смертельного ужаса перед настоящим источником зла.

– Моя бабушка, – сказал Себастьян, – во время войны, – (пронзительный свист), – сидела на полу в спальне и играла с любимой куклой, – (пронзительный свист), – но тут крышу пробила бомба, выбила куклу из бабушкиных рук, пролетела сквозь все этажи дома, – (пронзительный свист), – и застряла в подвале.

Свист прекратился.

– Она взорвалась? – спросил Мартин.

– Нет, конечно! Не взорвалась? А что, прозвучало, будто взорвалась? – выкрикнул Себастьян.

– Нет-нет, я поэтому и спрашиваю, – сочувственно произнес Мартин.

Себастьян встал и сердито вышел из-за кресла.

– Она всю свою жизнь провела, сидя на неразорвавшейся бомбе. Представляешь, каково ей было, сволочь бессердечная?!

Себастьян заметался по кабинету, хватая книги с полок и швыряя их на пол. Ох, ну вот опять, подумал Мартин. Может, в его возрасте уже не следует принимать пациентов с психозами?

– И что, вот это все случилось бы, если бы бомба взорвалась? – спросил Мартин.

– Вот это? – заорал Себастьян. – Пару книжек на пол сбросило бы? Ты что, издеваешься? Тут невинных мужчин, женщин и детей разрывает в клочья. Вонь горящей плоти. Я тебе говорю про свою бабушку, когда она была маленькой, как ей всю жизнь поломали.

Себастьян повалился на пол, растянулся на ковре и побежал, лежа, так, что его тело описывало взволнованные круги.

– Ты вообще не понимаешь, что живое, а что мертвое! – завопил он. – Ты просто чудовище!

Мартин помолчал, зная, что до конца приема осталось пять минут, и наконец сказал:

– И твои приемные родители дали тебе имя Себастьян, чтобы тебя защитить.

– А про это спросите у Вильгельма Телля, – заявил Себастьян.

– Может быть, он придет к нам в следующий раз и расскажет свою историю, – сказал Мартин.

– Время истекает, время истекает, – выкрикнул Себастьян, лихорадочно кружась по полу.

Внезапно он остановился, встал на колени, сцепил руки за спиной, склонил голову набок и изогнул торс наподобие святого Себастьяна, привязанного к столбу и пронзенного стрелами на картине художника эпохи Возрождения.

– Какое чудовище заставит сына стоять с яблоком на голове, у всех на виду и ждать, пока сигарета не пронзит его тело?

– Что ж, это очень хороший вопрос, и мы его обсудим в среду, – сказал Мартин, давно привыкший к тому, что все самое важное пациенты выкладывают в конце приема.

– А можно я останусь? – взмолился Себастьян.

– Помнишь, мы же договаривались…

– Погоди-ка, – сказал Себастьян, резко сменив тон. – Если мне изменили имя, то, как знать, может, тебе его тоже поменяли?

– Меня всегда звали Мартин Карр, – твердо сказал Мартин. – И мы продолжим…

– Заткнись, Вернер! Наверное, ты мой отец! Проклятый нацист! – воскликнул Себастьян и решительно, как человек, не терпящий возражений, вышел из кабинета.

Мартин неподвижно сидел в кресле. Себастьян хлопнул входной дверью (хорошо бы за собой). Мартин вслушался, ушел ли пациент на самом деле. В коридоре было тихо. Неужели это правда? Усыновлен в два года, покрыт ожогами от сигарет. А еще он упоминал, что в прошлом месяце у него был день рождения. Для совпадения это чересчур, но совпадения всегда чрезмерны, иначе они были бы не совпадениями, а просто происшествиями. У юнгианцев, с их любовью к синхронистичности, такое наверняка случается сплошь и рядом, но Мартина совсем не прельщала мысль о том, что его самый безумный пациент может оказаться близнецом его дочери. Возможно, все это чистый вымысел, но Мартин не мог не вспомнить бурные семейные дебаты, которые Оливия вела в юности, когда осмысливала историю своего удочерения и обнаружила, что приемные родители имели доступ к информации о социально-экономическом статусе и состоянии здоровья родителей биологических. В одной из статей, где описывались дети из самых неблагополучных семей, прямо говорилось: «Кто захочет усыновить такого ребенка?» Оливия потребовала у Лиззи рассказать, что известно о здоровье и положении ее биологических родителей.

– Мы знали, что беременность была незапланированной и что у отца криминальное прошлое, – объяснила мать.

– Вас именно это и привлекло? – спросила Оливия, словно бы в шутку.

– Я выразилась бы иначе, – ответила Лиззи, улыбнувшись дочери. – Мы просто хотели о тебе заботиться.

– Ну, допустим, – сказала Оливия, изучившая разделы об удочерении в десятках томов на родительских книжных полках. – Значит, я для вас была экспериментом?

– Глупости! – Лиззи поцеловала Оливию в лоб. – Ты была ребенком, которому требовалась помощь.

Мистер и миссис Тэннер наверняка знали историю Себастьяна, если, конечно, его усыновили. Судя по всему, в детстве он подвергался бесчеловечному обращению и физическому насилию, похожему на то, что рассказывала Карен о Ките, брате-близнеце Оливии. Если Тэннеры действительно были приемными родителями, то их – по наивности или из болезненного любопытства – привлекла отчаянная ситуация, в которой оказался Кит, но какими бы ни были причины их поступка, Тэннерам не хватило компетенции заботиться о чрезвычайно травмированном ребенке. Мартин чувствовал, что кто-то из родителей (или они оба) подсознательно считал Себастьяна, с его трудным поведением, своего рода наказанием за бесплодие. Может быть, они усыновили травмированного ребенка именно потому, что сами были травмированы многолетними попытками родить. А Себастьян не перечеркнул, а лишь подчеркнул их неудачи. Плохими их не назовешь, напротив, они, похоже, очень хорошие и смелые люди, которые усыновили почти двухлетнего мальчика из неблагополучной семьи и за его муки переименовали его в Себастьяна. Если он и вправду сын Карен и если Карен сказала Оливии правду, утверждая, что отдала в приют восемнадцатимесячного младенца, то значит, он провел в загоне социальных служб почти полгода.

Да зачем он этим занимается? Все это были исключительно домыслы, но Мартин волновался оттого, что, возможно, сам того не зная, проводил курс психотерапии с биологическим братом-близнецом его дочери, поэтому едва не поддался соблазну нарушить свои правила и позвонить в общежитие, в агентство по усыновлению или в психиатрическую лечебницу, куда отправляли Себастьяна, чтобы узнать о нем побольше. Мартин долго смотрел на телефон и в конце концов передумал. Он не мог бросить Себастьяна на произвол судьбы, в какой бы семье тот ни родился, а профессиональная этика не позволяла ему рассказать о своих подозрениях Оливии. Никакого конфликта пока не возникало, но со временем следовало обдумать этическую подоплеку сложившейся ситуации и рассмотреть встречную трансференцию, которая, вероятнее всего, возникла из-за упоминания усыновления. А сейчас надо было выбросить все эти мысли из головы и подготовиться к приему нового пациента.

14

– Господи помилуй! Господи помилуй! – бормотал отец Гвидо, крепко зажмурив маленькие глазки и сжав подлокотники так крепко, что костяшки пальцев побелели.

По настоянию кардинала отец Гвидо отправился из Рима в Ниццу прямым рейсом, хотя никогда раньше не был в самолете и панически боялся полетов.

– Считайте это наказанием за вашу некомпетентность и испытанием вашей веры, – заявил кардинал Лагерфельд. – Это самый откровенный случай мистического шпионажа на моей памяти.

Департамент интеллектуальной собственности Конгрегации доктрины веры, одной из девяти конгрегаций Римской курии, объявил, что сканирование мозга блаженного фра Доменико иностранными капиталистами-атеистами, совершенное исключительно из алчности, следует считать «пиратским деянием Дьявола».

– Он наш, – вещал кардинал Лагерфельд, расхаживая по своим великолепным апартаментам в Ватикане, – с младенчества вскормленный матерью нашей Церковью. – Он остановился у небольшой очаровательной Мадонны с младенцем кисти Рафаэля, чтобы подчеркнуть масштаб и глубину предательства отца Гвидо. – А вы отдали его в руки насильников, и это еще мягко сказано, в руки служителей Мамоны и Машины.

Эту унизительную отповедь прочел отцу Гвидо самый грозный блюститель порядка в Ватикане. Кардинал вручил отцу Гвидо контракт, составленный Папским советом по интерпретации законодательных текстов, в котором говорилось, что пятьдесят процентов доходов от продаж шлема «Святая глава» компанией «Гениальная мысль» следует перечислять на новый счет, открытый Институтом религиозных дел. Отцу Гвидо надлежало немедленно вылететь в Ниццу и убедить Хантера Стерлинга подписать контракт.

– Если он все подпишет, – объяснил кардинал уже более мягким тоном, – то мы гарантируем ему взаимовыгодную, гармоничную рекламную кампанию. О нашем товаре будут говорить с каждой кафедры, и он будет продаваться во всех храмовых лавках с высочайшей рекомендацией Префектуры экономических дел Святого престола, а может быть, – Лагерфельд выдержал многозначительную паузу, – даже самого его святейшества.

– Было бы чудесно, – с изумленной улыбкой пробормотал отец Гвидо.

– Однако же, – продолжил кардинал более привычным тоном служителя мстительного Господа, – ежели Стерлинг не подпишет, то мы затянем этого хищника в такие бюрократические силки во всех странах мира, что он десятилетиями из них не выпутается. Мало того что у нас накоплен двухтысячелетний опыт расстановки подобных силков, – добавил он, останавливаясь у роскошного гобелена, изображавшего усечение главы Олоферна, – они еще и окроплены кровью Спасителя нашего Иисуса Христа.

По скромному мнению отца Гвидо, это замечание было в какой-то степени бестактно, однако он не решился выступить против авторитетных заявлений кардинала Лагерфельда, хотя тот и был чудовищем, заставившим престарелого аббата презреть свои страхи. По дороге в аэропорт отец Гвидо позвонил своему секретарю, брату Манфреди, дабы сообщить ему, что покинул Ватикан, «поджав хвост».

– Не корите себя, святой отец, – ответил брат Манфреди. – Нам, простым францисканцам, не понять политику Святого города. Вы, движимый чистейшими идеалами, хотели предоставить простым людям шанс заключить высочайший союз, доступный человеческому разуму.

– А где ты сейчас? – спросил отец Гвидо, цепляясь за любую возможность, лишь бы не дрожать при виде диспетчерской вышки аэропорта имени Леонардо да Винчи за окнами такси.

– На огороде, святой отец.

– Ах, – вздохнул Гвидо, сдерживая слезы. – Мне сейчас так хочется оказаться рядом с тобой, на огороде в Ассизи.

После этого он и начал мысленно возносить безостановочную молитву: «Господи помилуй! Господи помилуй!».

Когда самолет наконец приземлился на посадочной полосе аэропорта Ниццы, которая в самый последний момент словно бы чудом возникла из моря, как перст Божий, спасая пассажиров от лучезарных вод Бэ-дез-Анжа, отец Гвидо внезапно осознал, что из-за бесконечной конторской работы, делопроизводства и необходимости принимать огромный поток туристов, посещающих многочисленные святые места Ассизи, в последний раз молился так долго и с таким рвением только в семинарской юности. Шагая по коридору, пронизанному сверкающим сиянием Средиземного моря, аббат понял, что кардинал Лагерфельд вовсе не чудовище, а великий духовный наставник, пославший его в это мучительное воздушное путешествие для того, чтобы он, Гвидо, совершил путешествие духовное, ради спасения своей бессмертной души. Он тихо возрыдал – благодарно, признательно, смиренно и изумленно, – следуя к выходу мимо указателей, все больше и больше расплывавшихся у него перед глазами.

Джон Макдональд прилетел на юг Франции из Эдинбурга по приглашению Сола Прокоша, чтобы провести выходные в «Ярком солнце», поместье легендарного Хантера Стерлинга. Джон надеялся наконец-то получить необходимое ему финансирование. Свою компанию он назвал «Не такая, как мы ее знаем». Название было аллюзией на сериал «Звездный путь» – «Это жизнь, Джим, но не такая, как мы ее знаем», – но Сол хотел его сменить. Джону нравилось старое название, хотя за соответствующую цену он готов был согласиться даже на «Пятьдесят оттенков серого». У Джона была мечта: создание неорганической жизни без углерода. Вместо цифрового компьютера, сводящего мир к бинарной информации и помещающего все во владения математики, Джон собирался создать аналоговый компьютер, вкладывая в него информацию с помощью материи, а не чисел. Ритмы и процессы такого компьютера будут имитировать биологию, одновременно высвобождая концепцию жизни из тисков углеродной тирании. Джон намеревался синтезировать вещества из любых неуглеродных элементов, чтобы сформировать все признаки жизни, ревностно хранимые биологией: клеточное строение, движение, рост и размножение. Если химия пока еще не может объяснить жизнь, то определение жизни необходимо расширить, чтобы оно включало все те процессы, которые химия может описать и экспериментально продемонстрировать.

– Passeport, s’il vous plaît, monsieur.

– Ah, excusez-moi![21] – сказал Джон, вручая паспорт полицейскому в стеклянной кабинке.

Билл Мурхед стоял у багажной карусели, высматривая свои чемоданы и сожалея о костюме небесно-голубого льна, приобретенном в качестве омолаживающего подарка, потому что обновка, как выяснилось, нещадно мялась и складок на ней сейчас было больше, чем морщин на привлекательном, но измятом жизнью Билловом лице. Кэролайн, судя по всему, сошла с ума. После тридцати лет цивилизованной супружеской жизни он внезапно получил письмо из юридической компании, с перечислением тягот, невзгод и унижений жены, вызванных его неверностью. «О женщины, вам имя – вероломство!»[22] Она явно дожидалась продажи оставшейся половины акций «ЭвГенетики». Коварная стерва! Она прекрасно знала, что всю жизнь он хотел выйти на пенсию и жить в особняке, приличествующем оксфордскому профессору, возведенному в рыцарское звание (или хотя бы с великолепной деловой хваткой). Когда представился шанс приобрести «Литтл-Сортингтон», обанкротившуюся гостиницу, которую надо было отреставрировать, чтобы она вновь стала величественным особняком на окраине очаровательной котсуолдовской деревушки, Билл Мурхед мигом ее купил. К гостинице прилагались земельные участки: деревенское крикетное поле с черно-белым павильоном, бóльшую часть года пребывавшее в вечной спячке, безмолвно ожидая звонких ударов биты по мячу и восторженных возгласов из-за выведенного из игры бэтсмена или разрушенной калитки; три обширных луга, отданных в аренду местным фермерам под выпас скота, и, разумеется, великолепный сад; роща в дальнем конце сада и речушка, почтительно струящаяся по территории поместья, а затем разносящая сплетни и слухи по деревне, под двумя живописными каменными мостиками, пригодными лишь для одностороннего движения. Кэролайн требовала у мужа половину совместного капитала, прекрасно зная, что этим подрывает мечту всей его жизни. Нет уж, Литтл-Сортингтон он отдавать не собирался. Он по-прежнему оказывал консультационные услуги «ЭвГенетике», сохранил за собой кабинет и преимущественные права члена совета управления колледжем, а также решился на довольно дерзкий шаг, который намеревался хранить в тайне до тех пор, пока не завершится бракоразводный процесс, – выразил свою готовность занять, за весьма внушительную сумму, пост заслуженного приглашенного профессора в Эр-Риядском университете, сроком на пять лет. Почему бы и не проводить унылые британские зимы в столице Саудовской Аравии, а потом возвращаться к звукам биты и мяча, к долгим летним вечерам и к великолепным воскресным пирушкам с великолепными друзьями в великолепном особняке.

«Ничего у тебя не выйдет, Кэролайн, – думал Мурхед, волоча дребезжащий чемодан по пустынному таможенному коридору. – Может, я и окровавлен, но не склонен»[23].

В зале ожидания частной авиации аэропорта Ниццы Джейд встречала важных гостей Хантера в сопровождении двух молодых людей из обслуживающего персонала «Яркого солнца» – их легко было отличить по форменной одежде: рубашки цвета хаки с коротким рукавом и алым солнечным символом, вышитым на кармашке. Обычно она не ездила в аэропорт, но Хантер попросил ее позаботиться о Люси и ее приятелях из Англии. Джейд знала всех многочисленных женщин Хантера; они были переменными, она – постоянной. С новыми увлечениями босса она держала себя вежливо, дружелюбно, но без фамильярности, по-родственному обходительно, но без назойливости, а если считала, что с одним из них покончено (в этом она никогда не ошибалась), то жестко, но без грубости. С теми, кому не давали полную отставку в том или ином часто посещаемом городе, Джейд была неизменно вежлива, но не забывала напоминать, что, учитывая строгое расписание Хантера, бесполезно ожидать от гениального человека сколько-нибудь постоянных отношений, тем более на равных. Сама Джейд переспала с Хантером, но не предъявляла никаких требований и не выказывала ни ожиданий, ни излишних проявлений чувств, ни ревности. Однако же медленно и постепенно она его захомутает и окажется единственной женщиной, на которую он во всем может положиться.

– Люси! Привет, я Джейд. После нашего обмена мейлами кажется, что мы давным-давно знаем друг друга. Я так рада! Добро пожаловать во Францию! А вы, наверное, Оливия и Фрэнсис. Очень приятно познакомиться. Хантер прислал за вами свою личную машину, поэтому давайте-ка пойдем отсюда поскорее, пока другие гости не взбунтовались, узнав, что их повезут не в кабриолете «бентли». Жиль ждет на стоянке. Не волнуйтесь, ваш багаж доставят отдельно.

Джейд надела темные очки и повела всех к выходу. От нее было трудно оторвать взгляд: блестящие черные волосы, белая футболка с прорехами в стратегически важных местах, демонстрировавшими промельк совершенного тела, узкие черные джинсы, искусно обтрепанные у щиколоток, и винтажные кремовые кроссовки.

– Ah, Gilles, voici les invités spéciaux de Monsieur Sterling.

– Enchanté[24], – ответил Жиль, открывая заднюю дверцу для Люси.

Оливия обошла машину и села на заднее сиденье с другой стороны, а Фрэнсис устроился на переднем сиденье.

– До встречи в «Ярком солнце», – сказала Джейд. – Приятной поездки.

– Значит, керамический тип летит сам, – уточнил Хантер, просматривая список гостей в тени глициний на уединенной веранде.

Воздух был неподвижен, а далеко-далеко, за краем огромного газона, моторная лодка медленно вспарывала шелковистую поверхность залива.

– Да, – ответил Сол. – Это не тот, который прибывает коммерческим рейсом, и не тот, который прибывает частным самолетом. У него есть удостоверение пилота и свой собственный аэроплан.

– Знаю, – сказал Хантер. – А он унаследовал капитал или до брони изобрел что-то еще? И вообще, странное имя – Марсель Цин. Он китаец?

– Да там странная история, – сказал Сол. – Марсель – всем французам француз. Окончил престижные учебные заведения: Лицей Генриха Четвертого, Высшую нормальную школу, носит черные вельветовые костюмы, круглые очки в черепаховой оправе, замысловатые шарфы и все такое, но его дед-китаец в молодости был поваром французского семейства в Шанхае. Когда японцы вторглись в Маньчжурию в тысяча девятьсот тридцать третьем году, французы бежали, прихватив с собой повара, потому что не могли жить без его цыпленка генерала Цо. Пять лет дед Марселя служил у них в Париже, но однажды глава семейства расстался с любовницей, а та знала, что от потери повара он не оправится, поэтому профинансировала первый ресторан деда Марселя. В конце восьмидесятых годов прошлого века старик был владельцем пяти первоклассных парижских ресторанов. Отец Марселя, из уважения к памяти родителя, дождался его смерти, а потом превратил древний тайный рецепт цыпленка генерала Цо в замороженный полуфабрикат, который пользуется огромным успехом в любом супермаркете.

– То есть больше сорока девяти процентов компании он не продаст.

– Все зависит от стоимости производства, – объяснил Сол. – Марсель хочет доказать отцу, что можно сколотить состояние не на замороженных продуктах, а на чем-нибудь погламурнее, но вряд ли ему хватит средств построить завод и запустить полный производственный цикл.

– Понятно. А что с Джоном Макдональдом? Его можно перекупить? И если да, то нужно ли?

– С ним прямо противоположный случай, – сказал Сол. – Приобрести его компанию можно по цене заброшенной лачуги батрака. Проблема заключается в том, что до практического применения там пока далеко, но инвестиционный потенциал искусственной жизни может быть огромен. С другой стороны, если окажется, что это модель самой жизни, то мы попадаем на территорию Генома Человека. Если помнишь, Клинтон не позволил Крейгу Вентеру запатентовать гены и генетические структуры, так что вложенные триста миллионов долларов пропали зря. Правительство на словах ратует за бизнес, но когда дело касается секрета жизни, то капитализм – просто попрошайка на обочине, которого все обходят стороной.

– Да, особенно когда ему ежедневно доступны результаты трехмиллиардной научно-исследовательской программы, финансируемой за счет налогоплательщиков, а результаты его собственных исследований публикуются раз в год, – проворчал Хантер. – Всех вводит в заблуждение то, что результаты чьих-то исследований патентуют совсем другие люди. Кроме того, американский социализм придумали не для того, чтобы мошенники копировали самый значимый научный проект в мире; ярые противники социализма в Пентагоне и на Уолл-стрит провели его идеологическую очистку. Если кому-то хочется начать незаконную войну или безнаказанно обрушить мировую экономику, то да, конечно, мы способны показать всему миру, что такое государство всеобщего благоденствия, особенно если те, кому это пойдет на благо, и без того обладают богатством и властью. – Хантер взглянул на свой мобильник, вибрирующий на широком подлокотнике его кресла. – А вот и гости. Жиль только что свернул на мыс. Везет трех амигос. В общем, так: если у Макдональда есть для нас что-нибудь получше, чем сады кристаллов, и не настолько из области «общественного достояния», как секрет жизни, то мы его перекупим.

– Тебе не нравятся сады кристаллов? – спросил Сол. – Я их в детстве обожал.

– Надеюсь, твоему психотерапевту удастся избавить тебя от этой глубокой травмы, – сказал Хантер.

– А почему ты пригласил Билла Мурхеда? Мы же выкупили у него «ЭвГенетику».

– Как это почему? Потому что это гениальная мысль. Полюбуемся на корриду, где две красавицы-матадорши будут издеваться над напыщенным старым быком.

– Верно, давно пора избавиться от гендерного неравноправия в корриде, – согласился Сол. – К тому же это гуманнее, чем любоваться кровавыми гладиаторскими боями.

– Надеюсь, до этого дело не дойдет, – захохотал Хантер. – Если Люси его не прикончит, то Kraftwerk наверняка вынесет ему мозг, он же черпает эстетическое наслаждение исключительно в университетской церкви под музыку Томаса Таллиса[25].

– Kraftwerk, – повторил Сол. – Класс. Тотальная роботизация.

– Завтра вечером. Смотри не проболтайся гостям. Об этом знают только ты и Джейд.

– Должно быть, дорогущее удовольствие.

– Ну, не настолько дорогущее, как наш местный талант Элтон Джон.

– Боже мой! – ахнул Сол. – Ты и Элтона Джона подключил?

– Издеваешься? – сказал Хантер. – «Свеча на ветру»? Дайте мне огнемет!

У Оливии возникло ощущение, которого она не испытывала с ранней юности, будто ее жизнь превратилась в фильм. Она сидела рядом с лучшей подругой на мягком сиденье полуночно-синего кабриолета, несущегося мимо живых изгородей и подъездных аллей мыса Антиб. Они ехали в особняк, названный (Оливия надеялась, что в шутку) в честь нуар-триллера, который тоже снимали на берегу Средиземного моря. Мыс выглядел очень фотогенично, особенно сейчас, в начале мая, задолго до того, как к середине лета орды туристов и флотилии сточных вод и медуз при поддержке воздушных сил меланомы оккупируют гедонистическое побережье.

Свою гламурную роль на заднем сиденье кабриолета «бентли» Оливия получила благодаря внезапному приезду Хантера в Хоуорт в прошлом декабре. С того дня в их жизнь ворвался каскад перемен, особенно для Люси. Хантеру, несмотря на всю его властность и заносчивость, удалось создать анклав нежных чувств для Люси (и для себя самого), и к концу января они уже ходили на свидания. Его совершенно не отпугивала, а порой словно бы и вдохновляла оскорбительная наглость болезни, будто она была враждебным маневром или тактикой насильственного поглощения конкурента, которого во что бы то ни стало надо перехитрить, или налогом, от которого каким-то способом следовало уклониться. Люси так волновалась, ожидая результатов биопсии, что к тому времени, как они были готовы, Хантер намеревался разодрать в клочья мистера Макьюэна за его британскую нерасторопность. Успокоился он лишь тогда, когда выяснилось, что поначалу опухоль приняли за глиобластому высокой степени злокачественности, но дальнейшие анализы показали, что это астроцитома второй степени.

Люси спросила Макьюэна, каких занятий ей следует избегать, принимая во внимание склонность к спазмам и судорогам.

– Что ж, по-моему, вам не стоит, выпив ящик шампанского, плавать по ночам среди акул, – сказал хирург.

– В таком случае, чтобы поддержать Люси, я тоже откажусь от подобного удовольствия, – заявил Хантер.

Поскольку хирургическое вмешательство грозило Люси параличом правой стороны тела, Макьюэн завершил на удивление радостную беседу, сказав, что даст направление на прием к своему коллеге, доктору Грею, онкологу, специализировавшемуся на опухолях мозга низкой степени злокачественности. Хантеру нужно было слетать в Америку, поэтому к доктору Грею Люси сопровождали только Оливия и Фрэнсис. Чтобы не допустить излишних и тревожащих спекулятивных предположений, Люси наложила запрет на поиск информации в интернете, из-за чего для нее самой беседа с доктором Греем прошла гораздо жестче, чем консультация у мистера Макьюэна. Оливия нарушила запрет подруги, правда ничего ей об этом не сказав, и в результате услышанное на приеме ее очень рассердило.

Все, что доктор Грей изложил Люси, сводилось к следующему: рано или поздно ее опухоль станет более агрессивной, а покамест можно ограничиться только наблюдением и регулярным сканированием, не будоража самого злокачественного образования. На вопрос Люси, есть ли способы как-то улучшить шансы на излечение, доктор Грей ответил, что нет ничего другого, кроме как химио- и радиационная терапия и, возможно, операция, но на более поздней стадии. Голову врача, дружелюбного коротышки в рубашке и при галстуке, прикрывала черная бархатная ермолка.

– Значит, мне можно питаться жареной рыбой с картошкой, мороженым во фритюре и пить ром бутылками?

– Ну, нет никаких доказательств, что диета играет в этом существенную роль.

– Да неужели? – скептически осведомилась Люси.

Когда он заявил, что средний срок жизни пациентов с астроцитомой второй степени составляет примерно пять лет со времени постановки диагноза, ошеломленная Люси встревоженно и умоляюще поглядела на Оливию и Фрэнсиса. Оливия не знала, стоит ли вмешиваться в разговор. По результатам поиска в интернете она знала, что доктор Грей цитировал статистику из старой статьи, написанной еще в девяностые годы, где приводились самые короткие средние сроки. В недавних, более подробных научных исследованиях приводились цифры вдвое выше, особенно для женщин возраста Люси.

– Скажите, пожалуйста, а есть ли что-нибудь общее у тех пациентов, которые живут дольше среднестатистической нормы? – спросил Фрэнсис, заметив, что Люси от волнения утратила дар речи.

– Нет. Совершенно ничего общего, – ответил доктор Грей. – Одному из моих пациентов поставили диагноз двадцать лет назад, а он до сих пор жив и здоров. Его супруга ежедневно о нем молится. А другой мой пациент совершенно не верит в Бога, но тоже живет с этим диагнозом вот уже почти двадцать лет.

Доктора Грея почему-то удовлетворяли эти примеры, противоречащие строгим границам очерченного им мира, Мира четырех объектов – статистики, скальпеля, яда и гамма-излучения. Верил ли он в это сам? Или приходил домой и готовил ужин из продуктов, пропитанных пестицидами? Действительно ли он считал, что целеустремленность, отсутствие страха и способность к любви не играют никакой роли в выживании пациента? Второй из его пациентов-«долгожителей», возможно, и не верил в Бога, но совершал ли он ежегодные пешие прогулки вдоль Пеннинского пути, бросая вызов смертельному диагнозу, или, наоборот, хотел наилучшим образом обеспечить родных и близких, вот как Энтони Бёрджесс, тот самый, что лихорадочно написал первый роман, узнав о своей неоперабельной опухоли головного мозга, которая должна была свести его в могилу за год, а потом еще несколько десятилетий лихорадочно публиковал книгу за книгой? Мир полон шизоидных совмещений: неверные мужья, обожающие своих жен; атеисты, взывающие к Господу в ожидании «скорой помощи» для ребенка; охранники концлагерей, восхищающиеся Прустом или теорией относительности; не говоря уже о таких, как Билл Мурхед, который всю свою научную карьеру утверждал, что девяносто восемь процентов человеческого генома – «мусорная ДНК», и отрицал любые другие формирующие силы природы, кроме естественного отбора – палача, безжалостно уничтожающего всякий мусор и любые излишества. Был ли доктор Грей очередным примером непоследовательности и бессвязности, свойственной роду человеческому, или его ограничивал характерный для медиков юридически обоснованный пессимизм и страх внушить ложную надежду, неотступный до такой степени, что подталкивал к мыслям об отчаянии? Может быть, докторская ермолка и рассказ о молитвах супруги пациента служили своего рода неофициальным признанием роли веры в изложении результатов; а может, он, глубоко сопереживающий человек, пытался защитить тех своих пациентов, кто, возможно, был лишен настойчивого стремления к цели, кто не мог позволить себе экологически чистых семян испанского шалфея, кого не окружали любовь и забота близких и чьи взаимоотношения с заболеванием представляли собой вечную битву между сильной боязнью житейских невзгод и треволнений и, вероятно, еще более сильной боязнью смерти. Как бы то ни было, Оливия осознавала, что все это накладывает проклятье на Люси. Доктор Грей, вроде бы порядочный человек, честно сообщил им о скудных свидетельствах, которые ему позволялось принимать во внимание, однако же Оливия намеревалась помочь Люси взбунтоваться против Мира четырех объектов с того самого момента, как они вышли из помещения, в котором их убеждали в научной достоверности этого мира.

– Nous voici![26] – сказал Жиль, сворачивая с шоссе на проселок, отмеченный деревянной стрелкой указателя со словами «Яркое солнце», выведенными поблекшей красной краской.

Указатель не столько указывал, сколько маскировал, потому что оставался незамеченным для тех, кто не знал о его существовании. Вдобавок он служил невнятной аллюзией на то, что, как выяснилось после нескольких поворотов проселочной дороги, было внушительно солидным: огромные деревянные арки ворот с черными железными заклепками, обрамленные двумя сторожками, вмурованными в высокую стену из массивных серых камней. Без средневековых осадных машин нечего было и мечтать о том, чтобы заглянуть за острые шипы на вершине стены. При приближении автомобиля створки обманчиво древних ворот стали разъезжаться в стороны. За воротами по лугу на склоне змеилась подъездная аллея, обсаженная кустами олеандров в розовых бутонах цветов и зонтичными соснами с пучками новой хвои, такими яркими и округлыми, что они напоминали бонсаи облаков в безоблачном небе. На подъезде к морю открылся вид на огромный особняк охряного цвета с темно-зелеными ставнями.

– Вау! – сказала Люси.

– Вот-вот, – сказала Оливия.

Автомобиль свернул на парковку, расположенную так, чтобы ее не было видно из дома.

– Как она нас опередила? – удивилась Люси, заметив Джейд, которая сидела на капоте черного «порше» и сосредоточенно отправляла эсэмэски.

– Привет! – Джейд спрятала телефон, прервав свое занятие как раз в тот момент, когда продолжать его было бы грубо.

– Наверное, ты гнала, – сказала Оливия.

– Хантер просил меня вас встретить, вот я и подумала, что не могу же я встретить вас только в аэропорту, надо встретить вас и в «Ярком солнце». К тому же, – доверительным шепотом призналась она, – я обожаю гонять на этой машине. Можно забрать девушку из Лос-Анджелеса, но Лос-Анджелеса у девушки не отберешь.

– Неужели? – сказала Оливия. – Когда я была в Лос-Анджелесе, мне показалось, что там сплошные пробки.

– Для тех, кто не знает коротких путей.

– А ты их наверняка знаешь.

– Кроме меня, их никто не знает, – сказала Джейд, открывая дверь Фрэнсису.

В субботу днем отец Гвидо расхаживал по своей спальне, придумывая, как бы затронуть вопрос о разделе прибыли с «Гениальной мыслью» синьора Стерлинга и моля Господа, чтобы подходящий момент подвернулся до конца дня. Он счел неприличным и невежливым потребовать подписания контракта за ужином в день приезда, однако кардинал Лагерфельд придерживался иного мнения, что стало ясно, когда он позвонил отцу Гвидо без четверти шесть утра и спросил, улажен ли вопрос.

– Я только приехал, ваше преосвященство, – залепетал отец Гвидо, нащупывая очки на прикроватной тумбочке.

– Мое терпение не бесконечно, – грозно произнес кардинал.

– Да-да, я понимаю, – сказал отец Гвидо, наконец разглядев цифры на часах. – Но видите ли, в доме полно гостей, причем многие совместно с синьором Стерлингом работают над важными и сложными научными проектами. Вдобавок из аэропорта я ехал в одной машине с двумя британскими учеными, один из которых оказался знаменитым врагом веры, сэром Уильямом Мурхедом, автором труда «Почему великое смешно»[27], что меня очень взволновало и…

– А, этот! – фыркнул кардинал. – Если бы Индекс запрещенных книг не упразднили, то Святая Конгрегация Индекса наверняка поместила бы в него это кощунственное сочинение, но увы, эпидемия лжи, разъедающей умы верующих, вырвалась из-под контроля. К несчастью, прошли времена, когда можно было приказать, чтобы сэра Уильяма Мурхеда сожгли на костре на Кампо-деи-Фиори, после того как ему придержат язык.

– Да, прошли, – повторил отец Гвидо, но без ностальгии, льнувшей к связкам кардинала, как бедные сиротки. – А еще, – продолжил он, намереваясь завершить свой рассказ о душевной травме, полученной в поездке из аэропорта, – второй пассажир заявил, что пытается сотворить жизнь в пробирке или в каком-то компьютере, я не совсем понял, но без углерода, что, как я полагаю, благоприятно для окружающей среды, но в его отношении мне почудилось нечто кощунственное и донельзя дерзкое.

– Ох, к чему все это приведет?! – вздохнул кардинал. – Даже светская литература раз за разом предупреждает нас о грехе человеческой гордыни, будь то мифология с ее историями об Икаре и Прометее или романы об этих ужасных докторах, Фаусте и Франкенштейне, с их кощунственной жаждой неподконтрольной власти и запретного знания.

– Вы такой начитанный, ваше преосвященство, – сказал отец Гвидо, пытаясь усмирить вулканический гнев своего начальника.

– Но вам-то они наверняка известны! – воскликнул кардинал, демонстрируя необыкновенную гибкость своего недовольства.

– Мои родители призывали меня отвратить взор от светской литературы и читать только Слово Божие и, разумеется, труды именитых богословов, таких как ваше преосвященство.

– Весьма похвально, – сказал Лагерфельд. – Хорошо вам, выходцам из народа. Я даже не представляю, насколько в моей жизни было бы меньше хлопот, если бы не пришлось знакомиться с величайшими достижениями цивилизации в области философии и литературы, искусства и науки, богословия и инженерной мысли…

– Ну, жизнь у всех хлопотная, даже у тех, кто не обладает вашим необъятным интеллектом, – с чувством произнес отец Гвидо.

– Да, конечно, – пробормотал Лагерфельд. – Итак, отец Гвидо, ваш священный долг – извлечь знания, которыми Господь наградил фра Доменико, из этого noeud de vipères[28], куда они из-за вас угодили. И не подведите меня! Завтра, перед утренней мессой, вы должны позвонить мне с благими вестями.

– Но жертва Отца нашего…

– Болван! Не смейте читать мне лекции о том, что такое месса, – рявкнул Лагерфельд. – Я хотел оградить вас от последствий вашего преступления, но вы не оставили мне иного выбора. Мне придется раскрыть вам строжайший секрет: ватиканские лаборатории разрабатывают проект виртуальной реальности под кодовым названием «Терновый венец», весьма сходный с разработками «Гениальной мысли». Для молодого поколения, увлеченного виртуальными мирами, мы собирались предложить пакет «Путь скорби», традиционные четырнадцать стояний крестного пути, но после обсуждения в верхах и с благословения самого его святейшества было решено в виде исключения добавить в платиновый пакет «Тернового венца» пятнадцатое стояние, собственно воскресение, что отвергается некоторыми консервативными кругами. Мы собирались просканировать мозг фра Доменико, чтобы дать пастве возможность полностью ощутить все то, что чувствовал Господь при воскресении, и, возможно, даже экстаз Его воссоединения с Отцом Небесным.

У отца Гвидо от раскаяния закружилась голова.

– Что я наделал!

– Вы нанесли нам непоправимый ущерб, – заявил Лагерфельд, не в силах устоять перед искушением сорвать еще один ноготь у жертвы, прежде чем предложить ей сигаретку. – Однако же выразить ваше раскаяние вы сможете не просто заручившись подписью на контракте, но и выведав, как именно работает эта так называемая «Гениальная мысль». Ватиканские лаборатории столкнулись с непредвиденными техническими трудностями. Они успешно просканировали священников, медитировавших на каждом из стояний крестного пути, за исключением пятнадцатого. И все из-за вас. Вообразите потрясение и в то же время глубочайшее удовлетворение, когда Его осуждают на смерть; нежность и печаль Его встречи с Пресвятой Матерью; унижения падений, когда Он, ради нашего спасения, берет на себя падение Адама; облегчение и чувство взаимной поддержки, когда Он позволяет Симону Киринеянину помочь Ему нести крест… Надеюсь, родители заставили вас выучить последовательность стояний. Особый интерес у меня вызывает одиннадцатое…

– Распятие, – сказал аббат.

– Браво, отец Гвидо! – воскликнул Лагерфельд. – Вы слышали о распятии. Что ж, вам как профессионалу должно быть известно, что наши мексиканские и филиппинские братья проявляют больший энтузиазм и в светлый праздник Пасхи распинают себя на крестах. Когда-то я сомневался, следует ли толковать Страсти Господни так буквально. В конце концов, именно искупительная сила страданий Господних требует веры; наши собственные страдания и без того ощутимы и вполне очевидны. Поэтому я решил убедиться в этом собственными глазами и, должен сказать, воистину вдохновился, глядя на то, как с юношей срывают одежды, подвергают унижениям и распинают на крестах в лучших традициях трактата «О подражании Христу»[29]. Мое внимание привлек один из этих истовых юношей – Игнасио Гомес, тогда ему было четырнадцать, и с тех пор его распинают из года в год, а его ладони и ступни остаются неповрежденными.

– Это чудо, – сказал отец Гвидо.

– Чудо это или нет, определяет конгрегация по канонизации святых, – возразил кардинал, – а не глупец, которого облапошил американский бизнесмен.

Уже не в первый раз, вопреки смиренному обету послушания, отец Гвидо ощутил гнетущее подозрение, что кардинал – изверг, которому нравится причинять боль другим.

– Ваш путь к искуплению очевиден, – продолжил Лагерфельд. – Вы не просто заставите синьора Стерлинга подписать контракт, но и конфискуете личный компьютер синьора Прокоша, чтобы к завтрашнему вечеру доставить его к Святому престолу, где наши инженеры выяснят, какой алгоритм используется в «Гениальной мысли».

– Но, ваше преосвященство, это же воровство! – сказал отец Гвидо.

– Воровство не воровство, когда собственность возвращают законному владельцу, – возразил кардинал.

– Я, конечно, не философ, как ваше преосвященство, но компьютер синьора Прокоша – его личная собственность.

– Компьютер прекратил быть личной собственностью, как только в него с помощью служителя Церкви попала томограмма мозга фра Доменико.

– Но…

– Вам что, необходимо напомнить, что я – кардинал, а вы – аббат? И к тому же вы – францисканец, а я – иезуит, – заявил Лагерфельд. – Следовательно, вам со мной спорить мало того что не положено, так еще и бесполезно.

На этом разговор завершился. Отец Гвидо был слишком измучен и взволнован, чтобы снова уснуть. Он лежал в постели, пытаясь справиться с напором внешних и внутренних раздражителей. Он испытывал не только богохульственное презрение к кардиналу, но и, опять же вопреки своим монашеским обетам, невероятное удовольствие от окружающей его обстановки. К примеру, кровать определенно напоминала барочное изображение ангельских облаков. В сравнении с ней скромная монастырская койка выглядела ложем гвоздей, на котором хвастливый йог выражает свое презрение обстоятельствам. Однако же во всем этом скрывалось нечто больше: все в особняке дышало красотой, он был не трофеем вульгарного плутократа, а настоящим чудом. Синьорина Джейд объяснила, что в интерьерах использованы работы художников и скульпторов, которые в то или иное время жили в Антибе или не дальше сотни километров от него.

– Мы – локаворы искусства, – сказала она.

Отец Гвидо ответил на это неясное выражение вежливой улыбкой.

Они стояли перед декупажем мсье Анри Матисса, который тремя простыми цветами передавал радость солнца, моря и листвы. В саду изящная, строго выверенная кинетическая скульптура Александра Колдера, тоже простых оттенков, раскачивалась под легким ветерком, который после вялого полудня привел ее в движение, и она словно бы ожила в круговом полете своих частей. В холле висела большая картина мсье Жоржа Брака – белая птица, как две пересеченные буквы «С», летела по сизому небу; а в спальне отца Гвидо был целый музей картин Поля Синьяка, художника, который, согласно синьорине Джейд, в начале прошлого века часто приезжал на лето в знаменитый порт Сен-Тропе. На стенах ярко блестели синие, оранжевые, розовые и бледно-зеленые деревья, лодки и заливы, напоминая отцу Гвидо, что его собственная вера берет начало в любви к природе, а не в зашифрованных аллегориях, пугающих мученичествах и излюбленных притчах в огромной, но несколько монотонной коллекции живописи, собранной Церковью за несколько веков.

Несколько оправившись от утреннего рейда кардинала, отец Гвидо встал и начал готовиться к новому дню. Он распахнул шторы и увидел, что на лужайке под окнами синьорина Надия из оздоровительной команды «Яркого солнца» – когда отец Гвидо приехал из аэропорта, она радушно приветствовала его и тут же весьма шокирующе предложила записать на массаж – проводит занятия по йоге. Посреди лужайки человек шесть гостей, стоя на четвереньках, выгибали спины, а потом припадали к земле, принимая позу, от которой отцу Гвидо невольно захотелось отвести глаза, но, как оказалось, он смотрел на них ласково и печально, сожалея о том, что его приучили умерщвлять плоть, а не наслаждаться ею, думать о мире ином, а не о бренном существовании. Возможно, он ошибался, но ему представлялось более нормальным и здравым поведение этих молодых людей, которые, в отличие от юного протеже кардинала, не торопились взойти на крест, или отсечь себе грудь, или приторочить себя ремнями к горящему колесу, или привязать себя к столбу, чтобы стать мишенью для стрел.

За обедом отец Гвидо, вместо того чтобы, как обычно, накрыть бокал ладонью, позволил, чтобы бокал наполнили багряным вином. Соседом отца Гвидо был дружелюбный француз, специалист по керамике.

– Мои предки родом из Сиана, где обнаружили Терракотовую армию. По-моему, именно это вдохновило меня на создание керамической брони. Вы, mon père[30], защищаете души, а я защищаю плоть. – Марсель поднял бокал, легонько чокнулся с отцом Гвидо и провозгласил: – За защиту беззащитных!

– Великолепный тост, – сказал отец Гвидо. – И великолепное вино, – добавил он, отпив глоток.

– Унико, – пояснил Марсель. – Лучшее испанское вино. А посуда тоже сделана испанцем, Пабло Пикассо.

– Пикассо, – повторил отец Гвидо, разглядывая пузатые кувшины-совы на столе и корриду на арене его собственной тарелки, а когда подали еду, танцующие фигуры коз с тяжелым выменем, безмятежные женские лица и мужские профили, как изображения на древнегреческих монетах, постепенно проступавшие из-под стручковой фасоли, гранатов, брынзы, ростбифа и жареной рыбы на блюдах.

Неужели он впадает в эпикурейство? Не грешно ли наслаждаться в окружении этой жизнеутверждающей керамики, в этом роскошном саду, где сквозь парящий мобиль Колдера сверкает море, а по бокалам разливают великолепное вино, будто гостям на свадебном пиру в Кане Галилейской. Да, это не месса, но внезапно он ощутил, что все вино священно; строго говоря, если что и священно, то, наверное, все. Неужели он впадает в пантеизм? А какая разница? Это все из-за Лагерфельда, кардинала, который велел изготовить специальный крестообразный томограф, чтобы следить, как вспыхивают сигналы в мозгу бедняги Игнасио, которому вколачивают гвозди в ладони и ступни; из-за того самого кардинала, который приказал ему украсть чужое.

Марсель объяснил, что Пикассо, склоняясь к коммунистическому мировоззрению, начал массовое производство керамики в городке Валлорис на Лазурном Берегу, чтобы его творениями могли наслаждаться и простые люди.

– Коммунизм – это практическое христианство, – сказал Марсель.

– Да, пожалуй, – согласился отец Гвидо, более или менее готовый принять любую ересь. – За коммунизм!

Он снова чокнулся с Марселем и выпил еще отменного испанского вина.

Марсель показал ему фотографии керамической брони и объяснил, что ее дизайн основан на змеиной чешуе.

Отец Гвидо задумался, почему именно змею сделали эмблемой вечного зла. Ведь змеи тоже твари Божии.

– За змей! – воскликнул он.

После этого тоста он больше ничего не помнил.

Проснулся отец Гвидо в совершеннейшей растерянности. Он так редко покидал монастырь, что абсолютно не мог представить себя где-то еще. Уже стемнело, но за окнами разливалось зеленое мерцание и призрачный громкий голос медленно отсчитывал по-немецки: «Funf… Sechs… Sieben… Acht»[31].

На миг отцу Гвидо почудилось, что к нему обращается кардинал Лагерфельд, отсчитывая секунды перед взрывом или еще какой-нибудь ужасной карой, которая вот-вот обрушится на него и на остальных гостей. Потом он вспомнил, что приехал на юг Франции, в гости к синьору Стерлингу, и на него внезапно нахлынул стыд. Воспоминания о том, что случилось после обеда, были смутными, но пронзительными, будто клинки, сверкавшие в тумане. Неужели синьорина Надия действительно уговорила его после наивкуснейшего обеда пойти в спа на массаж? Сердце отца Гвидо сжалось при невнятном воспоминании о процедуре при свечах, о напряженных мышцах, которые синьорина Надия умело разминала сильными ладонями, и о теплых слезах, струившихся из глаз и скатывавшихся по носу сквозь отверстие в массажном столе на лепестки лотоса в оловянной чаше. После того как отец Гвидо оделся, синьорина Надия стала объяснять, как избавиться от проблем с осанкой, расправила ему согбенные плечи и осторожно притронулась к его пояснице и макушке, отчего ему показалось, что он становится выше, хотя на самом деле он был невысокого роста. В тот миг все его сокровенные помыслы превратились в ощущения, будто его тело было канатом, протянутым из центра Земли в бесконечность космоса, по которому разум без малейшего усилия возносится в небеса.

А дальше в памяти отца Гвидо зиял провал. Наверное, он как-то вернулся к себе в спальню и отключился. Он по-прежнему был одет и, очевидно, пропускал какую-то важную лекцию, устроенную радушным хозяином особняка. Ох, как неприлично! Надо как можно скорее присоединиться к остальным гостям. Он торопливо вышел из спальни и по широкой дуге лестницы спустился в холл. Отец Гвидо остро ощущал свою вину, а вдобавок ему очень хотелось пить, но, к счастью, у подножья лестницы стояли два официанта: один с подносом шампанского, которое отец Гвидо пить не собирался, а второй – с бокалами холодного лимонада. Аббат улыбнулся официанту, взял бокал холодной желтой жидкости и жадно опустошил.

– Простите, жажда замучила, – сказал он, возвращая пустой бокал на поднос.

– Возьмите еще, – предложил официант.

– Спасибо, с удовольствием. Очень освежает, – сказал отец Гвидо, взял второй бокал и направился к двойной лестнице, ведущей в сад с веранды в дальнем конце холла.

Он приблизился к расходящимся ступеням; музыка стала громче, в сотне метров от особняка показался огромный экран, на котором сияли вихляющие зеленые цифры. На фоне экрана вырисовывались четыре силуэта: люди в черных костюмах, перечеркнутых полосами света, стояли за резко очерченными пультами и аккуратными, легкими движениями управляли какими-то невидимыми инструментами. Отец Гвидо, будто зачарованный, спустился по ступеням, не понимая, попал он на концерт или на какую-то научную презентацию о робототехнологическом будущем, подготовленную синьором Стерлингом и его коллегами для ничего не подозревающих гостей. Внезапно на экране появилось слово «COMPUTERWORLD»[32]. Наверное, название товара. Затем потянулась цепочка огромных букв, и пророческий получеловеческий, полусинтезированный голос начал складывать их в слова: «ИНТЕРПОЛ – ДОЙЧЕ БАНК – ФБР – СКОТЛАНД-ЯРД – ЦРУ – КГБ – КОНТРОЛЬНЫЕ ДАННЫЕ – ПАМЯТЬ – КОММУНИКАЦИЯ – ВРЕМЯ – МЕДИЦИНА – РАЗВЛЕЧЕНИЯ». Очевидно, товар предназначался для влиятельных потребителей и обладал широкой сферой применения, но отца Гвидо больше поразило яркое многоцветье беспорядочных узоров, плясавших по экрану в такт то фоновому ритму музыки, то долгим вздохам и печальному эху, протяжно трепещущему над лихорадочными басами. Отец Гвидо осушил второй бокал лимонада и с изумлением уставился на экран. Зрелище напоминало постоянно меняющуюся картинку, складывающуюся из витражных стекляшек в калейдоскопе, который мама подарила ему в день, когда ему исполнилось шесть лет.

– Дьявольская какофония! – выкрикнул ему на ухо знакомый голос сэра Уильяма Мурхеда. – Уж в этом-то вы со мной согласитесь.

– Похоже на витражи, – зачарованно произнес аббат. – Разумеется, осовремененные, для нынешней молодежи.

– Эти фрицы уже почти полвека прикидываются роботами. Не современность, а ретро-футуризм, – презрительно заявил Мурхед. – На их творчество больше повлияли советские плакаты, медицинская аппаратура и музыкальный визуализатор, чем розеточное окно Амьенского собора.

Отец Гвидо не понимал, что не нравится Мурхеду, но распознал тон человека, который привык доказывать, что во всем прав. Хотя его преосвященство хотел предать Мурхеда анафеме, отец Гвидо в глубине души считал, что эти два догматичных, желчных человека на самом деле духовные близнецы. По правде говоря, сейчас ему было все равно, что именно думает каждый из них; он просто наслаждался праздником и радовался, что принимает в нем участие. Телевизор он смотрел только на Пасху, когда передавали благословение папы, а еще, поддавшись уговорам монахов помоложе, чемпионат мира по футболу 2006 года, когда Италия вышла в финал. Сейчас он изумленно глядел, как на экране белый космический корабль приближается к заснеженному полю перед большим административным зданием. Когда корабль приземлился, музыка смолкла и зазвучали аплодисменты, свист и одобрительные восклицания. Сцена погрузилась вo мрак, но вскоре многообещающая темнота снова породила мелодию. Гости восторженно завопили, и на сцене вспыхнул свет.

Внезапно перед двумя стариками появилась синьорина Джейд в коротком красном платье; ее длинные черные волосы, собранные в высокий пучок, скрепляла прелестная палочка из слоновой кости, украшенная красными и черными пиктограммами.

– Ну, что вы застыли? Это же классика, танцуют все!

Она вместе с музыкантами пропела первые строки песни:

She’s a model and she’s looking good

I’d like to take her home – that’s understood[33].

– Ни одно из возможных определений танца… – начал Мурхед, но отец Гвидо не услышал окончания, потому что Джейд схватила его за руку и поволокла за собой к сцене.

На краю толпы Джейд выпустила ладонь Гвидо и начала безумную пляску, раскачиваясь всем телом из стороны в сторону и поводя руками в воздухе, а потом, плавно изогнувшись, наклонилась к отцу Гвидо, поднесла руку к голове, вырвала палочку из узла волос, словно чеку гранаты, и замахала высвобожденной гривой в миллиметрах от внушительного живота аббата. Бедняга едва не упал в обморок, а Джейд резко откинулась назад и, все так же изгибаясь по-змеиному, выставила вперед свой живот и запрокинула голову так, что пряди волос ниспадали до самой лужайки за спиной.

О мадонна, подумал отец Гвидо, нервно дергая локтями туда-сюда и стараясь, чтобы старые колени тоже двигались в такт. Потом Джейд резко сменила танцевальный стиль, прыжком оказавшись бок о бок с аббатом, и стала изображать примитивного киборга, так что неуклюжие и скованные движения отца Гвидо как будто прекрасно дополняли музыку.

– Так держать, Гвидо! – крикнула Джейд. – Сплав менша[34] и машины! Ура!

Копируя старого аббата, она дергано затопталась на месте и, повторяя его движения, постепенно заставила его усложнить их. Когда песня закончилась, Джейд наклонилась и поцеловала его в щеку:

– Спасибо, святой отец. Мне очень понравилось. Вы отлично танцуете. – Она шаловливо толкнула его бедром, а потом ушла, лавируя между пиний, пальм и приглашенных, на ходу снова собирая волосы в пучок и закалывая его палочкой.

У ошеломленного Гвидо бешено колотилось сердце, а по лицу ручьями стекал пот. Старый аббат словно бы влюбился. Происходящее приводило его в замешательство.

– Выпьете еще «маргариту», сэр? – спросил официант.

– Да-да, благодарю вас, после танцев очень освежает, – признался отец Гвидо, беря очередной бокал великолепного лимонада.

– Охренительно, – сказал синьор Джон Макдональд, молодой шотландец, с которым отец Гвидо ехал из аэропорта. – Kraftwerk! Охренительно. Впечатляет, жуть как впечатляет. А еще просто вынос мозга, вообще на другой уровень. Их визуальный ряд до ужаса напоминает симуляции, создаваемые моей программой моделирования неорганической жизни.

– Может быть, это знак, указывающий на более глубокие связи, – сказал отец Гвидо, не понимая, о чем говорит шотландец, но желая его поддержать.

– Вот именно! Я так и подумал, – сказал Джон. – Если б я был еще бóльшим параноиком – надо сказать, я и так охренительный параноик, – то решил бы, что Kraftwerk хакнул мой компьютерный мир. Ну, понимаете? Но я сейчас закинулся экстази и воспринимаю все это как два аспекта высшего разума, потому что в гениальных головах возникают одни и те же гениальные мысли. Вы как раз об этом и сказали. Кстати, вот, не желаете ли? – спросил он, протягивая отцу Гвидо оранжевую ромбовидную таблетку. – Вот он, настоящий экстаз.

– Да-да, мне это знакомо, – сказал аббат.

– Правда? – удивился Джон. – Рад слышать. Я и не знал, что вам это не запрещено. Я вообще плохо разбираюсь в религиозных заповедях. – Он неожиданно обнял отца Гвидо. – У вас, наверное, есть свои заначки, но это чистейший продукт. – Он бросил оранжевую таблетку в бокал аббата и подмигнул.

– Но у меня не болит голова, – сказал отец Гвидо.

Джон почему-то решил, что это очень смешное замечание, и хохотал до тех пор, пока не зазвучала новая песня.

– Охренеть! – выкрикнул он, хватаясь за голову. – «Радиоактивность»! Обожаю эту вещь!

Он хлопнул отца Гвидо по спине, еще раз обнял его и, вытянув руки, углубился в толпу.

Синтезированный бас-профундо медленно выдохнул слово «Радиоактивность», и звук затрепетал в воздухе. На экране палец выстукивал морзянку, устанавливая лихорадочный пульс под глубокими гулкими слогами. Вскоре на экране одно за другим вспыхнули огромные слова, произносимые голосом робота: «ЧЕРНОБЫЛЬ. ХАРРИСБУРГ. СЕЛЛАФИЛД. ХИРОСИМА». Красно-желтый символ радиационной опасности провалился в красно-желтый туннель. «STOP RADIOACTIVITY»[35].

Отец Гвидо, неспешно потягивая лимонад, двинулся по пологому склону к сцене. Все были так дружелюбны. Он влюбился в синьорину Джейд и, по правде сказать, был совсем неравнодушен к прелестной синьорине Надии, с ее талантом целительницы. Юный шотландец был на удивление любвеобилен, и, хотя отцу Гвидо совсем не нужен был его аспирин, его предложение свидетельствовало о потрясающей щедрости. Аббат подошел поближе к сцене и замер, увидев двух танцующих женщин. Одна, блондинка, была очаровательной подружкой синьора Стерлинга, а со второй отца Гвидо еще не познакомили; обе, явно связанные близкими дружескими отношениями, подпевали хором и преображали слова в движения.

Stop Radioactivity

Is in the air for you and me[36].

Они в притворном испуге огляделись по сторонам, указали друг на друга и нашли защиту в своих объятьях.

Discovered by Madame Curie[37].

Эту строку они пропели, держа друг друга за плечи. Казалось, слова доставляют им какое-то особенное удовольствие, но вот они уже без улыбки отпрянули, широко раскрыли глаза и прижали ладони к щекам, продолжая:

Chain reaction

Mutation

Contaminated population[38].

– Привет, святой отец! – Сол Прокош подошел к Гвидо сзади и приобнял его за плечи. – Их невозможно не любить, правда?

– Да, – ответил Гвидо. – Я воистину их всех люблю.

– Лучшая вечеринка на свете!

– Да-да, конечно, – сказал Гвидо, чувствуя, что предает фра Манфреди, чей прошлогодний день рождения праздновали в монастырском огороде и потом неделями только об этом и говорили. – Синьор Сол, я хотел обсудить с вами один деликатный вопрос…

– Дать вам номер моего проктолога в Лос-Анджелесе?

– Простите, – смутился аббат, – я не понимаю…

– Шучу, шучу, – улыбнулся Сол. – Давай, Гвидо, признавайся, что у тебя на уме.

– По просьбе курии, – наугад начал отец Гвидо, – мне необходимо обсудить с вами участие в прибылях от скана мозга фра Доменико.

– Ну, строго говоря, информация принадлежит нам, – сказал Сол, – потому что, прежде чем мы просканировали фра Доменико, вы подписали некий документ, без которого никто не стал бы ничего сканировать, но мы надеялись заручиться одобрением его святейшества – ну, чтобы нас не обвинили в похищении реликвий, понятно? – поэтому, разумеется, можно обсудить участие в прибылях на этой основе. В понедельник я привлеку наших юристов, они все рассмотрят, так что, без лишних слов, мы готовы к сотрудничеству.

– Чудесно! Слава Господу! – вскричал отец Гвидо. – Вы сняли камень у меня с души.

– Не волнуйтесь, – успокоил его Сол. – Отдыхайте, развлекайтесь.

– Да-да! – закивал отец Гвидо. – Спасибо. Великолепная вечеринка. У меня просто нет слов.

Экран пересекали вертикальные разноцветные полосы. Синтезаторы исполняли замысловатую негромкую мелодию.

Neon lights

Shimmering neon lights

This city’s made of light[39]

Отец Гвидо почувствовал, как сияние каждого цвета вливается в его тело. Витражные окна придумали, чтобы превратить соборы в подобие рая, но сейчас аббат был под открытым небом, пронизанным светом, в соборе природы: весь мир стал раем, музыканты были ангелами, переодетыми в роботов, чтобы не выделяться в современном мире; сердце отца Гвидо и каждая клеточка его тела стали розеточными окнами, через которые струился свет вечности и которые в то же время излучали свет вечности. Свет был везде и повсюду, а не просто лучом прожектора, изливающегося из невообразимой дали.

– Это город света, – прошептал отец Гвидо. – Вот что я видел в калейдоскопе.

Такой огромный газон, думал Фрэнсис, и такая сильная подсветка сбивают с толку ночных бабочек и летучих мышей. Было очень рано, никто из гостей еще не проснулся, но все следы вечеринки уже устранили. Фрэнсис обещал Хантеру осмотреть территорию «Яркого солнца», чтобы дать совет, как улучшить биологическое разнообразие поместья. Для начала надо перепахать газон. В это время года в поле, засаженном смешанными травами, в которых прокошены тропинки, полным-полно диких цветов и маков. Поместье Хантера занимает девять акров земли – очень много, учитывая, где оно расположено, но очень мало с точки зрения возрождения дикой природы. Проблема этой части средиземноморского ландшафта заключалась в его сухости и большом количестве кустарника, покрывающего горные склоны в нескольких милях от безумно популярной прибрежной полосы, что создавало угрозу пожаров в этой хрупкой природной зоне, а отсутствие животных, как диких, так и домашних, лишь увеличивало эту угрозу, поскольку никто не прореживал груды палой листвы, сосновых шишек и сухостоя, поэтому огонь бушевал здесь яростно и жарко, уничтожая все живое на своем пути. За последние сто лет количество засохших деревьев и кустов увеличилось втрое, а после каждого лесного пожара дожди вымывали почву, что мешало восстанавливаться сосновым борам и дубовым чащам.

В относительно скромном масштабе «Яркого солнца» можно было применить простые меры, а добиться многого. Территорию поместья окружали и разделяли стены, которые можно превратить в каменные ограды, если избавиться от бетона и оставить среди камней трещины и выемки для ящериц, саламандр и лишайников. Хантер мог бы присоединиться к «средиземноморскому ковчегу», создав тенистый пруд для лягушек. Третья часть земноводных в регионе считалась редкими видами, а в мировом масштабе земноводные как класс были под угрозой исчезновения из-за хитридиомикоза, неизлечимого грибкового заболевания. Чтобы пруд не стал рассадником комаров, в нем следовало развести рыб, которые поедают личинок комаров; головастики будут питаться ряской и донными водорослями, на поверхности пруда будут покачиваться кувшинки, на листах которых будут отдыхать взрослые лягушки, и ручеек из пруда побежит в сад, орошая деревья с плодами, выращенными без химикатов, для самого Хантера, а также для пчел, и ос, и гусениц, и птиц. Земноводные очень чувствительны к химическому составу воды, поэтому вершину холма необходимо засадить оливами и установить среди них цистерны для сбора дождевой воды в зимние месяцы, чтобы орошать ею землю летом. В дальнем конце сада можно разместить дупляные ульи, не для сбора меда, а для опыления и поддержки пчел. Клумбы ярких капризных цветов, требующих обильного полива и удобрений, следует заменить лавандой и, возможно, убедить Хантера посадить небольшую дубовую рощу. Дубы поддерживают свыше трех сотен других видов, гораздо больше, чем пальмы и пинии, растущие сейчас в поместье. Да, дубовую рощу, сразу же за садом, среди ульев диких пчел и нового огорода, где будет расти розмарин, тимьян, базилик, шалфей и лимонная мята.

В последнем, вытянутом треугольнике владений Хантера стоял шестиугольный беленый павильон с арочными окнами, обрамленными бледно-оранжевым мрамором, и с аркой входа, обращенной к морю. От павильона по саду камней змеились две дорожки, убегая к самой кромке воды, откуда ступени вели к укромной частной пристани, которую не было видно из особняка. Вокруг павильона сейчас ничего не росло, но хорошо бы окружить его вьющимися побегами кампсиса с оранжевыми соцветиями или вечнозеленым плющом с темными ягодами, которые зимой и ранней весной будут склевывать птицы; или ползучей жимолостью, заросли которой так любят изумительные ночные бабочки-бражники. В дальнем конце сада камней неплохо было бы посадить две или три липы с их дремотным цветом, чтобы создать на границе участка тенистое место, где можно отдохнуть.

Фрэнсис разглядывал павильон, представляя себе всевозможные вьющиеся и ползучие растения, и заметил в арке входа отца Гвидо, любовавшегося рассветным морем. Наконец аббат, погруженный в размышления, сделал неуверенный шаг вперед.

– Доброе утро! – поздоровался Фрэнсис из сада камней.

– Ah, buongiorno![40] – ответил отец Гвидо. – Какая красота! Все так прекрасно, правда?

– Да, – сказал Фрэнсис, с улыбкой подходя к павильону. – Вы так рано проснулись.

– Я всю ночь не ложился, – сказал отец Гвидо. – Меня так взволновала вечеринка, доброта гостей и концерт, что, когда я собрался уходить, уже рассветало, и меня зачаровало восходящее солнце. Так я здесь и просидел. – Аббат указал на скамью в павильоне.

– Вы позволите? – спросил Фрэнсис.

– Да, конечно, – ответил отец Гвидо, обрадованный тем, что ему представилась возможность вернуться на излюбленное место. – Давайте посидим и посмотрим на море через арку. Почему-то панорама выглядит еще прекрасней, когда она… – Он запнулся, подыскивая нужное слово.

– Обрамлена? – подсказал Фрэнсис.

– Совершенно верно. Как картина. Края ограничивают панораму, и она превращается в картину.

– Да, точно, – кивнул Фрэнсис.

– Так что это вы рано проснулись.

– Да, вы правы. Видите ли, я натуралист. Хантер попросил меня осмотреть территорию поместья и посоветовать, как лучше разнообразить его растительный и животный мир.

– О, великолепное начинание! – воскликнул отец Гвидо. – Я францисканец, и мы любим все формы жизни и все аспекты творения.

– В таком случае вы поможете мне что-нибудь придумать, – сказал Фрэнсис. – Сол упоминал, что ваш монастырь стоит в лесах, а вокруг него разбит прекрасный сад.

– Да-да, там очень красиво, – кивнул отец Гвидо. – Я, на свое счастье, всю жизнь провел в провинции Перуджа, но в последнее время там все как-то стихло. Весной тише поют птицы, летом тише стрекочут цикады. В детстве я часто бегал в чащу любоваться светлячками, но теперь в лесах темно. Матушка предупреждала меня остерегаться cinghiale… как это по-вашему?

– Диких кабанов.

– Да-да. А сейчас их даже не встретишь. Леса…

– Обеднели? – подсказал Фрэнсис.

– Вот именно. Вместо оркестра остался один клавесин, да и тот старый, если так можно выразиться, с поломанными клавишами.

– Девяносто три процента биомассы всех птиц и млекопитающих Земли составляют люди и домашний скот, – сказал Фрэнсис. – В дикой природе обитает всего семь процентов живых существ.

– Не может быть! – удивился отец Гвидо.

– Да, к сожалению, в нынешних условиях дикую природу уничтожают.

– Невероятно! – Отец Гвидо снял очки и утер глаза рукавом. – Простите, я сегодня расчувствовался. Но как помочь природе?

– Помочь природе может любой, – сказал Фрэнсис. – Засадите клумбы семенами, а не рассадой, удобренной пестицидами, верните зубров в Карпатские горы, дайте отдохнуть морям и океанам, прекратите истреблять дельфинов и морских черепах, которые тонут, путаясь в рыболовных сетях, повесьте кормушки для птиц; а до обеда мы с вами придумаем, как возродить этот парк. Распределение видов не фиксировано, а постоянно меняется из-за местных миграций и вымираний. Если не принимать во внимание вымирание, то природа отдельно взятой местности циклична, как калейдоскоп, в котором сменяются кусочки стекла.

– Ah, si! – вздохнул отец Гвидо. – Да-да, ночью мне было видение… – Он взял Фрэнсиса за руку, но так и не смог ничего сказать; морщинистое невинное лицо попеременно выражало то изумление, то непонимание. – Простите, у меня нет слов…

15

– Привет, дорогая, погоди, я надену наушники, – сказала Люси. – «Остановите радиоактивность!» – проскандировала она, – или хотя бы уберите ее подальше от моего мозга.

Люси лежала в гамаке на веранде Хантера, глядя, как шмель заползает в колокольчик глицинии и вылезает оттуда, покрытый пыльцой. Все гости уже разъехались, кроме Сола, который уезжал позднее. Люси с Хантером собирались провести несколько дней наедине, правда смирившись с неизбежным присутствием вездесущей Джейд, – иногда Люси казалось, что она проберется даже в постель Хантера, а потом, сверкая зубами, осведомится, не нужно ли чем-то помочь, – и, разумеется, обслуживающего персонала «Яркого солнца», которых насчитывалось не то десять, не то двадцать человек, точнее сказать было трудно, потому что каждый день она замечала незнакомые приветливые лица то среди кустов роз, то у лестницы, с охапками свежего белья или бутылками минеральной воды.

– Как у тебя дела? – спросила она, отведя телефон подальше, чтобы было удобнее разговаривать.

– У меня большие новости, – сказала Оливия. – Точнее, растущие новости.

– Боже мой, ты беременна! – воскликнула Люси; в прошлые выходные Оливия упомянула о значительной задержке своих месячных.

– Ага.

– Ух ты! – сказала Люси, что прозвучало и радостно, и сочувственно.

– Мы оба слегка ошарашены.

– Ты еще не решила, как поступить?

– Понимаешь…

– Рожай, – импульсивно выпалила Люси, осознав, как ей самой хочется обзавестись скоплением делящихся клеток, которым можно восторгаться, и насколько ее предложение вызвано приливом огорчения из-за того, что сама она вряд ли родит ребенка, поскольку в результатах лечения уверенности все еще не было. – Только, чур, я буду крестной матерью, – добавила она, идя на своеобразный компромисс, потому что ни материнство, ни распятие ей, судя по всему, не грозило.

Шмель с грузом пыльцы тяжело поднялся в воздух. Похоже, Люси пыталась подбодрить не только Оливию, но и себя.

– Разумеется, крестной будешь ты, – сказала Оливия.

– Фрэнсис – прекрасный человек, и ты тоже…

На Люси нахлынула странная, тонкая смесь сожаления и облегчения. Три года назад Нейтан постоянно говорил о том, что хочет ребенка, желая опутать ее стальными тросами родительских обязанностей. Люси уклонялась от ответа, возможно уже сознавая, что не намерена с ним оставаться.

– Да, Фрэнсис – прекрасный человек, – вздохнула Оливия, – но мы не так уж и долго вместе, а пересчитывая соловьев, много денег не заработаешь, да и своего жилья у него нет. И у меня тоже. Вдобавок мне дорога моя независимость – или я просто к ней привыкла. Зависима от независимости. По-моему, в этом где-то кроется проблема.

Люси медлила с ответом, размышляя о своем неуверенном отношении к детям: ей хотелось дать ребенку то, чего у нее самой не было, но было страшно, что дитя унаследует ее худшие черты. В последнее время она все больше задумывалась о трудностях своего детства и о том, как это повлияло на ее болезнь. Один из недостатков такого холистического подхода состоял в том, что приходилось не искать виноватых, а волноваться о возможных психосоматических связях.

– Ты это из-за удочерения? – спросила Люси. – В том смысле, что Карен забеременела, вовсе не желая детей?

– Верно, но об этом я узнала только при встрече с ней, – сказала Оливия. – Мне тогда уже было двадцать шесть, так что это не оказало особого влияния на мои рассуждения.

– Ну да, – согласилась Люси, словно бы намекая на то, что вряд ли все так просто, и ободрительно продолжила: – Я так и представляю, как Фрэнсис с младенцем в кенгурятнике разгуливает по Хоуорту.

– И я тоже, – сказала Оливия.

– Между прочим, – сказала Люси, переходя к более насущной теме, – Хантер очень заинтересовался возможностью возрождения дикой природы и хочет воспользоваться услугами Фрэнсиса не только здесь, но и на своем ранчо в Калифорнии – оно огромное, куда больше «Яркого солнца».

– Да, это очень заманчиво, – сказала Оливия. – Фрэнсис уже наполовину составил отчет о «Ярком солнце», но мы же не можем рассчитывать, что Хантер оплатит все наши расходы на воспитание ребенка.

Слова Оливии прозвучали резковато, из-за чего Люси острее ощутила себя своего рода благотворительным проектом. Да, она руководила «ЭпиФьючерс», но, следуя указаниям врача, старалась не переутомляться. Как ей было известно, в корпоративном мире «переутомление» означало тот момент, когда безумие становилось контрпродуктивным. В «Стратегии» существовала полусатирическая конкуренция в отношении работы допоздна и по выходным, и Люси, освобожденная от нее по состоянию здоровья, все-таки чувствовала себя исключенной.

– А еще вот что нас беспокоит в отношении ребенка, – продолжила Оливия. – Нас и так уже семь миллиардов, и все уничтожают дикую природу на планете.

– Тоже верно, – поддакнула Люси. – Но здравомыслящих людей явно недостаточно, а вы с Фрэнсисом наверняка породите одного. Кстати, как вообще Фрэнсис? Ну, кроме того, что ошарашен.

– Он готов ко всему, – сказала Оливия. – Погоди, я сейчас у него спрошу.

Пока Фрэнсис что-то приглушенно отвечал, Люси взяла с полки у гамака щепотку смеси лекарственных грибов: чага, грифола, ежовик, линчжи, траметес.

– Говорит, что обрадован известием о моей беременности, но если я решу ее прервать, то воспримет это стоически, – сказала Оливия.

– Иными словами, он, как обычно, само совершенство, – шутливо заметила Люси.

– В нем слишком много совершенства, – отозвалась Оливия. – По-моему, он киборг.

– Значит, ты станешь матерью первого в мире ребенка, рожденного от человека и киборга, – изумленно ахнула Люси. – И младенца назовут Избранником.

– Вот, теперь мне гораздо проще принять решение, – сказала Оливия. – Нет ничего легче, чем породить новую расу и новую мировую религию. Погоди, тут Фрэнсис начал перечислять свои бессчетные, чисто человеческие недостатки.

– Типичный киборг, – заметила Люси.

– Да-да, киборг и есть, – согласилась Оливия. – Придется отладить его настройки и отключить опцию «Маскировка под человека», и тогда у меня снова будет самый совершенный в мире спутник.

– Ох, поторапливайся, пока «Маскировка под человека» не освоила необратимую функцию автономного рекурсивного обучения, что сделает киборга человечнее любого человека, а потом он нас всех уничтожит на непреднамеренном, но абсолютно логическом основании, что наши человеческие качества далеки от оптимальных.

– Вот и меня это тревожит.

– Тогда я больше не буду тебя отвлекать. Займись делом, – сказала Люси.

– Ладно, я завтра тебе еще позвоню, проверю, как у тебя дела, – пообещала Оливия. – А сегодня хватит уже отнимать у тебя свободное время.

– Ничего страшного. Тем более ради такого важного события в истории видов.

– Спасибо, что помогла мне оценить общую ситуацию, – сказала Оливия. – Масштабные вещи легко упустить из виду.

Они попрощались, и Люси отключила звук телефона. Они с Оливией все годы своей дружбы вели такие шутливые беседы, особенно когда происходило что-то эмоционально насыщенное, трудновоспринимаемое логически. Сейчас Люси осознавала, что известие о беременности Оливии вызвало в ней затаенную горечь, поскольку заставляло окончательно признать, что ей самой не придется испытать радостей материнства. От этой горечи защищала лишь смутная фантазия о ребенке от Нейтана, как будто возможность забеременеть от человека, который сейчас ее ненавидел, была менее достойна сожаления, чем возможность быть матерью-одиночкой с угрожающим диагнозом.

А кроме этого, если бы у нее был маленький ребенок, она вряд ли сейчас лежала бы в гамаке Хантера, хотя еще полгода назад она вообще не могла такого вообразить ни при каких обстоятельствах. Когда Люси только познакомилась с Хантером, то не испытывала к нему особого расположения из-за его чрезмерной обходительности, а когда начала на него работать, то и вовсе сочла его омерзительным. Только за ужином в ноябре, во время своего второго визита в Лондон, Хантер повел себя искренне и впервые произвел на Люси прекрасное впечатление именно потому, что не пытался его произвести. Она поняла, что его лихорадочный образ жизни вызван не только хроническим одиночеством, но и убеждением, что признание своих чувств подорвет его суперсилу, будто криптонит. Люси заметила, что явно ему нравится, но его относительная откровенность была ей покамест внове, поэтому она не стала говорить ему о своем диагнозе. После того ужина она стала чаще вспоминать о Хантере, иногда даже со смутно-эротическим любопытством, но тем не менее, отправляясь на биопсию, пометила свое отсутствие на рабочем месте просто как «больничный». Только когда Хантер неожиданно приехал в Хоуорт, все изменилось. Его обходительность сменилась заботливым участием. Профессиональная напористость оказалась отражением его эмоционального бесстрашия, а не его подменой, как поначалу думала Люси. Он окружил ее такой защитой, что она не просто почувствовала себя в безопасности, но и получила свободу ощущать опасность; если на Люси накатывали ужас и отчаяние (что иногда еще случалось), Хантер всегда отыскивал ее в тех жутких местах, куда ее увлекали страхи.

Как бы то ни было, а следующую беседу с Оливией надо провести в приподнятом настроении. Сейчас Люси больше всего хотелось расслабиться, пусть и виновато, смотреть на море и предаваться грезам. Но сначала надо было выцедить до дна отвар китайских целебных трав, который Люси пила дважды в день. Горький напиток служил ей завтраком, но звонок Оливии ее отвлек. В Мире четырех объектов, куда Люси препроводил ее диагноз, будто скучающий надзиратель, втолковывающий узнику назначение предметов в тюремной камере – статистика, яд, скальпель, радиация, – не было места ни для китайских целебных трав, ни для низкоуглеводной и низкосахарной диеты, морящей опухоль без того, чтобы уморить пациента, ни лечебных грибов, ни заботы о душевном здоровье. Не существовало «надежных свидетельств» эффективности и действенности альтернативных методов лечения, поскольку убеждение, что эти методы неэффективны, препятствовало финансированию дорогостоящих широкомасштабных экспериментов с большой выборкой, воспроизводимых под двойным контролем, результаты которых и стали бы «надежными свидетельствами». Разумеется, Люси была благодарна за возможность прибегнуть к радиационной и химиотерапии вкупе с операционным вмешательством в случае, если возникнет такая необходимость из-за активного роста опухоли, но весьма скептически воспринимала настоятельные уверения, что до тех пор нет нужды предпринимать какие-то иные действия или учитывать дополнительные факторы. Неужели ее общее состояние здоровья, сила иммунитета, жажда жизни и выносливость не имеют никакого значения? Она хотела создать для себя такую среду, которая была наиболее враждебна для раковых клеток и наиболее благоприятна для поддержания сил, необходимых, чтобы жить с опухолью. Люси очень надеялась добавить много лет к «правому вытянутому хвосту» прогностической диаграммы, но полагала слишком ненаучным мнение о том, что к этому могут привести лишь слепое везение и три вида агрессивного вмешательства.

Пока настоящие ученые защищали истинную методологию, выплескивая кипящее масло и сбрасывая булыжники на орды псевдоученых с их диетами и травами, с их акупунктурными иглами и аюрведическими пряностями, с их медитацией и йогой, оказалось, что стены «цитадели науки» прогнили из-за их собственных стандартов «двойного контроля». Самые различные дисциплины страдали от «кризиса воспроизведения». Заявление Карла Сагана о том, что «экстраординарные утверждения требуют экстраординарных доказательств», которое часто цитировал Билл Мурхед, не означало, что общепринятые утверждения вообще не требуют доказательств, однако же многие из таких утверждений, ранее беспрекословно принимаемые на основе неизученных предположений, недавно попытались воспроизвести экспериментально, и все попытки окончились провалом. Существование кризиса признала и серьезная наука, поскольку о нем напечатали статьи в «Нейчур» и других ведущих академических журналах. Не было нужды штурмовать тающую цитадель; такие нападки вызывали в Люси жалость. Она не желала подменить догматизм таким же упорным иконоборчеством; ей просто хотелось вернуть части непробиваемой каменной кладки на склад бутафории, откуда их и позаимствовали, к прочим фальшивым булыжникам и башням из пенопласта, к обломкам сокрушенных теорий, френологических бюстам, трактатам о флогистоне и огромным докоперниковым картам мира, раскрашенным лазурью и золотом.

– Привет, детка! – Хантер принес на веранду два стакана. – Эмиль сделал нам свежий сок. Тут кейл, свекла, льняное масло и… не помню, какие еще ингредиенты, всякая суперполезная хрень, которая гарантирует нам бессмертие. Придется с этим смириться.

– Леса гниют, гниют и облетают… и лишь меня жестокое бессмертье снедает[41], – устало процитировала Люси.

– Так, погоди, я же его тоже пью. Мы с тобой заключаем пакт бессмертия.

– Прощай, жестокая смерть! – Люси с улыбкой взяла стакан.

– Ну, рассказывай, что случилось за тягостный час нашей разлуки, – попросил Хантер.

– Оливия сообщила, что беременна.

– Ха, доигрались, – сказал Хантер.

– Интересный выбор слов, – произнесла Люси с нарочитым немецким акцентом.

– Игры играми, но насколько это серьезно? – спросил Хантер. – Беременность незапланированная, как я понимаю.

– Да, незапланированная, но вряд ли нежеланная, – сказала Люси, отпивая глоток животворящего сока. – В ближайшие пару дней они все обсудят.

Хантер наклонился и поцеловал Люси в губы, перемазанные свекольным соком.

– А ты сама как себя чувствуешь?

– Великолепно, – ответила Люси. – Поговорила с Оливией, а потом лежала тут и размышляла об альтернативной медицине и о том, как это работает.

– И о том, не плацебо ли это, – добавил Хантер.

– Плацебо работает, – сказала Люси. – Кстати, это меня тоже интересует: почему известный терапевтический эффект считают исключением?

– Потому что он основан на обмане, – ответил Хантер.

– На каком обмане? – спросил Сол, заглядывая на веранду; за его спиной фотоны заливали море, а колдеровский мобиль очень медленно принимал новую форму. – К вам можно? Не хочется прерывать ваш разговор, но до моего отъезда нам надо бы обсудить кое-какие изменения в проекте «Святой главы». Впрочем, об этом можно поговорить и завтра, по телефону.

– Заходи, – сказал Хантер.

– Привет, Сол, – сказала Люси. – Под «обманом» имелся в виду эффект плацебо, вот я и спрашиваю, в чем тут обман. Если пациент считает, что выздоровеет, и потом выздоравливает, почему бы не назвать это убеждением или самолечением? Обман встроен в экспериментальный метод, а не присущ самому эффекту.

– Значит, так, – начал Сол, – обман заключается в том, что сахарные пилюли один в один похожи на фармацевтические пилюли, действие которых испытывается; но психогенный эффект существует.

– Очень трудно представить, как все это увязать, – сказал Хантер. – Это так давно считается признаком человеческого непостоянства, что это мнение следует сослать в исправительную колонию Дэвида Канемана за когнитивное искажение, беспочвенные предрассудки и вводящую в заблуждение эвристику. По-моему, необходимо выяснить опытным путем, что именно происходит, если испытуемым известно, что им дают сахарную пилюлю.

– В том-то и вся прелесть, – кивнул Сол. – Даже в этом случае оно срабатывает. Гарвардский исследователь Тед Капчук доказал, что так называемое «открытое плацебо» оказывает мощный эффект. Испытуемые знают, что принимают сахарную пилюлю, но шестьдесят процентов все равно сообщают, что испытывают значительное облегчение.

– И как это выпустить на рынок? – спросил Хантер.

– Под названием «открытое плацебо», – сказал Сол. – А вдобавок заручиться поддержкой Гарвардского медицинского института. Это принесет неимоверные прибыли: стоимость производства ничтожная, однако пациент должен думать, что получает нечто ценное, а значит, нравственный императив обязывает нас поднять цену конечного продукта.

– Только пусть это будут не сахарные пилюли, – попросила Люси. – Сахар вреден для моей диеты и для стоматологического здоровья остальных.

– Тоже не проблема, – сказал Сол. – Но пилюли не должны содержать ничего, что считается полезным для здоровья, иначе их классифицируют как «биологически активные пищевые добавки».

– А мне нравятся биологически активные пищевые добавки, – возразила Люси. – Если что-то действительно полезно, вот как этот чудесный сок, то это не означает, что мое убеждение в его полезности предотвращает усиление дополнительного эффекта плацебо.

– Совершенно верно, – кивнул Сол. – Исследования Теда Капчука расширяют определение плацебо, выводят его за пределы «фальшивой пилюли», используемой при испытаниях фармацевтических препаратов. Сам он включает в это понятие весь терапевтический спектакль, разыгрываемый при выписке рецептов и проведении процедур: внимательность к рассказам пациента, прочие ритуалы, белые халаты, дипломы на стенах, авторитет врача.

– И прикосновение, – добавила Люси. – Возлагание рук, короче говоря. Не так, как у знахарей и народных целителей, но своего рода признание, что тело пациента требует внимания. Я много времени провела в больницах, разглядывая изображения моего мозга на экране компьютера или беседуя с врачом, который читал распечатки с результатами тех или иных анализов. Альтернативная медицина привлекает уже тем, что, например, иглоукалыватель или травник проверяет мой пульс, разглядывает мой язык, ощупывает мышцы, тем самым внушая мне огромную уверенность, что изучает непосредственно мое тело, а не какой-то там набор информации.

– Точно! – воскликнул Сол.

– Ладно, вы тут поговорите про «Святую главу», – сказала Люси, пытаясь встать из гамака.

– Не уходи, – попросил Хантер. – Я возложу на тебя руки, – добавил он, ласково укладывая ее в гамак. – Теперь-то я точно знаю, что тебе это нравится.

– Ах, доктор, мне сразу полегчало, – вздохнула Люси, устраиваясь поудобнее.

– Эта процедура называется сеансом персональной гаптической терапии, или СПГТ, – веско произнес Хантер.

– Как здорово, что меня включили в эти испытания, – улыбнулась Люси. – Надеюсь, что в контрольную группу входят примерно такие же пациенты с примерно теми же симптомами, которым не назначают СПГТ.

– Не волнуйся, Люси, этот опыт проводится в соответствии с высочайшими стандартами. – Хантер ласково погладил ее по животу и повернулся к Солу. – А как обстоят дела с Инквизицией?

– Они хотят пятьдесят процентов прибыли, – ответил Сол.

– А я хочу быть папой римским без исполнительных полномочий, но с пятьюдесятью процентами общих доходов Церкви, – сказал Хантер.

– Я предложил им десять процентов, – сказал Сол.

– И что?

– Священный гнев, – ответил Сол.

– Предложи пятнадцать в обмен на широкую рекламную кампанию и двадцать, если они помогут нам вывести на рынок шлем «Спокойствие». Разумеется, ради них мы готовы его переименовать, не меняя алгоритма, – хоть «Мир Божий превыше всякого ума»[42], хоть «Блаженная матерь Безмятежности», тут уж как им будет угодно.

– Отец Гвидо упоминал, что у них какие-то проблемы с разработкой программы виртуальной реальности «Стояния крестного пути», – вспомнила Люси. – После обеда он стал очень разговорчив. По-моему, принял мартини-эспрессо за обычный кофе со льдом. Только очень вас прошу, не добавляйте ему неприятностей. Он очень милый старичок.

– Мы скажем, что он своей сверхчеловеческой силой убеждения уговорил нас поделиться прибылью, – заявил Хантер.

– Решить их проблемы можно с помощью технологий, использованных для программы «Аватар», – добавил Сол.

– Только тут уж никакого раздела прибыли, – потребовал Хантер. – Технорелигия – многообещающее поле деятельности.

– А если предложить им меньшую долю прибыли, но пообещать разобраться со «Стояниями»?

– Неплохая мысль, – сказал Хантер.

– Самое замечательное, что, будь то Бхагавадгита, или Голгофа, или Мара против Будды под деревом Бодхи, мы сможем воссоздать любой путь, комбинируя имеющиеся у нас сканы и виртуальную реальность «Аватара» – которая, как выяснилось, помогает шизофреникам, для кого ее, собственно, и разрабатывали.

– Да, меня это очень порадовало, – сказала Люси. – На прошлой неделе я упомянула об успехе в беседе с отцом Оливии, Мартином Карром, однако он полагает, что погружение пациентов, которые и без того не отличают вымысел от реальности, в среду, которая создана для того, чтобы смутить даже самого ярого реалиста, это не совсем то, что вызывает улучшение их состояния.

– Может быть, программа помогает именно потому, что она – известная нереальность, – предположил Сол.

– Я сказала Мартину примерно то же самое, но он сомневается, что положительный эффект дает о себе знать на когнитивном уровне. Он много лет работает с параноидными шизофрениками и знает, что, например, если пациента, который боится переполненных поездов, привести в подвал, увешать тяжелым оборудованием и поместить в симуляцию пассажирского вагона, бедняга решит, что проводят сатанистский ритуал, чтобы свести его с ума.

– Почему же программа дает успешные результаты?

– Потому что запуганные пациенты, привыкшие к грубому обращению, попадают в среду, где специалисты относятся к ним сочувственно, заботятся о них, обещают найти решение их проблем, внимательно выслушивают и так далее. И это дает прекрасные результаты.

– Очередное плацебо, – сказал Хантер.

– Да, – кивнула Люси. – Как уже говорилось, в очень широком смысле слова: о пациентах заботятся те, кто знает, что делает. Когда между пациентом и специалистом устанавливаются доверительные отношения, то в игру вступают и другие причины: возможно, виртуальная реальность находит место в нарративе для внутреннего голоса, дает ему возможность выражения, проецирует его, вычленяя пугающий элемент.

– С этим «открытым плацебо» надо разобраться, – сказал Хантер.

– Я займусь, – сказал Сол.

– А я уже занимаюсь, – сказала Люси.

– А как насчет положительных эффектов раннего обеда, пока Сол не уехал в аэропорт?

– Прекрасно! – Люси соскользнула с гамака, преисполненная благодарности за уход и заботу, но в то же время опечаленная тучами, грозившими затмить в ее жизни всю эту доброту и благорасположение.

16

Узнав о том, что у Оливии будет ребенок от Фрэнсиса, Лиззи неподдельно возликовала. Она обожала Фрэнсиса, с нетерпением дожидалась внуков и полагала, что Оливия, сама будучи нежеланным ребенком, захотела родить потому, что рана, нанесенная трагической историей ее рождения, наконец-то затянулась. Мартин, у которого на утреннем приеме был Себастьян, подозревал, что в искренней радости крылись и проявления иных чувств, но не мог обсудить это ни с кем из присутствующих, да и сам, среди общих восторгов, пока не вполне осознавал все возможные последствия. Рожать Оливия собиралась в Королевской бесплатной больнице, неподалеку от родительского дома, и спросила, можно ли им с Фрэнсисом после рождения ребенка погостить в Белсайз-Парке подольше. Мартин, терзаясь смутным подозрением, что его самый трудный пациент, приходивший на прием в этот самый дом три раза в неделю, может быть дядей его внука или внучки, совершенно не представлял себе, к чему все это может привести.

Потом Оливия уехала в Хоуорт, а Мартин, за пятьдесят минут до прихода первого пациента, удалился в святилище своего кабинета. Усевшись в старое кресло, он смотрел на летний сад, размышлял о привычке Себастьяна выскакивать туда в моменты особого напряжения, и не мог отделаться от воспоминаний о том, как в детстве Чарли и Оливия бегали по этому саду или как их, совсем маленькими, катали в коляске по лужайке, пока они не уснут, – Лиззи ужасно гордилась тем, что до сих пор не избавилась от коляски, хотя подросшие дети с некоторым беспокойством посмеивались над сентиментальностью матери (для кого она ее бережет?), а потом коляску – не без труда, боком – втиснули на чердак. Эти воспоминания то и дело накладывались друг на друга, пока Мартин заваривал себе кофе у шкафа, в котором, подальше от прожорливых пациентов, прятались маленький холодильник, чайник и печенье.

Что ж, в январе дверь будет заперта, да и Оливия вряд ли захочет гулять с новорожденным по саду в холодные, пасмурные дни. Однако же в солнечное утро она наверняка выйдет на свежий воздух в этот фешенебельный уединенный уголок, в «безопасное место», и внезапно обнаружит, что в цокольном этаже неведомый ей близнец безумно вопит или в диком ужасе прячется за шторами. Другие пациенты Мартина обычно укладывались на кушетку и начинали изрекать спонтанные ассоциации, кто глядя в потолок, кто закрыв глаза, не обращая внимания на приглушенные звуки домашней жизни, долетавшие до кабинета: редкие, еле слышные телефонные звонки или едва различимый стук захлопнутой входной двери. Они вряд ли заметят кого-то в саду, а если заметят, то мельком упомянут об этом, но для Себастьяна, который то и дело вскакивал с кресла или оглядывался, младенец в любящих материнских объятиях станет мощным раздражителем. На текущей стадии терапии детский плач покажется Себастьяну еще одним призрачным голосом, мучительным звуковым сопровождением его истерзанной души. Даже если к январю ему полегчает и он будет в состоянии понять, что это просто младенец, он все равно не вынесет вида того, как ребенка холят и лелеют.

Убеждение Мартина в том, что Себастьян – брат-близнец Оливии, зиждилось на странной гармонии совпадений между сведениями, полученными в ходе психотерапевтических сеансов, и рассказами Карен о детстве брата Оливии. Однажды, ближе к концу отпущенного ему часа, после долгой и в некотором роде общей аллегории безудержного гнева и бессильных нападок – «там, где хранят бомбы… оружие и трупы, пронзенные пулями…» – Себастьян признался, что, когда ему исполнилось восемнадцать, Тэннеры рассказали о его усыновлении, но о матери говорить избегали, упомянув лишь, что она была «дурной женщиной», которая его не хотела, и что жила она «в районе „Арсенала“». В общем, заключили они, если он жаждет с ней встретиться, то пусть ищет ее сам. Загадочный «склад боеприпасов» и «оружейники» в спонтанных ассоциациях Себастьяна оказались не метафорами, а историческими и географическими отсылками. Мартин знал, что Карен жила неподалеку от стадиона футбольного клуба «Арсенал»; знал он и то, что Себастьян с Оливией ровесники и, хотя своей полной даты рождения пациент пока еще не назвал, родился он в том же месяце, что и Оливия; он знал об ожогах, оставленных сигаретами, в рассказах пациента превратившихся в пулевые ранения, и знал, что брата-близнеца Оливии сдали в приют в том же возрасте, что и Себастьяна. Доказательства стучались в дверь, но Мартин отказывался наводить официальные справки о личности пациента, поскольку предпочитал работать с информацией, полученной в ходе сеансов, храня ее в плотно закупоренной колбе психоаналитического процесса. Теперь он задумался, не проще ли разузнать конкретные факты. Кто такой Себастьян – брат-близнец Оливии или нет? Однако же осознание того, что он никогда бы не решился на такой шаг ради Себастьяна, потому что официальная информация внесла бы чужеродный словарный запас в символический лексикон, который они составляли вдвоем, не давало Мартину возможности оправдать желание разведать побольше лишь затем, чтобы удовлетворить свое любопытство и развеять тревогу. Разумеется, можно было обсудить проблему с Лиззи, но и этому Мартин противился. Она была психотерапевтом, а теоретически ему позволялось обсуждать трудные случаи с коллегами, но вдобавок она была его женой и матерью Оливии. Только соблюдая абсолютную конфиденциальность, можно было подвести Себастьяна к осознанию своей внутренней сути, не запятнав ее недоверием и смятением, которые пациент испытывал всю свою жизнь. Безусловно, можно было обратиться за советом в этическую комиссию, но Мартин был ведущим психоаналитиком, и этическая комиссия чаще обращалась за советами к нему.

Почему все так сложилось? В том, что посторонний человек, да еще и враждебно настроенный, может оказаться близким родственником, сквозил какой-то непрошеный Софоклов трагизм, будь то дочь, впервые встречающая своего безумного брата, оказавшегося отцовским пациентом, или сумасшедший дядя, ненавидящий и ревнующий своего новорожденного племянника, внука Мартина. Тревожащее переплетение семьи и психотерапии лежало в основе самой профессии. Анна Фрейд, знаменитая пациентка своего отца, так и не вышла замуж, потому что ни один мужчина не мог сравниться с ее героем, который помог ей обрести сокровища самопознания и заглянуть в глубины подсознания. Кровосмесительный подтекст прослеживался довольно ясно, точнее, должен был бы быть ясен для тех, кто во всем прослеживал кровосмесительный подтекст, однако же к кому мог бы Фрейд направить свою дочь и как он мог лишить ее уникальных благ, которые сулило совершаемое им революционное открытие? В те времена не существовало никаких ограничений, но впоследствии психоаналитический процесс потребовалось оградить от злоупотреблений и порочных практик, неосмотрительности, превышения полномочий, всевозможных контртрансференций, неадекватной подготовки и прочих трудностей, возникающих при создании надежных привязанностей к психоаналитику для того, чтобы превратить действенную зависимость пациента в его действенную независимость. Мартин, будучи одним из самых ревностных защитников этих границ, больше всего опасался невольно их нарушить, и тем не менее причины, породившие этот взрывоопасный арсенал проблем, были достаточно просты и благонамеренны: Мартин решил принимать Себастьяна на дому, поскольку считал, что пациенту необходимо больше сеансов. У кабинета был отдельный вход, и обычно в доме находилась только Лиззи, принимавшая своих пациентов у себя; их кабинеты разделяли два этажа. Оливия приезжала домой по вечерам или на выходные, когда приема не было. Вдобавок она была закаленной дочерью двух психотерапевтов; Мартин начал принимать пациентов на дому, только когда дети пошли в младшую школу, а Лиззи дождалась, когда они покинут родительское гнездо. Когда Себастьян стал пациентом Мартина, Оливия только начала встречаться с Фрэнсисом и еще не познакомила его с родителями.

Кроме того, Мартин был уверен, что Себастьян не представляет никакой опасности. Агрессивность шизофреников и их склонность к насилию существенно преувеличивают, а вот суицидальные тенденции проявляют половина пациентов с шизофреническим расстройством, и среди них в одном случае из двадцати попытка самоубийства оканчивается смертельным исходом. Мартин часто работал с пациентами, страдающими психозом, и был уверен, что душевная болезнь Себастьяна не сопряжена с преступными намерениями. Себастьяна не содержали в Бродмуре, психиатрической лечебнице для особо опасных преступников, он был шизофреником под амбулаторным наблюдением, и хотя окружающие его боялись или питали к нему отвращение, но Мартин, которого напугать было нелегко, считал его пациентом с реальными шансами на выздоровление, а значит, отказывать в психиатрической помощи было бы дурно и несправедливо.

Устроившись в кресле поудобнее, Мартин сообразил, что за кофе все равно придется вставать, но, с другой стороны, кофе ему не особо хотелось. Неожиданное развитие событий несколько сбило его с толку, но сейчас он вновь обретал профессиональную серьезность, возвращался к фундаментальному убеждению, что не имеет значения, какие именно проблемы возникают при анализе, главное, что психоаналитик должен оставаться непоколебим и принимать свой собственный анализ, чтобы продолжать бесстрастное наблюдение, а не реагировать импульсивно, под давлением ситуации, – во всяком случае, делать не больше того, что только что делал он сам, а именно заваривал ненужные чашки кофе и расхаживал между своим профессиональном креслом, сидя в котором он принимал пациентов, и шкафом, которого он никогда не открывал в присутствии пациентов. Такое наглядное выражение стоящей перед ним дилеммы было вполне простительно. Непростительным в данном случае было бы предательство либо родных и близких, либо пациента, но и того и другого легко было избежать. Себастьян проводил в кабинете Мартина всего сто пятьдесят минут в неделю, сеансы психоанализа проходили успешно, так что Лиззи и Оливию надо всего лишь предупредить о времени назначенных приемов, объяснив, что легковозбудимый пациент может встревожиться, если увидит или услышит младенца. По правде сказать, с практической точки зрения все замечательно устраивалось; первоначальная реакция Мартина была вызвана тем, что он слишком ярко представил себе потенциальный эффект встречи Себастьяна и Оливии. Рождение ребенка наверняка всколыхнет в Оливии глубоко скрытые чувства, напомнит о том, что ее саму отвергли, но если она столкнется со своим психически больным близнецом именно тогда, когда сама борется с последствиями травматического прошлого, то это лишь усилит ощущение, что темное пятно ее собственной истории падет и на невинное дитя, а она бессильна это предотвратить.

Более того, Мартин, в отличие от основателя своей профессии, не подвергал собственную дочь психоанализу, а писал с ней совместную статью о различных методах лечения шизофрении. Оба они проявляли профессиональный интерес к этому вопросу, поэтому почему бы им и не написать совместную статью? Такое переплетение семьи и психотерапии происходило на чисто академическом уровне обсуждения, но тот факт, что Себастьян страдал тем самым непростым заболеванием, которым Мартин заинтересовал дочь, привносил в их семейные отношения некую тайную тяжесть, о чем знал только сам Мартин. С определенной точки зрения могло показаться, что приемный отец и приемная дочь подавляют генетического Калибана, то есть безумного близнеца, ради собственного удобства и спокойствия. Разумеется, это всего-навсего иллюзия. Оба прекрасно знали, что свидетельства генетического предрасположения к шизофрении бездоказательны, что и подчеркивал явный контраст между душевным здоровьем Оливии и Себастьяна. Однако же в том подводном мире, который Мартин вот уже полчаса исследовал, в мире абсурдных столкновений и потенциальных крушений, предмет их совместной статьи опутывал ее авторов своими щупальцами и пытался утянуть в непроглядную глубину. Необходимо было принять в расчет все эти проявления и признаки, с тем чтобы впоследствии с большей ясностью сбросить их со счетов.

Часть третья

17

Оливия лежала в постели, прижав ладони к выпирающему животу, и, чувствуя, как пихается и ворочается младенец, наслаждалась кратким мигом сопричастности, которым ей сейчас не хотелось делиться с Фрэнсисом, лежавшим рядом.

– Здесь изумительно, – вместо этого сказала она, когда с тихим жужжанием поднялись электрифицированные жалюзи, открывая панораму за окном спальни.

С одной стороны, далеко внизу, до самого берега Тихого океана простирались секвойные леса; с другой стороны волны осенних холмов откатывались от хантеровского дома на юг. Вдали виднелись резкие складки гряды Санта-Лючия, сжатые гармошкой склоны, покрытые зарослями чапараля. На оконном стекле распластались бабочки, трепетали крылышками, будто отдыхали перед дальнейшим полетом.

– Данаиды-монархи прилетели сюда из Северной Канады на зимовку, – пояснил Фрэнсис. – Им требуется четыре поколения, чтобы проделать путь в три тысячи миль.

– И каждое поколение рождается, зная дорогу, – сказала Оливия.

– Да, в том, что касается навигации, их мозги куда больше наших, только они распределены по поколениям и калейдоскопу.

– По калейдоскопу? – удивилась Оливия.

– Это собирательное существительное для обозначения группы бабочек.

– А разве не стая?

– Мне больше нравится калейдоскоп.

– Ты такой эстет! – сказала Оливия.

– Верно, – согласился Фрэнсис, с улыбкой глядя в окно.

Секвойи в прибрежных каньонах находились на территории национального заповедника, граничившего с «Апокалипсисом сегодня» снизу. По бокам поместья располагались еще два больших частных владения. Общая площадь всех трех ранчо составляла примерно пять тысяч акров, чуть больше, чем Хоуорт, но была гораздо сложнее для интеграции. На нескольких тысячах акров национального заповедника действовали свои законы и власти, и Хантер не собирался связываться с этой громадной бюрократической машиной, но вчера пригласил на обед соседей, надеясь уговорить их подключиться к проекту возрождения дикой природы, который разрабатывал Фрэнсис.

Джим Берроуз, владелец ранчо «Титан», седоусый республиканец, вечно подтрунивавший над собой, любил говорить, что единственным правилом контроля над личным оружием должен быть закон, обязывающий каждого старше пяти лет на скрытое ношение оружия. «А как еще защитить себя в современных школах?» – шутливо вопрошал он.

Прадед Джима купил ранчо «Титан» в 1924 году, чтобы разводить здесь лучший в Калифорнии скот на травяном откорме. Джим заявил, что намерен отпраздновать столетний юбилей ранчо, выпустив из ближайшей рощи тысячу голубей, которых будут отстреливать сотня приглашенных в бронежилетах и с защитными щитками во избежание несчастных случаев, как с Диком Чейни, при круговой стрельбе на коктейльной вечеринке.

– А уцелевший голубь по праву сможет именоваться международным символом мира, – добавил он.

– А голубям дадут оружие? – спросила Люси. – Иначе будет несправедливо.

– Вот именно, – кивнула Оливия. – У них же тоже есть права, предусмотренные Второй поправкой.

– Голубей доставят из Колумбии, – сказал Джим. – Там нет Второй поправки.

– Это голуби-преступники, – добавил Хантер. – Насильники и наркодилеры.

– Точно! – расхохотался Джим так, что стакан в его руке задрожал. – А если серьезно, защитники природы и охотники должны договориться между собой: если не останется лесов, которые надо охранять, то не останется и зверья, на которое можно охотиться. Если вы с Фрэнсисом придумаете, как повысить плодородие земли и численность живности, то я готов к вам присоединиться. В принципе, наука – это здравый смысл, облеченный в заумные слова, но, если вы сможете объяснить мне свои задумки простым языком, я под всем подпишусь.

– Отлично, – сказал Фрэнсис. – Да здравствуют простой язык и здравый смысл.

– Сразу видно, свой парень, – сказал Джим, одобрительно кивнув Хантеру.

– Ну-ну, Джим, похоже, у тебя самый поразительный ум на свете, если ты думаешь, что квантовая механика, геномное секвенирование или горизонт событий доступны здравому смыслу, – заметила Хоуп Шварц, владелица еще одного ранчо по соседству с «Апокалипсисом сегодня».

– Видишь ли, Хоуп, у меня действительно самый поразительный ум на свете, – ответил Джим, и стакан снова задрожал в силовом поле его безудержной шутливости.

Джим и Хоуп были старыми противниками в давней войне между либеральными и консервативными ценностями, которая шла даже на самых высших уровнях американского общества, но объединявшее их богатство позволяло им обедать вместе; их антипатия больше напоминала рыцарский турнир без зрителей, а не борцовские соревнования с миллионной аудиторией.

Хоуп, с ее высокими скулами, спутанной гривой светлых волос и в выцветшем джинсовом пиджаке, казалось, вплыла в гости к Хантеру на каком-нибудь альбоме The Beach Boys, будто на доске для серфинга. Ее открытое лицо выглядело на десять-двенадцать лет моложе ее настоящего возраста, а тело обладало пугающей гибкостью. На обеде она сидела, будто на занятиях по йоге, выгнув спину, как натянутый лук, и завязав ноги, будто шнурки. Ей было удобнее сидеть в позе двойного лотоса, чем упираться ступнями в пол. Она отказывалась почти от всего угощения, подаваемого Раулем, и пробовала только крохи самых полезных блюд; на ее тонких загорелых запястьях красовались серебряный браслет с бирюзой и многочисленные фенечки из красных и желтых хлопчатобумажных нитей, которые она зареклась не снимать до тех пор, пока они не износятся сами собой, – символы на удивление большого числа хрупких дружеских связей. Купленное ею ранчо на вершине холма прежде называлось, с сокрушающим буквализмом, «Вершина холма», но Хоуп переименовала его в «Яб-юм», в честь тантрического символа, знаменующего союз между мужским влечением и женской интуицией и изображающего это высочайшее состояние духа в виде изначального сексуального акта; образ совокупления воплощал трансцендентность двуединства.

– А у Фрэнсиса в кабинете висит изображение яб-юма, – сказала Оливия.

– Да, – подтвердил Фрэнсис. – Тибетская танка девятнадцатого века.

– Прекрасно, – изрекла Хоуп тоном женщины у зеркала, любующейся новыми серьгами. – Вы практикуете медитацию?

– Иногда, – кивнул Фрэнсис. – Не очень умело, да и то, если вспоминаю.

– Додзё на моем ранчо освятил далай-лама, – сказала Хоуп.

– Надо же! – удивился Фрэнсис. – Как его занесло в эти края?

– Фонд Шварцев сделал небольшое пожертвование на благотворительные нужды, – объяснила Хоуп. – Мои предки нажили состояние на претцелях, и теперь я отмываю деньги, занимаясь филантропией. А в моем додзё очень благостно. Приходите в гости, помедитируем.

Скажи уже сразу «потрахаемся», подумала Оливия.

– Спасибо, – ответил Фрэнсис. – Только теперь мои медитации не так формальны, как раньше; я стараюсь совмещать их с повседневными делами.

– Это вовсе не неумение, а высший пилотаж, – заметила Хоуп.

– Именно в этом и заключается неумение, – возразил Фрэнсис. – На самом деле мне нужно следить за дыханием и уяснить, что я даже вдохи сосчитать не способен.

Оливии казалось, что они завели какую-то буддистскую песнь китов, непостижимую для непосвященных. Тьфу, вот пусть теперь и живут вместе, душа в душу. На Оливию с новой силой навалилась вся тяжесть беременности. Гормоны разыгрались. Вообще-то, она была совершенно не ревнива, а может, просто раньше никого не любила так сильно, чтобы пробудить в душе Отелло.

А сегодня, в это безупречное утро, хорошо выспавшись, глядя на бабочек, льнущих к безмолвному толстому стеклу, лежа рядом с Фрэнсисом и восхищенно наслаждаясь тем, что она беременна его ребенком, Оливия поразилась яростному эмоциональному всплеску, охватившему ее вчера за обедом.

– Чуть позже мне надо навестить соседские ранчо, – сказал Фрэнсис. – Пойдешь со мной?

– Нет, я останусь, – ответила Оливия, бросая вызов своему собственническому инстинкту.

Она не только хотела искупить свою вину за вчерашний приступ ревности, но и чувствовала, что теперь, в начале третьего триместра, они с Фрэнсисом из пары с незапланированной беременностью уже превратились в семью из трех человек. Многие ее знакомые не выдерживали напряжения этой своего рода архетипичной драмы, в которой мать и дитя играли главные роли, а отцу, как Иосифу в самой невероятной истории на свете, отводилась роль эпизодическая. И разумеется, Оливия не добавляла излишней напряженности к их отношениям и не утверждала, что ее оплодотворил сам Господь Бог и что она остается девственницей, но кого бы ни производила на свет роженица – Христа, Эдипа или любое другое дитя, – отцу надлежит стоять в сторонке, быть копьеносцем, наперсником и добытчиком для новой пары, которая своим возникновением разрушила пару предшествующую. Бедный Фрэнсис, пусть порезвится на воле.

– Хорошо. – Фрэнсис наклонился и поцеловал живот Оливии, а она ностальгически потрепала его по голове.

– Хоуп вечно высмеивает мои консервативные взгляды, – сказал Джим, опустив ладонь на крышу машины Фрэнсиса. – Но слово «консервативный» не так уж и далеко от слова «консервация». Да, я не знаю, что такое «горизонт событий», – для меня это звучит как название кейтеринговой компании где-нибудь в Кармеле, – но к владению своими угодьями я отношусь вполне серьезно и не намерен цитировать вождя Сиэтла, чтобы это доказать. Кстати, он был вполне разумным человеком и даже где-то консерватором.

– Ваши заботы о поместье выше всяческих похвал, – сказал Фрэнсис. – Спасибо за экскурсию.

– Помните, как добраться до «Вершины холма»? – спросил Джим. – У меня язык не поворачивается назвать ранчо Хоуп «Яб-юм», очень похоже на то, что говорит моя внучка, когда я покупаю ей мороженое. Даже не знаю, с каких пор задержка в развитии считается добродетелью. Наверное, с тех же самых, когда в добродетель возвели алчность, жалобы на всех и вся и жалость к себе самому. Раньше люди выкорчевывали в себе обиды, а теперь подпитывают их и выставляют на всеобщее обозрение, как любимый цветок на подоконник.

– Да, вы правы, – сказал Фрэнсис. – Но в то же время необходимо избавиться и от причин, вызывающих обиды и недовольство.

– Ну, желаю вам всяческих успехов в этом начинании. Если вам удастся вывести ищейку, вынюхивающую обиды, то она живо с ними расправится, даже в лесу, полном трюфелей и оленей.

– Верно, – улыбнулся Фрэнсис. – Да, дорогу к «Вершине холма» вы мне очень хорошо объяснили, а по пути к вам я заметил и тотемный столб.

– Вот это я и называю издевательством над окружающей средой, – буркнул Джим. – Если бы он там стоял изначально, я бы, конечно, его сберег, законсервировал бы, так сказать, но, поскольку его вкопала женщина, чьи предки переехали в Америку из Германии и сколотили капитал на фасованных закусках, я считаю его не памятником, а очередной пощечиной тем, кто здесь когда-то жил.

– Мне трудно судить, – сказал Фрэнсис, скромно выступая на защиту тотемного столба. – Вероятно, следует учитывать чистоту намерений.

– Хоуп намеревалась воздвигнуть у ворот своего имения самый большой тотемный столб на свете, – хохотнул Джим, дважды хлопнул по крыше машины и добавил: – Пришлите мне ваши предложения. – Он повернулся и зашагал к дому.

– Обязательно, – пообещал Фрэнсис и беззвучно тронул с места одну из хантеровских «тесл».

Двухчасовая экскурсия по ранчо показала, что Джим не только требовал здравого смысла от других, но и сам обладал им в полной мере.

– Мой дед водил дружбу со старым лесохозяйственником, местной знаменитостью в штате Вашингтон, – рассказывал Джим, когда они поехали на участок, выделенный под секвойи. – Тот всю жизнь заботился о своем лесном хозяйстве, и когда вышел на пенсию, то деревьев там было больше, чем когда он начинал. «Все очень просто, – объяснял он моему деду. – Я сажал больше деревьев, чем вырубал».

– И правильно делал, – сказал Фрэнсис.

– Все растет безостановочно, – продолжил Джим. – Кусты ежевики не останавливают свой рост, а расползаются повсюду. Если собирать только излишки, то все остальное сохранится в равновесии.

– Тоже верно, – согласился Фрэнсис.

– Такие, как Хоуп, считают, что консерваторы только и думают, как бы гидроразорвать все нефтяные пласты под ногами, сплясать на могиле Природы и с ликованием установить диктатуру, но природу не защитишь, если все утрировать и сводить к грубым шаржам.

– Может быть, вы утрируете ее мнение о вас.

– Ага, – кивнул Джим. – А еще мне нравится утрированно воображать то, что происходит на ее тантрических вечеринках.

– Очень многим следует изменить свои представления, прежде чем изменить свои действия.

– Очень многие только тем и занимаются, что изменяют свои представления о том, как они изменят свои представления, а до дела так никогда и не доходит, – сказал Джим. – Но пока они этим занимаются, я приглашаю президента крупной нефтяной компании к себе на ранчо и говорю: «Вам надо перейти с ископаемого топлива на другие виды энергоснабжения». И ко мне он прислушается скорее, чем к какому-нибудь участнику акции протеста, приковавшему себя к ограде у его офиса.

– А может, он прислушается к обоим, – предположил Фрэнсис. – Вы же сами говорили про защитников природы и охотников…

– Вот это – нижняя граница ранчо, – прервал его Джим. – Здесь мы уже посадили пять тысяч деревьев, и секвойный лес теперь протянется от заповедника до ранчо «Титан».

– А вот там, по соседству – владения «Апокалипсиса»? – уточнил Фрэнсис.

– Ага.

– Значит, секвойи можно будет высадить и там.

– Совершенно верно, – сказал Джим. – Больше гнездовий для птиц. Мы сейчас как раз весьма успешно осуществляем программу по возвращению кондоров в Биг-Сур.

– Куропатки, дикие индюки… – вслух размышлял Фрэнсис. – А потом вы сможете приглашать нефтяников на охоту.

– И добродетельный круг замкнется, – сказал Джим. – Главное, чтобы дичь была покрупнее, не то промажут.

«В Белом доме, читаю „Нейроманию“» – такой ответ на свою эсэмэску получила Оливия от Люси, когда спросила, где именно она находится в многогранном комплексе Хантера. Оливия села на краешек кровати и осторожно наклонилась, чтобы надеть туфли. В Белом доме она еще не была, но ей объяснили, что он расположен за главным садом, в нескольких сотнях ярдов вниз по склону, посреди бамбуковой рощи. Как «Апокалипсис сегодня» и «Яркое солнце», он тоже был вдохновлен кинематографом; в данном случае – изящным белым домиком с широкими окнами из «Крадущегося тигра, затаившегося дракона» в окружении нежно-зеленых стволов бамбука. Там они с Люси, будто Юй Шулень и Ли Мубай, должны были встретиться, но, насколько было известно Оливии, не для того, чтобы обсуждать границы самообладания, чести и любовных разочарований.

Оливия с новообретенной бодростью зашагала по извилистым тропкам, усыпанным древесной щепой. Ее больше не мутило, как в начале беременности, и особой тяжести пока еще не было, но это придет позже; пугающие анализы остались позади, к ней вернулись силы и ощущение начала новых отношений с пока еще никому не известным человеком. Может быть, она с младенцем навестит Карен. С биологической матерью Оливия не виделась уже несколько лет, но если прийти в гости со здоровым и желанным ребенком, то, возможно, это развеет давнюю печаль Карен. Хотя может случиться и наоборот – печаль передастся новому поколению и лишь усугубит боль Карен. Как бы там ни было, дети рождаются не ради оправдания или во искупление чужой жизни, а для того, чтобы прожить свою собственную.

Сол мечтал о самоуправляемом автомобиле, чтобы не водить машину самому по приевшейся дороге из Калифорнийского технологического института в «Апокалипсис сегодня». Теперь, когда Хантер образумился, посещение ранчо доставляло Солу меньше радости. Хоть яркая кормушка и опустела, Сол все еще представлял, как она заманчиво болтается на ветке.

Даже без самоуправляемого автомобиля, который позволил бы заместить биологический разум искусственным, поездка настолько вошла в привычку, что Сол вел машину, будто на автопилоте, словно бы многие решения принимала лишь какая-то часть мозга, почти не требуя сознательных усилий. Проехав на север, он миновал Сан-Луис-Обиспо, свернул на запад и теперь катил по извилистому побережью Биг-Сура. Позади остались и гостиница «Мадонна-инн», на удивление уютное конфетно-розовое олицетворение китча, где иногда останавливался Сол, и поворот к усадьбе Херст-касл, которая всегда вызывала в его памяти озлобленную напыщенность и подкрадывающееся безумие из фильма «Гражданин Кейн». Сол проделал почти весь путь к своей цели, но так и не продвинулся в разрешении нравственного конфликта, постоянно, как синдром беспокойных ног, терзающего его заранее виноватый разум.

Кинжал, который видел он перед собой[43], был тем самым, который, по мнению Крисси, следовало вонзить Хантеру в спину. Деньги превратили нервную, веселую, в общем-то застенчивую супругу Сола в леди Макбет, хотя именно Хантер помог супругам Прокош значительно упрочить свое финансовое положение, точнее, как выразились бы многие, разбогатеть. Зарплата консультанта в «Дигитас» была намного выше зарплаты постоянного профессора в Калифорнийском технологическом институте. Теперь, когда Крисси светил пост на кафедре нейробиологии, они давно перешагнули планку полумиллионного годового дохода, который когда-то казался недосягаемым Эльдорадо, но теперь выглядел до обидного неадекватным, поскольку хотелось приобрести особняк на побережье, дать детям хорошее образование, обзавестись роскошными автомобилями, погасить задолженности по кредитным картам, выплатить федеральные налоги и налоги штата и удовлетворить прочие страстные желания, возникающие в ходе частого общения с поистине богатыми людьми. Бедность, будто попрошайка, стояла у порога, хоть и облаченная в шелка, а не в дерюгу, вымаливая щедрое подаяние, которое позволит добраться до следующего поворота, где можно будет без лишних опасений получить настоящее удовольствие.

А вот и смотровая площадка на обочине, где навигационная система в машине обычно предупреждала Сола, что до ворот «Апокалипсиса сегодня» осталось двадцать семь минут. Точно! Двадцать семь минут; ни пробок, ни обвалов. Сол, понимая, что создает для себя излишнее напряжение, тем не менее поставил себе целью прийти к какому-либо решению до приезда на ранчо. В начале их сотрудничества Хантер предложил Солу заманчивую схему, по которой тот получал пятипроцентный бонус всякий раз, как один из основанных им стартапов достигал рыночной оценки в сто миллионов долларов. Сол воображал себе будущее, в котором тюки с пятью миллионами долларов каждый регулярно, один за другим, падают на его счет до самого конца его карьеры, будто боеприпасы, парашютируемые осажденным морпехам при обороне Кхешани. Если «Гениальная мысль» стартует с тем успехом, на который надеялся Сол, то вскоре на его счете окажутся первые пять миллионов. В этом смысле не следовало преждевременно рваться к независимости, но Крисси утверждала, что сделать это лучше всего именно сейчас, когда у Сола было столько многообещающих проектов: независимость обеспечит их семье безбедное существование и избавит от зависти. Теоретически, если остаться с Хантером, то можно заполучить прекрасный особняк на побережье, огромный сад, яхту у причала, апартаменты в Нью-Йорке и отправить детей в Гарвард. В принципе, неплохо, но хватит ли этого, чтобы, выйдя на пенсию, жить так, как они с Крисси заслуживают? Хватит ли этого, если считать по справедливости? Если «Шлемы счастья» завоюют всеобщее признание, то пять миллионов окажутся ничтожно малой суммой, и в аэровокзальных барах все попадают со стульев от смеха, когда Сол в очередной раз заведет свой жалобный рассказ о том, как его облапошили и как хитрый бизнесмен обманом выманил у него права на бесценную интеллектуальную собственность.

Солу предлагали много бизнес-проектов, поскольку он консультировал «Дигитас» и мог предоставить доступ к венчурному капиталу. С недавних пор ему много рассказывали об улучшенных методах использования инфракрасного облучения для восстановления митохондриальных клеток. А Джон Макдональд разрабатывал новаторскую модель искусственной жизни, что было невероятно важным для создания квазибиологических роботов. Эх, не надо было знакомить Макдональда с Хантером в «Ярком солнце».

Сол проехал вход в заповедник, и на огромном экране «теслы Х» высветились задом наперед последние сотни ярдов пути по шоссе. Сол, погрузившись в транс оптимальной эффективности, мигнул поворотником задолго до поворота, покосился на экран, притормозил и съехал с шоссе, подав телефону голосовую команду связаться с Раулем. Акустическая система в салоне воспроизвела трель звонка; машина подкатила к первым воротам, перекрывавшим доступ на территорию всех трех ранчо – и «Апокалипсиса сегодня», и «Яб-юма», и «Титана», – что не позволяло миллионам туристов, бродящих по побережью, вторгаться на запретные холмы или в лесопарк у подножья.

– Здравствуйте, мистер Сол. Я открываю вам ворота.

– Спасибо, Рауль.

Сол свернул на подъездную дорожку как раз в тот миг, как ворота начали распахиваться, что сделало конец надоевшей поездки чем-то вроде потокового состояния. Бодрость, облегчение и удовольствие от полученного доступа в один из самых привилегированных районов побережья несколько смягчили недовольство Сола и развеяли его задиристость, так что к тому времени, как он оказался перед вторыми воротами – собственно въездом в «Апокалипсис», – он решил, что на этом этапе их сотрудничества разрывать отношения с Хантером не стоит. Первые пять миллионов – пакет финансовой помощи, – скорее всего, будут зачислены на счет Сола весной, что позволит ему выплатить значительную часть ипотеки и рассчитаться с другими долгами, а также добиваться независимости с позиций силы. Срок его контракта истекал через два года, и если его не возобновлять, то расставание пройдет без особых осложнений. После того как Хантер начал встречаться с Люси, его нрав смягчился, но сам он оставался безжалостным бизнесменом, поэтому Солу ужасно не хотелось становиться предметом внимания адвокатов Хантера Стерлинга. Да, решил Сол, въезжая на стоянку под ошеломляющим особняком, лучше пока поработать на «Дигитас», невзирая на неустанные требования Крисси заполучить корону миллиардера, которую он, Сол, давно заслуживает.

Спускаясь по подъездной дорожке от особняка Джима и свернув на дорогу у нижней границы «Апокалипсиса», Фрэнсис размышлял о том, как много интересного можно сделать с участком земли, отведенным под все три ранчо. Через несколько миль он добрался до «Яб-юма» и въехал в арку ворот, сооруженных из плáвника, отполированного волнами и выбеленного солнцем. По машине пробежала тень тотемного столба, и Фрэнсис начал подниматься к ранчо на вершине холма, некогда носившему такое же название.

Дверь открыл юноша с аккуратной бородкой, длинными волосами, собранными в пучок на затылке, и с черным кольцом-растяжкой в мочке уха, одетый в турецкие шальвары.

– Здравствуйте! Вы Фрэнсис, да? Хоуп в бассейне. Там, под верандой. Проходите вон в те двери.

Он взмахнул рукой, указывая в дальний конец большой гостиной с застекленными стенами и отполированным до блеска деревянным полом, в которой тут и там красовались каменные и бронзовые статуи всевозможных богов многочисленного индуистского пантеона. Диваны, кресла и низенькие деревянные столики стояли на ярких коврах со стилизованными изображениями медведей, лосей и других зверей. Над камином, на единственной оштукатуренной стене в комнате, висела картина без рамы: огромное полотно, покрытое синей и белой краской, вызывало в памяти образы бесконечного состязания изменчивых стихий моря и неба – барашки пены, рябь волн, обманчивые облака и, ближе к верху полотна, расплывчатая полоса тумана, накатывающая из-за далекого горизонта. Возможно, картина больше впечатляла ветреным вечером, когда сумрачные оконные стекла отражали интерьер комнаты, а в распахнутую дверь доносилось бормотание океана, но сейчас, когда Фрэнсис шагнул на веранду, открывшаяся его взгляду панорама – четкие склоны холмов, темное мерцание воды и безоблачное небо – перечеркнула невнятицу и пластичность картины.

Он подошел к перилам, взглянул вниз и увидел, как Хоуп неторопливо плывет вдоль кромки бассейна. Обнаженная. Фрэнсис разрывался между привычным любованием ландшафтом и виноватым любованием тем, что было у него перед глазами. В центре выложенного синей кафельной плиткой бассейна виднелась мозаичная стайка карпов-кои, оранжевых, розовых и серебристо-белых, и над ней медленно скользило стройное золотистое тело Хоуп: руки мерно вытягивались вперед, ноги расходились и смыкались, отталкивая воду. Фрэнсис, вспомнив знаменитую молитву святого Августина: «Добрый Боже, дай мне целомудрие… но не сейчас», безуспешно попытался перевести взгляд с бассейна на склоны холмов, спускавшиеся к безмятежному морю. Наконец, переборов вуайеристическое смятение, он мужественно решил заявить о своем присутствии, но не успел ничего сказать, потому что Хоуп остановилась, запрокинула голову в воду, отвела мокрые пряди с лица и взглянула прямо на Фрэнсиса, будто знала, что он все это время стоял на веранде.

– Привет, Фрэнсис! Добро пожаловать в «Яб-юм». Не хотите поплавать? Вода здесь из горячих источников Тассахары и Эсалена, совершенно натуральная.

– Я не взял с собой плавки, – смущенно признался Фрэнсис.

– Вы меня шокируете! – сказала Хоуп, переводя дух. – Я отвернусь.

Она беззлобно рассмеялась и, раскинув в стороны руки и ноги, распростерлась на поверхности воды, как на подстилке для йоги.

«Вот как… О’кей… Понятно… – подумал Фрэнсис. – Ну ладно тогда».

Он несколько иначе представлял себе экологический саммит в верхах, но если экология занимается связями и отношениями, рассматривает жизнь не как изолированные фрагменты, а как целостную взаимозависимую последовательность, то было что-то в некотором смысле вполне подобающее и одновременно ужасно стеснительное в том, что ему пришлось спуститься с веранды к бассейну, раздеться догола и войти в отдающую серой воду, чтобы обсудить, как вернуть землю в естественное первозданное состояние.

– Да, очень теплая. – Фрэнсис торопливо окунулся в воду, над которой вился парок.

– Мммм… – протянула Хоуп. – Прекрасно расслабляет. Мы немного охлаждаем ее в цистерне, иначе очень горячо.

Она медленно, но решительно направилась к нему, остановилась, пристально посмотрела на него и подплыла ближе. Фрэнсис решил, что она похожа на львицу, охотящуюся среди трав цвета львиной шкуры, и почувствовал себя антилопой, которая внезапно заметила, как трава срывается с места.

– А здесь водятся кугуары? – спросил он, хватаясь за местную фауну, как пловец у края водопада хватается за ветку, склонившуюся над рекой.

– Нет, – ответила Хоуп. – Я бы рада на них взглянуть, но они очень застенчивые и неуловимые.

– Наверное, не очень застенчивые, – предположил Фрэнсис. – Особенно с точки зрения оленя, в чье горло вцепился кугуар.

– Да, конечно. – Хоуп остановилась на расстоянии вытянутой руки от него. – После лесных пожаров в Вентане, когда там не осталось оленей, с гор спустился кугуар и загрыз много домашних питомцев в округе.

– И что вы об этом думаете?

– Я всегда ратую за все дикое. – Хоуп покосилась на разделявшую их полоску воды. – Похоже, и вы тоже, – добавила она, положив руку на плечо Фрэнсиса.

– Пожалуй, слово «неизбежный» подойдет лучше, чем «дикий», – сказал он, – для описания реакции моего тела на пребывание в теплой воде рядом с прекрасной обнаженной женщиной, но иногда следует разделять физиологию и нравственность.

– Наверное, это очень больно, – сказала Хоуп.

– Да, – признался Фрэнсис.

– А разве вы не полиамор?

– Если бы я им был, то исключительно в одностороннем порядке, а для этого существуют другие слова, например «измена», что лишает слово «полиамор» его идейного гламура.

– Это измена лишь в том случае, если вы дали обет моногамии, – сказала Хоуп.

– Формально – нет, но он подразумевается. И вообще, к чему весь этот разговор? Мы с вами едва знакомы, а Оливия на седьмом месяце беременности.

– Значит, между вами существует глубокая эмоциональная связь. – Хоуп положила другую руку на плечо Фрэнсиса. – Это прекрасно, и я это уважаю, но все-таки считаю, что вы должны отдать должное своей дикой натуре и жить в соответствии с вашими убеждениями не только в отношении земли, но и в отношении к жизни и к своему животному и духовному телу.

– Вы ведете блог на эти темы? – спросил Фрэнсис. – У вас все аргументы выстроены.

– У меня все выстроено, – сказала Хоуп; ее груди легонько коснулись груди Фрэнсиса. – Признайтесь, вчера вы тоже это почувствовали.

– Да.

– Так в чем же проблема? – спросила она.

– А как же самообладание, этика и преображение желания?

– А как же непосредственность, и блаженство слияния, и яб-юм? – парировала Хоуп; ее руки скользнули к его шее и сыграли нежный аккорд на клавишах, о существовании которых Фрэнсис прежде не подозревал.

– Кстати, о «Яб-юм»… – Фрэнсис сделал последнюю отчаянную попытку вырваться из цепкой хватки хищницы, стиснувшей его шейные позвонки. – В смысле, о вашем ранчо, а не о символе высшего союза с истинной природой разума. Так вот, я переговорил с Джимом. Он сажает секвойи на нижней границе «Титана». Если вы с Хантером согласитесь сделать то же самое, здесь можно вырастить великолепный лес.

– Да, хорошо бы засадить секвойями нижнюю границу моего участка, – сказала Хоуп, закидывая одну ногу на бедро Фрэнсиса и сгибая другую, как балерина перед прыжком. – Такая естественная природная среда обитания станет прекрасным убежищем для множества диких зверей.

– Да-да, конечно, – кивнул Фрэнсис, слыша треск обламывающейся ветки и чувствуя, как неумолимый поток энергии влечет его к водопаду.

Люси отложила книгу, прочитав абзац, подчеркнутый Оливией: «Передняя часть поясной извилины – одна из наиболее беспорядочно возбуждающихся структур в мозге. Она участвует в переживании боли, эмоциональном участии, депрессии, мотивации, предупреждении ошибок, отслеживании конфликтов, принятии решений и во многом другом».

Она знала, что Оливия дала ей «Нейроманию», дабы развеять гипнотическое воздействие нейровизуализации, потому что Люси в последнее время проявляла слишком большой интерес – вполне объяснимый, но какой-то патологический – к сканам своей опухоли. Несомненно, ЯМР-томография могла выявить структурные изменения в головном мозге, но, к сожалению, не оставляла доктору Грею ни малейшего шанса позвонить и сказать, что пятно на снимке возникло из-за небрежно протертой линзы. В некотором роде Оливия, безусловно, была права: Люси следовало сохранять бодрость духа и хорошее самочувствие и не позволять нейровизуализации портить ей настроение. Леветирацитам купировал судороги, не пострадали ни способность двигаться, ни ясность ума, а болей не было. Все это заслуживало, как минимум, такого же пристального внимания, что и ежеквартальные радужные снимки на экране компьютера. К сожалению, доминирующая физикалистская доктрина словно бы приравнивала опухоли головного мозга к опухолям разума. Как избавить разум от мыслей о головном мозге, когда разум якобы заключен в головном мозге? Любую другую опухоль можно воспринимать спокойно или отстраненно, насмешливо или глубокомысленно, но опухоль головного мозга пропозиционально ближе, ведь ее необходимо не просто изгнать, а буквально извлечь из разума, а это, по утверждениям физикалистов, возможно лишь с помощью хирургического скальпеля.

Этим утром Хантер рассказывал ей, как Сол любил вещать о «логической бреши» между опытом личным и опытом экспериментальным, между наукой в ее нынешней форме и субъективностью в ее неизменной форме. Для Хантера и Сола это было общим местом обсуждения, но Люси оно представлялось весьма реальным и насущным. Для любого физикалиста, вот как, например, для Мурхеда, который вмещает сознание в рамки церебральной деятельности, возникает проблема, откуда вообще берется сознание, зачем головной мозг создает этот отвлекающий образ разума, если самостоятельно выполняет всю работу. Эта так называемая проблема зомби, которая, возможно, лишает зомби сна, беспокоила Люси не больше, чем вопрос, зачем телевизор создает новости. Само описание было неверным. Кто-то однажды сказал, что «сознание, должно быть, очень странная иллюзия, поскольку для того, чтобы им обладать, надо пребывать в сознании»[44]. Сознание первично, и все, что нам известно, включая информацию о деятельности головного мозга, исходит от него.

– Привет, Люси, – сказала Оливия, входя в Белый дом. – Ух ты, здесь все прямо как в фильме.

– Да, Хантер нанял тех же декораторов. А где Фрэнсис?

– Уехал на встречу к тантрической шлюхе, ой, в смысле, к изумительной Хоуп Шварц и к Джиму «Титану» Берроузу.

– Гм, тебе не помешает проконсультироваться с отцом, – заметила Люси. – По-моему, ты ревнуешь.

– Я? Ревную? С чего ты взяла?

– Наверное, у меня миндалина увеличилась, – сказала Люси.

– А, тогда понятно, – сказала Оливия. – Или уменьшилась.

– Наверное, чем меньше, тем лучше, – вздохнула Люси, – памятуя о том, что миндалина играет ключевую роль в формировании страха… А еще удовольствия, злобы и сексуального возбуждения.

– И в ней содержится большое количество андрогеновых рецепторов, связывающих тестостерон, – добавила Оливия.

– Тестостерон, гормон агрессивности? – ужаснулась Люси.

– Да, агрессивности при защите статуса. – Оливия раскрыла книгу Люси и провела пальцем по знакомым страницам. – Если кто-то приобретает статус борца за спасение китов, то тестостерон коррелируется с отзывчивостью. Наверное, ты еще не дочитала до этого места… О, кажется, машина подъехала. Может, Фрэнсис вернулся?

Она прошла по извилистой тропе к опушке бамбуковой рощи.

– Нет, – разочарованно сказала она. – Это Сол. Он меня заметил. Где же Фрэнсис?

– Наверное, насаждает семена разумного, доброго, вечного, – успокоила ее Люси.

– Лишь бы своим семенем не разбрасывался. – Оливия приложила руки к животу, будто подчеркивая уникальность своего ребенка, и села рядом с Люси.

– Фрэнсис тебя обожает, – сказала Люси. – Что с тобой? Ты же никогда так не волновалась. У вас все в полном порядке.

– Ох, не знаю. Просто…

Тут из бамбуковых зарослей вышел Сол.

– Привет, красавицы, – сказал он. – Чем это вы занимаетесь в фэншуйном шале? Я уж думал, мы с вами теперь увидимся только в Лондоне, на запуске «Гениальной мысли». Я вот жду не дождусь, а вы? «Шлемы счастья» пойдут на ура, вот попомните мои слова. – Он широко раскинул руки. – Тут пахнет большими деньгами!

– Правда? – спросила Люси. – А чем пахнут большие деньги?

– Свободой! – сказал Сол.

– А чем пахнет свобода? – спросила Оливия.

– Большими деньгами, – ответил Сол.

– О’кей, полное тождество, – сказала Люси.

– Вот именно! – воскликнул Сол. – А знаете, что меня радует больше всего? Мы все станем намного богаче, все вместе, всей командой, всем превосходным коллективом.

Он воздел сжатые кулаки над головой и потряс ими, фанатически улыбаясь Люси и Оливии.

– Чудесно! – отозвалась Люси, не понимая, что с ним происходит.

– По-моему, там кто-то приехал, – сказала Оливия, высвобождаясь из уз маниакальной солидарности Сола, и ушла взглянуть, не Фрэнсис ли это.

18

Незачем завязываться узлом, стараясь завязать узел на галстуке. Один перехлест, второй перехлест, пропустить под, заправить внутрь, затянуть, выровнять – и готово! Нет, не совсем так, начнем сначала. Лучше быть связанным или привязанным? Казалось бы, есть разница, но вообще-то, одно и то же. Очень часто выясняется, что противоположности на самом деле одинаковые. Он сто лет не носил галстука, но доктор Карр всегда при галстуке, и сегодня надо прийти к нему лично, в галстуке, чтобы рассказать, лично, про то, что его приняли на работу, хотя на кухне галстук вовсе ни к чему, наоборот, там он будет создавать опасность на производстве, окунется в суп, смахнет закуски, как слоновий хобот, попадет в измельчитель отходов в раковине и утянет тебя за собой – зажрет – или сожрет… одно и то же. О галстуках на таком рабочем месте даже думать не стоит. Техника безопасности не позволяет. Он начнет работать с понедельника. Владелец компании потерял сына из-за трагического душевного расстройства и, в память о своем любимом дитятке, решил предоставить рабочее место человеку «с серьезными психическими проблемами» и обеспечить ему благоприятные условия в трудовом коллективе. Себастьян великолепно прошел собеседование. Владелец компании назвал его «лучшим кандидатом из всех возможных», и теперь Себастьян одевался как полагается, чтобы сообщить об этом доктору Карру, потому что гордился проделанной совместно работой. Так сказать, воздать по заслугам. Доктор Карр вообще хороший человек и лучше всех на свете умеет читать мысли, будто разум – это книга на тарабарском языке, а доктор Карр в совершенстве знает тарабарский, который все остальные считают бессмысленной чушью. Доктор Карр доставил Себастьяна по пути оттуда сюда просто вмиг. Вмиг – потому что целый год по три приема в неделю, как ни суди, это очень быстро. «Удивительная перемена», как говорят все в общежитии, в общем житье, на полпути сюда оттуда, а еще на полпути оттуда сюда – не из того первого оттуда, откуда он пришел, нет-нет, такого больше не надо, а из далекого оттуда на другой стороне этого сюда, из того откуда, откуда он начал и которое, как он надеялся, навсегда оставил позади, даже после долгого пути, трудной дороги, форсированного марша при падении Кабула, как в документальном фильме, который он видел, после форсированного марша через Хайберский проход, когда в живых остался только один, военный врач, который удостоился чести быть представленным королеве Виктории лично, не по телефону, а лично. Доктор Карр говорит, что очень важно приходить лично. И это действительно помогает, особенно если у тебя ум и тело в одно и то же время часто находятся в разных местах, вот как у Себастьяна. Одна противная, тупая психиатричка всякий раз, как он умолкал, спрашивала: «И куда ты сейчас удалился?» Видно, думала, что он «ушел в себя». Никак не могла дотумкать, что если разум куда-то удалялся, то тебя не было, а потому невозможно было сказать, где ты был, потому что первый ты и второй ты – не одно и то же, и вообще, они вовсе не ты. То есть не я, как он сейчас говорил. «Фейсбук» предлагает семьдесят один вариант гендерной идентичности, такой вот удар по личностному многообразию, но, как он сказал доктору Карру, этого личностного многообразия ему хватит на всю жизнь. А сейчас он хотел связности. Доктор Карр на это улыбнулся. Может, было время, когда ему хотелось, чтобы его называли «Они и мы», или «Каждый-никто», или «Вот оно опять», но сейчас он говорил «я», если рассказывал о себе, и реагировал на «ты», если к нему кто-то обращался, или на «он», или «ему», или «его», если упоминали его, или на «мы», если он входил в группу людей, или на «они», если он входил в группу людей, а говорящий не входил в эту группу. Уф, дошел до самого конца. Грамматика – то, на чем стоят все, кто говорит. Даже неправильная грамматика, но неправильная она только потому, что есть правильная грамматика. Может, то, что у него нет особых предпочтений, звучит слишком обычно и для большинства чересчур заурядно, но для него быть обычным стало огромной победой, как Трафальгарская площадь. Доктор Карр сказал, что Зигмунд Фрейд говорил, что здоровье – «обычное несчастье»[45], и, наверное, для многих это звучит уныло и бессмысленно, потому что они стремятся к своему праву на счастье. Но это право – просто фокус, потому что на самом деле они должны стремиться к своему праву на обычное несчастье. Это неправильное право, одинаковые противоположности. Слова Зигмунда Фрейда для Себастьяна имели смысл. Он всю жизнь хотел обычного несчастья – попасть под дождь, остаться без денег до получки, до смерти стесняться заговорить с девушкой, ну и все такое прочее, – что угодно, лишь бы избежать этого необычного несчастья, дьявольских мучений, жестокого и изощренного наказания; приступы, один за другим, смешиваются и сливаются друг с другом.

– No problemo, – сказал он зеркалу, как Арни в «Терминаторе». – No pro-ble-mo.

Ура, узел завязан. Дело сделано. Галстук не ослабнет и не удушит, вот и славно. Доктор Карр удивится. А он ему скажет: «Хорошо повязать галстук – все равно что найти золотую середину между „ослабить“ и „удушить“», так и скажет, будто Оскар Уайльд, или Дживс, или еще кто. Он давно это придумал, но такое не всякий поймет, поэтому он берег выдуманную цитату для доктора Карра. Ему теперь было гораздо лучше – «удивительная перемена», – но он все равно осторожничал, разговаривал мало, старался не слишком радоваться и не быть чересчур фамильярным, не лезть куда не просят. Он так радовался, что наконец-то обрел обычное несчастье, что иногда хотел рассказать об этом всем на свете, как в мюзикле, когда кто-то из персонажей встает и начинает петь на весь автобус. А если дело происходит не в мюзикле, то пассажиры, вместо того чтобы подпевать, наверное, вызовут полицию. Так что надо всегда помнить, что ты не в мюзикле (за исключением тех случаев, когда ты участвуешь в мюзикле).

Ездить на метро было быстрее, но с этим он пока не справлялся, поэтому отправлялся в Белсайз-Парк на автобусе. Автобус он любил. Сейчас, будто в знак того, что дела идут хорошо, ему досталось место на втором этаже, впереди. Он правил миром, владел всем, что обозревал. В своем воображении. Ему часто говорили о его необузданном воображении и о его таланте – оказывается, это талант – находить связи между неожиданными вещами. Когда ему было шесть лет, его фальшивые родители повезли его летом во Францию, а там пошли на экскурсию в какой-то старый собор, и когда он увидел скругленные арки, то сказал маме, что, наверное, собор строили такие специальные дельфины, которые выпрыгивали из земли и оставляли за собой в воздухе каменные арки, так что до сих пор видно, как они резвились под сводами; а потом он побежал, раскинув руки, закружился и выкрикнул: «Дельфины! Дельфины!» А мама шикнула на него и велела заткнуться, а то на него все смотрят, а папа сказал: «Дурачок, дельфины живут в море». Из-за него они смутились и, наверное, решили, что зря усыновили такого странного ребенка, а ему стало очень стыдно и захотелось побыстрее уйти. Он дал себе слово больше ничего такого не думать, но оно само думалось, в той части его ума, о которой он никому не рассказывал, кроме Саймона, когда они начали курить травку, и даже тогда он сказал только про то, что разлеталось осколками повсюду. А недавно он рассказал про дельфинов доктору Карру, и доктор Карр сказал: «Какая прекрасная мысль!», а Себастьян расплакался и плакал долго-долго, а потом испугался, что никогда не остановится. Они назвали это «дельфиний сеанс», и оба знали, что это значит. К концу пятничных приемов, когда они расставались до следующей среды, доктор Карр часто говорил: «Ты у меня в мыслях», а Себастьян только недавно сообразил, как это хорошо, и сказал, что похоже на «Ты у меня в яслях», а доктор Карр даже глазом не моргнул и сказал, что вся их работа напоминает «психологическую колыбель», и тогда он лег на пол, свернулся калачиком и сунул большой палец в рот, чтобы проверить теорию а доктор Карр даже глазом не моргнул (а некоторые, которых он не будет называть, подбили бы ему глаз), сидел себе и смотрел, как он лежит в своей колыбели, в своих яслях, потому что тогда ему так было нужно.

Вот и его остановка, автобусная остановка, каррстановка, как он ее называл. Ему нравилось играть со словами, это было гораздо лучше, чем когда слова играли с ним, как раньше, будто косатки в документальном фильме, который он видел, они перебрасывались тюленем, швыряли его из пасти в пасть, тюлень думал, что ускользнет, но они его снова и снова ловили и подбрасывали окровавленную тушку в воздух, чтобы тюлень отчаялся, наверное, но Дэвид Аттенборо сказал, что это такое упражнение для молодых косаток, а Дэвид Аттенборо знает все про животных, он вообще национальное сокровище, так что это наверняка правда, но разум Себастьяна застрял в разуме тюленя, и ему пришлось выйти из комнаты отдыха в общежитии, где стоял телевизор, потому что он не мог смотреть дальше. Некоторые слова, такие как «ничего» и «вакуум», или выражения, например «горящая плоть» и «дьявол в деталях» и «выплеснуть ребенка вместе с водой», сводили его с ума всякий раз, как он их слышал, а значит, он их слышал постоянно. Даже «за пределами» его истязало, но теперь он мог совладать со своими реакциями и при необходимости использовать эти слова и выражения. Незачем было выплескивать ребенка вместе с водой. Вот! Он произнес эту фразу, и она им не завладела. «Выплеснуть ребенка вместе с водой» – no pro-ble-mo.

Он шел по улице доктора Карра, мимо деревьев с густой листвой, некоторые листья уже желтели, но их было много, и они шуршали. На улице ему было спокойно. Ой, он пришел на четырнадцать минут раньше. Надо пройти до конца улицы и вернуться, это как реклама перед началом любимой программы. Он должен много чего рассказать доктору Карру. Они не виделись с пятницы. По средам его всегда прямо-таки распирало, столько надо было всего рассказать. Так, а теперь медленно пройтись назад. Четыре минуты. Он подошел к боковому входу и остановился у двери. Звонить можно на минуту раньше, но, если позвонить на пять минут раньше, доктор Карр все равно не откроет, потому что не будет готов, а у приема должны быть рамки.

Доктор Карр, как обычно, стоял у входа в кабинет и радушно улыбался.

– Замечаете разницу? – сразу же, даже не садясь, спросил Себастьян.

– Рассказывай, – сказал доктор Карр, удобно расположившись в кресле.

– Хорошо повязать галстук, – сказал Себастьян, четко выговаривая каждое слово, – все равно что найти золотую середину между «ослабить» и «удушить». – Он указал на старательно вывязанный узел.

– Великолепно сказано, – заметил доктор Карр. – Раньше ты чувствовал, что слабеешь, а если хотел кому-то довериться, то боялся, что близкие отношения могут тебя удушить, но сегодня ты пришел в хорошо повязанном галстуке, без страха, но и без зажатости или слабины.

– Ага, в рамках, – сказал Себастьян. – Я так и знал, что вы употребите это слово.

– По-моему, я не употреблял этого слова.

– Может, и не употребляли, – сказал Себастьян. – Это я его вспомнил, когда стоял у входа, – с робкой улыбкой признался он. – Просто я был не в настроении и не хотел его интерпретировать. – Он умолк, как обиженный ребенок.

– Как ты, наверное, помнишь, было время, когда мы воздерживались от интерпретаций во время сеанса, но с тех пор ты стал сильнее, и я решил, что пора избрать прямой подход к тому, что ты готов обсуждать, потому что сейчас ты гораздо лучше все усваиваешь.

– Я просто был не в настроении, – упрямо повторил Себастьян. – Как Дживс.

– Да, прозвучало как знаменитый афоризм, – сказал доктор Карр, – но Дживс никогда не делал такого глубокомысленного заявления об отношениях между людьми. Хорошо повязанный галстук как образец хороших связей.

– Меня взяли на работу, – выпалил Себастьян, игнорируя комплимент и в то же время жадно его поглощая.

– Правда? – спросил доктор Карр.

– Ага, – закивал Себастьян. – В каземат. То есть на кухню. – Он помолчал. – Это была оговорка по Фрейду. Я ее в шутку придумал, потому что вы их любите.

– Спасибо, – улыбнулся доктор Карр. – Но она тоже связана с узлом галстука, верно? Если узел слишком тугой, он тебя душит, а если кухня слишком тесная, то она превращается в каземат.

– Это шутка! – выкрикнул Себастьян. – Я ее придумал! Я пошутил!

– Шутка просто замечательная, и ты ловко надо мной подшутил, – согласился доктор Карр. – Я просто поинтересовался, не скрыт ли в ней смысл, связанный с тем, что мы с тобой обсуждаем сегодня или обсуждали ранее.

– Ага, я понял, – подтвердил Себастьян. – Нельзя выплескивать ребенка вместе с водой. – Он безудержно захихикал. – Извините, – заявил он, успокоившись. – Я очень рад, что могу это сказать. – Он перевел дух и продолжил: – Наверное, в жизни мне было не до смеха… – Он снова расхохотался. – Ох, извините. Значит, раньше мне было не до смеха, – выдавил он, – поэтому теперь я и… ищу что-нибудь смешное…

– По-хорошему смешное, – подбодрил его доктор Карр.

– Да-да, – сказал Себастьян. – А если серьезно, я хочу научиться шутить, потому что все любят шутки и тех, кто умеет шутить.

– По-моему, замечательно, что у тебя такое бодрое настроение, – сказал доктор Карр. – Еще недавно ты и не думал, что это возможно.

– А меня взяли на работу, – повторил Себастьян. – Вы что, мне не верите? – спросил он, ослабляя узел галстука.

– Если ты мне это говоришь, то я, разумеется, верю, – ответил доктор Карр.

– Начинаю после обеда в понедельник.

– Почему после обеда? – удивился доктор Карр.

– Потому что это на кухне, и я должен там все убрать и подготовить все для вечера. Хозяин сказал, что я «лучший кандидат из всех возможных».

– Что ж, поздравляю, – сказал доктор Карр, – это прекрасные новости.

– Я теперь на оплачиваемой работе. – Себастьян сделал упор на два последних слова и поправил галстук.

После приема, возвращаясь на автобусную остановку, Себастьян думал, что теперь он не только пациент доктора Карра, но и в некотором роде его ученик. А еще он не просто пациент. Он способен намеренно делать оговорки по Фрейду и ловко подшучивать, сам доктор Карр это признал, и они вдвоем работают над интерпретациями. Как дельфины, построившие сводчатый собор, они совместно создают пространство, где можно спокойно размышлять о том, что происходит на самом деле.

19

Измельчив ножом горстку сушеных веселушек, Фрэнсис превратил их в порошок, а затем сгреб его на лист пергаментной бумаги рядом с доской. Сейчас, когда его мысли часто обращались к обширным и иногда пугающим перспективам отцовства и превращения влюбленности в семью, такое занятие успокаивало своей практичностью и точностью. Урожай галлюциногенных грибов сперва надо было отправить в сушилку, потом измельчить и ссыпать порошок в гелевые капсулы, тщательно отмеряя дозу. Из предосторожности грибы приходилось смешивать, потому что содержание псилоцибина в каждом варьировалось от четверти до трех процентов, а капсулы помогали избавиться от диспепсии, которая сопровождала их прием. У Фрэнсиса заныли руки и запястья, так что пришла пора заняться менее тяжелой, но требующей внимания работой – наполнять капсулы порошком. В общем, на подготовку капсул с галлюциногенными грибами уходил целый день. Процесс был долгим, не совсем легальным, и Фрэнсис предпочитал совершать его в одиночестве, как и приготовление еды, чтобы следовать своему ритму и делать все естественно. Он всегда вручал Джорджу и Эмме пакетик грибов – все-таки это были их угодья, а Фрэнсис испытывал глубокую благодарность и восторг оттого, что смог принять участие в их проекте возвращения дикой природы.

Оливия, как обычно, работала в Оксфорде или в Лондоне. Как правило, она отсутствовала три или четыре дня, так что большую часть недели они с Фрэнсисом проводили в разлуке. Пока было неясно, как ребенок уложится в такой кочевой распорядок. Фрэнсис предполагал, что ему придется часто присматривать за младенцем. Оливия работала в колледже или в Британской библиотеке, а Фрэнсис, натуралист с гибким графиком труда, бродил по очаровательным угодьям, считал горлинок и коконы ирид-радужниц, окольцовывал перелетных птиц, отмечал появление соловьев и проверял здоровье деревьев и оленей, эксмурских пони и темворских свиней. Ему нравилась мысль о воспитании ребенка посреди этого всплеска возрождающейся дикой природы, но очень волновала перспектива лишиться уединения. Невнятно поговаривали о том, с каким энтузиазмом Лиззи и Мартин отнесутся к своим обязанностям бабушки и дедушки, но исполнять их они смогут только по выходным, а значит, придется ездить в Лондон, в анклав могущественных Карров. Фрэнсису нравились родители Оливии, он ими восхищался, однако в их благородности и состоятельности было нечто, подрывавшее его самоуважение. Нет, он не жаловался, и в каком-то смысле это было вполне естественно и даже удобно, но его возмутило решение Оливии привезти новорожденного из больницы в старинный особняк, будто ее родной дом автоматически становился и родным домом ребенка, вместо того чтобы всем вместе отправиться туда, где жил он. Почему нельзя прямо из больницы уехать в Ивовый коттедж, а потом, через месяц-другой, привезти ребенка к бабушке с дедушкой, в их огромный особняк? Вот что ему хотелось предложить, но он так этого и не сделал.

Покамест Ивовый коттедж оставался в его единоличном распоряжении. Рассеивающееся уединение, однако же, не предоставляло Фрэнсису той умственной свободы, которая обычно ассоциировалась для него с уединением. Проблема заключалась в том, что сейчас, когда он оставался один, то мысленно уносился обратно, в Калифорнию. Прошло всего шесть недель, но воспоминания о поездке сохраняли невероятную отчетливость воспоминаний детства, будто он жил с ними несколько десятилетий и они сыграли важную роль в формировании его характера. Скорее всего, это было связано с поразительными тихоокеанскими пейзажами Биг-Сура, облаками данаид-монархов, беспрепятственным развитием проекта возрождения дикой природы и особняком Хантера, похожим на бетонную фантазию, смутную грезу, воплощенную в жизнь. Но самым главным был бассейн Хоуп, пронзенный булавкой памяти, как жук в энтомологической коллекции, расправивший под стеклом черные крылья, отливающие зеленью и нефтяной синевой в свете музейных ламп. Фрэнсис безостановочно вспоминал каждый миг и каждое ощущение, которое привело к агонизирующему нравственному триумфу в сернистой воде. Хоуп висела у него на шее, пока он не сказал: «Я не могу… это нечестно…» – и тогда она выпустила его из объятий, будто ненужную вещь, и отплыла чуть подальше, без всякого сожаления или упрека сменив тему разговора. Фрэнсис корил себя, сожалея, что упрекать его почти не в чем. Он не сделал ничего – точнее, почти ничего, – кроме как в своем сексуальном воображении сдался на милость женщины, с которой даже не переспал, хотя ей этого хотелось. Его моральные устои остались на высоте, как у муравья-древоточца, который, под влиянием паразитического грибка Cordyceps, забирается на растение повыше, закрепляется на листе, впиваясь челюстями в жилку, а гриб пронзает его насквозь и выпускает из муравьиной головы свое плодовое тело для распространения спор. Разумеется, Фрэнсис не муравей, и поглощение было неполным, но иногда по ночам оно едва ли не побеждало его, не защищенного ни броней этики, ни любовью к Оливии, а почти полностью погруженного в бессознательное, как гиппопотам, поднимающийся подышать на поверхность реки и тут же возвращающийся к илу и зарослям тростника. В конце концов, Фрэнсис был гомо сапиенс, а значит, рано или поздно обуздает свой ночной разум.

Фрэнсис резко прервал свое занятие, надеясь отвлечься от назойливых воспоминаний, и решил прогуляться: быстро, по стылому лесу, до темноты – а в это время года стемнеет часа через два. Он сложил готовые капсулы в прозрачный пластмассовый пакетик и застегнул его. «Психоделический ренессанс наступил очень вовремя, именно тогда, когда миру грозит неминуемая катастрофа», – с улыбкой подумал Фрэнсис, сознавая, что, вообще-то, выбор невелик. Поэты, эти «непризнанные законодатели мира»[46], уже стали признанными жертвами литературы; в политику ринулись пациенты психиатрических клиник, а участники акций протеста, без поэтов, формировавших их требования, и без политиков, эти требования признававших, теперь действовали ожесточеннее и отчаяннее, пытаясь привлечь внимание тех организаций, против которых они протестовали, – к примеру, движение «Оккупируй Уолл-стрит» совершенно не помешало Уолл-стрит заниматься своими делами. По пути из Биг-Сура в Сан-Франциско Фрэнсис видел плакат с надписью: «Нахер вас и вашу корпоративную гордость», но к какой именно корпорации были обращены эти слова, так и осталось неясным. Может, это был всеобщий призыв. Как бы то ни было, в отсутствие поэзии, политики и продуманного протеста приходилось обращаться к психоделическим препаратам, чтобы излечить мир от гибельного недуга. Университеты ринулись изучать действие псилоцибина; выяснилось, что он оказывает невероятный терапевтический эффект при лечении хронической депрессии и всевозможных зависимостей, гораздо лучше, чем существующие лекарственные препараты. Ни одна фармацевтическая компания, ведущая разработки всего несколько десятилетий, не сможет конкурировать с грибами, которые миллионами лет заманивали животных, чтобы те распространяли их споры. Результаты были великолепны, и вдобавок возникла необычная атмосфера сотрудничества между факультетами и департаментами, занимавшимися этими исследованиями, как будто псилоцибин заставлял их образовывать микоризную сеть для объединения и передачи информации, разветвляться и изучать природу, не теряя единства и стремления к общей цели. Фрэнсис положил пакетик с капсулами к другим таким же пакетикам в темном прохладном углу кладовой и подумал, что он лучше всех готов к оказанию помощи, если когда-нибудь в Западном Суссексе возникнет нужда в пропаганде всеобщей доброй воли, восхищения и личных достижений.

Солнечный свет пробивался сквозь тонкую пелену облаков. В воздухе разливалась прохлада, земля подсохла за несколько дней без дождя. Фрэнсис решил пойти к лесу напрямик, через луг, а потом вернуться домой по северной границе имения. Он шел через знакомую, но все же очень непривычную английскую саванну, которая возникла в Хоуорте после возвращения дикой природы. Сквозь деревья на опушке леса виднелось соседское имение: обширные унылые поля зимнего жнивья, ждущие азота, фосфатов, пестицидов, фунгицидов, гербицидов и тепла, чтобы превратиться в обширные унылые поля светлой пшеницы. Им, изолированным от естественных природных условий, требовалось еще больше удобрений, как укол адреналина в сердечную мышцу жертвы наркотической передозировки. Фрэнсис углубился в лес и услышал шум где-то на границе поля: шелестела листва, трещали ветви. Наверное, браконьеры, зачастившие в Хоуорт за дичью, расставили силки или подстрелили зверя из арбалета, решил Фрэнсис и устремился на звук. Обойдя густые заросли ежевики, он увидел, что в проволочной сетке ограды запутался взрослый олень. Зверь вертел толстой шеей и рыл землю копытами, пытаясь высвободить раскидистые рога, застрявшие в проволочной петле. При виде Фрэнсиса в испуганных оленьих глазах заметался ужас.

– Ш-ш-ш, не бойся, я тебе помогу, – сказал Фрэнсис.

Он осторожно двинулся вперед, пытаясь успокоить обезумевшего от страха оленя и ослабить проволоку, но зверь забился сильнее.

– Я вернусь, – негромко пообещал Фрэнсис, надеясь, что ласковый голос или просто отсутствие человека заставит оленя угомониться и облегчит его страдания.

Пробравшись через узкую полоску леса, он бегом помчался через луг домой, взять кусачки из садового сарая. Он бежал размеренно, но все равно запыхался, а приблизившись к дому, внезапно остановился, не веря своим глазам. Может быть, острое желание помочь оленю и несколько часов, проведенных за обработкой галлюциногенных грибов, вызвали у него видения, а может, у входной двери, спиной к нему, действительно стояла Хоуп, в выцветших джинсах и элегантной дубленке, и писала что-то на листке из блокнота; на тонком запястье посверкивал серебряный браслет с бирюзой. Браслет вызвал у Фрэнсиса приступ псевдоностальгии о том, чего никогда не было, будто древний символ его любви, а не предмет, впервые увиденный на обеде у Хантера.

– Что за чертовщина? – воскликнул он громче, чем собирался.

– Эй, Фрэнсис! – Хоуп стремительно обернулась и с укоризненной улыбкой посмотрела на него. – Разве так встречают друзей?

– Я тороплюсь, – крикнул Фрэнсис, сорвавшись с места. – В ограде запутался олень, обезумел от страха. Надо ему помочь.

Он отпер сарай и снял с крючка кусачки.

– Я помогу, – предложила Хоуп.

– Знаю я твою помощь, – отмахнулся Фрэнсис.

– Давай сначала спасем оленя, а потом разберемся, если тебе захочется, – сказала Хоуп.

– Хорошо, – произнес Фрэнсис тоном, означавшим прямо противоположное.

Олень, еще больше запутавшись в проволочной сетке, совсем выбился из сил.

– Погоди. – Хоуп предупреждающе коснулась его руки; на Фрэнсиса нахлынуло хаотическое вожделение.

– Ш-ш-ш, – прошептала она, медленными шагами двинувшись к зверю.

– Осторожнее! – предупредил Фрэнсис.

Хоуп не отреагировала, сделала еще один шажок, вытянула руку и положила ладонь на тугую оленью шею. Ее соучастие и сопереживание удивили Фрэнсиса, который полагал ее эгоистичной и беспринципной. Олень задвигал глазами, остекленевшими от непрерывного стресса, посмотрел на нее и задышал, как бегун после финиша, будто знал, что все кончилось и теперь можно отдохнуть. Не оборачиваясь, Хелен завела свободную руку за спину и нетерпеливо шевельнула пальцами. Фрэнсис сделал шаг вперед и вложил ей в руку кусачки. Она повернулась параллельно оленьему боку, оперлась на него и, продолжая успокаивать зверя звуками своего голоса, начала перерезать проволоку. Осторожно высвободив отростки рогов из петли, она наконец-то перекусила последний виток металла. Совершенно успокоенный олень не сразу понял, что произошло. Хоуп погладила его по спине и грациозно отступила подальше.

– Ступай уже! – сказала она.

Олень резко обернулся, перескочил через обломанный сук, увидел просвет среди деревьев, помчался к нему, остановился, оглянулся и только после этого ускакал в луга, гордо вскинув голову.

– Какое чудо! – сказал Фрэнсис.

– Ну что, начнем разбираться? – спросила Хоуп с улыбкой, которая, как замечание в скобках, обрамила ее губы, словно их владелица забыла упомянуть об их прелести.

– Может быть, – буркнул он.

Теперь, когда олень обрел свободу, Фрэнсис тоже обрел свободу возмущаться тем, что Хоуп вырвалась из его виноватого воображения и вломилась в его жизнь, как рояль, что невнятно бренчал в квартире наверху, а потом внезапно обрушился на ошеломленного жильца.

– Может быть, в этом «может быть» кроется «может быть, и нет», – сказала Хоуп.

– Кто знает, – ответил Фрэнсис и легонько поцеловал ее в губы.

Она притянула его к себе, и поцелуй стал более основательным.

– И как ты здесь оказалась? – немного погодя спросил Фрэнсис. – Я еще не пришел в себя от нашей прошлой встречи.

– А что так долго? – удивилась Хоуп. – Жалеешь, что не переспал со мной?

– Да, жалею, – признался Фрэнсис. – А если переспал бы, то жалел бы еще больше; а еще я жалею, что вообще до этого дошло.

– Ты большой специалист в сожалении.

– В том, что касается тебя, – да.

Чувствуя прикосновения ее рук к своему телу, Фрэнсис представил, что понимает странное спокойствие, которое испытал перепуганный олень, когда Хоуп к нему притронулась. Откуда у нее такой тактильный талант и по какому праву она им пользуется?

– А на воскресных курсах тебя не учили непривязанности?

– Меня предупреждали, что бывают исключения – например, со всем тем, что мне нравится или не нравится. А с тем, к чему я равнодушен, нет никаких проблем.

– Равнодушие – это не безразличие, – заметила Хоуп.

– Да-да, об этом нам тоже на курсах говорили, – сказал Фрэнсис, – только не надо притворяться, что ты хочешь моей непривязанности. Хотя, может, и захочешь, как только я к тебе привяжусь? Или ты бродячий гуру Абсолютного парадокса?

– Совершенно верно, – заявила Хоуп. – Я – парадоксальная дакини. Вжжжух! – выдохнула она, будто супергерой, прибывающий на место неминуемой катастрофы.

– Разумеется, – устало кивнул Фрэнсис. – А нам пора возвращаться, уже поздновато для долгих прогулок. – Он начал пробираться по палой листве, между сломанных веток. – Нет, правда, как ты здесь оказалась?

– Я хотела послать тебе мейл, но Джордж с Эммой объяснили, что у тебя здесь нет интернета, поэтому нарисовали мне карту.

– Ты приехала в гости к Джорджу с Эммой? – спросил Фрэнсис, обрадовавшись и встревожившись одновременно.

В последние шесть недель Хоуп представлялась ему смутными терзаниями на далеком континенте, но сейчас, если все пойдет совсем худо, она может оказаться в его постели. Нет, нет, нет, ни за что, этого не произойдет, уверял он себя, удивленный тем, с какой силой приходится жать на тормоза.

– Да, за завтраком они упомянули о тебе, и мы все изумились такому совпадению. Ну, можно назвать это счастливой случайностью, или синхронистичностью, или…

– Нет, такое стоит дороже, – прервал ее Фрэнсис. – Я летаю экономклассом, с совпадениями.

– А как же судьба?

– Ха, это только для пилотов.

– Но хоть какие-то твои чувства путешествуют бизнес-классом? – не унималась Хоуп.

– Возможно, но, возможно, я им не верю, – сказал Фрэнсис. – Возможно, из вредности.

– А, значит, мы продолжаем разбираться? Замечательно!

Оба надолго умолкли.

– Чертополох разросся, – заметил Фрэнсис-натуралист, пробираясь между жухлыми бурыми стеблями с поникшими головками.

– Да, – с напускным воодушевлением согласилась Хоуп.

– А почему родители назвали тебя Хоуп?[47] – спросил Фрэнсис, теребя в кармане куртки ключи от дома и пытаясь разговорами успокоить участившийся пульс.

– У них, видно, надежды не было, поэтому они передали проблему мне, – ответила она. – Поэтому я и прилетела в Европу и теперь стараюсь как можно медленнее добраться до матери. К Рождеству. Она живет в белокаменном замке на утесе в Португалии. Великолепное место, жаль только, что владелица – редкая сволочь. Из-за нее я и решила никогда не заводить детей.

– А, понятно, – пробормотал Фрэнсис, пытаясь сосредоточиться; вообще-то, нужно потребовать, чтобы Хоуп вернулась в Хоуорт-Парк и больше никогда здесь не появлялась. – Хочешь чаю?

– С удовольствием, – ответила Хоуп.

Фрэнсис снова вспомнил муравьев-древоточцев. Очевидно, Хоуп завладела его речевым центром и заставляет его произносить совсем не то, что он хочет сказать. С этим надо бороться.

– Ого, это то, что я думаю? – спросила Хоуп, скидывая ботинки и швыряя дубленку на диван.

– Да, если ты думаешь, что это галлюциногенные грибы, – ответил Фрэнсис.

– Давай прямо сейчас их попробуем?

– Не самая удачная мысль. – Фрэнсис сдвинул каминный экран и подбросил дров в огонь. – Но я приготовил пакетик для Джорджа и Эммы, так что вот его и заберешь. Я сейчас принесу, а заодно заварю чай.

– Здесь так уютно. – Хоуп уселась боком в кресло и вытянула ноги к разгоревшемуся огню.

Фрэнсис ушел на кухню, налил воды в старенький эмалированный чайник с толстым носиком и свистком, очень умиливший Оливию в ее первый приезд. Фрэнсис поставил чайник на плиту и зажег газ, гордясь тем, что его вежливые, но прохладные ответы свидетельствуют об определенных успехах в борьбе с Cordyceps Californica, который пытался завладеть его телом и разумом. Он поставил на поднос заварочный чайник с пакетиком чая и две кружки. Сейчас самое время начать дружелюбную, но решительную деэскалацию их напряженных и потенциально разрушительных отношений. Да, они поцеловались, но не поцеловать Хоуп выглядело бы враждебно. А внутренний мятеж, вызванный ее прикосновением, Фрэнсис успешно сдерживал строгим полицейским контролем, хотя ему и было трудно встать на сторону дубинок, щитов и слезоточивого газа, но любая другая сторона была бы вандализмом. Он любил Оливию и ее родных и готовился любить своего ребенка. В данном случае настоящему мужчине следовало отказаться от демонстрации мужской силы.

Он забрал из кладовой пакетик с галлюциногенными грибами для Хоуп, и тут тихонько засвистел чайник. Фрэнсис метнулся на кухню, чтобы свисток не успел вывести самую резкую ноту, залил заварочный чайник кипятком, положил пакетик капсул рядом с молочником, взял поднос и решительно вернулся в гостиную.

– О господи, – вздохнул он, стоя в дверях. – Оденься, пожалуйста.

– Зачем? – удивилась Хоуп. – Ты же меня видел нагишом.

– Для разнообразия приятно поговорить с тобой, когда ты одета, – заметил Фрэнсис. – А то я тебя только и вижу что нагишом. Ну, если не считать браслета.

– Я его никогда не снимаю.

– Похвально, – сказал Фрэнсис. – Не мешало бы выработать такое же отношение к нижнему белью.

– Браслет мне подарил мой единственный любимый человек. – Хоуп уселась поудобнее и подтянула колени к груди.

– А что с ним случилось? – Он бережно опустил поднос на стол, стараясь не смотреть на нее. – Обморозился, катаясь на сноуборде в чем мать родила?

– Он утонул, – ответила Хоуп.

– А… ох, мои соболезнования… – Фрэнсису начинало казаться, что его нарочно ставят в неловкое положение.

– Поэтому я и гоняюсь за тобой как дурочка, – сказала Хоуп. – Вот уже четыре года, как я словно бы онемела… до тех пор, пока тебя не встретила.

– Вот только не надо…

– Чего не надо? Правды?

– Нет, не надо это на меня вешать.

– Я тебе не нравлюсь?

– Да ну тебя! Ты же знаешь, что нравишься. Поэтому тебе лучше уйти. Нечего сидеть тут голышом и напрашиваться на комплименты. – Фрэнсис швырнул пакетик с капсулами на диван. – Я сейчас пойду наверх и подожду, пока за тобой не захлопнется дверь. – Он наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Увидимся на вечеринке у Хантера, – сказала Хоуп.

– Боже мой, ты и там будешь? – ахнул Фрэнсис.

– Обещаю вести себя примерно.

Фрэнсис с отчаянием посмотрел на нее, отвернулся и вышел из гостиной.

20

В своих апартаментах на Сент-Джеймс-Плейс Хантер глядел в окно и со смутной тоской вспоминал, как ходил в школу из родительской квартиры на Маунт-стрит, через Конститьюшн-Хилл, видневшийся за безлистыми кронами лип, по залитым дождем тропинкам которого сновали офисные работники, бродяги, чиновники, туристы и, наверное, ученики Вестминстерской школы, торопившиеся на утреннюю службу в аббатстве, или на урок химии, или на собеседование с директором, грозящее исключением, – сам Хантер за свою бурную юность трижды побывал на таких. Про Вестминстерское аббатство он давно не вспоминал, хотя пять лет подряд ходил туда шесть раз в неделю. Правда, он хорошо помнил люстры, подвешенные на шнуры, почти невидимые в сумраке утренней службы. Люстры напоминали хрустальные бомбы, нацеленные на паству и обещающие взрыв света, если им удастся завершить свой полет к каменному полу в нескольких футах от кончиков сверкающих овалов. Хантер прятал в молитвеннике несделанные домашние задания и, притворяясь, что поет гимн, разбирался с переводом на латынь или с уравнениями по физике.

Иногда он шел по Квинс-уок, вдоль восточной ограды Грин-парка, и разглядывал особняки с садами, выходящими на дорогу, думая, что это самое элитное лондонское жилье. А сейчас он оказался по другую сторону стены, в пентхаусе на верхних этажах, а чуть позже в Спенсер-Хаусе, откуда тоже открывается вид на парк, он проведет роскошный прием в честь основания компании. И все же, невзирая на то что он с лихвой удовлетворил свою юношескую жажду грандиозности, у него до сих пор не было чувства, что он достиг цели своего долгого путешествия. Наоборот, новая цель виднелась, хотя покамест нечетко, где-то в противоположном направлении, и путь к ней начинался со странным чувством смутной тоски. Частично Хантер тосковал по вожделению, которое заставило его перескочить через садовую ограду и превратиться из любопытного пешехода в разочарованного жильца. Он не брел на урок химии, но явно присутствовал на каком-то уроке истории: истории о том, как он представлял себе жизнь в те дни, когда привычно ходил через парк, и о смеси отвращения и нежности, питаемой к своему прошлому «я». В то время в нем бурлили подростковые бунтарские настроения, которые до сих пор не успокоились, хотя на будущий год Хантеру исполнится пятьдесят. Они начали закипать, когда ему было четырнадцать, а в пятнадцать он потребовал, чтобы родители отправили его в интернат при Вестминстерской школе, потому что не собирался и дальше терпеть их дебильную компанию и их бесконечные расспросы. Правда, он частенько забегал домой, никем не замеченный, между четырьмя и семью часами дня, чтобы взять еду из холодильника, стащить выпивку, деньги и валиум из материнской аптечки. Из его спальни в Басби-Хаусе можно было выйти на крышу, будто на веранду, и любоваться оттуда зданиями Парламента и Биг-Беном – такой же вид, лишь чуть отдаленнее, открывался с веранды его пентхауса и сейчас. В жаркие дни летнего семестра Хантер уединялся у себя в «кабинете», якобы готовясь к выпускным экзаменам, расстилал на крыше одеяло и курил косячки, следя, как стрелки самых знаменитых в мире часов дробно отмеряют потраченное впустую время. В Вестминстерской школе поощрялось напускное лентяйничанье (хотя это не отменяло необходимости готовить домашние задания в срок, проистекавшей из столкновения между индивидуальной ленью и повсеместно презираемой властью). В действительности культ лентяйничанья сопровождался периодами тайного усердия, чтобы не вылететь из одной из лучших школ в стране, ученики которой поступали в лучшие университеты мира. Иногда воспитательница выглядывала из окна комнаты и спрашивала, не курит ли Хантер, будто не замечая табачного и марихуанного дыма, витающего над парламентским округом.

– Нет, что вы, – отвечал Хантер, с трудом скрывая раздражение, вызванное непрошеным вмешательством в изучение роршаховских облаков через панорамные «рэй-бэны».

Веранда на крыше также служила пожарным выходом Басби-Хауса, поскольку граничила с высокой покатой крышей Черч-Хауса. Железная лестница вела к площадке на самом верху, с трех сторон огражденной ржавыми перилами. Хантер обнаружил, что если закинуть ноги за нижний прут ограждения, то можно отклониться назад, к скату крыши, под углом шестьдесят градусов, зацепившись лишь носками черных кожаных ботинок. В этом положении, зависнув над гладкой сланцевой черепицей крутого ската крыши, на спор надо было полностью выкурить косячок афганской чернухи, памятуя о том, что если утратить упор, то ничто не остановит стремительный полет вниз головой с высоты сотни футов на Грейт-Колледж-стрит. Хантеру понравилась эта идея, и он пригласил на крышу свою банду умных и рисковых друзей. Продемонстрировав головокружительный трюк, Хантер выпрямился, ухватился за ржавые перила и снова вылез на веранду.

– Ну, кто следующий? – спросил он, показывая еще один косячок.

К его безмерному удивлению, желающих не нашлось. Он словно бы пересек незримую границу, отделяющую показную смелость от чего-то неприемлемо жуткого, лежавшего за пределами представлений о неуязвимости этих самозваных удальцов, готовых без прав на бешеной скорости гонять на машине, сигать с утесов в море, не проверяя глубины, или горстями глотать таблетки, купленные у незнакомцев на рок-фестивалях.

«И где были мои внутренние тормоза?» – размышлял Хантер, отпивая кофе из широкой чашки тонкого фарфора и глядя на унылый зимний пейзаж. Люси еще не проснулась. Несомненно, странная тоска нахлынула не только потому, что в лондонские апартаменты он наезжал редко и считал их чем-то вроде судейского кресла между его бывшим домом и его бывшей школой, между собой прошлым и собой настоящим, но еще и потому, что теперь он жил с недугом Люси, что заставило его сдерживать свою мегаломанию и впервые с юношеских лет серьезно задуматься об умеренном образе жизни. Поначалу ему просто казалось бестактным нюхать кокаин в присутствии женщины, избегающей углеводов. Люси и так висела вниз головой на крутом скате незаслуженного несчастья, и Хантеру хотелось не вручить ей косячок, а, наоборот, спасти ее, уберечь от опасности. Он до сих пор так и не разобрался, откуда в нем эта безудержная страсть к риску. Долгое время он считал, что бесшабашное поведение на крыше было первым признаком его способности, тогда еще не сконцентрировавшейся на достойной цели, к ведению той самой дерзкой инвестиционной политики, которая и превратила его в миллиардера, в главу фонда «Мидас». Клиенты говорили ему, что название фонда «странное» или даже «неподходящее», потому что царю Мидасу было совсем не до смеха, ведь вся его еда и любимая дочь превратились в презренный металл; Хантер с большим трудом сдерживался, чтобы не заявить, что греческие мифы он знал наизусть к восьми годам, и просто отвечал, что берет «проклятье Мидаса» на себя, зато все средства клиентов превратит в золото. В некотором роде он действительно взял проклятье Мидаса на себя. Любовь к деньгам и власти стала заменой настоящей любви, однако Люси открыла для него новую дорогу.

Звонок мобильника был выключен, но Хантер увидел, как на экране высветилось имя «Джейд».

– Привет, – сказал Хантер.

– Эй, Хантер, – откликнулась Джейд, удивленно и обрадованно, как обычно, когда разговаривала с ним. – Прости, что звоню так рано. Тут люди кардинала Лагерфельда требуют, чтобы его тоже пригласили на сегодняшний прием. Я писала тебе на прошлой неделе, но ты не ответил.

– Интересно, родители назвали его Кардиналом, как родители Эллингтона назвали сына Дюком, или он сам себя назвал Кардиналом, как Принс назвал себя Принцем? – спросил Хантер.

– Нет, – ответила Джейд, смеясь чуть громче, чем нужно. – Это настоящий кардинал, тот, который принимал участие в сделке «Святая глава».

– А по-моему, там был какой-то аббат, он еще в «Яркое солнце» приезжал.

– Отец Гвидо. Да, он тоже в этом участвовал, но кардинал привел команду юристов.

– Ох, эти юристы мне весь мозг вынесли, – вздохнул Хантер. – Чуть не сорвали сделку. А Гвидо будет на приеме?

– Да, конечно, – подтвердила Джейд. – Он просто вне себя от радости. Прибывает поездом. Или на осле, или пешком, или на коленях, точно не знаю, но из Ассизи он выехал неделю назад.

– Ладно, давай пригласим этого кардинала Эллингтона, а то Гвидо будет неловко. Я Гвидо просто обожаю, и Люси тоже.

– Ей понравился иммунотерапевт, доктор Сифорд?

– Да, – ответил Хантер. – И очень кстати все совпало с темой ее исследований в «ЭпиФьючерс» по фитоиммунитету и естественным защитным свойствам растений.

– Отлично! – воскликнула Джейд, выказывая большее восхищение борьбой с недугом, чем Хантер или даже сама Люси. – Всегда надо работать совместно с организмом, а не против него.

– Да, конечно, – согласился Хантер, – если не принимать в расчет ампутацию, антибиотики, пересадку органов, антивирусные препараты…

– Ой, тут я, наверное, поторопилась, – смутилась Джейд.

– Ладно, пока Люси еще не проснулась, я, пожалуй, испробую одну из программ «Святой главы», – сказал Хантер. – А то все как-то недосуг. Я был слишком занят «Релаксацией» и «Сосредоточенностью», хочется чего-нибудь мистического. Заодно и проверим, не облапошил ли нас кардинал Эллингтон.

– Ну, приятных развлечений, – сказала Джейд вкрадчиво, на всякий случай, чтобы Хантер не забывал, что она всегда готова ему услужить.

– Безусловно, нам надо поддержать Люси, – сказал Мартин, – но эта «Гениальная мысль»…

– Знаю, дорогой, – ответила Лиззи. – С другой стороны, это, вероятно, эффект плацебо.

– Да, конечно, там много всяких эффектов. Мы уже много лет как воздействуем электричеством на мозг. Мне даже приходилось за этим наблюдать. Медленно, но верно мы отдаем себя во власть технологий с тех самых пор, как ударили врага камнем, а не кулаком. Отдаемся легковерно и сладострастно…

– А вдруг оно действительно работает? – спросила Лиззи. – Может быть, на самом деле существуют такие конфигурации мозговых волн, которые вызывают нужные эмоции?

– Вот это меня и пугает, – вздохнул Мартин. – И без того существует множество способов приравнять удовольствие к благоденствию.

– Ты чересчур консервативен. – Лиззи ободряюще похлопала Мартина по плечу.

Он встал из-за стола, и оба убрали остатки завтрака и сложили грязную посуду в раковину.

– По-моему, вчера Фрэнсис был какой-то странный, – заметил Мартин.

– Наверное, загляделся в бездну отцовства, – предположила Лиззи.

– Возможно. Какая-то бездна в нем угадывалась.

Лиззи сочувственно, но твердо посмотрела на Мартина, давая понять, что ей это тоже ясно, но что без веских оснований об этом не следует думать.

– Мне очень понравился Хантер, – сказала она – Я и не знала, что он тоже консультируется с психоаналитиками.

– Да, – кивнул Мартин, – мне он тоже об этом упоминал.

За ужином, беседуя с Хантером и Фрэнсисом, Мартин, по выражению Лиззи, «оседлал своего конька»: тот факт, что многие отказываются считать психотерапию действенным методом лечения самых серьезных психических заболеваний и утверждают, что она оперирует фантазиями и вымыслом, а не настоящими инструментами научных исследований: картированием головного мозга и биохимией.

– Фантазии и вымысел эмоциональных состояний, – объяснял Мартин Хантеру, – символического языка, психологической адаптации и культурного контекста…

– Минуточку! – притворно возразил Хантер. – О культуре можно говорить, только если распылить ее на атомы мемов, чтобы придать ее частицам особую значимость, вот как генам.

– Да-да, мемы – величайшее изобретение человечества после пороха, – сказал Мартин. – Заявлению, что эмоции и психологическую адаптацию необходимо искоренить из науки, а если и сохранить, то только в самых захолустных провинциях Поднебесной, подальше от столицы, адронного коллайдера в ЦЕРНе, самое место в какой-нибудь сатире Джонатана Свифта, но, к сожалению, написать ее он больше не сможет.

– Достойное замечание, – изрек Хантер, достойный гость. – Наука – часть человеческой природы, а не наоборот. У нее своя деспотическая социология финансирования, экспертных оценок, публикаций и прибылей, и она обладает всем тем эмоциональным спектром соперничества, подчинения, интуиции, беспокойства и щедрости, который присутствует в любом другом поле деятельности.

– В начале моей карьеры, – сказал Мартин, – я проводил много времени в психиатрических клиниках, где к моему подходу не питали особых симпатий. Один из пациентов, госпитализацию которого раз за разом возобновляли в соответствии с Законом о психическом здоровье, принятом в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году, пожаловался, что ему, как Христу, вбивают гвозди в ступни, не в ладони, а в ступни. Лечащий врач терпеливо – он не был жестоким человеком, просто воспринимал все слишком прямолинейно – объяснил, что это доказательство продолжающихся галлюцинаций и, следовательно, содержание пациента в лечебнице вполне оправданно. Пациент обернулся ко мне, зная, что меня интересует ход мыслительных процессов, и сказал: «Некоторые врачи, очевидно, не знакомы с понятием метафоры».

– Это и смешно, и очень трагично, – сказал Хантер.

– По большей части трагично, – вздохнул Мартин.

– Вы – последователь Рональда Лэйнга?

– Безоговорочно следовать Лэйнгу очень трудно, – сказал Мартин. – Он ведь был горьким пьяницей, но не без всплесков гениальности, особенно при анализе динамики отношений в семьях шизофреников. Его рискованные и зачастую некорректные опыты необходимо рассматривать в контексте той эпохи, когда принудительная госпитализация, седативная терапия и варварское обращение считались единственными действенными методами лечения.

Мартин надеялся, что Фрэнсис примет участие в обсуждении; Фрэнсис понимающе кивал и вроде бы внимательно слушал, но именно тогда Мартин заметил в его поведении что-то непривычно отстраненное и неестественное.

– Ты, наверное, будешь счастлив повидаться с Люси, – заявила Лесли. – Ей наверняка добавило привлекательности то, что она подцепила миллиардера.

– Если верить моей сестре, они с Хантером очень счастливы, – сказал Чарли.

– Ну, моя сестра соврала бы мне, лишь бы меня помучить, – возразила Лесли.

– Знаю, – кивнул Чарли, напомнив себе, что вместо тщетных попыток понять Лесли гораздо легче разорвать с ней отношения. – Но меня вполне устраивает моя сестра, мой верный союзник во всем.

– Вообще-то, меня больше волнует не счастье Люси, а твои фантазии о том, как ты будешь с ней счастлив.

– Знаешь, я не настолько ошалел, чтобы возбуждаться при мысли о женщине, довольной своей жизнью и своим избранником, – сказал Чарли, радуясь, что не пристегнут к детектору лжи.

– Это потому, что вас всех досконально пропсихоанализировали, – вздохнула Лесли. – Ой, извини. Ты же знаешь, что я из-за этого становлюсь совершенно иррациональной, ведь я так тебя люблю!

– Разумеется, – устало ответил Чарли. – Но давай попробуем получить удовольствие от сегодняшнего приема.

– Все, молчу, молчу. – Лесли правой рукой закрыла рот на воображаемый замок и выбросила воображаемый ключ куда подальше.

Мир – информация, а жизнь – собрание информации, которая позволяет ей расти, реплицироваться и достигать определенного уровня интерактивной чувствительности к своему окружению; все это было яснее ясного, во всяком случае, для Джона Макдональда. Очевидно, что человеку суждено создавать машины, которые будут гораздо разумнее гомо сапиенс. Эти машины и станут трехмерными принтерами будущего, в свою очередь создавая любые необходимые человечеству машины путем осознанной перестановки атомов, которые, как известно, существуют в неограниченном количестве. Человечество освободится от постоянных тревог о доступности ресурсов, терзающих всех тех, кто, в отличие от Джона, не обладает способностями к предвидению и скрупулезному научному подходу. На начальных стадиях побега с планеты Ограниченных ресурсов, которую Джон предпочитал называл планетой Паникеров, информация, накапливаемая с помощью «Гениальной мысли», будет представлять определенную ценность, но лишь до тех пор, пока романтики не избавятся от привязанности к биологическому субстрату, порожденному эволюцией, к мозгу, который вот уже сто тысяч лет не изменил формата «три фунта, пятнадцать миллиардов нервных клеток», хотя за этот период церебрального застоя познание совершило невероятный прорыв. Несмотря на все доказательства того, что способности разума не заложены исключительно в структуре мозга и что рассудок может эволюционировать, не изменяя физической основы своего существования, у Джона были обширные планы по усовершенствованию этого устаревшего двигателя и превращению его в нечто куда более мощное и эффективное, однако же не идущее вразрез с интересами человечества, насколько их можно вообразить на этой стадии величайшего усовершенствования за всю историю Вселенной.

Как ни огорчительно, но приходилось признать, что для такого усовершенствования требовалось очень много денег, а значит, необходимо было более тесное сотрудничество с «Дигитас», чего Джону не очень хотелось, но, если все пойдет по плану, на сегодняшнем приеме он добьется всего, что наметил.

Отец Гвидо не удержался и, потянувшись к прикроватной тумбочке, в очередной раз нажал кнопку пульта дистанционного управления, чтобы опустить и снова поднять сиренево-коричневые жалюзи гостиничного номера, с раскаянием сознавая, что это не самое подобающее занятие для францисканского аббата. Однако же это занятие вызывало в нем не только радость ребенка, заполучившего новую игрушку, поскольку подъем жалюзи в его воображении странным образом связывался с чудесной силой Господа нашего, воскресившего Лазаря из мертвых, хотя, как укоризненно напомнил себе отец Гвидо, Христос воскрешал Лазаря не трижды, а единожды, да и то не сразу. Гвидо положил пульт на место и поклялся не прикасаться к нему до сумерек, которые в это время года наступали быстро и смягчали его суровый отказ обещанием почти немедленного удовольствия.

Кардинал Лагерфельд остановился в гостевых апартаментах роскошной резиденции апостольского нунция с видом на Уимблдон-Коммон. Отцу Гвидо сняли номер в гостинице «Хоспиталити-инн» за углом, с видом на гостиничную парковку. Поездка в Англию была в некоторой степени траурной. Несколько недель тому назад, в конце ноября, когда резко похолодало, блаженный фра Доменико скончался. Манфреди нашел его с «лучезарной улыбкой» на лице, в хижине, где он провел тридцать лет в суровом молчании. Кардинал Лагерфельд должен был отслужить торжественную благодарственную мессу в частной часовне на территории резиденции апостольского нунция, а потом такую же торжественную мессу в Бромптонском оратории, где широкой публике предстояло услышать еще и проповедь, дабы паства утешилась, что мозг величайшего мистика современности был своевременно отсканирован и теперь фра Доменико станет внимать молитвам грешников не только на небесах, как обычно, но будет доступен и в виде «Святой главы», способной, как утверждалось, погрузить владельца в глубочайший мистический транс, стимулируя соответствующие центры мозга нейровизуализацией блаженного фра Доменико. Первая сотня шлемов «Святая глава» с автографом его высокопреосвященства поступит в продажу сразу же после мессы, а затем отец Гвидо с кардиналом немедленно отправятся к синьору Стерлингу, на прием в честь открытия компании «Гениальная мысль» в палаццо Спенсер, принадлежащее семейству очаровательной принцессы Дианы, женщины столь же прекрасной, сколь и добродетельной. Какой изумительный день! Пора было идти в резиденцию, но сначала, решил отец Гвидо, беря в руки пульт управления, надо сделать еще одно важное дело.

Раковые клетки есть у любого человека в любое время, как уяснила Люси на приеме иммунотерапевта доктора Сифорда. Иммунная система того, у кого выявили рак, просто-напросто не смогла эффективно справиться с этими клетками и остановить их злокачественный рост. Опухоль, сформировавшаяся в мозгу, генерировала химические вещества, подавляющие иммунную систему организма, и находила способы маскировать свое существование. Под воздействием опухоли Т-лимфоциты, солдаты иммунной системы, постепенно ослабевали, однако же опухоль не гомогенна, в ней присутствуют как раковые, так и другие клетки, иммунитет которых можно повысить.

Иммунотерапия в настоящее время считается самым многообещающим направлением современной онкологии. Она применяет коллаборационный, а не состязательный подход, что увеличивает шансы пациентов на благоприятный результат лечения. Там, где хирургу пришлось бы удалять опухоль целиком, чтобы избавиться от недуга, и предполагать, что он «выигрывает время», принимая во внимание риски операции, если удаляет 90 % опухоли, иммунная система всего-навсего должна быть эффективнее рака на 49–51 %, чтобы исцелить организм – исцелить самостоятельно, без радиационного выжигания, яда или хирургического вмешательства. Доктор Сифорд любезно согласился включить Люси в свое клиническое исследование, начинавшееся в январе. Ему удалось раздобыть некоторое количество очень дорогого ипилимумаба. Исследования рака мозга страдали от недостатка финансирования, потому что крупные фармацевтические компании отказывались принимать в них участие из-за сравнительного малого числа пациентов. Как объяснил один из ассистентов доктора Сифорда, пациенты, перенесшие другие онкологические заболевания – например, рак груди, рак простаты или рак прямой кишки, – с готовностью принимают участие в сборе средств на исследовательские нужды, а вот тех, кто выжил после рака мозга, не так уж и много, да и тех вряд ли удобно использовать для рекламной кампании.

– А вот я готова, – с вызовом сказала Люси.

Ассистент попытался замять свою бестактность, упомянув, что обычно имеет дело с глиобластомами и что у Люси перспективы гораздо лучше, но она все равно очень расстроилась, и на приеме ее правую ногу свела судорога.

За прошедший год шок первоначального диагноза несколько развеялся, но Люси все равно казалось, что она, тридцатипятилетняя женщина, выпадает из общепринятых поведенческих норм. Подростковые страхи и волнения, которыми она терзалась в юности, давно остались позади, а до болей, усталости, артрита и ограниченных возможностей искупить жизненные разочарования – завуалированных милостей старости, способных вызвать у человека желание поскорее встретить смерть, – было еще далеко. Известие о своем диагнозе она получила в то время, когда у нее вообще не возникало ни малейшего намерения «со всем покончить».

И все же, хотя она должна была стать участницей клинического иммунотерапевтического исследования как раз тогда, когда ее лучшая подруга должна была стать матерью, Люси чувствовала, что ей необыкновенно повезло, поскольку ее окружал океан любви. Ободряло и то, что сейчас онкология стояла на пороге революционных преобразований, а не просто пыталась хоть немного улучшить старые методы борьбы с «царем всех болезней», как назвал рак знаменитый американский онколог Сиддхарта Мукерджи[48]. Независимо от того, свершится ли революция в онкологии или нет, Люси следовало, как часто повторял Фрэнсис, отринуть и соблазны чрезмерного оптимизма, и страхи, и смирение с неведомым. Как ни странно, именно этим она сейчас и занималась, глядя из апартаментов Хантера на сумеречный парк, и на удивление спокойно воспринимала и свой недуг, и то, что она вообще была жива.

Сол и Крисси Прокош сидели в баре отеля «Дьюкс»; Крисси сказала, что «Нью-Йорк таймс» назвала этот бар одним из лучших в мире.

– Привыкай к лучшему в мире, детка. – Сол чокнулся запотевшим бокалом чудесного мартини с бокалом мутно-желтой «маргариты» Крисси и сгреб горсть орешков из серебряного блюдца на элегантном столике.

– Это любимый бар Йена Флеминга, – сказала Крисси.

– А это его любимый коктейль. – Сол сделал большой глоток. – Ух ты, отличный мартини!

– А почему я должна привыкать к лучшему в мире? – с лукавым вызовом спросила Крисси.

– Потому что у меня большие планы. – Сол опустошил бокал, притворно содрогнулся и попросил официанта: – Повторите, пожалуйста.

– Планы? – Крисси подалась вперед. – Ты же говорил, что хочешь дождаться завершения контракта, чтобы ускользнуть из цепких лап кровожадных юристов Хантера.

– Я тут кое-что прощупал и подготовил почву, так что, когда придет время решительных действий, им будет не к чему подкопаться.

Крисси подняла бокал:

– За это надо выпить.

Она откинулась на спинку темно-синего кресла и одарила мужа восхищенной улыбкой с примесью коварства, напоминая ему, что в такой завидной позиции он оказался лишь благодаря ее настояниям вести себя по-мужски.

– И каково же заниматься сексом с беременной? – поинтересовалась Хоуп, изумленная резными сводами Пальмового зала Спенсер-Хауса; ее обостренному зрительному восприятию они напоминали выгнутые соты, словно бы сочащиеся золотом.

– Весьма реалистично, – ответил Фрэнсис. – Спасибо, что спросила, мне вот прямо сразу стало легче.

– А если бы мы с тобой занялись сексом, то это было бы виртуально? – не унималась Хоуп, легонько коснувшись ногой его ноги, что тут же разрушило все защитные механизмы Фрэнсиса.

– Безусловно, – ответил он. – Как только разработчики «Гениальной мысли» закончат «Сосредоточенность» и «Релаксацию» и приступят к «Флирту», то станут умолять нас сделать скан.

– Ах, как романтично! – Хоуп отодвинулась.

– Возвращаясь к твоему первому вопросу о сексе с беременной, особенно с той, которая забеременела от тебя, хотя, конечно, опыт у меня небольшой, – сказал Фрэнсис, отчаянно скрывая разочарование, вызванное прерванным эротическим контактом, – но, по-моему, это как если бы художник смотрел на картину, которая больше ему не принадлежит, висящую в доме, который ему никогда не принадлежал, на почетном месте, над камином – одновременно и желанную, и утраченную. В этом есть и интимная близость, и узурпация. Некоторые женщины испытывают постнатальную депрессию, а некоторые мужчины – пренатальную депрессию.

– Хорошо, что я здесь и могу тебя развлечь, – сказала Хоуп, возобновляя контакт.

– Да, – кивнул преступно обрадованный Фрэнсис. – По-моему, мы перебрали грибов, но эти золотые пальмы просто великолепны.

– И потолок прекрасен.

– Да-да. Ну, пора двигать.

– Бедрами или языками? – уточнила Хоуп.

– Нет, это невозможно! – вздохнул Фрэнсис.

– Кто это? – спросила Хоуп, зачарованная ярким контрастом багровой физиономии, седых волос и льдисто-голубых глаз какого-то типа, схватившего бокал шампанского с подноса проходящего официанта. – Он похож на неонового человечка, который проглотил французский флаг.

– Точно подмечено, – сказал Фрэнсис. – Хотя Оливия назвала бы его не tricolore[49], a bêtenoire[50]. Это Уильям Мурхед…

– А, тот самый…

– Он недавно распрощался с Риадским университетом.

– И поэтому он такой несчастный?

– Его с позором изгнали за то, что он плеснул в лимонад виски из своей фляжки, а потом начал приставать к жене одного из профессоров. Для него это типичное поведение, но это заметил заместитель начальника полиции нравов, а профессорская супруга оказалась ярой салафисткой, презирающей спиртное и обожающей мужа, вице-канцлера. Мурхеду ужасно повезло, что его не отстегали плетьми и не бросили в тюрьму. Если верить ему самому, то все произошло из-за того, что он «забыл поменять SIM-карту в аэропорту».

– Хо-хо-хо, – сказала Хоуп.

– Хо-хо-хо, – сказал Фрэнсис. – Всю свою карьеру он играл на публику, изливая интеллектуальное презрение на все сферы человеческой деятельности, не поддающиеся научному методу исследования, однако же не применяя этого метода к самому методу, и отяготил науку «утерянной наследуемостью», сгенерированной генетическими догмами, а не доказательствами, «темной материей», сгенерированной необходимостью уравнять баланс энтропии, «множественными вселенными», опять же без намека на какие-либо доказательства, сгенерированными многомирной интерпретацией квантовой теории. Все было хорошо, когда эмпиризм заменил невежество, но теперь, когда математика узурпировала эмпиризм…

– Ах, ты такой интеллектуал! – вздохнула Хоуп, кладя ладонь на поясницу Фрэнсиса. – И это мне тоже очень в тебе нравится. Не забывай, что вот здесь свернулась спящая змея. – (Раскрытая ладонь скользнула к его крестцу.) – Проснувшись, она взовьется по позвоночнику, – продолжила она, проводя по спине Фрэнсиса, – поднимется к основанию черепа, и весь твой разум озарится сиянием. – (Пальцы с острыми ногтями взъерошили ему волосы, подбираясь к макушке.)

Фрэнсис закрыл глаза и почувствовал, как внутри его черепа, под внутричерепными небесными сводами, вспыхивают огни фейерверков, а затем ощутил, как пульсирующие разноцветные сполохи разлетаются во всех направлениях, не зная границ.

– Не надо… – пролепетал он, все еще смутно сознавая, что находится на приеме и что его окружают десятки гостей, включая Оливию, Люси, Мартина, Лиззи, Джорджа, Эмму, Хантера, Сола – список продолжался бесконечно, – которые могут заметить эту странную сцену и удивятся его экстатическому поведению. – Не надо…

– Извини. – Хоуп быстро убрала руку.

– Нет-нет, – сказал Фрэнсис, – не останавливайся.

Она с легким вздохом опустила руку ему на голову, взъерошила волосы пальцами, и сияние снова заполыхало в воображении Фрэнсиса и, возможно, везде.

Устроившись поудобнее на зеленой бархатной подушке золоченого кресла, Оливия заметила, что под пальмами, в дверном проеме, появился Билл Мурхед. Зал она видела во время экскурсии, устроенной Джейд для них с Люси, чтобы они прониклись роскошью места, выбранного для проведения приема: раззолоченное пространство с колоннами в виде пальм и веерами пальмовых крон на потолке, повторяющимися во внутренней раме золоченого зеркала над камином и в ножках диванов и кресел, созданных специально для зала. Архитектор, чьего имени Оливия не запомнила[51], вдохновлялся планами Иниго Джонса для королевской опочивальни. Пальмы были символом супружеской плодовитости. С плодовитостью у Оливии все было в порядке, а вот супружество не особо интересовало ни ее, ни Фрэнсиса. Правда, может, он забудется и сделает ей предложение, если, конечно, она сможет перебраться через порог.

Мурхед схватил шампанское с подноса проходящего официанта, осушил бокал с жадностью человека, недавно покинувшего страну сухого закона, и тут же потребовал новый. Очевидно, официант что-то сказал, потому что Мурхед негодующе уставился ему вслед.

– А, вот ты где!

– Привет, Люси. Я тут отдыхаю.

– Да уж, ты у нас труждающаяся и обремененная[52].

– Я теперь с куда бóльшим сочувствием отношусь к эпидемии лишнего веса, – сказала Оливия. – О, глянь, кто там, в Пальмовом зале, хлещет бесплатную выпивку!

– Господи, спаси и сохрани, неужто сэр Уильям Мурхед?! – воскликнула Люси, обмахиваясь воображаемым веером, как девица на выданье в какой-нибудь исторической экранизации Би-би-си.

– Да-да, тот самый джентльмен, коему выпали несказанные тяготы в его странствиях на Востоке, – подыграла Оливия подруге.

– Ага, – сказала Люси. – Он вот уже вторые сутки бомбардирует Хантера мейлами, умоляет пособить ему устроиться на работу в «Гугл». Жаждет стать представителем компании по освещению научно-технических проблем.

Люси с Оливией зашлись хохотом, как часто случалось за годы их дружбы.

– По-моему, Хантеру лучше не засылать его в Кремниевую долину, а учредить специальный приз имени сэра Уильяма Мурхеда за безосновательные наветы.

– Мурхед, должно быть, активный член общества, требующего остановить материковый дрейф, – сказала Люси. – И наверное, подвергает сомнению искренность раскаяния Галилея на суде.

– Как бы там ни было, – сказала Оливия, охваченная внезапным сочувствием, которое то и дело волнами накатывало на нее, будто подготавливая к неустанным заботам материнства, – мне его очень жаль. Под напыщенной важностью его гложет страх, это сразу заметно.

– Не поддавайся жалости, – наставительно изрекла Люси.

– Ох, извини, видно, это вброс тестостерона в мои миндалины.

– Да-да, именно такое объяснение его бы устроило: под великодушие следует подвести целостное физическое основание, – сказала Люси. – Кстати, для проверки действенности этих самых гормонов великодушия… Угадай, кого я только что видела?

– Ну, гормонов у меня в крови хоть отбавляй. Кого?

– Хоуп.

– Что? Откуда она здесь? – спросила Оливия. – Она с Фрэнсисом?

– Нет. Она разговаривала с Хантером, а Фрэнсис просто стоял рядом, и, если честно, его больше интересовал потолок, чем отель «Калифорния».

– По-моему, он решил, что исключительная архитектура требует исключительной дозы галлюциногенных грибов. А что здесь делает Хоуп?

– Ну, она же приятельница Хантера, он ее пригласил…

– Понятно, – вздохнула Оливия, – наверное, это просто…

– Гормоны!

– Совершенно верно.

– Гормоны объясняют все, как гены, кварки и, в общем, все остальное, особенно РНК.

– А ты сейчас следуешь современным тенденциям, – сказала Оливия.

– Ладно, пусть тогда все объясняет все остальное, – сказала Люси. – Какая прекрасная мысль.

– А где ты их видела?

– Вон там, – указала Люси на Пальмовый зал.

– Почему ты так смотришь на этого официанта? – спросил Чарли. – Он что, бывший пациент лечебницы Бродмур?

– Нет, – с облегчением ответил Мартин, поскольку шутливый вопрос сына позволял сказать правду. – Он просто какой-то растерянный. Ты же знаешь, моя профессия заставляет меня постоянно интерпретировать все вокруг.

– Да, знаю, – кивнул Чарли. – Но ты научился это скрывать.

– Ты мне льстишь, – смеясь, ответил Мартин.

– Ты как конституционный монарх – у тебя есть твердые убеждения, но тебе не позволено о них распространяться.

– О да, мы с королевой смогли бы долго говорить на эту тему, если бы нам было позволено о ней упоминать, – вздохнул Мартин.

Фрэнсис услышал настойчивые призывы к тишине, предваряющие речи, и метнулся вверх по лестнице, невзирая на преследовавшие его советы остаться, дабы проникнуться рассуждениями Сола о «Гениальной мысли», которых Фрэнсис наслушался и в Биг-Суре, и в «Ярком солнце». Под воздействием грибов и скорпионов его совести[53] ему ужасно хотелось куда-нибудь спрятаться, даже если бы речей не было. Впрочем, хорошо, что они были, потому что теперь он мог уединиться в одном из опустевших залов, поскольку все остальные из вежливости внимали объяснениям Сола и Хантера о технологиях сознания.

На втором этаже несколько гостей задержались в роскошном зале, задрапированном алым шелком, под зелено-золотыми сводами потолка, который в другое время обязательно привлек бы внимание Фрэнсиса. Но сейчас возможность безудержного визуального распутства и любования каждым фрагментом резных панелей, картин, оконных стекол, дробно отражающих сияние люстр, и золотых змеек, оплетающих дверные ручки, меркла перед смятением чувств, которое гнало его вглубь особняка, подальше от людей. В конце концов он оказался в небольшой, богато убранной комнате. Старинную мебель, сработанную для особняка по особому заказу, отгораживали витые шнуры, на которых висели таблички, вежливо напоминающие посетителям не притрагиваться к предметам, но Фрэнсис углядел стул из тех, что доставили для гостей организаторы мероприятия, и уселся на него отдохнуть. У эркерного окна негромко переговаривалась парочка, а какой-то тип, усиленно делая вид, что привык находиться в такой роскошной обстановке, вглядывался в неоклассические украшения, будто оценивал их по просьбе взволнованного владельца, но нисколько не торопился изречь свое авторитетное заключение. К счастью, больше никого в комнате не было. Очевидно, она располагалась как раз над Пальмовым залом, где чуть раньше сидели они с Хоуп. Фрэнсиса ужасно огорчила безрассудная беседа с Хоуп, равно как и сопровождавшее ее безрассудное поведение, а также тот факт, что сам он невольно пристрастился к прикосновениям Хоуп. Они были наркотиком, доставлявшим особенные страдания. До встречи с ней Фрэнсиса ничто не терзало, и прикосновение Хоуп принесло ему какое-то внезапное облегчение, а потом вдруг нахлынули муки осознания того, что такое ее прикосновение и как уныло обходиться без него. Вообще-то, все было даже глубже, они с ней словно бы существовали как части единого организма, а не отдельно взятые индивидуумы, решившие вступить в какие-то отношения. Будучи экологом, он всегда утверждал, что жизнь возникает в мире процессов, а не предметов, но это касалось биологии, а не любви, поэтому его слегка ошарашило, что беспорядочно взаимосвязанная жизнь, которую он наблюдал в бинокль, анализировал в образцах почвы и страстно обсуждал, делая заметки о ходе возвращения дикой природы в Хоуорт, внезапно ворвалась в то, что он тайно считал своей личной сферой. Как выяснилось, это оказалось не личной сферой, а тропической экосистемой, не обладающей ни индивидуальным контролем, ни даже индивидуальным существованием. Нет-нет, такие мысли совершенно неприемлемы. Одно дело – обдуманно шинковать морковь, размышляя о магазине, где она куплена, о водителе грузовика, который ее доставил, о фермере, который ее вырастил, о детях фермера, о микроорганизмах в почве, о семенах, об истории растения, о дожде, об облаках, об испаряющихся океанах, о бесконечном распространении взаимозависимых причин и условий, но тот, кто осознает все это с помощью тренированной логики и рассеянного чувства сопричастности, ощущает себя совсем не так, как микроорганизм в почве другого процесса, в котором поглощаются и растворяются все его суждения и решения. Грибы не помогали, если смысл в том, чтобы сохранить хоть какой-то контроль, или помогали, если смысл заключался в том, чтобы понять, что лелеять эту иллюзию – пустая трата времени.

Ох черт, к нему устремился знаток, с педантичной улыбкой человека, всегда готового высвободить какой-нибудь шедевр из рук его невежественных и глупых владельцев.

– Кристофер Спандрал, – представился знаток.

Фрэнсис, не в силах вымолвить свое имя, уставился на него.

– Как вы знаете, – сказал знаток, бесцеремонно отметая общеизвестные исторические факты, – эта комната пострадала во время войны, но, не стану скрывать, мне больше нравится…

– Простите, – с трудом пролепетал Фрэнсис, – не сочтите за грубость, но мне хотелось бы побыть одному. Мне только что сообщили ошеломительную новость.

Знаток кивнул и слегка изогнул бровь, давая понять, что в свое время и сам был не чужд эмоциональных всплесков, но давным-давно растоптал эту плюющуюся кобру, однако же ничуть не удивлен, что она по-прежнему раздувает свой капюшон в жизнях простых смертных. Он выскользнул из комнаты, которая перестала его интересовать; парочка, шептавшаяся у округло выпяченного окна, тоже решила удалиться, и Фрэнсис неожиданно остался в одиночестве. Он закрыл глаза, чтобы усилить уединение, но вместо желанных темноты и покоя под веками вспыхнуло яркое мельтешение, как на экране. Он словно бы несся через некий клин пространства к вечно удаляющейся точке конвергенции, пролетая сквозь сонм напряженных, но неразборчивых кадров, вырезанных в монтажной лаборатории, сквозь скрытую рекламу несуществующих товаров, которых было невозможно желать.

– К черту все это, – сказал Фрэнсис, открыв глаза, но так и не избавившись от беспокойства.

А беспокоиться было о чем. Как выяснилось, Хоуп собиралась в Португалию, к матери, чтобы убедить ее завещать все свое внушительное состояние организации «Только не в нашу смену» – консорциуму богатых защитников окружающей среды, скупавших тысячи квадратных миль Амазонии, чтобы сохранить первозданные джунгли и населяющие их племена. Хоуп хотела, чтобы Фрэнсис принял участие в управлении организацией. Она хотела, чтобы они вместе отправились в Восточный Эквадор, где находился один из филиалов, потому что Эквадор был первым в мире государством, включившим в свою Конституцию охрану прав природы. Фрэнсис жаждал поехать с Хоуп, заняться с ней любовью на экваторе, в водоворотах инфохимикатов, под знойным гнетом целого мира. Она говорила, что его жизнь станет богаче, что ему не придется никого обманывать, что она не украдет, а разделит его с другими, но, в конце концов, он ведь даже не знал, правда ли то, что она рассказала ему о своем браслете. Он метался между паранойей и обожанием, между этими двумя крайними формами доверчивости, так и не находя ничего, чему можно было бы поверить. На самом обыденном уровне он совершенно не представлял, как одновременно управлять некоммерческой организацией в Амазонии и растить ребенка в суссекском домике в лесу.

– А, вот ты где!

– Привет. Да, привет. Извини, я переусердствовал с грибами.

– Понятно, – сказала Оливия. – Ты поэтому здесь прячешься?

– Ага. Внизу слишком многолюдно. Хорошо, что ты пришла. Извини.

– С тобой все в порядке?

– По большому счету – да, как только усвоятся излишки псилоцибина.

– И это все? Потому что Джордж с Эммой говорят, будто Хоуп Шварц собирается тебя умыкнуть и увезти в Амазонию, чтобы ты там работал над каким-то проектом…

– Нет-нет… то есть да, есть такой проект, в Амазонии, Хантер в нем тоже участвует, и Хоуп, и еще всякие богатеи…

– А ты что там будешь делать?

– Заниматься технологиями, – храбро признался Фрэнсис. – Все участки, принадлежащие организации, патрулируются беспилотниками, которые оборудованы сенсорами для отслеживания загрязнения окружающей среды, незаконной добычи золота, лесных пожаров и так далее.

– Гм, – сказала Оливия. – И всю эту информацию ты будешь обрабатывать на своем мобильнике «нокия-кирпич», сидя без интернета в экологическом Лэнгли, именуемом Ивовый коттедж.

– Ну, в чем-то придется пойти на компромисс, – сказал Фрэнсис.

– А на какие еще компромиссы ты готов? – спросила Оливия.

– Вроде бы ни на какие…

В комнату стали заглядывать гости.

– Увидимся внизу, – сказала Оливия. – Когда у тебя все усвоится.

– Да-да, обязательно. Я все обдумаю.

Да что это он делает? Ему вовсе не хотелось разделять свою жизнь. С другой стороны, он ее уже разделил. Разделил своим ошеломительным влечением к Хоуп. В самом влечении не было ничего плохого; а вот то, что он цеплялся за Хоуп, раскалывало его пополам. Нельзя, чтобы его отвлекало влечение к Хоуп, но и верность Оливии тоже не должна его отвлекать. Решение скрывалось не в том, чтобы принять одну из сторон; нет, оно пряталось глубже.

Он попытался взять себя в руки и сосредоточиться. Подспудное влечение надо не подавлять, а расширять, вот в чем все дело. Он полностью отдался на волю своего влечения, чувствуя, как оно отталкивает Хоуп все дальше и дальше, будто бутон, надрывающий клейкую оболочку, чтобы скрытый в нем цветок распустился и подставил себя солнцу.

Ух ты, какое чувство!

Разумеется, он все еще хотел с ней переспать, от этого никуда не денешься, но ему больше не нужно было прикрываться щитом вины, потому что он стал открыт более волнующим ощущениям, чем ее касание.

Уф. Отлично. Все пришло в норму. Посмотрим, долго ли так продержится. А теперь самое время спуститься в зал.

– Эй, Сол! – подозвал приятеля Хантер. – Прекрасная речь! Я хотел об этом сказать, прежде чем тебя уволить.

– Уволить? – хохотнул Сол. – Я обожаю твое чувство юмора. Ты же сам только что сказал, что это прекрасная речь.

– Да, речь сносная, – кивнул Хантер. – А уволен ты потому, что я ознакомился с твоими мейлами Джону Макдональду.

– Между прочим, это личная переписка, с личного адреса и на личном компьютере! – возмутился Сол. – А если ты взломал мой личный почтовый ящик, то что бы ты в нем ни обнаружил, – кстати, в моих мейлах нет никакого криминала, я Джона просто прощупывал, – суду это не предъявишь, а вот я тебя засужу за вторжение в мою…

– Никто ничего не взламывал, Сол. Макдональд сам прислал мне вашу переписку и спросил, нельзя ли получить от меня лучшее предложение. Я и предложил. Так что мы с ним подписали контракт. А ты уволен.

– Хантер, погоди. Эти изобретатели иногда такие странные, что вообще за пределами странного, ну, ты же понимаешь, что я имею в виду. За гранью. С ними нужно особое обращение и…

– Сол, – сказала Джейд, – Крисси стоит в вестибюле, под наблюдением двоих охранников. Приуныла, совсем как магазинная воровка, на которую в универмаге надели наручники при детях. Чем дольше ты все это затягиваешь, тем больше она расстраивается и в конце концов тебя возненавидит.

– Хантер! – умоляюще воскликнул Сол.

– Уведи его отсюда, – сказал Хантер Джейд.

– Хантер! – обрадованно воскликнул Уильям Мурхед, занимая освободившееся место. – Какой роскошный прием! Великолепная обстановка, все превосходно организовано, а приглашенные – выше всяких похвал. Кстати, не могли бы ли вы замолвить за меня словечко вашим знакомым из «Гугла»? Там как раз открылась вакансия, которая прекрасно мне подошла бы, а заодно и помогла бы мне сохранить Малый Сортингтон.

– Далась вам эта усадьба, – сказал Хантер. – После развода надо было переехать в дом поменьше. Там по соседству нет какого-нибудь Мелкого Сортингтона? Или Крохотного Сортингтона?

– Не пинай упавшего, – проворчал Мурхед.

Хантер положил руку на плечо Мурхеда и очень ласково сказал:

– Послушай, Уильям, с тех самых пор, как в моем присутствии один из руководителей «Гугла» заявил: «Мы намерены управлять всеми знаниями мира», мне хочется подрезать им крылья. Одной-единственной корпорации не под силу вынести такой тяжкий груз. И хотя ты, безусловно, станешь обузой для любой компании, которая возьмет тебя на работу, для того, чтобы обрубить эти гигантские крылья, мне понадобится не ржавая пилочка для ногтей, а приличного размера бензопила.

Хантер чувствительно хлопнул Мурхеда по плечу и отошел, не дав профессору возможности ответить.

По миру витала зараза: эбола выжимала кровь из Западной Африки; бешеные собаки с пеной у рта бродили по Индии; больничные стены кишели супербактериями. По вящем размышлении, думал Себастьян, больницы заботятся о микробах, а не о людях, делают все возможное, чтобы микробы научились не бояться любых антибиотиков, известных человеку. Нет людей, которые бы выжили под стопроцентной лавиной обид и оскорблений, зато супербактерии вот-вот обретут бессмертие. Им суждено стать богами следующей эпохи, когда люди будут динозаврами. На самом деле возникла необходимость, острая, как кончик иглы, иглы шприца, которым делают прививку от гриппа, а вирус гриппа в этом году был жутким, и многие товарищи Себастьяна по работе заболели. Теперь они лежат в кровати, а с потолка супербактерии десантируют прямиком в их ослабленные иммунные системы. Мистер Моррис, потерявший сына из-за трагического душевного расстройства, употребил слово «коллеги», но Себастьяна оно слишком взволновало. Он не мог себе представить, что достоин иметь «коллегу». Если у тебя есть «коллега», то он может быть твоим напарником, а если есть напарник, то тебя могут устранить, вычеркнуть, сожрать, как в видеоигре, или поглотить, как антивещество, – Себастьян не очень понимал, что это такое, но звучало пугающе, особенно с точки зрения вещества, а сейчас он всегда старался занять вещественную точку зрения, хотя было время, когда его ум был полон антивещества.

– Мой напарник в Вашингтоне, – произнес Себастьян негромким голосом с аристократическим выговором и поглядел в зеркало, на костюм Эрика, но Вашингтон был далеко, что очень пугало. – Мой напарник в Долстоне, – сказал он, чтобы бояться поменьше, но тем же голосом, иначе было бы нечестно. Доктор Карр говорил, что все эти разные голоса – голоса самого Себастьяна, который должен научиться с ними обращаться.

Чего не скроешь, того не скроешь, он очень, очень нервничал. Сегодня утром позвонил мистер Моррис, сказал, что многие «коллеги» заболели гриппом, и попросил Себастьяна помочь разносить канапе на сегодняшнем приеме. А еще он сказал, что Себастьян зарекомендовал себя как ценный «член команды» и что он прекрасно справляется с мытьем посуды, а поэтому мистер Моррис «совершенно уверен», что Себастьян будет чувствовать себя «в своей тарелке», если поручить ему разносить угощение гостям. Себастьян на минутку растерялся, потому что думал о посуде и представил себя на блюде с канапе, но мистер Моррис привел его в чувство, добавив, что пришлет ему костюм Эрика, потому что Себастьян с Эриком «навскидку одного размера».

Ну, можно было сказать и «навскидку», хотя на самом деле костюм Эрика скользил и шелестел, а пиджачные плечи съезжали с плеч Себастьяна, и рукава свисали до самых костяшек пальцев, так что даже навскидку размер был не один, а совсем другой. Себастьян стал похож на мальчишку в школьной форме на вырост, которую купила для него фальшивая мать, сказав, что нет смысла тратить деньги почем зря. Но Кэрол, очень хорошая Кэрол, скомкала папиросную бумагу, которой обматывали вешалки, и запихнула ее в наплечники, отчего рукава немного укоротились, а пиджачные плечи сравнялись с плечами Себастьяна.

К обеду он так разнервничался, что решил принять свои старые таблетки. Доктор Карр сказал, что Себастьян и без таблеток прекрасно справляется, но пусть они лежат в аптечке, для страховки. В последнее время Себастьян с доктором Карром часто обсуждали побочные эффекты. Он рассказал доктору Карру про сухость во рту, хандру, излишний вес и дрожь в конечностях, а еще они поговорили об исследовании долговременных эффектов – он всегда искал в интернете статьи об этих лекарствах. Доктор Карр избегал негативных отзывов про таблетки, поскольку знал, что по сравнению с приступом лекарства – как пачка сигарет и мороженое в парке. Эти статьи были негативными, утверждали, что нейролептические препараты снижают продолжительность жизни, что само по себе было нехорошо – конечно, если ты не собирался совершить самоубийство. Как говорят, «исключения подтверждают правило». Но для тех, кто собирался совершить самоубийство, таблетки не приносили ничего хорошего, потому что не убивали сразу, а просто вызывали кардиоваскулярные осложнения и всякое другое, из-за чего твоя жизнь в среднем становилась короче. Некоторые хотят жить долго, а некоторые хотят совершить самоубийство, но надо очень долго искать тех, кто хочет сделать свою жизнь короче и хуже, в среднем за очень долгий период. Некоторым это удалось.

Кэрол объяснила, что надо лишь держать поднос, улыбаться и говорить: «Не хотите ли канапе?» А когда поднос пустел, надо было возвращаться на кухню за новым. Себастьян уже трижды ходил за новым подносом, но всякий раз сильно напрягался, появляясь в зале. Еще надо было знать, из чего приготовлена еда на подносах, потому что сейчас в общественном питании самое главное – аллергии, и надо было говорить, что в копченой семге нет арахиса, чтобы никто не пускал пену изо рта и не корчился в судорогах на полу, как тот мальчик на своем дне рождения в ресторане, которого показывали в новостях. Сейчас на подносе Себастьяна была спаржа, туго перепоясанная ремешками особой испанской ветчины, черные салфетки в уголке и рюмка, полная зубочисток. На подносе Габриеллы, очень хорошей и доброй, были черные фунтики из сушеных водорослей с какими-то нашинкованными овощами, а на подносе Джона – крошечные блинчики со взбитым кремом и черной икрой (без арахиса) и ломтики лимона. Особая ветчина называлась «хамон иберико», что было трудно произнести и запомнить, но Себастьян придумал «хам» и «он», а потом, потому что на нем был костюм Эрика, а ветчина была испанская, поэтому «эрико». Вот только «иб» выпало, так что надо не забыть его вставить.

Итак, он вышел в зал следом за Джоном и Габриеллой, наблюдая за каждым их движением. В зале стояла огромная статуя, изображавшая наполовину лошадь, наполовину человека, как в «Гарри Поттере». Прежде Себастьян, наверное, растерялся бы, увидев волшебного зверя у подножья лестницы, но теперь он знал, что зверь помогал Гарри, поэтому бояться было нечего. Вообще-то, он наверняка растерялся бы. Как странно: «наверное» обозначает неуверенность, а «наверняка» – уверенность, хотя они так похожи. Одинаковые противоположности.

Себастьян знал, что все они должны разойтись в разные стороны по залу, и очень волновался, но тут, как будто прочтя его мысли, Габриелла обернулась, подмигнула и прошептала: «Вперед, Себастьян!» – и это его очень подбодрило. Она такая добрая. Вот если бы он жил с ней.

А потом оказалось, что он стоит перед высоким сухопарым типом в ярко-красном платье и с огромным крестом на цепи. Дурацкий наряд, как на Рождество, но живи сам и давай жить другим. В стеклянных домах. Кто он такой, чтобы что-то говорить? Про его внешность тоже много чего говорили, так что он не будет делать замечаний про чужую одежду, а просто скажет, как велено.

– Не хотите ли канапе?

– А что это? – поинтересовался с французским акцентом господин, похожий на китайца, который стоял рядом с трансвеститом.

– Хам он, эрико и спаржа, – сказал Себастьян.

– После вас, монсеньор, – сказал француз.

– А, хамон иберико, – сказал монсеньор. – В Испании с помощью этой ветчины отыскивали среди евреев-выкрестов тех, кто сохранил иудейскую веру, а иногда подвешивали к окну кухни целый окорок, показывая, что таких здесь не жалуют. Прекрасная традиция. – Он пронзил спаржу зубочисткой и отправил в рот.

– Мне достаточно, – сказал француз, что, по мнению Себастьяна, было чересчур хвастливо и вовсе не к месту.

– Ты в первый раз обслуживаешь гостей? – спросил монсеньор с восковой улыбкой.

– Да, – ответил Себастьян.

– Превосходно, сын мой, – сказал монсеньор, пронзая третье канапе. – А теперь лучше унеси их, иначе я не устою перед соблазном и съем все. Такая прекрасная традиция, хамон иберико!

И он продолжил разговор с французом, совершенно не обращая внимания на Себастьяна, будто того и не было, как отец никогда не отрывал взгляд от газеты, когда Себастьян, в своей огромной школьной форме на вырост, спускался к завтраку.

– Как видите, я не успел переодеться, – сказал монсеньор, – а ряса делает меня весьма заметной мишенью, но главный вопрос заключается в том, необходимо ли священникам сейчас, в эпоху терроризма, пуленепробиваемое облачение. По-вашему, его невозможно отличить от обычного?

– Совершенно верно, – сказал француз. – Керамические нити вплетают в шелк или в любую другую ткань. Новейшая технология, которую мы разработали на базе нашей керамической брони. Вы сможете опробовать его на коллегии кардиналов и, разумеется, на его святейшестве.

– Невероятно! – воскликнул монсеньор, который, судя по всему, был шопоголиком.

Войдя в следующий громадный зал, Себастьян зачарованно уставился на пару золотых львов, у которых из ушей вились лозы, а под крыльями свисали виноградные грозди. Головами львы поддерживали огромную плиту розоватого мрамора, и Себастьян решил, что им давно пора отдохнуть, но если они улетят, то весь стол обрушится и все перепугаются. Он представил себе, как подставляет спину под плиту, а львы выходят сквозь большие стеклянные двери и кружат над парком. Вряд ли он долго выдержит такую тяжесть. Пока он разглядывал львов, гости, очевидно, без стеснения угощались канапе, потому что на подносе осталось совсем немного. Он собрался с мыслями и пошел дальше по темно-синему ковру с запутанным узором, в котором так легко потеряться, если не сосредоточиться: раскрытые белые цветы с красными серединками и красные цветы с белыми серединками, соединенные перевитыми стеблями, будто экзотический сад, где по ночам прячется Аладдин. Совсем один. Двинулся мозгами от одиночества. Дэвид Боуи. Зигги. Хорошо бы выкурить сигаретку на террасе, чтобы успокоить нервы. Надо пересечь ковер, чтобы тот его не затянул своими запутанными связями и перевитыми стеблями, цепляющимися за лодыжки. Себастьян направился к большим стеклянным дверям, где ковер заканчивался и начинался твердый деревянный пол, но это был Хайберский проход, и канапе исчезали, уничтожаемые одно за другим. Себастьян не мог остановиться, потому что должен быть единственным, кто остался в живых, как врач, которого представили лично королеве Виктории. Завтра он встречается с доктором Карром лично, слава богу.

Уф, проход закончился. На деревянном полу Себастьян чувствовал себя гораздо увереннее. Мистер Моррис «совершенно уверен». Осталось три канапе. Может быть, это его коллеги и они все вместе остались в живых. «Позвольте представить вам сержанта Хам Он Эрико, ваше величество, – сказал бы он королеве Виктории, – который проявил необычайную доблесть в Хайберском проходе». И тут послышался чей-то голос:

– Можно мне канапе?

Себастьян опустил взгляд и увидел на золотом кресле очень беременную даму с очень приятным лицом.

– Не хотите ли канапе? – спросил он, вспомнив о своей задаче.

– Хочу, – ответила она и засмеялась, но не обидным смехом, а будто шутя, потому что сама уже попросила канапе.

– Вам нужно два, – сказал Себастьян. – Одно для вас, и одно для ребенка.

– Спасибо. Я так проголодалась!

– Или три, если вдруг у вас близнецы.

– Нет, у меня не близнецы.

– А вы вообразите, будто у вас близнецы, и тогда я унесу пустой поднос на кухню.

– Не хотите присесть?

– По-моему, мне нельзя, – признался Себастьян.

– Прием устроили мои хорошие друзья, так что, по-моему, мне позволено вас пригласить, – сказала Оливия. – У вас такой вид, будто вам очень тяжело.

– Да, тяжело, – кивнул Себастьян. – А откуда вы знаете?

– Я знаю, каково это, – вздохнула Оливия, положив руки на выпирающий живот.

– Спасибо. – Себастьян сел рядом с ней, и поднос угрожающе накренился.

– Что ж, вы меня уговорили. – Оливия взяла с подноса последнее канапе. – Для моих воображаемых близнецов.

– Как хорошо! – Себастьян улыбнулся и опустил поднос на колени. – Я никогда еще не был в такой красивой комнате.

– Когда-то здесь был обеденный зал.

– Обеденный зал, – повторил Себастьян. – Это сколько же у них было друзей?

– Особняк построили как храм любви, гостеприимства и искусства.

– Откуда вы знаете?

– Для «Гениальной мысли» устроили специальную экскурсию.

– Любовь, гостеприимство и искусство, – задумчиво повторил Себастьян. – Неплохо.

– Да, неплохо, – кивнула Оливия. – Не мешало бы добавить к ним науку.

– Может быть, наука – это тоже искусство. Например, психоанализ – это смесь того и другого, – сказал Себастьян. – Ой, я что, ляпнул какую-то глупость?

– Нет-нет, просто мои родители – психоаналитики. Они наверняка согласились бы с вами.

– На самом деле я просто процитировал то, что сказал мой врач.

– Эй, Себастьян…

Себастьян и Оливия заметили, что к ним приблизился еще один официант.

– Джон, – сказал Себастьян.

– Дружище, не забывай, что ты работаешь.

– Извините, это я виновата, – вмешалась Оливия. – Мне стало дурно, и я попросила Себастьяна посидеть со мной. Очень любезно с его стороны.

– Ну, тогда все в порядке, – сказал Джон и отошел.

– Спасибо, – сказал Себастьян.

– Я же обещала вас поддержать, – сказала Оливия. – Хотя, наверное, вам…

– Да-да, знаю, – сказал Себастьян. – А в честь чего прием?

– В честь нового проекта компании «Гениальная мысль». Он называется «Шлемы счастья».

– Как это? Надеваешь шлем и сразу становишься счастливым? – спросил Себастьян.

– Говорят, помогает, – с опаской сказала Оливия.

– Наверняка все захотят такие шлемы, – сказал Себастьян, вставая.

– По-моему, на это и рассчитывают.

– А вот мне без всякого шлема стало намного лучше, – сказал Себастьян.

– И мне тоже, – сказала Оливия. – Приятно было познакомиться.

– И с вами. Вы очень хорошая.

Себастьян направился на кухню за новым подносом. Раньше он думал, что мир полон чудовищ и они, наверное, до сих пор где-то прячутся, но вокруг оказалось так много хороших людей – и Габриелла, и Кэрол, и мистер Моррис, и доктор Карр, и вот эта дама тоже. От такого даже взрослому человеку не стыдно расплакаться.

Примечания

1

Людвиг Витгенштейн. Дневники, 1914–1916 гг. (перев. В. Суровцева).

2

Сванте Пэабо. Неандерталец. В поисках исчезнувших геномов (перев. Е. Наймарк).

3

По названию фильма Фрэнсиса Форда Копполы, снятого в 1979 г., в котором использованы мотивы повести Джозефа Конрада «Сердце тьмы».

4

Вагю – премиальная японская говядина.

5

Consiglieri (ит.) – советники.

6

Ричард Фейнман. Радость познания (перев. Т. Ломоносовой).

7

Имеется в виду книга Кристофера Фрита и Эвы Джонстон «A Very Short Introduction to Schizophrenia» (2003, на русском опубликована в 2005 г., перев. Ю. Крижевской) из научно-популярной серии «Очень краткие введения», выходящей в издательстве Oxford University Press с 1995 г.

8

Аллюзия на эпизод из романа Марселя Пруста «По направлению к Свану» (1913), первому из семи романов цикла «В поисках утраченного времени».

9

Отсылка к фильму Орсона Уэллса «Гражданин Кейн» (1941), во многом основанному на биографии американского медиамагната Уильяма Рэндольфа Херста (1863–1951) и его любовницы, актрисы Марион Дэвис.

10

См.: В. Набоков. Ада, или Радости страсти. Часть 4 (перев. С. Ильина).

11

Дж. Мильтон. Потерянный рай. Книга VIII (перев. А. Штейнберга).

12

Знаменитое стихотворение американского детского писателя Теодора Сьюза Гайсела (1904–1991), известного под псевдонимом Доктор Сьюз.

13

Sally Satel, Scott O. Lilienfeld. Brainwashed: The Seductive Appeal of Mindless Neuroscience, 2013 (Салли Сэйтл, Скотт О. Лилиенфельд. Нейромания. Как мы теряем разум в эпоху расцвета науки о мозге (перев. Ю. Рябининой), также опубликована под названием «Вынос мозга. Чарующее обаяние бездумной нейронауки»).

14

Парафраз знаменитого первого предложения из романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение»: «Холостяк, если он обладает солидным состоянием, должен настоятельно нуждаться в жене, такова общепризнанная истина» (перев. И. Гуровой).

15

«Многообразие религиозного опыта» – основополагающий труд американского психолога Уильяма Джеймса (1842–1910), одного из основателей философского прагматизма, изданный в 1902 г.

16

Поместье названо в честь фильма Рене Клемана «На ярком солнце» («Plein Soleil», 1959) с Аленом Делоном, Морисом Роне и Мари Лафоре в главных ролях. Это была первая экранизации романа Патриции Хайсмит «Талантливый мистер Рипли» (1955).

17

Франклин Делано Рузвельт (1882–1945), 32-й президент США, в письме к губернаторам штатов о Законе сохранения почв, 26 февраля 1937 г.

18

О, счастливые дни! (фр.) – строка из стихотворения Поля Верлена «Сентиментальный разговор», давшая название пьесе Сэмюэла Беккета (1961).

19

Дж. Мильтон. Потерянный рай. Кн. I. «…Где как в печи, пылал огонь, но не светил и видимою тьмой…» (перев. А. Штейнберга).

20

Строка из песни Тома Лерера «Вернер фон Браун» (1965).

21

– Ваш паспорт, мсье.

– Ах, извините! (фр.)

22

У. Шекспир. Гамлет. Акт I, сц. 2 (перев. Б. Пастернака).

23

Парафраз вошедшей в поговорку строки из стихотворения английского поэта Уильяма Эрнеста Хенли «Invictus» («Непокоренный», 1888).

24

– Жиль, это гости мсье Стерлинга, по особому приглашению.

– Очень приятно (фр.).

25

Томас Таллис (1505–1585) – английский придворный композитор и органист, автор литургических и светских сочинений в традициях католической вокальной полифонии.

26

Приехали! (фр.)

27

Аллюзия на французский афоризм «От великого до смешного – один шаг», обычно приписываемый Талейрану или Наполеону, но в действительности встречающийся значительно раньше в работах французского философа и драматурга Жана Франсуа Мармонтеля.

28

Клубок змей (фр.).

29

Авторство трактата приписывают августинскому канонику Фоме Кемпийскому (ок. 1427).

30

Отец мой (фр.).

31

«Пять… Шесть… Семь… Восемь» (нем.).

32

Компьютерный мир (англ.).

33

Она модель и выглядит классно

Я б увел ее домой – это ясно (англ.).

34

Mensch (нем.) – человек.

35

Двусмысленная фраза, которую можно понять и как «Стоп! Радиоактивность», и как «Остановите радиоактивность» (англ.).

36

Стоп! Радиоактивность

в воздухе для тебя и для меня (англ.).

37

Открытая мадам Кюри (англ.).

38

Цепная реакция

Мутация

Зараженная популяция (англ.).

39

Неоновый свет

Зыбкий неоновый свет

Город, сотворенный из света (англ.).

40

Доброе утро! (ит.)

41

Альфред Теннисон. Тифон (перев. Г. Кружкова).

42

«Не заботьтесь ни о чем, но всегда в молитве и прошении с благодарением открывайте желания свои перед Богом, и мир Божий, который превыше всякого ума, соблюдет сердца ваши и помышления ваши во Христе Иисусе» (Флп., 4: 6–7).

43

Парафраз знаменитой цитаты из трагедии У. Шекспира «Макбет»: «Что вижу я перед собой? Кинжал?» (Акт II, сцена 1, перев. М. Лозинского).

44

Британский драматург Том Стоппард в диалоге с австралийским философом Дэвидом Чалмерсом при обсуждении своей пьесы «Трудная задача» (2015), основанной на предложенной Чалмерсом концепции «трудная проблема сознания» в статье «Навстречу проблеме сознания» (1995).

45

«…Вы сами убедитесь в том, что все изменится к лучшему, если мы сумеем превратить ваши истерические беды в обычное несчастье. С ним вам будет легче справиться, когда вы поправите свое душевное здоровье» (З. Фрейд. Исследования истерии, 1896; перев. С. Панкова).

46

Перси Биши Шелли. Защита поэзии (1821; перев. З. Александровой).

47

Хоуп (англ. Hope) – надежда.

48

Сиддхарта Мукерджи. Царь всех болезней: биография рака (2010, перев. М. Виноградовой).

49

Триколор, сине-бело-красный французский флаг (фр.).

50

Букв.: черный зверь (фр.), переносн.: предмет неприязни или отвращения.

51

Первым архитектором Спенсер-Хауса был Джон Варди (1718–1765), принимавший участие в работе над реконструкцией Вестминстерского дворца; его сменил Джеймс Стюарт по прозванию Афинский (1713–1788), известный своими неоклассическими интерьерами.

52

Аллюзия на Мф. 11: 28.

53

Аллюзия на слова Макбета из одноименной трагедии У. Шекспира: «Мой разум полон скорпионов» (Акт III, сц. 2, перев. М. Лозинского).

Content

Эдвард Сент-Обин
Двойной контроль
Роман

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть вторая

13

14

15

16

Часть третья

17

18

19

20

Примечания