Луиза Пенни

Все дьяволы здесь

Louise Penny

ALL THE DEVILS ARE HERE

Copyright © 2020 by Three Pines Creations, Inc.

All rights reserved

Перевод с английского Григория Крылова

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Ильи Кучмы

Иллюстрация на обложке Екатерины Бороздиной

© Г. А. Крылов, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Хоуп Деллон,

прекрасному редактору

и еще более прекрасному другу.

Доброта существует

Глава первая

– Ад пуст, Арман, – сказал Стивен Горовиц.

– Ты это уже говорил. И что, все дьяволы здесь? – спросил Арман Гамаш.

– Ну, может, не прямо здесь, – сказал Стивен, раскинув руки.

Под «прямо здесь» подразумевался сад Музея Родена в Париже, где Арман и его крестный отец наслаждались несколькими спокойными минутами. Из-за стен до них доносился гул дорожного движения, шум и суета большого города.

Но «прямо здесь» царил покой. Глубокий покой, который приходит не только с тишиной, но еще и с дружескими отношениями.

С ощущением безопасности. В этом саду. В обществе друг друга.

Арман передал своему крестному tartelette au citron[1] и мимоходом огляделся по сторонам. Был теплый и приятный сентябрьский день. От деревьев, статуй, людей тянулись тени. Удлинялись к вечеру. Вытягивались.

Свет побеждал.

Детишки носились вокруг, смеялись и бегали по длинной лужайке перед дворцом. Молодые родители наблюдали за ними с деревянных скамей, ставших серыми от времени. Когда-нибудь поседеют и сами молодые родители. Но сейчас они расслабленно сидели на скамьях, радуясь тому, что у них есть дети, и особенно – тому, что в этом безопасном месте они могут на несколько минут отдохнуть от детей.

Трудно было себе представить менее вероятное место для появления дьяволов.

Но с другой стороны, подумал Арман Гамаш, где еще можно найти тьму, если не рядом со светом? Разве уничтожение сада не станет величайшим торжеством для зла?

Это случилось бы уже не в первый раз.

– Ты помнишь… – начал Стивен, и Арман повернулся к старику, точно зная, что тот собирается сказать, – как ты решил сделать предложение Рейн-Мари? – Стивен похлопал по скамейке, на которой они сидели. – Здесь, перед этим?

Арман посмотрел туда, куда указывала рука Стивена, и улыбнулся.

То была старая история. Стивен вспоминал ее при каждом удобном случае и, конечно, всякий раз, когда крестный и крестник совершали сюда паломничество.

Это было их любимое место в Париже.

Сад на территории Музея Родена.

Разве можно было найти место лучше этого, чтобы сделать предложение Рейн-Мари? Он купил кольцо. Отрепетировал слова. Шесть месяцев откладывал деньги на это путешествие из своей жалкой зарплаты скромного агента Квебекской полиции.

Он хотел привести женщину, которую любил больше всего на свете, в место, которое любил больше всего на свете. Чтобы попросить ее прожить с ним всю жизнь.

Его бюджета не хватило бы на отель, поэтому им пришлось бы остановиться в хостеле. Но он знал, что Рейн-Мари не будет возражать.

Они были влюблены и находились в Париже. А вскоре их ждала помолвка.

И тут Стивен в очередной раз пришел на помощь, предложив молодой паре свою великолепную квартиру в Седьмом округе Парижа.

Арман не в первый раз останавливался там.

Он практически вырос в этом роскошном здании эпохи османизации[2] с окнами от пола до потолка, выходящими на отель «Лютеция». В этой огромной квартире были паркетные полы, мраморные камины и высокие-высокие потолки, отчего все комнаты казались светлыми и просторными.

Эта квартира с ее закутками и закоулками была настоящим раем для любознательного ребенка. Арман ни минуты не сомневался в том, что гардероб с ложными ящиками сделали специально для того, чтобы туда мог спрятаться маленький мальчик. Там были и другие сокровища, с которыми можно было играть, когда Стивен не смотрел.

И мебель, весьма подходящая для того, чтобы запрыгивать на нее.

Пока она не ломалась.

Стивен коллекционировал предметы искусства, и каждый день он выбирал какую-нибудь картину и рассказывал крестнику об этом художнике. О Сезанне. О Риопеле и Лемьё. О Кеножуак Ашевак.

С одним исключением.

Это была крохотная акварелька, висевшая на уровне глаз девятилетнего ребенка. Стивен никогда не говорил о ней, главным образом потому, что тут, мол, и говорить не о чем, – так он однажды сказал Арману. Акварель эта, в отличие от других картин, не принадлежала к числу шедевров. Но в ней было что-то необыкновенное.

После дня блужданий по великому городу они возвращались домой в изнеможении, и, пока Стивен готовил в тесной кухне chocolat chaud[3], юный Арман рассматривал картины.

И каждый раз Стивен неизбежно находил мальчика перед маленькой акварелью – Арман всматривался в пространство, заключенное в рамку, словно в окно. Разглядывал тихую деревеньку в долине.

«Эта поделка ничего не стоит», – как-то раз сказал ему Стивен.

Стоила она чего-то или нет, акварель была фаворитом юного Армана. Эта картинка влекла его при каждом посещении крестного. Он сердцем чувствовал: то, что приносит такое умиротворение, стоит многого.

Арман подозревал, что его крестный придерживается того же мнения. Иначе он бы никогда не повесил ее среди всех других шедевров, находящихся здесь.

Стивен впервые привез девятилетнего Армана в Париж всего несколько месяцев спустя после того, как его родители погибли в автокатастрофе. Они вместе гуляли по городу. Гуляли молча, чтобы маленький мальчик мог предаваться своим мыслям.

Со временем Арман начал поднимать голову и замечать то, что находилось вокруг. Широкие бульвары, мосты. Собор Парижской Богоматери, Эйфелеву башню, Сену. Кафе с вынесенными на улицу столиками, за которыми сидели парижане, попивая кофе, пиво или вино.

На каждом перекрестке Стивен брал его за руку. Держал крепко. Пока они безопасно не переходили на другую сторону.

И постепенно юный Арман понял, что он в безопасности и всегда будет в безопасности рядом с этим человеком. И что он перейдет на другую сторону.

И медленно, очень медленно он стал возвращаться к жизни.

Здесь. В Париже.

Однажды утром его крестный сказал:

«Сегодня, garçon[4], мы идем в мое самое любимое место во всем Париже. А потом полакомимся мороженым в отеле „Лютеция“».

Они прогулялись по бульвару Распай и свернули налево на улицу Варенн с ее магазинами и ресторанами. Арман задерживался у витрин, разглядывал пирожные и печенья, pains aux raisins[5].

У одной из таких витрин они остановились, и Стивен купил им по tartelette au citron и вручил бумажный пакетик Арману.

Наконец они пришли к воротам в стене. Заплатив за вход, вошли внутрь.

Арман, чьи мысли были только о вкуснятине в пакете, едва замечал окружающее, воспринимая его как некий долг, который необходимо выполнить перед вознаграждением.

Он открыл пакетик и заглянул внутрь.

Стивен положил руку на плечо мальчика и сказал:

«Терпение. Терпение. С терпением приходит возможность выбора, а с нею приходит сила».

Эти слова не имели никакого смысла для голодного девятилетнего мальчика, кроме того, что несли запрет немедленно приступить к поеданию сластей.

Арман неохотно закрыл пакет и огляделся вокруг.

«Ну, что ты думаешь?» – спросил Стивен, увидев, как широко раскрылись глаза крестника.

Он понимал, что происходит в голове ребенка. По правде говоря, понять было не так уж и трудно.

Кто бы мог подумать, что подобное место вообще существует, пусть даже втиснутое, практически спрятанное за высокими стенами в центре большого города? Это был целый мир, сам по себе. Волшебный сад.

Если бы Арман был один, он бы прошел мимо, занятый мыслями о несъеденном пирожном, и так бы никогда и не узнал тайны этого мира. Никогда бы не увидел красивого дворца с высокими окнами и широкой террасой.

Отнюдь не пресыщенный, он уже привык к великолепным зданиям Парижа, которым не было числа. Но здесь его восхитил сад.

Ухоженные газоны, деревья в форме конусов. Фонтаны.

Но в отличие от Люксембургского сада, рассчитанного на то, чтобы производить впечатление, этот сад казался чуть ли не сокровенным.

А потом, здесь были статуи. Они стояли там и тут среди зелени. Словно в терпеливом ожидании. Ожидании прихода Армана и Стивена.

Время от времени из внешнего мира до них доносились вой полицейских сирен, автомобильные гудки, крики.

Но для Армана они только усиливали ощущение безграничной умиротворенности, которое он обрел, почувствовал в этом саду. Той умиротворенности, в которой он жил, пока не раздался тот осторожный стук в дверь.

Они медленно двинулись по саду, и Стивен впервые не вел мальчика, а следовал за ним. Арман останавливался перед каждой из роденовских статуй.

Но он продолжал оглядываться через плечо. На кучку людей неподалеку от выхода из сада.

В конце концов мальчик повел Стивена назад и остановился, ошеломленный, возле одной скульптуры.

«„Граждане Кале“, – сказал Стивен приглушенным голосом. – Во время Столетней войны английский король Эдуард осадил французский порт Кале».

Он посмотрел на Армана, проверяя, слушает ли его мальчик. Но понять что-либо по виду Армана было трудно.

«Граждане города оказались в критическом положении. Блокада англичан не позволяла завезти в город съестные припасы. Французский король Филипп мог бы вступить в переговоры, чтобы освободить город. Но он ничего не сделал. Оставил подданных умирать от голода. И они стали умирать. Мужчины, женщины, дети».

Арман повернулся и уставился на Стивена. Возможно, мальчик не очень понимал, что такое война. Но смерть он знал.

«Король так поступил? Он мог сделать что-нибудь, но оставил их умирать?»

«Так поступили оба короля. Да. Чтобы одержать победу. Таковы уж войны. – Стивен заметил смятение и огорчение в темно-карих глазах мальчика. – Ты хочешь, чтобы я рассказывал дальше?»

«Oui, s’il vous plaît»[6]. Арман снова повернулся к скульптуре и этим людям, застывшим во времени.

«Когда казалось, что полной катастрофы не избежать, король Эдуард сделал нечто совершенно неожиданное. Он решил проявить милость к гражданам Кале. Но за это потребовал кое-что. Он пощадит город, если сдадутся шесть самых известных его граждан. Он не сказал напрямик, но все поняли, что этих шестерых ожидает казнь. В качестве меры предупреждения любому, кто будет ему сопротивляться. Они должны были умереть, чтобы остались в живых остальные».

Стивен увидел, как вздрогнули плечи Армана.

«Самый известный гражданин, Эсташ де Сен-Пьер, вызвался первым. Вот он. – Стивен показал на одну из статуй, изображавшую тощего мрачного человека. – К нему присоединились пятеро других. Им было приказано раздеться до нижнего белья, надеть петлю на шею и принести ключи от города и замка к большим воротам. Так они и сделали. Граждане Кале».

Арман поднял голову и заглянул в глаза Эсташа. В отличие от всех других скульптур, виденных им в Париже, в этой он не увидел никакого величия. Здесь не было ангелов, готовых вознести этих людей в рай. Эта жертва не была бесстрашной. Они не шли на великолепное мученичество твердым шагом и с высоко поднятой головой.

Мальчик увидел совсем другое. Боль. Отчаяние. Покорность.

Гражданам этого приморского города было страшно.

Но они все равно сделали то, что сделали.

У Армана задрожала нижняя губа и сморщился подбородок, и Стивен подумал, что он зашел далеко, слишком далеко, рассказывая маленькому мальчику эту историю.

Он прикоснулся к плечу крестника, и Арман развернулся и зарылся лицом в свитер Стивена, обхватил его руками, не обнимая крестного, а прижимаясь к нему. Так можно прижиматься к колонне, чтобы тебя не унес ветер.

«Они спаслись, Арман, – поспешил сказать Стивен, опустившись на колени и обняв плачущего мальчика. – Их не казнили. Король пощадил их».

Арману потребовалось несколько секунд, чтобы осознать услышанное. Наконец он отстранился от крестного, отер лицо рукавом и посмотрел на Стивена:

«Правда?»

«Oui».

«Правда-правда?» – глотая слезы, переспросил Арман прерывающимся голосом.

«Правда-правда, garçon. Они все остались живы».

Мальчик задумался, уставившись на свои кеды, потом заглянул в ясные голубые глаза Стивена:

«А вы бы?..»

Понимая, о чем спрашивает мальчик, Стивен чуть было не сказал: «Да, конечно», но вовремя спохватился. Этот мальчик заслуживал правды.

«Отдал бы я свою жизнь? Ради тех, кого я люблю, – да». Он сжал худенькие плечи мальчика и улыбнулся.

«А ради чужих людей?»

Стивен, который понемногу начал узнавать своего крестника, понял, что тот не удовлетворится простым ответом. В этом ребенке было какое-то спокойное упорство.

«Я надеюсь, что сделал бы то же самое. Но если честно, то я не знаю».

Арман кивнул, потом повернулся к скульптурной группе и распрямил плечи.

«Это было жестоко. – Он обращался к гражданам Кале. – То, что сделал король. Дал им понять, что они обречены на смерть».

Его крестный кивнул:

«Но, пощадив их, он проявил сострадание. Жизнь бывает жестокой, ты сам это знаешь. Но она может быть и доброй. Полной чудес. Ты должен помнить об этом. Тебе самому предстоит сделать выбор. По какому пути ты хочешь пойти? По тому, где несправедливость? Или по тому, где случаются чудесные события? Оба пути существуют, оба реальны. Это необходимо принимать. Но что для тебя важнее? – Стивен постучал по груди мальчика. – Ужасное или чудесное? Доброта или жестокость? Твоя жизнь зависит от твоего выбора».

«И от терпения?» – спросил Арман, и тут Стивен увидел то, чего не замечал раньше. Намек на озорство.

Но все-таки мальчик прислушался к нему. Все впитал. И Стивен Горовиц понял, что ему нужно быть внимательным и осторожным.

Перед скульптурой «Граждан» не было скамейки. И Стивен повел Армана к своему самому любимому творению Родена.

Они раскрыли бумажный пакет и принялись есть свои tartelettes au citron перед роденовскими «Вратами ада». Стивен говорил об этой выдающейся работе, стряхивая сахарную пудру со свитера Армана.

– Я все еще не могу поверить, – сказал Стивен пятьдесят лет спустя, когда они сидели перед той же скульптурой и поедали свои tartelettes au citron, – что ты решил сделать предложение Рейн-Мари перед «Вратами ада». Впрочем, эта идея родилась в том же самом мозгу, который счел хорошей идеей преподнести ее матери вантуз как подарок хозяйке в день знакомства.

– Ты и это помнишь.

Конечно, он помнил. Стивен Горовиц ничего не забывал.

– Слава богу, что ты посоветовался со мной, перед тем как делать ей предложение, garçon.

Арман улыбнулся. Вообще-то, в тот весенний день тридцать пять лет назад он явился в офис Стивена в Монреале вовсе не за советом. Он пришел туда просто сообщить крестному, что решил сделать предложение своей подружке.

Услышав это известие, Стивен вышел из-за стола, притянул к себе молодого человека и крепко обнял. После чего коротко кивнул и отвернулся. Вытащив из кармана платок, он несколько мгновений смотрел в окно. На гору Мон-Руаяль, самое высокое место в городе. На безоблачное небо.

Потом он повернулся и посмотрел на человека, которого знал с самого его рождения.

Тот обогнал его в росте. Стал крепким. Чисто выбритое лицо, волнистые темные волосы, темно-карие глаза, серьезные и добрые. И с тем же намеком на озорство.

Арман изучал в Кембридже английский язык, но по возвращении в Квебек, вместо того чтобы податься в адвокаты или в бизнес, как советовал ему крестный, молодой человек поступил в академию Квебекской полиции.

Он сделал свой выбор.

И еще он нашел чудо. Оно явилось ему в лице младшего библиотекаря Национальной библиотеки и архива в Монреале. Библиотекаря по имени Рейн-Мари Клутье.

Стивен пригласил крестника на ланч в «Риц», чтобы отпраздновать это.

«Где ты собираешься делать ей предложение?» – спросил Стивен.

«Догадайтесь».

«В Париже».

«Oui. Она никогда там не была».

Арман и его крестный каждый год посещали Париж. Исследовали город, открывая для себя новые места. А день заканчивали мороженым в отеле «Лютеция», расположенном напротив дома, в котором у Стивена была квартира. Официанты всегда суетились вокруг мальчика, даже когда он стал взрослым мужчиной.

Приемная бабушка Армана, Зора, воспитавшая мальчика, не одобряла его походы в отель, но Арман только годы спустя понял почему.

«Это будет нашей маленькой тайной», – говорил ему Стивен.

Стивена бабушка тоже не одобряла. Хотя и в этом случае Арман узнал причину лишь по прошествии многих лет. Как узнал и то, что crème glacée[7] в «Лютеции» – самая скромная из тайн его крестного.

За бокалом шампанского в ресторане «Риц» в Монреале Арман рассказал Стивену о том, как он собирается делать предложение.

Когда он закончил, крестный уставился на него.

«Господи, garçon, – сказал Стивен. – „Врата ада“? Милостивый боже, и тебе доверили пистолет?»

Стивену тогда было под шестьдесят, мужчина в расцвете сил. Магнаты от бизнеса вокруг него были приструнены. Арман подозревал, что даже мебель побаивалась Стивена Горовица, когда он входил в комнату.

Дело было не только в силе его личности и огромном богатстве, которым он занимался, приобретая и владея, но и в его готовности использовать свои возможности и деньги, чтобы уничтожать тех, в ком он видел мошенников.

Иногда у него уходили на это годы, но в конечном счете он их сокрушал. Силой. И терпением. Стивен Горовиц обладал и тем и другим.

Он был искренне добр и открыто безжалостен. И когда он обращал свои пронзительные голубые глаза на жертву, ту пробирала дрожь.

Но не Армана.

Не потому, что он никогда не оказывался под прицелом, а потому, что он знал: Стивен никогда не причинит ему вреда. Арман и сам боялся причинить ему вред. Разочаровать его.

Он поспорил со Стивеном. Объяснил, что любит Рейн-Мари и любит тихий сад в центре Парижа.

«Где найти лучшее место для того, чтобы сделать предложение?»

«Не знаю, – ответил Стивен, буравя его ясными голубыми глазами. – В метро? В катакомбах? В морге? Да бога ради, garçon, где угодно, только не перед „Вратами ада“».

И после короткой паузы Арман рассмеялся. Он понял, на что намекает Стивен.

Сам он не думал о той скамье как о скамье перед «Вратами ада». Он думал о ней как о месте, где он обрел толику свободы от безысходной скорби. Возможность умиротворения. Где он нашел счастье с лимонной помадкой на подбородке и сахарной пудрой на свитере.

Вместе с крестным он нашел для себя святилище рядом с «Вратами ада».

«Я скажу тебе, где ты должен это сделать», – пообещал Стивен. И сказал.

То было тридцать пять лет назад.

У Армана и Рейн-Мари было теперь двое взрослых детей. Даниель и Анни. И три внука. А в Париж их привело ожидаемое вскоре появление у Анни второго ребенка.

Арману исполнилось столько же лет, сколько было Стивену, когда у них состоялся разговор о том, где лучше делать предложение. Арман, более шести футов ростом и крепкого телосложения, уже почти полностью поседел, его лицо избороздили морщины – следы прожитых лет и груза нелегких выборов, которые ему приходилось делать.

Глубокий шрам на виске говорил о том, какую плату требует его работа. Плату за право быть старшим офицером Квебекской полиции.

Но были и другие морщины. Более глубокие. Они начинались в уголках глаз и краев рта. Морщины смеха.

Они тоже говорили о тех выборах, которые делал Арман. И о грузе, который ложился на его плечи после каждого сделанного выбора.

Стивену стукнуло уже девяносто три, и хотя он становился все слабее, но все еще был грозен. Он по-прежнему каждый день приходил на работу и наводил ужас на тех, кому требовался страх если не перед Господом, то по крайней мере перед этим человеком.

Его конкуренты по бизнесу ничуть не удивились бы, узнав, что любимая скульптура Стивена Горовица – роденовские «Врата ада», включающие в себя знаменитого «Мыслителя», а под ним – души, падающие в бездну.

И снова крестный и крестник сидели бок о бок на скамье и ели пирожные под лучами солнца.

– Слава богу, что я убедил тебя сделать предложение в Люксембургском саду, – сказал Стивен.

Арман хотел было поправить его. На самом деле это произошло не в Люксембургском саду, а в другом.

Но он не сказал ни слова, только взглянул на своего крестного.

Не начал ли Стивен сдавать? Это было бы естественно в девяносто три года, но для Армана – немыслимо. Он протянул руку и стряхнул сахарную пудру с жилетки Стивена.

– Как поживает Даниель? – спросил Стивен, отводя руку Армана.

– Прекрасно. Теперь, когда девочки пошли в школу, Розлин вернулась на работу в дизайнерскую фирму.

– Даниель доволен своей работой здесь, в парижском банке? Он планирует остаться?

– Oui. Он даже получил повышение.

– Да, я знаю.

– Откуда ты знаешь?

– У меня деловые отношения с этим банком. Кажется, Даниель сейчас работает в отделе венчурного капитала.

– Да. Это ты?..

– Я ли посодействовал его повышению? Нет. Но мы с ним контактируем довольно часто, когда я в Париже. Мы разговариваем. Он хороший человек.

– Да, я знаю.

Арману показалось занятным, что Стивен почувствовал потребность сказать ему об этом. Словно он сам не знает собственного сына.

Но следующее, что сказал ему Стивен, было уже не столь занятным.

– Поговори с Даниелем. Помирись с ним.

Эти слова потрясли Армана, и он повернулся к Стивену:

– Я что-то не понял.

– Тебе нужно помириться с Даниелем.

– Но мы помирились. И уже давно. У нас отличные отношения.

Проницательные голубые глаза впились в Армана.

– Ты в этом уверен?

– Что ты знаешь, Стивен?

– Я знаю, так же как и ты знаешь, что старые раны глубоки. Они могут загноиться. Но ты видишь это в других, а в своем сыне не замечаешь.

Арман почувствовал прилив гнева, но понял, откуда это пришло. Боль. А под ней – страх. Он залечил раны со своим старшим ребенком. Давно. Он был в этом уверен. Разве нет?

– О чем ты говоришь?

– Как ты думаешь, почему Даниель приехал в Париж?

– По той же причине, по которой сюда приехали Анни и Жан Ги. Они получили заманчивые предложения.

– И с тех пор между вами все хорошо?

– Случались кое-какие шероховатости, но – да, все хорошо.

– Я рад.

Однако Стивен не выглядел ни довольным, ни убежденным. Прежде чем Арман продолжил расспросы, Стивен сказал:

– Это твой сын. А что насчет твоей дочери и Жана Ги? Они хорошо устроились в Париже?

– Да. Есть кое-какие переходные трудности. Анни в декретном отпуске в своей адвокатской фирме, а Жан Ги приспосабливается к работе в частном секторе. Им пришлось попотеть.

– И неудивительно. Поскольку он больше не твой заместитель в полиции, он не может арестовывать людей, – сказал с улыбкой Стивен, хорошо знавший Жана Ги. – Это, должно быть, нелегко.

– Он действительно чуть было не арестовал коллегу, которая попыталась влезть перед ним в очередь за ланчем. Но он быстро учится. Ничего страшного не случилось. Хорошо, что он назвался Стивеном Горовицем.

Стивен рассмеялся.

Сказать, что переход старшего инспектора Бовуара из Квебекской полиции в многонациональную инженерную компанию в Париже требовал приспособления, было бы огромным преуменьшением.

А приспособление без пистолета было тем более затруднительным.

– То, что под боком находились Даниель и Розлин, здорово ему помогло.

Говоря это, Арман внимательно смотрел на крестного, стараясь понять, какую реакцию вызывают его слова.

Как один из старших офицеров Квебекской полиции и босс Жана Ги на протяжении многих лет, Гамаш умел читать по лицам.

Скорее исследователь, чем охотник, Арман Гамаш проникал в мысли людей, но главным образом в их чувства. Потому что там лежало объяснение их поступков.

Благородных действий. А также действий крайне жестоких.

Но как ни пытался Арман прочесть что-либо на лице крестного, ему это не удалось.

Какое-то время он думал, что находится в привилегированном положении и как никто другой понимает этого удивительного человека. Но с годами ему начало казаться, что все совсем наоборот. Возможно, он был слишком близок со Стивеном. Возможно, другие видели Стивена яснее, полнее, чем мог увидеть он.

Он все еще видел того человека, который взял его за руку и подарил чувство безопасности.

Другие, вроде бабушки Зоры, видели что-то другое.

– Как дела у Анни? – спросил Стивен. – Они готовы к этому ребенку?

– Готовы в той мере, в какой это возможно, я думаю.

– Это было важное решение.

– Oui. – Не имело смысла отрицать это. – Она должна родить со дня на день. Ты увидишь их сегодня за ужином. Я заказал для всех нас столик в «Жювениль». В восемь часов.

– Превосходно. – Стивен расстегнул молнию на внутреннем кармане, достал тоненький ежедневник и показал Арману приписку к немногим пунктам его планов на этот день. – Я так и предполагал.

На листочке уже было написано: «Семья» и «Жювениль».

– Мы с Рейн-Мари заскочим за тобой.

– Non, non. Я тут договорился кое с кем посидеть за рюмкой. Потом приеду прямо туда.

Взгляд Стивена был прикован к «Мыслителю».

– О чем ты думаешь? – спросил Арман.

– О том, что я не боюсь смерти. Я только немного боюсь попасть в ад.

– Почему ты так говоришь? – спросил потрясенный Арман.

– Это естественный страх девяностотрехлетнего старика, пересматривающего свою жизнь.

– И что ты там увидел?

– Слишком много мороженого.

– Невероятно. – Арман немного помолчал, прежде чем заговорить. – Я вижу хорошего человека. Отважного человека. Мир стал лучше, потому что в нем есть ты.

Стивен улыбнулся:

– Очень мило с твоей стороны, но всего про меня ты не знаешь.

– Ты хочешь мне что-то сообщить?

– Non, не хочу. – Он схватил Армана за запястье и пристально взглянул на него. – Я всегда говорил тебе правду.

– Я знаю. – Арман положил свою теплую ладонь на холодную руку Стивена и слегка сжал. – Когда мы только сели, ты сказал, что ад пуст и все дьяволы здесь. Что ты имел в виду?

– Это одна из моих любимых цитат, ты же знаешь, – сказал Стивен.

Арман и в самом деле знал. Стивен любил использовать эти строчки из «Бури» Шекспира, чтобы выводить из себя конкурентов, коллег. Друзей. Незнакомцев в самолете.

Но на этот раз в его словах слышалось что-то другое. На этот раз Стивен кое-что добавил. Что-то такое, чего Арман никогда раньше от него не слышал.

Что-то особенное.

– Ты сказал, что прямо здесь никаких дьяволов нет. – Арман поднял руки, подражая жесту Стивена. – Почему ты это сказал?

– А черт меня знает. Я старик. Перестань ко мне придираться.

– И если они не здесь, то где?

Облака закрыли от них солнце, и в тени стало прохладнее.

– Уж ты-то должен знать. – Стивен повернулся к нему. Это было неторопливое, обдуманное движение. – Ты довольно часто встречал их. Ты зарабатываешь себе на жизнь охотой на дьяволов. – Его голубые глаза встретились с карими глазами Армана. – Я очень горжусь тобой, сынок.

Сынок.

Стивен никогда не называл его так. Ни разу за пятьдесят лет.

Garçon – да. Мальчик. Это говорилось с любовью, но это не то же самое, что «сынок».

Арман знал, что Стивен всегда избегал этого слова. Чтобы не повредить его памяти об отце и не посягнуть на место отца в жизни Армана.

Но теперь он произнес это слово. Оговорка? Свидетельство возраста и слабости? Защита поизносилась и позволила раскрыться его истинным чувствам в этом коротеньком слове?

– Не волнуйся из-за дьяволов, Арман. Сегодня прекрасный сентябрьский вечер, мы в Париже, и скоро у тебя появится еще одна внучка. Жизнь прекрасна. – Стивен похлопал Армана по колену, а потом поднялся, опершись на то же колено. – Идем, garçon. Ты можешь проводить меня домой.

Они, как всегда, остановились перед «Гражданами», чтобы вглядеться в эти мрачные, решительные лица.

– Помни. – Стивен повернулся и посмотрел на своего крестника.

Арман выдержал его взгляд и кивнул.

Потом они медленно пошли по улице Варенн. Когда они переходили на другую сторону, Арман взял Стивена под руку. Они прошли мимо антикварного магазина и остановились у кондитерской, где Арман купил для Рейн-Мари ее любимые pain aux raisins escargot[8]. И круассан Стивену на завтрак.

У большой лакированной двери красного дерева на входе в дом Стивена старик сказал:

– Давай расстанемся здесь. Я, пожалуй, перейду на другую сторону в отель «Лютеция» выпить аперитив.

– Под аперитивом ты имеешь в виду мороженое?

И только идя по Аркольскому мосту по пути в их квартиру в квартале Маре, Арман понял, что не добился от Стивена ответа на свой вопрос. Или, может, Стивену удалось отвлечь его внимание.

Подальше от дьяволов. Тех, что находились где-то здесь. В Париже.

Глава вторая

Жан Ги Бовуар почти почувствовал, как в комнату проникает холод, несмотря на то что в окно его кабинета светило солнце.

Он оторвал взгляд от монитора, уже зная, кого увидит. Появление его заместителя сопровождалось не только понижением температуры, но и легким ароматом. И хотя Бовуар знал, что прохлада – это игра его воображения, запах был вполне реален.

И конечно, в дверях появилась Северин Арбур. На ее лице была обычная деликатно-снисходительная улыбка, которая дополняла ее дизайнерский наряд подобно шелковому шарфу. Бовуар не настолько хорошо разбирался в моде, чтобы определить, что предпочитает мадам Арбур – «Шанель», «Ив Сен-Лоран» или «Живанши». Но после приезда в Париж он хотя бы познакомился с этими названиями. И научился узнавать haute couture[9], когда видел таковую.

Именно ее он теперь и лицезрел.

В свои сорок с хвостиком элегантная и изящная мадам Арбур была сама soignée[10]. Парижанка до мозга костей.

Единственная вещь, название которой он точно знал, если говорить о мадам Арбур, был ее запах.

«Саваж» от «Диор». Мужской одеколон.

Бовуар спрашивал себя, не является ли ее запах неким посланием, и подумывал, не сменить ли ему одеколон с «Брюта» на «Босс». Но решил не делать этого. Отношения между ними и без того были сложными, чтобы затевать войну запахов с его заместителем.

«Многие женщины пользуются мужской парфюмерией, – объяснила ему Анни, когда он рассказал об этом. – А мужчины часто пользуются женской. Это просто маркетинг. Если тебе нравится запах, то почему бы и нет?»

Она пообещала ему десять евро, если он воспользуется ее туалетной водой, когда пойдет на следующий день на работу. Он поддался на ее провокацию. И тут судьба сыграла с ним злую шутку: его непосредственный босс Кароль Госсет именно в этот день пригласила его на ланч. В первый раз.

Бовуар явился в ее частный клуб «Cercle de l’Union Interalliée»[11], распространяя аромат «Клиник». Тот самый аромат, который окутывал и саму мадам Госсет, старшего вице-президента инженерного гиганта.

В конечном счете это пробудило в нем симпатию к ней.

Анни в тот день, по принципу quid pro quo[12], надушилась «Брютом». Ее коллеги-мужчины до этого дня относились к ней приветливо, но сдержанно. Ждали, когда avocate из Квебека покажет себя. Но в тот день они вроде бы успокоились. Даже стали относиться к ней с бóльшим уважением. Она и ее аромат были приняты в коллектив.

Как и ее отец, Анни Гамаш не стала поворачиваться спиной к своей удаче. Она продолжала использовать этот одеколон вплоть до того дня, когда ушла в декретный отпуск.

Жан Ги, со своей стороны, больше не пользовался ее туалетной водой, хотя и предпочитал этот теплый запах своему «Брюту». Туалетная вода пахла Анни, и это всегда успокаивало его и радовало.

Северин Арбур стояла в дверях с приятной улыбкой на лице, в которой присутствовали нотка неопределенного негодования и намек на самодовольство.

Неужели она выжидала, искала благоприятной возможности, чтобы нанести ему удар ножом в спину? Бовуар предполагал, что так оно и есть. Но еще он знал, что в сравнении с брутальными нравами, царившими в Квебекской полиции, отношения внутри этой многонациональной корпорации были просто образцом толерантности.

По крайней мере, нож, который вонзится ему в спину, будет фигуральным.

Бовуар надеялся, что со временем мадам Арбур примирится с ним как с главой отдела. Но все, что происходило в эти почти пять месяцев его работы в Париже, вело лишь к усилению взаимных подозрений.

Он подозревал, что она копает под него.

Она подозревала, что он некомпетентен.

Какая-то часть Жана Ги Бовуара признавала, что, возможно, они оба правы.

Мадам Арбур села на стул напротив него и уставила на него терпеливый взгляд.

Бовуар знал: она делает это, чтобы досадить ему. Но у нее ничего не получится. В этот день ничто не может его расстроить.

Его второй ребенок вот-вот должен был появиться на свет.

Анни пребывала в добром здравии, как и их маленький первенец Оноре.

У Жана Ги была работа, которая нравилась ему, пусть даже он пока не разобрался в ней до конца.

Они жили в Париже. В Париже, только представьте себе!

Если честно, для него все еще оставалось загадкой, как сопливый мальчишка, игравший на улицах монреальского Ист-Энда в хоккей с мячом, проделал путь до администратора в Париже.

Приподнятому настроению Бовуара способствовало и то, что была пятница, конец рабочей недели. Из Монреаля прилетели Арман и Рейн-Мари Гамаш, и сегодня у них будет большой семейный ужин в их любимом бистро.

– Oui? – сказал он.

– Вы хотели меня видеть? – спросила мадам Арбур.

– Нет. С чего вы это взяли, Северин?

Она кивнула в сторону его ноутбука:

– Я отправила вам документ. О проекте постройки фуникулера в Люксембурге.

– Да. Я как раз его читаю.

Он не стал говорить, что уже дважды перечитал проект, но до сих пор не понял, что это такое. Кроме того, что речь идет о подъемнике для доставки людей на вершину скалы. В Люксембурге.

– Вы что-то хотите сказать по поводу этого проекта? – Он снял очки.

День шел к концу, и глаза у него подустали, но черт его возьми, если он будет тереть их руками.

Жан Ги Бовуар инстинктивно понимал, что было бы ошибкой продемонстрировать этой женщине какую-либо из его слабостей. Физических, эмоциональных, интеллектуальных.

– Я просто подумала, что у вас могут возникнуть какие-то вопросы, – сказала мадам Арбур.

И замолчала в ожидании.

Бовуар не мог не признать, что она начинает притуплять его ощущение благополучия.

Он привык иметь дело с преступниками. Не с мелкими воришками или идиотами, устраивающими пьяные дебоши, а с худшими из худших. С убийцами. И с одной сумасшедшей поэтессой с уткой.

Он научился не позволять им забираться ему в голову. За исключением утки, конечно.

А вот Северин Арбур каким-то образом забралась ему под кожу. Правда, в голову пока не проникла. Хотя и пыталась.

И он знал почему. Даже пьяные дебоширы могли бы сообразить.

Она хотела занять его место. Считала, что должна заполучить его должность.

Он почти сочувствовал ей. В конце концов, это просто чудесная работа.

Каждую пятницу Бовуар ходил на ланч в ближайший ресторанчик со своим боссом Кароль Госсет. Но предыдущий ланч состоялся на высоте тридцати тысяч футов, в корпоративном самолете, когда они летели в Сингапур.

За две недели до этого Бовуар побывал в Дубае.

Первое его путешествие было на Мальдивы, с целью проинспектировать систему защиты рифов, которую оборудовала их компания на крохотном атолле в Индийском океане. Он с трудом отыскал этот островок в группе других неподалеку от южной оконечности Индии.

За месяц до этого он гонялся за преступником по затянутой ледяной коркой земле Квебека и боролся за его жизнь. Теперь он ел лангустина из тонкого фарфора и летал на тропические острова в частном самолете.

В полете мадам Госсет, женщина лет пятидесяти пяти, маленькая, кругленькая, добродушная, просвещала его в вопросах корпоративной психологии. А именно почему они берутся за одни проекты и отказываются от других.

Инженер-механик по специальности, с ученой степенью, полученной в Политехнической школе в Лозанне, она доходчиво объяснила ему, что такое инженерное дело, не сбиваясь на инфантильный тон, которым пользовалась мадам Арбур.

Бовуар неожиданно обнаружил, что все чаще и чаще обращается к мадам Госсет за наставлениями, за информацией, просит объяснить суть тех или иных проектов. Даже в тех случаях, когда ему следовало бы обратиться к своему заместителю, он избегал мадам Арбур и отправлялся прямиком к мадам Госсет. И ей, похоже, нравилась роль наставника по отношению к исполнительному директору, которого она сама и наняла на работу.

Впрочем, она осторожно намекнула ему, что он должен больше полагаться на своего заместителя.

– Пусть вас не отпугивают ее манеры, – сказала мадам Госсет. – Северин Арбур – превосходный специалист. Нам повезло, что мы ее нашли.

– Разве компания, в которой она работала, не обанкротилась?

– Они объявили себя банкротами, да. Залезли в долги.

– Тогда это ей повезло, что она нашла работу, – сказал Бовуар.

Мадам Госсет в ответ только пожала плечами на красноречивый галльский манер. Этот жест мог иметь много смыслов. И в то же время ни одного.

Жан Ги погрузился в молчание и вернулся к чтению документа, который мадам Госсет вручила ему, когда они поднялись на борт самолета. О кораллах, потоках и ограждениях. О морских торговых путях и о чем-то под названием «последствия антропогенного воздействия».

Наконец на девятом часу десятичасового полета на Мальдивы он задал вопрос, который ему до смерти хотелось задать, хотя он немного побаивался ответа:

– Почему вы наняли меня? Я не инженер. Вы, должно быть, знаете, что я едва понимаю, что здесь написано.

Он поднял со стола пачку бумаги. Подспудно он подозревал, что его приняли за другого Жана Ги Бовуара. Что где-то в Квебеке есть очень квалифицированный инженер, который не может понять, почему ему не досталась работа в ГХС Инжиниринг.

– Я все ждала, когда вы спросите, – сказала мадам Госсет с добродушным смехом. Продолжая улыбаться, она посмотрела на него проницательным взглядом. Умным. – А вы как думаете?

– Я думаю, что вы думаете, будто в компании что-то идет не так.

Это, конечно, был еще один вариант. Она наняла того самого Жана Ги Бовуара, какого и хотела. Ведущего следователя Квебекской полиции. Опытного, знающего. Но не в области инженерного дела, а в области поимки преступников.

Мадам Госсет, откинувшись на спинку кресла, внимательно посмотрела на него:

– Почему вы это сказали? Что-то случилось?

– Non, – осторожно ответил он. – Просто такая мысль.

По правде говоря, ему ничего подобного не приходило в голову, пока он не произнес эти слова. Но когда произнес, то понял, что это вполне вероятно.

– Иначе зачем нанимать копа на высокую административную должность, когда совершенно понятно, что на этом месте должен сидеть инженер?

– Вы недооцениваете себя, месье Бовуар. У нас и без того много инженеров. Пруд пруди. Eh bien[13], еще один инженер был бы совсем не то, что нам требуется.

– А что вам требуется?

– Набор навыков. Жизненная позиция. Лидер. Вы убеждали мужчин и женщин идти за вами в ситуациях, когда ваша жизнь висела на волоске. Я читала отчеты. Просмотрела видео, выложенное в Сеть.

Бовуар ощетинился, услышав эти слова. То украденное видео не должно было появиться в Интернете. Но оно появилось, и теперь уже невозможно что-то изменить.

– Но вы ведь не ждете, чтобы я делал для вас что-то подобное, – сказал он, выдавливая из себя улыбку.

– Вести нас в бой? Надеюсь, этого не понадобится. Из меня бы получилась неплохая цель. – Она рассмеялась и похлопала ладонями по своему внушительному животу. – Нет. Вы возглавляете новый отдел, созданный для того, чтобы обеспечить еще один уровень контроля. Каждый проект проходит тщательную оценку, прежде чем мы заявляем о том, что готовы взяться за него. Проект должен быть прибыльным и предлагать некоторые выгоды всему населению.

Бовуар уже обратил на это внимание. Это была одна из причин, почему он согласился на работу в ГХС. Как отец одного ребенка, ожидающий второго, он стал ощущать некие пугающие истины касательно состояния мира.

ГХС проектировала дамбы и шоссейные дороги, мосты и самолеты.

Но не менее половины проектов составляли гидроочистительные сооружения, методы предупреждения эрозии. Альтернативы ископаемым видам топлива. Помощь при стихийных бедствиях.

– Но, – сказала мадам Госсет, прерывая поток его мыслей, и наклонилась вперед, – всегда мудро иметь объективных наблюдателей, которые будут гарантировать, что все идет в соответствии с планами. И этим занимается ваш отдел.

– Значит, у нас все в порядке? – спросил он.

– Я не об этом. – Она тщательно выбирала слова. – Одно дело – иметь философию. А другое дело – проводить ее в жизнь. Вот чего мы ждем от вас. Не предлагать планы – это делают другие, – а обеспечивать, чтобы они… какое тут слово поточнее? Не были извращены.

– Вы подозреваете коррупцию?

– Нет-нет, я говорю о другом. Мы озабочены тем, чтобы некоторые проект-менеджеры из лучших побуждений не стали бы срезать углы. Это легко сделать. Не обманывайтесь внешними атрибутами. – Она оглядела салон корпоративного самолета. – Успех такого рода приходит в условиях стрессовых ситуаций. Есть сроки, штрафы, банковские кредиты, резкие смены режима работ. И наши люди застревают посредине. Приоритеты могут размываться. Некоторые сотрудники в подобных ситуациях выбирают не качество, а скорость. А если случается что-то непредвиденное, пытаются это скрыть. Не потому, что они плохие. А потому, что они люди. И это ведет к трагедии.

– И плохо для бизнеса, – добавил Бовуар.

Мадам Госсет развела руками. Это была очевидная истина. Взяв чашку с чаем, она сделала глоток и сказала:

– Вам знаком такой поэт – Оден?

«Вот черт, – подумал Бовуар. – Только не это». Ловушка ждала его на высоте в тридцать тысяч футов. Да что такое происходит с боссами?

– Я слышал о нем. – «О ней?»

– «И трещина в чашке откроет / Тропинку в страну мертвецов»[14].

– В вашей чашке трещина? – спросил Бовуар.

Мадам Госсет улыбнулась и поставила чашку:

– Если и есть, то я об этом не знаю. А если трещина появляется, то ваша обязанность обнаружить ее.

Теперь он понял, что она имеет в виду. И каким-то чудом понял, о чем писал Оден.

– Но как я могу обнаружить неурядицы, если я не знаю, что такое «урядицы»?

– Вот почему в вашем отделе куча инженеров, включая Северин Арбур. Она первоклассный инженер. Используйте ее. – Мадам Госсет вперилась взглядом в Бовуара. – Доверяйте ей.

Он кивнул, но про себя подумал: ну если Арбур такой выдающийся инженер, то почему она работает в его отделе, а не занимается проектированием?

– Значит, термин «контроль качества» вводит в заблуждение. На самом деле это полицейская операция. А я – страж порядка? – спросил Бовуар, вгрызаясь в профитроль.

– Вы должны были подозревать это, когда нашли кастет в вашей приветственной корзинке.

Бовуар рассмеялся.

– Нет, вы не страж порядка, – сказала мадам Госсет. – Вы наша страховочная сеть. Наша последняя надежда, если дела пойдут по дурному сценарию. Вы должны предотвращать решения, которые могут привести к катастрофе. – Она уставилась на него очень серьезным взглядом. – Я не предполагаю этого, не подозреваю, что это случится. Но мне нужна полная уверенность.

«Интересно, что она говорит „я“, а не „мы“», – подумал Бовуар.

– Я объяснила вам, почему я вас приняла, а теперь вы расскажите, почему вы согласились. Прежде вы не раз отвергали предложение.

Она была права. Два раза он отклонял их предложение, но в третий согласился. А причина?

Он устал, работа в Квебекской полиции достала его. Он возглавлял отдел по расследованию убийств, после того как его наставник, шеф и тесть Арман Гамаш был отстранен от должности.

Бовуар был свидетелем того унижения, которому подвергся Гамаш. Несправедливые обвинения в правонарушениях. Неспособность политиков защитить и оправдать Гамаша. А ведь они прекрасно знали, что он действовал только в интересах службы и граждан.

Старший инспектор Бовуар был восстановлен в правах после такой же унизительной серии расследований.

Каждый день они сталкивались с убийцами. Каждый день подвергали опасности свою жизнь.

А их за это делали козлами отпущения. Привязанными к колышку, на съедение политикам, ищущим переизбрания.

Их зарплата была скромной по сравнению с тем, что платили в бизнесе, риски были неизмеримыми, а находить награды становилось все труднее и труднее. У Жана Ги была молодая семья, и он надеялся увидеть, как она увеличится. Он ждал рождения дочери, которой понадобятся оба родителя.

И потому, когда ГХС Инжиниринг сделала ему предложение в очередной раз, назвала жалованье, которое они готовы ему платить, и сообщила, что место его работы будет в Париже, они обсудили это с Анни. И дали согласие.

Так Жан Ги Бовуар оставил службу в полиции, как раз ко времени возвращения старшего инспектора Гамаша. Бовуар вернул бразды правления тому, кто возглавлял отдел прежде и собирался возглавлять в будущем.

Но он не стал рассказывать мадам Госсет все эти подробности.

– Для меня настало время перемен, – просто ответил он, когда стюард унес их тарелки.

И перемены определенно наступили. Пусть и не настолько радикальные, как он надеялся.

– Что произойдет, если я обнаружу, что что-то не так?

– Вы придете ко мне.

– Как я смогу узнать, что – как это вы сказали? – трещина в чашке не была инициирована сверху? Такое, видите ли, часто случается. Начинается там.

– Oui. Я думаю, что в этом случае и пригодятся ваши расследовательские таланты. – Мадам Госсет снова подалась вперед, в то время как самолет заложил вираж, готовясь к посадке посреди громадного и невероятно голубого океана. – Voyons[15], у меня нет ни малейших оснований подозревать, что происходят какие-то нарушения. Если такие основания появятся, я вам о них сообщу. Вы здесь для того, чтобы не позволить нам, намеренно или нет, «открыть тропинку в страну мертвецов». – Ее взгляд стал жестким. Чуть ли не свирепым. – Мы проектируем вещи, которые улучшают жизнь людей. Но если плоды наших трудов рушатся, они уносят жизни. Мы должны быть стопроцентно уверены. Вы понимаете?

Она уставилась на него таким пронзительным взглядом, что Бовуар опешил. До этого момента он видел предложенную ему работу с другой перспективы.

Мягкая посадка после жестоких реалий Квебекской полиции. Жалованье гораздо больше, чем он когда-либо надеялся получить. Они будут в безопасности. Они будут жить с комфортом. Они будут в Париже.

Теперь он увидел свою работу с перспективы мадам Госсет.

На кону стояли жизни людей. И его работа состояла в том, чтобы ни одна жизнь не была потеряна.

– Но я физически не смогу держать на контроле все проекты, – сказал он. – Их не одна сотня.

– У вас для этого есть штат сотрудников. Не беспокойтесь. Когда вы привыкнете, у вас разовьется чутье на нарушения. Вы будете чуять их запах.

«Чуять?» – чуть не вырвалось у него. В чем, по ее мнению, состоит расследование? И все же он вынужден был согласиться: если совершаются какие-то нарушения, то появляется особый запах.

В последующие дни и месяцы Жан Ги Бовуар размышлял об этом разговоре. Он вспомнил о нем теперь, глядя на своего заместителя, источавшего запах «Диор» и негодование.

– Я думаю, что сумею разобраться с люксембургскими планами, Северин. Merci. Как продвигаются дела с патагонским проектом?

Какая-то его часть симпатизировала мадам Арбур. Но если она до сих пор не приняла его, не согласилась с его назначением, то одному из них придется уйти.

«И ушедшим буду не я», – сказал себе Бовуар.

– С патагонским? Я ничего о нем не знаю. – Она встала. – Извините. У меня создалось впечатление, что вы захотите поговорить о люксембургском проекте.

– Почему вы так подумали?

– Потому что на следующей неделе там пройдут последние испытания на безопасность. Может быть, вы захотите присутствовать?

– Не вижу для этого оснований. Может быть, вы хотите поехать? Вы поэтому пришли?

– Нет-нет. С этим все в порядке.

Даже по стандартам Северин Арбур это был странный и обескураживающий разговор.

– Вы хотите что-то сказать о люксембургском проекте, Северин?

– Нет.

Она покинула его кабинет, и Жан Ги подумал, что ему следовало бы посмотреть доклад по Люксембургу. Еще раз. Но уже шел шестой час. Ему нужно было спешить домой, чтобы покормить Оноре и дать Анни возможность вздремнуть перед ужином.

Люксембург может подождать.

Сняв свой пиджак со спинки стула, он прошел в соседний кабинет, где сидела мадам Арбур, и сказал:

– Я ухожу домой. Желаю хорошего уик-энда.

Она подняла на него взгляд, потом снова уставилась на монитор. Без единого слова.

Оставшись одна, Северин Арбур огляделась. Она понимала, что сейчас близка к точке невозврата, как это называют летчики. Еще один удар по клавише, и она будет полностью и безвозвратно в этом потоке действий.

В окне она видела вдали Эйфелеву башню.

Чудо французской инженерной мысли. Монумент инновации и дерзости. Что-то такое, чем можно гордиться.

Потом мадам Арбур вернулась к ноутбуку и нажала «отправить».

Взяв свою сумку от «Шанель», она поспешила прочь, задержавшись на несколько секунд, чтобы отметиться в книге ухода.

– Хорошего уик-энда, – сказал охранник, осмотрев содержимое ее сумки.

Северин Арбур улыбнулась, пожелала и ему хороших выходных, после чего вышла и направилась в метро.

Теперь пути назад не было.

Глава третья

Когда они вышли на улицу Архивов, Рейн-Мари Гамаш взяла мужа под руку, и они двинулись в сторону автобусной остановки на улице Катр-Фис.

Арман предложил взять такси, чтобы доехать от их квартиры в Маре до ресторана, но Рейн-Мари предпочла автобус. Она хорошо знала этот маршрут. Тот самый маршрут, который всегда подтверждал, что она в Париже.

– Ты помнишь, когда мы в первый раз сели в этот автобус? – спросила она.

Он слышал ее слова, но думал о том, как Рейн-Мари в первый раз взяла его под руку. Вот так же, как сейчас.

Это было их третье свидание, и они шли после ужина по скользкому зимнему тротуару в Монреале.

Он предложил ей руку, чтобы не упала, и в тот же самый момент Рейн-Мари протянула руку к нему.

Чтобы не упал он.

Она взяла его под руку. Чтобы их судьбы переплелись. Если один из них потеряет равновесие, то другой его поддержит. Или они упадут вместе.

– На тебе был синий плащ, который дала поносить твоя мать, – сказал Арман, вспоминая тот морозный вечер.

– На мне было платье в горошек, которое я одолжила у сестры, – сказала Рейн-Мари, вспоминая тот теплый день.

– Это было зимой, – сказал он.

– В самый разгар лета.

– «О да, – произнес он в вечерний воздух. – Я прекрасно это помню»[16].

– Врунишка, – рассмеялась она, узнав цитату.

Он улыбнулся. И сжал ее руку. Они проходили мимо мужчин и женщин, молодых и старых, влюбленных и незнакомых, идущих, как и они, по улице Катр-Фис.

– Ты готова? – позвал Даниель, глядя наверх по лестнице.

– Папа, а нам с вами можно? – спросила Флоранс.

На ней и ее сестренке уже были фланелевые пижамки, привезенные бабушкой и дедушкой из Квебека.

По пижаме Флоранс бродил лось, на пижаме Зоры играли черные медвежата.

Сестры стояли бок о бок в гостиной и смотрела на отца.

– Non, mes petits singes[17], – сказал Даниель, опускаясь на колени. – Вы должны будете оставаться здесь и играть с двоюродным братиком.

Они посмотрели на Оноре, который уснул на одеяле на полу.

– С ним особо не поиграешь, – неуверенно сказала Зора.

Тетя Анни рассмеялась из глубин своего кресла. Няньки уже появились. Оставалось только дождаться Розлин.

– Судя по толчкам, – сказала Анни, положив руку на живот, – следующая, наверно, никогда не будет спать. Хотите потрогать?

Девочки бросились к ней, обгоняя друг друга, и, пока они прикладывали ладошки к животу Анни, Даниель сказал Жану Ги:

– Я это помню. – Его низкий голос звучал мягко, задумчиво. – Помню беременности Розлин. Это казалось невероятным.

Жан Ги смотрел на Анни, которая улыбалась и кивала, слушая девочек. Шестилетняя Флоранс, старшая, пошла в мать. Гибкая, спортивная, неугомонная.

Зора пошла в отца. Крупнокостная, чуть неловкая, застенчивая. Если Флоранс была непоседливой, гоняла мячик, наталкивалась на фонарные столбы, царапала колени, спрыгивая с качелей, то Зора была спокойнее, мягче. Задумчивее.

Если Флоранс решала, что она боится птиц, принималась визжать и убегать в парке, то Зора стояла с пригоршней хлебных крошек и кормила птиц.

Глядя на них, Жан Ги был так благодарен за то, что их еще не родившейся дочери будет с кем играть, а кроме того, у нее будет Оноре, который уже был безраздельно ей предан, как старший брат. Ей это понадобится. Ему. Им.

А что обретет Оноре в своей сестренке?

Любовь до конца жизни, надеялся Жан Ги. И ответственность.

Он посмотрел на спящего сына и почувствовал укол вины за то, что его сыну без его согласия вручают такие подарки.

– Я пришла, – сказала Розлин, спеша вниз по лестнице из спальни. – Извините за опоздание. Ну-ка, давай я тебе помогу.

Она протянула руку, и они втроем вытащили Анни из кресла.

– Вы слышали глухой звук? – спросил Жан Ги.

– Отцепись, – сказала Анни.

Она взяла его под руку, и он прижимал ее к себе, пока они спускались по лестнице в прохладный сентябрьский вечер.

Арман и Рейн-Мари вышли из автобуса на знакомой остановке. У Национальной библиотеки.

Арман огляделся. Их попутчикам, выходящим из автобуса, могло показаться, что он просто ориентируется на местности.

На самом же деле глава отдела по расследованию убийств Квебекской полиции проверял улицу. Инстинктивно отмечал ресторанчики, магазины. Двери, переулки. Пешеходов. Легковушки и грузовики.

Париж был плохо защищен от насилия. В его недавнем прошлом была трагическая история террористических атак.

Хотя Арман чувствовал себя в городе вполне безопасно, он постоянно фиксировал обстановку. Правда, то же самое он делал и дома, выгуливая собак в лесу.

Они прошли по улице Ришелье и менее чем через минуту оказались у bar à vins[18] с витриной, заполненной бутылками.

Дочка хозяина, Марго, встретила их поцелуями и объятиями.

Марго, теперь взрослая замужняя женщина, была здесь и тридцать пять лет назад, когда Гамаши забежали в «Жювениль», промокшие под неожиданным ливнем, и решили здесь пообедать.

Марго тогда было всего пять, а она уже работала в баре.

Ее отец наклонился и что-то шепнул ей на ухо, показывая на Гамашей. Девочка подошла к ним с белым льняным полотенцем, перекинутым через руку, и серьезным тоном предложила им лучшее красное вино из Андалусии.

Она тщательно выговорила название, а потом вернулась к отцу, который одобрительно кивнул и улыбнулся молодой паре.

Теперь в ресторане заправляла Марго, а ее муж Роман был шеф-поваром. Однако Тим оставался владельцем, и его по-прежнему называли Большим Боссом.

Сегодня вечером на столе уже стоял, ожидая их, знакомый графин. Они пришли первыми и сели за их обычный длинный стол у стойки бара.

Арман и Рейн-Мари поболтали с Большим Боссом под джазовую музыку, негромко звучавшую на заднем плане. Не прошло и нескольких минут, как появились Даниель и Розлин с Анни и Жаном Ги.

Марго с радостными криками приложила руку к животу Анни, и, пока остальные здоровались, две женщины принялись обсуждать предстоящие роды.

Когда шум стих, все сели. Даниель разлил вино, а Марго принесла свежевыжатый сок для Анни и кока-колу для Жана Ги. На хлеборезную доску на столе выложили еще горячие багеты, затем принесли terrine de campagne[19], взбитое масло, маленькие вазочки с оливками.

– Я думала, Стивен тоже придет, – сказала Анни, глядя на пустое кресло.

– Он придет, – заверил ее отец. – Мы виделись сегодня днем.

– Попробую угадать, – сказал Даниель. – В Музее Родена? – Он повернулся к Розлин. – Ты когда-нибудь слышала историю о том, как папа делал предложение маме?

– Никогда, – ответила Розлин с преувеличенным интересом. Как и все остальные, она слышала эту историю тысячу раз. – И что случилось?

Арман прищурился, глядя на невестку с напускным неодобрением, и она рассмеялась.

– Девочкам понравились пижамки, – сказала Розлин свекрови. – Боюсь, они теперь захотят носить их повсюду.

– Ну так и позволь им, – сказал Даниель. – И кстати, мамочка, спасибо, что не разрешила папе выбирать подарок.

– Он уже просил завернуть пару малярных валиков для краски, но я успела его остановить.

Арман печально покачал головой:

– Видимо, им придется дождаться Рождества.

Пока все остальные смеялись, Арман внимательно смотрел на Даниеля.

Тот был счастлив.

Казалось, Даниель примирился с Жаном Ги. Он давно ревновал отца – уж слишком дружеские отношения завязались у Армана с его заместителем, но теперь Даниель установил свои собственные отношения с Жаном Ги.

И все же Арман заметил, что Даниель старается держаться подальше от Жана Ги. Впрочем, это могло быть просто случайностью.

Сам он надеялся найти в ближайшие дни время и прогуляться или пообедать с Даниелем. Чтобы только они вдвоем. Чтобы после слов Стивена убедиться, что у сына все в порядке. Часы показывали двадцать минут девятого, а Стивен, обычно образец пунктуальности, так пока и не появился.

– Excusez-moi, – сказал Гамаш и стал подниматься со стула, но в этот момент дверь бистро открылась и появился тот, кого ожидали.

– Стивен! – воскликнула Анни и попыталась встать, что ей и удалось сделать с помощью Жана Ги.

Арман и Рейн-Мари стояли у своих мест, пока молодежь здоровалась со Стивеном, потом Марго усадила всех на место, освобождая проход ресторанчика.

Даниель жестом попросил еще вина, а Стивен, положив телефон на стол перед собой, кивнул бармену. Его обычное.

Принесли мартини и еще один литр красного вина.

– У меня тост, – сказал Арман, когда все сделали заказ. – За семью. За нового ее члена… – он кивнул на живот Анни, – и очень-очень…

– Очень, – присоединился к нему хор всех сидящих за столом, – старого.

Стивен поднял свой бокал и сказал:

– Идите к черту.

– Мой отец человек немногословный, – сказал Даниель, когда затих смех.

– Ты не слишком хорошо его знаешь, – возразил Жан Ги. – Вот подожди, когда он начнет цитировать «Крушение Эсперуса».

– Ну если ты просишь, – откликнулся Арман. Он прочистил горло и принял серьезный вид. – «Шла шхуна „Эсперус“ по…»

Все рассмеялись. За одним исключением. Арман краем глаза поймал хмурое выражение на лице Даниеля. Ему явно не понравилось, когда ему дали понять, пусть даже и в шутку, что Бовуар знает его отца лучше, чем он, Даниель.

Стивен тоже заметил выражение на лице Даниеля и едва заметно кивнул Арману, после чего посмотрел на свой телефон.

Затем он обратился к Анни и Жану Ги:

– Как вы себя чувствуете?

Несколько минут они вели разговор, который могут вести только близкие люди.

– Если что-то понадобится… – сказал Стивен и оборвал фразу.

– Может быть, немного мороженого в «Лютеции»? – подхватила Анни.

– Это мне по силам, – сказал Стивен. – После понедельника. Мы все сможем отпраздновать.

– А что случится в понедельник? – спросил Жан Ги.

– Да так, несколько встреч. Кстати, как твоя новая работа?

Арман в это время разговаривал с Даниелем:

– Хорошие новости насчет твоего повышения. Целый новый отдел.

– Да, – сказал Даниель. – Венчурный капитал. Уже есть одна инвестиция.

– И какая?

– Не могу сказать.

«Не можешь, – подумал Арман, – или не скажешь?»

– Значит, у тебя много времени уходит на оценки рисков? – спросил он.

– Именно так.

Его отец внимательно слушал, задавал вопросы. Аккуратно выуживал информацию из Даниеля, пока его сын не расслабился и не стал говорить свободно, даже увлеченно.

Рейн-Мари увидела, как Даниель несколько минут спустя подался ближе к отцу.

Они были очень похожи во многих отношениях. Даже внешне.

Даниель при росте шесть футов два дюйма был чуть повыше отца. И потяжелее. Но на костях у него были мышцы, а не жир.

Так же, как и у Армана. Только чуточку меньше.

Даниель отрастил бороду – она у него была рыжеватая, с несколькими седыми прядками, удивившими Рейн-Мари. Время не стояло на месте.

Его густые каштановые волосы были коротко подстрижены.

Волосы его отца теперь почти совсем поседели и слегка курчавились. И чуть поредели. На чисто выбритом лице Армана морщин, конечно, было больше. А к ним добавлялся и глубокий шрам на виске.

Как и отец, Даниель был добрым и, можно сказать, учтивым человеком.

В отличие от отца Даниель в юности не был особо одаренным, но зато обладал самодисциплиной. Он много работал и часто превосходил своих более талантливых от природы друзей.

Он был счастливым мальчиком.

Пока…

В возрасте восьми лет с ним что-то случилось. Между ним и отцом выросла стена. Поначалу это был лишь маленький шаг назад. Даниель всегда оставался вежливым маленьким мальчиком, но теперь появилась формальность. Отстраненность. Осторожность, переросшая в холодность.

Между ними выросла пропасть.

Рейн-Мари наблюдала, как Арман пытается ликвидировать этот разрыв, но пропасть с каждым объятием только расширялась.

Арман вызвался тренировать хоккейную команду сына, но Даниель попросил его отказаться от этого.

Прежде Арман возил мальчика на утренние тренировки, сидел на трибунах с ужасным кофе из автомата, грел о стаканчик руки. Наблюдал.

Пока Даниель не попросил его перестать.

Укладывая мальчика спать, Арман всегда, всегда говорил сыну, что любит его.

Даниель встречал его слова молчанием. Но Арман никогда, вплоть до этого дня, не прекращал говорить Даниелю, что любит его. И всеми известными ему способами показывал, что не просто любит мальчика, но еще и любит быть его, Даниеля, отцом.

Потерявший в один день обоих родителей, Арман хотел, чтобы у его детей были мать и отец, с которыми они могут не сомневаться в своей безопасности, могут быть уверены, что родители всегда будут с ними.

Но Даниелю этого никогда не хватало. Что-то порвалось. Внутри его открылась какая-то дыра, и заполнить ее было невозможно.

И все-таки Арман продолжал любить сына. Рейн-Мари не думала, что есть другие отцы, которые так любили бы своих детей.

Потом мальчик стал подростком, и начались настоящие проблемы. С наркотиками. С арестами.

Даниель уехал от родителей, как только появилась возможность. И между ними разлилось глубокое синее море.

И тут появился Жан Ги. Агент Бовуар. Был обнаружен в подвальном помещении Квебекской полиции, где выполнял почти рабскую работу. Злой, высокомерный. Одно оскорбление отделяло его от увольнения из полиции пинком под зад.

Старший инспектор Гамаш разглядел что-то в этом молодом мужчине и, ко всеобщему удивлению, в том числе и самого агента Бовуара, пригласил его в отдел по расследованию убийств. Самое престижное подразделение Квебекской полиции.

Арман стал наставником Жана Ги. И даже больше.

Жан Ги пошел вверх по карьерной лестнице и стал заместителем Армана. И даже больше.

И Даниель так и не простил ни того, ни другого.

Рейн-Мари и Арман разговаривали об этом. Обсуждали, не стоит ли ему несколько отдалиться от Жана Ги. Ради Даниеля.

Но Арман не пошел на это. К тому же это никак не помогло бы.

«Ты не спрашивал у Даниеля, в чем дело?»

То был единственный раз, когда она почувствовала, что Арман рассердился на нее.

«Думаешь, я не пытался? Я спрашивал. Умолял Даниеля сказать мне, что такого я натворил. А он только смотрел на меня, будто я должен знать. Я не могу танцевать вокруг него в надежде, что наконец чем-то завоюю его любовь. Бовуар выдающийся следователь и хороший человек. Его нельзя наказывать из-за моих отношений с сыном».

«Я знаю».

А еще она знала, что Жан Ги Бовуар не заменяет им сына. Отношения Бовуара с Арманом были совсем иными. Более взрослыми. Можно сказать, старинными, словно эти двое знали друг друга целую жизнь.

Они вместе составляли одно целое.

«Даниель любит тебя, Арман. – Она сжала его руку. – Я знаю, что любит. Дай ему время».

Арман уронил голову, потом поднял:

«Извини, я был резок с тобой. Я просто…»

«Oui».

Шли годы, появлялись внуки, и Арман вновь сблизился с Даниелем. Он подумал, что собственное отцовство смягчило отношение Даниеля к своему отцу. Заставило его забыть о тех неладах, что существовали между ними.

И все же некоторое расстояние оставалось, и Гамаш чувствовал его. Словно между ними натянули тонкую нить колючей проволоки, так что, подойдя к сыну слишком близко, он рисковал уколоться.

Однако Арман не оставлял попыток, и это расстояние уменьшалось. Пока не стало практически неощутимым. Не больше трещины в фарфоровой чашке.

Рейн-Мари наблюдала за ними в бистро. Они сидели, наклонившись друг к другу. И она осмеливалась надеяться.

Чуть дальше за столом Жан Ги и Анни продолжали разговор со Стивеном.

– Что вы знаете о Люксембурге, месье?

– О Люксембурге? – переспросил Стивен, наклоняясь вперед и проверяя свой телефон, лежащий на столе.

– Вы ждете звонка? – спросила Анни.

– Нет.

В это время принесли еду.

Мерлу бретон[20] для Стивена. Нежная белая рыба была обложена маленькими картофелинами, дольками свеклы и полита изысканным соусом.

– Ваша порция слишком мала, – заметила Анни, получив свой собственный огромный стейк с картошкой фри под беарнским соусом.

– Оставляю место для рисового пудинга, – объяснил Стивен.

– У нас есть люксембургский проект, – сказал Жан Ги, когда ему тоже принесли стейк с картошкой фри. – Фуникулер. Но я никак не могу разобраться с техническими отчетами.

Стивен кивнул:

– Это и мое слабое место. Я больше даже не пытаюсь. Когда я инвестирую в инженерные компании или проекты, я просто читаю переписку между менеджерами проекта и головным отделением. Эти письма гораздо более информативны.

Он положил нож с вилкой и взглянул на молодого человека:

– Что-то в этом люксембургском проекте вызвало у вас интерес?

Жан Ги нахмурился, обдумывая вопрос:

– Non.

– Вы уверены?

– Да.

Стальные голубые глаза пристально глядели на Жана Ги, и в голове у него образовалась пустота. Словно он смотрел в дульное отверстие пистолета.

– Тогда почему мы говорим об этом? – спросил Стивен. – Должно быть, вы переняли у своего прежнего босса темное искусство банальных истин.

Анни рассмеялась, и даже Жан Ги усмехнулся, когда все трое посмотрел туда, где сидел Гамаш.

Арман разговаривал с Даниелем и явно ничего не слышал.

Но Даниель услышал. Не слова, а смех. Он стрельнул в их сторону взглядом. И понял так, что они смотрят на него и смеются над ним.

– Итак, – сказал Даниель, оборвав свой разговор с отцом и обращаясь к Стивену, сидящему на другом конце стола – Мы знаем, что мама и папа приехали повидаться с Анни и Жаном Ги. А что привело в Париж вас?

Арман почувствовал косвенный удар. Поверхностная рана, но все равно рана.

– У меня в Париже несколько встреч, – ответил Стивен. – Я прилетел вчера. Надеюсь, вовремя, чтобы быть здесь, когда появится малыш. – Он положил руку на плечо Анни, затем бросил на Даниеля проницательный взгляд. – Твои родители и я прилетели также, чтобы повидать тебя с Розлин и девочками.

И Даниель покраснел. Но не извинился.

– А теперь, – сказал Стивен, оглядывая всех за столом, – я когда-нибудь рассказывал тебе, как твой отец…

– Собирался сделать предложение маме? – подхватила Анни. – Никогда. А что там случилось?

Арман просто покачал головой и поморщился.

– Тост, – сказал Стивен, поднимая бокал. – За «Врата ада».

Они чокнулись, и Стивен встретился глазами со своим крестником. Арман был рад увидеть в них веселье и искреннее счастье. Но еще и предупреждение.

Прежняя натянутая проволока, колючая проволока, по-прежнему оставалась на месте.

– На самом деле, – сказала Рейн-Мари, как только смех утих, – интереснее спросить, куда твой отец возил меня на медовый месяц.

– Я думала, в Париж, – сказала Анни.

– По-моему, нам пора заказать десерт, – вмешался Арман и попытался привлечь внимание Марго.

– Non, не в Париж, – сказала Рейн-Мари.

– В «Мануар-Бельшас»? – предположил Даниель.

– Кому рисовый пудинг? – спросил Арман, надевая очки для чтения и погружаясь в меню.

– Non. Мне рассказать или сам расскажешь? – спросила Рейн-Мари у мужа.

Анни посмотрела на брата:

– Почему никому из нас не приходило в голову спросить?

– Спрашивали, но они только смеялись, – ответил он. – Отвлекали внимание. Теперь вам придется рассказать.

Но и на этот раз их внимание было отвлечено. Десертом.

Даниель и Розлин разделили пополам громадную порцию рисового пудинга, сбрызнутого соленой карамелью.

Анни заказала себе отдельный пудинг и принялась с яростью защищать его от Жана Ги, которому пришлось поделить пудинг со Стивеном.

Рейн-Мари и Арман еще не перестроились на парижское время, а потому больше ничего не ели, только смотрели.

Когда принесли счет, Арман потянулся было к нему, но Стивен оказался быстрее.

Это был редкий случай, когда Стивен брал счет на себя, и Арман вопросительно посмотрел на него. Но старик только улыбнулся и оставил – Арман видел своими глазами – огромные чаевые.

Вечерний ветер освежил их после тепла и духоты в бистро, и Арман с Рейн-Мари немного ожили. Хотя оба мечтали поскорее лечь спать.

По привычке и молчаливому согласию семья направилась на юг, пересекла знакомые улицы, прошла мимо знакомых магазинов по пути к Пале-Роялю.

Они всегда проделывали этот путь после застолья в «Жювениль». Так у них создавалось впечатление, что они лучше переваривают съеденное за столом. Хотя рисовый пудинг они не переварили бы, даже дойдя до Версаля.

Впереди шли Анни и Жан Ги, Даниель и Розлин, время от времени останавливаясь у витрин магазинов.

Арман и Рейн-Мари собирались последовать за Стивеном на другую сторону улицы Ришелье, когда Рейн-Мари спросила:

– А который теперь час?

Арман посмотрел на свои часы:

– Почти одиннадцать.

Они повернулись к Эйфелевой башне, и у них на глазах она засверкала тысячами огней.

– Ты только посмотри, – сказал Арман со вздохом, запрокинув голову.

Стивен остановился посреди перехода и оторвал взгляд от телефона.

Фургон для доставки грузов, ехавший в полуквартале отсюда, остановился, чтобы пропустить его.

И вдруг начал двигаться. Медленно. Потом стал набирать скорость. Теперь он ехал быстро. Арман отвернулся от башни как раз вовремя, чтобы увидеть, что происходит. Что вот-вот должно произойти.

Он поднял руку и выкрикнул предупреждение.

Но слишком поздно. Раздался удар.

И машина умчалась прочь.

Жан Ги побежал за фургоном, а Арман бросился к Стивену.

– Вызовите «скорую»!

Рейн-Мари выскочила на середину улицу и принялась махать руками, чтобы защитить Армана и Стивена от приближающихся машин.

Арман опустился на колени и, посмотрев на Даниеля, крикнул:

– Помоги матери.

Даниель отступил назад.

– Мама! – закричала Анни.

Арман повернул голову и увидел, что машина остановилась в футе от Рейн-Мари. Так близко от нее, что она дотронулась руками до теплого капота.

– Рейн-Мари! – позвал Арман.

– Все хорошо.

– Я вызываю помощь, – прокричала Анни.

Арман повернулся к Стивену. Его руки застыли над неподвижным телом крестного. Он боялся перевернуть его, опасаясь, что сделает только хуже. Если это возможно.

– Нет-нет-нет, – прошептал он. – Господи, прошу тебя, нет.

Он увидел кровь на асфальте, разбросанные вокруг вещи Стивена – очки, ключи, туфли.

Ноги Стивена лежали под неестественным углом. Рука накрывала голову.

Арман пощупал пульс. Пульс был. Слабый, прерывистый.

– Папочка? – позвала Анни, приближаясь к отцу и телу, лежащему на асфальте, пока Эйфелева башня сверкала вдалеке.

– Назад, – приказал ей отец. – Уйди с проезжей части.

Она вернулась на тротуар.

– Арман?

Рейн-Мари опустилась на колени рядом с ним. Водители останавливались, выходили из машин, смотрели. Некоторые гудели, не зная о происшествии.

– «Скорую», – повторил Арман, не отрывая взгляда от крестного.

– Уже в пути, – сказали одновременно Анни и Розлин.

Рейн-Мари подняла треснувшие очки Стивена и его ключи, положила к себе в сумку. Туфли она не стала трогать.

Держа Стивена за руку, Арман наклонился к нему так близко, как только могут быть два человека, и прошептал:

– Я тебя люблю. Держись. Помощь уже в пути. Я тебя люблю.

– Что я могу сделать? – спросил Даниель, присоединяясь к ним.

– Ничего, – ответил отец, даже не посмотрев на него.

Глава четвертая

Через несколько минут появилась «скорая», медики быстро оценили ситуацию.

Арман отошел в сторону, но оставался поблизости. Наблюдал за тем, как они проверили жизненные показатели Стивена. Осторожно перевернули его. Надели кислородную маску на окровавленное лицо.

Рейн-Мари взяла Армана за руку, почувствовав, что она липкая.

Стивен не подавал никаких признаков жизни. Он был совершенно неподвижным.

– Он жив? – прошептала Рейн-Мари.

Арман кивнул, не в силах говорить.

Он только смотрел на Стивена, пока фельдшеры переговаривались с врачом «скорой», используя слова, которые Арман и Жан Ги слышали слишком часто и которые означали слишком тяжелые повреждения.

«Шок». «Кровотечение». «Возможно, трещина черепа».

Если бы они были на поле боя, то Стивена Горовица поставили бы в очередь на операционный стол одним из последних, ввиду малой надежды на его выживание. Его бы оставили на земле. Умирать.

И смерть не заставила бы себя ждать.

Прибыла полиция. Не отходя от Стивена, Арман быстро представился и сказал:

– Это не было несчастным случаем.

– Что вы имеете в виду, месье?

– Машина, которая его сбила, фургон для доставки выпечных изделий, сделала это намеренно. Я все видел.

Полицейский сделал запись в своем блокноте:

– Это серьезное обвинение.

– Я могу это подтвердить, – сказала Рейн-Мари.

– А вы? – спросил агент у Анни, Даниеля, Розлин и Жана Ги, который еще не успел перевести дыхание, вернувшись после безуспешного преследования фургона.

– Машина не остановилась, – сказала Анни. – Ты зафиксировал номера?

– Я сделал фотографию.

Жан Ги показал полицейскому свой телефон. Фельдшеры тем временем аккуратно положили Стивена на каталку.

– Значит, речь идет о наезде и бегстве с места происшествия, – сказал полицейский, склоняясь над телефоном Жана Ги. – Но не о попытке убийства. Это здесь не подходит, месье. Я ничего такого не вижу.

Посмотрев на случившееся как бы со стороны, Жан Ги вынужден был согласиться. Дело туманное.

– Я полицейский из Квебека, – заявил Арман. – Это было явное покушение на его жизнь.

– Из Квебека, – сказал полицейский, подняв брови.

Спрашивать о том, что у него на уме, не было необходимости.

– Да, мы руководители отдела по расследованию убийств Квебекской полиции, – сказал Жан Ги. – У вас с этим какие-то проблемы?

– Никаких, месье. – Полицейский записал что-то у себя в блокноте и посмотрел на Бовуара. – Вы видели своими глазами, как фургон сбил пострадавшего?

Жан Ги ощетинился, но вынужден был признать, что нет.

– Bon[21]. А кто-нибудь из вас видел?

Анни помедлила, но потом отрицательно покачала головой. Остальные тоже.

– Я же вам говорю, что я видела, – сказала Рейн-Мари. – И мой муж видел. У вас два свидетеля.

– Ваше имя?

Она назвалась.

– Сегодня пятница, вечер, темно, – сказал полицейский. – На пострадавшем черный плащ. Водитель, может быть, выпил лишку. Вы не думаете, что такое возможно…

– Наезд был намеренный. – Арман достал свою визитку, нацарапал на ее задней стороне номер своего парижского мобильника и протянул жандарму. – Я поеду с ним.

Арман последовал за Стивеном в «скорую», и фельдшеры после короткого препирательства сдались, поняв, что они не смогут выставить этого человека из машины.

– Я сообщу тебе, какая больница, – прокричал Арман Рейн-Мари через закрывающуюся дверь.

– С ним все будет хорошо? – спросила Анни.

Кого она имела в виду – Стивена или своего отца?

«Скорая» тронулась с места, Рейн-Мари взяла дочку за руку, а Даниель обнял мать за плечи.

Все приемные покои скорой помощи выглядят одинаково, пахнут одинаково, навевают одинаковые мысли.

Стивена отвезли в больницу Отель-Дьё на острове Сите. Почти в тени собора Нотр-Дам.

Арман уставился на распашные двери, куда фельдшеры умчались с каталкой Стивена. Эти двери отделили Армана от крестного.

Здесь все было как везде. Любая больница в любом городе выглядела бы точно так же. Время и место здесь не существовали. Не имели значения.

Остальные люди в приемном покое, ждущие сообщения о состоянии их близких, выглядели изможденными от тревоги и усталости. И скуки.

Арман смыл кровь с лица и рук. Но с одежды кровь не смывалась. Ее придется выбросить. Он не хотел больше видеть эту свою одежду.

Конечно, нелепо винить рубашку и галстук, пиджак и брюки в том, что произошло. Но он готов был выбросить даже носки.

Первым делом он позвонил Рейн-Мари и сообщил, где они находятся. Она сказала, что скоро подъедет. Он предложил остальным разъехаться по домам и ждать сообщений.

Потом он позвонил другу.

– Я сейчас приеду, Арман.

Рейн-Мари появилась через несколько минут с Анни и Даниелем. Жан Ги и Розлин вернулись домой к детям.

– Есть новости? – спросила Рейн-Мари, беря Армана за руку.

– Никаких.

– Он наверняка еще жив, – сказал Даниель. Он прикоснулся пальцами к руке отца.

– Oui. – Арман улыбнулся сыну слабой благодарной улыбкой, и Даниель уронил руку.

– Арман, – раздался голос от двери.

Худощавый человек лет шестидесяти, одевавшийся явно в спешке, быстро подошел к ним. Протянул руку.

Арман пожал протянутую руку.

– Merci, mon ami. Спасибо, что пришел. Рейн-Мари, ты помнишь Клода Дюссо?

– Конечно.

Дюссо поцеловал ее в обе щеки, посмотрел на нее серьезно и повернулся к остальным.

– Это наши дети, Даниель и Анни, – сказал Арман. – Клод – префект полиции в Париже.

– То, что произошло, просто ужасно, – сказал месье Дюссо. Он пожал им руки, потом повернулся к Арману, заметил пятна крови и усталость. – Как он?

– Пока неизвестно, – ответил Арман.

– Дай-ка я попробую.

Дюссо подошел к стойке регистрации и почти сразу вернулся:

– Они впустят нас. Но только двоих.

– Мы побудем здесь, – сказала Рейн-Мари.

– Езжайте домой, – велел Арман.

– Мы остаемся, – возразила она. И поставила точку в дискуссии.

Проходя в распашные двери, Арман на миг почувствовал головокружение. Перед ним промелькнуло воспоминание. Окровавленные простыни, натянутые на лица полицейских. Молодых мужчин и женщин, которых он принимал на службу. Которых готовил. Которых вел за собой.

На чьих днях рождения и свадьбах он танцевал. Он был крестным для нескольких из их детей.

А теперь они лежали мертвые на каталках. Погибли в бою, на который он их послал.

Ему еще предстояло вскоре постучать в двери их близких. Посмотреть им в глаза и сказать слова, которые разобьют их жизнь вдребезги.

Арман прерывисто вздохнул и пошел дальше, через эти воспоминания и в новый кошмар. Рядом с ним шел его друг и коллега.

– Стивен в операционной, – сказал Клод, поговорив с одной из медсестер. – Нам нужно устроиться поудобнее.

Они сели бок о бок на жестких стульях в коридоре.

– Ужасное место, – прошептал Дюссо, явно борясь с собственными воспоминаниями. О своих собственных подчиненных. – Но они тут большие умельцы. Если кого-то можно спасти…

Арман коротко кивнул.

– По пути сюда я посмотрел предварительные заметки флика, который выехал на вызов.

Префект использовал жаргонное парижское название для полицейских. Les flics. Он узнал это слово на улицах еще до поступления в полицию. Хотя оно, строго говоря, не было комплиментом, большинство полицейских приняли это слово. Оно стало ласковым прозвищем. Или по меньшей мере дружеским.

Арман хранил молчание, его глаза были устремлены на дверь, ведущую в операционный блок.

– Полицейский написал, что, по твоим словам, этот наезд был преднамеренным. Ты действительно так считаешь?

Арман повернулся к нему. Глаза у него воспалились от усталости. И эмоций.

– Так оно и было. Машина остановилась. А потом резко ускорилась. Стивена сбили намеренно.

Дюссо кивнул, кинул короткий взгляд на свои руки.

– Остальные свидетели говорят только о том, что фургон покинул место происшествия. Один из них, кажется твой зять, успел сделать очень плохую фотографию.

– Рейн-Мари тоже видела, что его сбили намеренно.

– Да? После того как ты уехал, она рассказала о том, что случилось. Она сказала, что вы оба смотрели на Эйфелеву башню, на ней только-только зажгли освещение.

– Это верно. Я начал говорить со Стивеном…

Арман вдруг замолчал. Он внезапно почувствовал, что ему стало нехорошо.

– Что случилось? – спросил Клод.

– Я не понимал, что Стивен находится посреди улицы. Когда я заговорил, он остановился и повернулся. Он не видел фургона. Не мог видеть. Он смотрел на меня.

– Это не твоя вина, Арман, – сказал Клод, мгновенно поняв, что имеет в виду Арман. Что чувствует.

Распашные двери открылись, и появился медбрат.

– Месье префект? – спросил он, переводя взгляд с одного на другого.

Клод и Арман встали.

– Oui, – сказал Дюссо.

– Месье Горовиц жив…

На лице Армана отразилось облегчение, но медбрат продолжил:

– …однако он в критическом состоянии. Мы не можем сказать, перенесет ли он операцию. Но даже если перенесет… он получил серьезную травму головы.

Арман прикусил губу изнутри. Так прикусил, что почувствовал вкус крови.

Дюссо представил его как ближайшего родственника пострадавшего.

– Вам лучше уехать домой, – сказал медбрат Гамашу. – Если вы оставите свой номер телефона, вам позвонят.

– Я останусь, если вы не возражаете.

– Мы останемся, – сказал Дюссо и проводил взглядом медбрата, вернувшегося в операционную через распашные двери. Потом снова посмотрел на Гамаша. – Горовиц? Пострадавший – Стивен Горовиц? Миллиардер?

– Да. Разве в протоколе об этом не сказано?

– Наверное, сказано, но я, видимо, сосредоточился на твоем заявлении.

– Он мой крестный. Excusez-moi. Пойду скажу Рейн-Мари и остальным, чтобы ехали домой.

Клод Дюссо проводил взглядом Армана, который шел по коридору, уступая дорогу докторам и медсестрам, спешившим к другим пострадавшим.

Когда Арман исчез из виду, Дюссо направился к дежурной медсестре и попросил принести ему пакет с вещами Стивена. Не его одежду, а то, что обнаружилось в его карманах.

Префект исследовал содержимое бумажника, проверил все записки, осмотрел разбитый айфон.

Потом он сложил все обратно в пакет, запечатал его снова и отдал медсестре.

Рейн-Мари, Даниель и Анни, увидев Армана, поспешили ему навстречу.

Остальные в комнате ожидания встревоженно подняли головы, затем опустили глаза, когда поняли, что это не врач с новостями для них.

– Он все еще в операционной, – сказал Арман, обняв Рейн-Мари.

– Это хорошая новость, верно? – спросила Анни.

– Oui, – ответил ей отец так тихо, что она мгновенно все поняла.

– Папа, – сказал Даниель, – я сожалею…

– Merci. Он в хороших руках.

– Да, но я чувствую себя виноватым из-за того, что никак не прореагировал, когда ты попросил о помощи. Наверное, у меня случился шок.

Арман повернулся к сыну и полностью сосредоточился на нем.

Если этот старший офицер полиции и знал что-то наверняка, так это то, что у каждого человека есть свои сильные стороны. И слабые. Это важно признавать. И не ждать от человека то, чего он не может дать.

Он знал, что ему не следовало обращаться к Даниелю. Не в такой момент. Не в случае кризиса.

А может быть, и никогда.

– Теперь ты здесь, – сказал он, вглядываясь во взволнованное лицо сына. – И это единственное, что имеет значение.

– Ты думаешь, водитель намеренно сбил Стивена? – спросила Анни.

– Да.

– Нет, я спрашиваю, как по-твоему, он знал, что это Стивен? – пояснила она свой вопрос. Ее юридический разум действовал. – Или Стивен был выбран случайно?

Этот вопрос беспокоил и Армана. Он не мог себе представить, откуда водитель мог знать, что Стивен будет переходить улицу в этом месте и в это время. С другой стороны, если это была террористическая атака, целью которой не был конкретно Стивен, то человек, использовавший машину в качестве оружия, должен был выбрать группу людей, а не одиночного пешехода. Почему он сбил одного этого старика?

– Я не знаю, – признался Арман. Он оглянулся через плечо в сторону распашных дверей. – Мне нужно возвращаться. Я дам вам знать, как дела. Я вас люблю.

– Я тебя люблю, – сказала Анни, а Даниель кивнул.

Рейн-Мари крепко его обняла и прошептала:

– Je t’aime.

Глава пятая

Вернувшись в квартиру, Рейн-Мари погрузилась в пенную ванну с ароматом роз и закрыла глаза, пытаясь смыть с себя всю грязь случившегося. Она глубоко дышала, чтобы успокоиться, и вскоре почувствовала, как расслабляется ее тело, хотя мозг продолжал работать. Вызывать образы.

Вот Стивен лежит на земле. Вот лицо Армана. Вот фургон, проносящийся мимо. И машина, летящая прямо на нее.

Рейн-Мари словно вросла в землю. Не отскочила в сторону. Если бы отскочила, машина сбила бы Армана. А она бы не простила себе, если бы такое случилось.

Потом появился другой образ. Выражение лица полицейского. Он явно не верил тому, в чем они с Арманом были уверены.

Это вовсе не несчастный случай.

– Ты как? – спросил Жан Ги. – Устала, наверно.

Он принес домой Оноре, крепко спавшего у него на руках все два квартала от квартиры Даниеля и Розлин. Уложив сына в кровать, он уселся и стал ждать Анни, время от времени отправляя ей короткие эсэмэски поддержки.

Теперь Анни и Жан Ги лежали в кровати, и она пыталась устроиться поудобнее. Свет был выключен. Детский монитор подтверждал, что мальчик крепко спит.

Но к родителям мальчика сон не шел.

Анни оставалось несколько дней до родов, и Жан Ги беспокоился, не скажется ли на ней сегодняшнее потрясение.

– Все в порядке. Она толкается. Наверно, знает, что я пытаюсь уснуть.

Жан Ги улыбнулся и прижал к себе жену и еще не родившуюся дочь:

– Кто этот друг, которому звонил твой отец?

– Клод Дюссо, – сказала Анни.

Жан Ги сел в кровати:

– Префект полиции Парижа?

– Да. Ты его знаешь?

– Только по его репутации. Хорошей репутации.

– Папа познакомился с ним много лет назад в рамках программы обмена, когда они были начинающими агентами.

Она чуть не спросила, почему Жан Ги сказал тому полицейскому, приехавшему на вызов, будто он полицейский из отдела убийств в Квебеке. Когда на самом деле он уже не полицейский.

Может быть, он просто считал себя полицейским. Все еще. Всегда.

Но она не стала спрашивать. Будучи юристом, она научилась не задавать вопросов, если не была готова к ответу.

Вместо этого она сказала:

– Этот коп не поверил, что фургон намеренно сбил Стивена.

– Не поверил.

– А ты?

– Я поверил. – Бовуару и в голову не пришло бы усомниться в словах Гамаша. – Вопрос в том, поверит ли этому Клод Дюссо?

Наступил самый пик ночи, хотя в душном коридоре без окон судить о времени было трудно.

Но активность в коридоре, куда привозили пациентов, требующих немедленной помощи, не стихала. Несчастные случаи. Инфаркты. Инсульты. Жертвы насилия.

Раздавались крики боли, призывы о помощи к медицинскому персоналу.

Арман уже начал узнавать голоса. Это интерн, не успевающий перевести дух. Это измученные фельдшеры. Это стойкая медсестра. Это хладнокровный старший врач и привратник с его почти зловещим свистком.

Шумы и суета перешли из какофонии, играющей на нервах Гамаша и вызывающей у него самые неприятные воспоминания, в нечто почти успокаивающее.

Арман вдруг почувствовал, как тяжелеют его веки, а голова откидывается к стене.

Часы показывали половину третьего ночи, и он не спал уже два дня, начиная с ночного полета рейсом «Эйр Канада» из Монреаля.

Клод нашел торговый автомат и принес им кофе. Отвратительный, но принятый с благодарностью. Однако даже доза кофеина не смогла прогнать усталость.

Арман ударился головой о стену и проснулся. Он потер лицо руками, почувствовал пробивающуюся щетину, потом посмотрел на Клода – тот что-то читал.

– Ты бы ехал домой. Тебе скоро на работу.

Дюссо посмотрел на него:

– Сегодня уже суббота. Босс дал мне выходной.

– Ты и есть босс.

– Согласись, это удобно. Я остаюсь. – Он показал на планшет. – В докладе от полицейского, который прибыл по вызову, упоминается, что от тебя пахло алкоголем и глаза были налиты кровью.

– Я выпил два бокала вина за ужином. Я не был пьян.

– Но с учетом смены часовых поясов это повлияло на тебя, вероятно, сильнее, чем ты думал.

– Я давно не был пьяным, но можешь мне поверить, я знаю, что такое быть пьяным. Я был и остаюсь совершенно трезвым. И я знаю, что я видел.

– То есть ты считаешь, что этот фургон имел намерение сбить Стивена Горовица.

– Не сбить – убить. И не считаю, а знаю наверняка.

Дюссо сделал глубокий вдох и кивнул:

– Ладно, я тебе верю. Но тогда возникают вопросы.

– Неужели? – сказал Гамаш и увидел улыбку на лице Дюссо.

– Я передал это дело моему заместителю. Она работает на набережной Орфевр, – сообщил Дюссо.

– Она? Я думал, твой заместитель – Тьерри Жирар.

Дюссо покачал головой:

– Мой заместитель, как и твой, дезертировал. Наверное, они умнее нас, Арман. В них не стреляют, и они умудряются за год заработать столько, сколько я не заработаю за пять.

– Да, но у нас есть зубопротезное обеспечение, – сказал Арман.

– К сожалению, мы в этом нуждаемся. Так или иначе, у меня отличная замена в лице Ирены Фонтен. Я устрою тебе встречу с ней завтра утром.

– Merci.

– Разумеется, мы пока подержим при себе все подробности и наши подозрения. Я понятия не имел, что ты знал Стивена Горовица.

– Знаю, – поправил его Арман. Он понимал, что излишне педантичен, но ему необходимо было сохранять Стивена живым, даже если это касалось формы глагола. – Он практически вырастил меня. Он вместе с моей бабушкой.

Дюссо был знаком с этой частью жизни Армана, так что ему не требовалось рассказывать все заново. Но вопросы у него оставались.

– Как вы с ним познакомились?

– Он был другом моего отца. Они познакомились в конце войны. Стивен был тогда переводчиком у союзников.

– Он что, немец?

Вполне естественный вопрос.

– Он родился в Германии, но бежал и обосновался в Париже. Сотрудничал с Сопротивлением.

– Ты говоришь, бежал. Он еврей?

– Мне об этом неизвестно. На самом деле он скорее гуманист.

Дюссо ничего не сказал, и Арман посмотрел на него:

– А в чем дело?

– Не то чтобы я сомневался в тебе или в нем, но мой отец часто удивлялся, сколько мужчин и женщин вдруг оказались в рядах Сопротивления, после того как война закончилась.

Арман кивнул:

– Моя бабушка говорила то же самое.

– Я и забыл, что она у тебя из Парижа.

– Из Еврейского квартала. Ле-Маре. Прежде… – Но он не стал развивать эту мысль. – Стивен никогда не рассказывал о войне. А она рассказывала, но редко.

– Тогда откуда ты знаешь, что он был в Сопротивлении?

– Я слышал, как мать с отцом говорили об этом.

– Ты, наверно, был тогда совсем ребенком.

– Да. Я, конечно, не все понимал. Позже Стивен рассказывал мне, что мой отец помог ему перебраться в Монреаль и дал деньги взаймы на открытие бизнеса. Когда я родился, они пригласили его в крестные.

– Непросто это для человека, который не верит в Бога.

– Может, он и верит, но сердится на него. Объявил ему бойкот.

– Будем надеяться, что их встреча состоится еще не скоро. Не завидую я le bon Dieu[22].

Арман улыбнулся и представил себе Стивена, здорового и сильного, стоящего у Врат.

Вот только у каких Врат?

– Ад пуст, – пробормотал он.

– Pardon? – переспросил Клод.

– Стивен любит повторять эти слова. «Ад пуст, и все дьяволы здесь».

– Очаровательно. Но мы в Париже, Арман. В Городе света. Здесь нет никаких дьяволов.

Гамаш повернулся к другу с удивленным лицом.

– Ты, должно быть, шутишь. – Он вгляделся в Дюссо. – Революционный террор отчасти был порожден эпохой Просвещения. Сколько протестантов было истреблено, сколько мужчин и женщин закончили свои жизни на гильотине, сколько евреев подверглись преследованиям и были убиты? Сколько невинных, погибших от рук террористов здесь, в Городе света, согласятся с тобой? Дьяволы слетелись сюда. И ты об этом знаешь больше других.

Дюссо забыл, что его друг изучал историю. А значит, и человеческую натуру.

– Ты прав, конечно. У месье Горовица нет своей семьи? – спросил Клод, возвращая разговор к человеку, сражающемуся за жизнь в нескольких шагах от них. – Братьев? Сестер?

– Мне об этом неизвестно. Семья Стивена жила в Дрездене.

В уточнениях не было необходимости.

– Жена? Дети?

Арман помотал головой:

– Только я.

– Мои агенты сейчас просматривают камеры наблюдения в районе. Поскольку нам известно время нападения, мы сможем найти фургон, когда он свернул на улицу Риволи.

– А там, где сбили Стивена?

Клод отрицательно покачал головой:

– Мы не можем поставить камеры на каждом перекрестке в Париже, так что на той маленькой улочке нет ни одной. Но у владельцев магазинов могут быть собственные камеры. Мы их проверим, как только магазины откроются. И все же есть одна вещь, которую я пока никак не могу понять.

– Был ли Стивен целью или это случайность?

– Да. Если это было покушение именно на месье Горовица, то откуда водитель узнал, что это он?

– А если это была случайность, террористическая атака, похожая на другие атаки с использованием машин, то почему водитель не попытался сбить как можно больше народу? – сказал Гамаш. – Нас. Мы были не менее уязвимы, чем Стивен.

– Да. Мы рассматриваем этот случай как наезд, но, – он поднял руку, упреждая возражения, – но действуем так, как если бы имели дело с покушением на убийство.

Клод Дюссо посмотрел на друга. И произнес слова, которые Арман Гамаш хотел услышать:

– Я тебе верю.

Они оба повернулись в сторону распахнувшихся дверей.

Глава шестая

Как только скрипнула входная дверь, Рейн-Мари мгновенно проснулась и встала с постели.

– Арман?

– Oui, – отозвался он шепотом, сам не зная почему.

Рейн-Мари включила свет в коридоре.

– Что Стивен? – спросила она, обнимая его.

– По-прежнему жив.

– Слава богу. – Не успев произнести эти слова, она подумала, не рано ли славить Бога. – Как он?

– Состояние критическое. Мне не разрешили посмотреть на него.

– А ты как?

Рейн-Мари посмотрела в его изможденное лицо и вгляделась в его глаза. Потом снова прижала его к себе, а он заключил ее в объятия.

Они поплакали о Стивене.

О себе.

О мире, в котором могут происходить такие вещи, когда счастливые люди идут по знакомой улице.

Они разомкнули объятия, вытерли слезы, высморкались, и Арман прошел за ней в кухню.

По дороге домой в такси он хотел только обнять Рейн-Мари, принять горячий душ и забраться в кровать. Но теперь он сидел за кухонным столом, глядя перед собой.

Рейн-Мари поставила на газовую конфорку видавший виды чайник, достала заварочный.

Кухня была старомодная. Они собирались ее обновить, но как-то все руки не доходили. Вероятно, потому что никто из них по-настоящему не хотел здесь ничего менять. Такой эта кухня была при Зоре, бабушке Армана, которая заправляла здесь, разговаривая на странной смеси идиш, немецкого и французского.

Она выросла в Париже и потому говорила на французском и идиш – языке ее родителей. А немецкий освоила в лагерях.

Она завещала Арману квартиру вместе со всем ее содержимым, сводившимся главным образом к ее безграничной любви, которую он всегда носил с собой в сердце.

«Nein. Opshtel, – почти слышал ее голос Арман. – Чай всегда лучше, когда wasser еще не совсем bouillant[23]. Пора бы тебе уже выучиться», – выговаривала она ему.

«Не plotz»[24], – неизменно отвечал он, что сильно веселило ее.

Его бабушка давно умерла, и теперь он наблюдал за тем, как Рейн-Мари хозяйничает на этой кухне, отводя от глаз выбившиеся седые пряди. Она принесла чайник с хорошо заваренным чаем и кувшин молока из старого капризного холодильника.

– Merci, – сказал Арман, размешивая сахар. – Врачи говорят, что у него, возможно, поврежден мозг, но все же активность наблюдается.

Рейн-Мари отхлебнула чая. Она знала: Арман думает о том же, но пока не может это сказать.

После чая Арман принял горячий душ, подставив лицо под воду. Пробуя на вкус соль, смываемую с его лица.

Он лег в кровать рядом с Рейн-Мари и сразу же погрузился в глубокий сон.

Три часа спустя, когда сквозь кружевные занавески в комнату проник свет, Арман проснулся. В первый момент он испытал полное умиротворение. Здесь, в этой знакомой квартире. В окружении знакомых запахов, таких домашних, таких привычных.

Но секунду спустя он все вспомнил и тут же схватил телефон, чтобы проверить сообщения.

Из больницы не пришло ни одного.

Рейн-Мари уже встала. Она прошлась по магазинам на улице Рамбюто и принесла свежие круассаны из любимой пекарни Армана «Pain de Sucre».

Он пошел на запах крепкого душистого кофе и увидел на кухонном столе сыр, малину, спелые груши. И круассаны. Вместе с pain aux raisins, купленными вчера вместе со Стивеном.

– Уже встал? – спросила Рейн-Мари. – Как спалось?

– Хорошо. Очень хорошо, – сказал он, целуя ее. – Недолго, но сон был глубокий.

– Из больницы больше ничего?

– Нет. А как ты?

– Пожалуй, я пока не оправилась от потрясения. Не могу поверить, что это случилось.

Арман обнял ее, потом ушел в ванную, еще раз принял душ и побрился. Одеваясь, он увидел свой вчерашний костюм, брошенный на стул. Даже с другого конца комнаты кровь бросалась в глаза.

Он снова проверил сообщения в смартфоне, опасаясь найти то, чего он так боялся. Больница наверняка сообщила бы, если…

За завтраком он позвонил Даниелю, потом Анни. Вчера ночью он отправил им сообщения с последними сведениями о Стивене, но теперь хотел услышать от них, как дела.

Ответил ему Жан Ги:

– Из полиции есть новости?

– Non. Я как раз собирался позвонить.

– Они рассматривают дело как попытку убийства?

– Да.

Жан Ги вздохнул:

– Слава богу. Чем я могу помочь?

– Ты вчера общался со Стивеном больше, чем я. Он не говорил ничего такого, что может быть важным? Что-нибудь о его нынешних проектах, о его тревогах?

– Мы с Анни перебирали наш вчерашний разговор с ним. Ничего не нашли.

На заднем плане послышался голос Анни:

– Телефон, скажи ему про телефон.

– Oui. Он все время поглядывал на телефон, словно ждал звонка или сообщения.

– Вот как, – сказал Арман.

Стивену обычно очень не нравилось, когда люди доставали телефон за столом, уже не говоря о том, чтобы пользоваться им.

– Каким он тебе показался? – спросил Арман.

– Как обычно. В хорошем настроении.

– О чем вы говорили?

– Да ни о чем. Ну… – Жан Ги рассмеялся. – Я упомянул об одном проекте на работе, и он как будто заинтересовался, а потом обвинил меня в том, что я понапрасну трачу его время.

Арман задумался. Он тоже вспоминал свой разговор со Стивеном в Музее Родена. И хотя Стивен казался таким же, как всегда, один странный момент все-таки был. Когда они говорили про дьяволов.

«Не прямо здесь», – сказал он. И это навело Армана на мысль, что Стивен знает где.

Теперь он пожалел, что не стал уточнять, но тогда это казалось таким безобидным.

А затем Стивен добавил, что не боится смерти.

Арман надеялся, что это правда, но теперь он увидел в этих словах что-то еще. Не то, что его крестный был провидцем, а то, что Стивен действительно знал о чем-то.

– Если это было сделано намеренно, то кем? – спросил Жан Ги.

– Стивен многим досаждал, – ответил Арман.

– Вы думаете, это месть?

– Или превентивный удар. Нанесение удара, прежде чем удар нанесет он.

– Миссис Макгилликадди должна знать, если Стивен что-то планировал, – сказал Жан Ги.

«Черт, – подумал Арман. – Миссис Макгилликадди. Нужно было позвонить ей вчера вечером».

Эта женщина долгое время служила у Стивена секретарем и помощником.

Он посмотрел на часы. Разница с Монреалем составляет шесть часов. Значит, там сейчас час ночи. Пусть пожилая женщина поспит спокойно несколько часов, прежде чем узнает новости, которые наверняка ее потрясут. К тому же через несколько часов он будет больше знать о состоянии Стивена.

Попрощавшись с Бовуаром, он позвонил Клоду Дюссо.

– У нас есть записи с камер видеонаблюдения, – сказал префект. – Этот фургон был угнан в тот же вечер. У нас есть запись, на которой он сворачивает на улицу Риволи сразу после того, как сбили месье Горовица. Оттуда он направился на мост Конкорд, затем на левый берег, а оттуда на юго-восток. Но потом этот фургон исчез на маленьких улочках. Машину мы найдем, я в этом не сомневаюсь. Другой вопрос, что она сможет нам рассказать. Есть новости о состоянии месье Горовица?

– Пока никаких. Мы сейчас едем туда.

– Арман… – Префект помедлил. – После того как ты выспался и поразмыслил, ты продолжаешь утверждать, что это была преднамеренная попытка убить месье Горовица?

– Да.

Ответ был недвусмысленный, именно такого ответа и ждал Дюссо. Но настойчивость Гамаша и его личная заинтересованность вызывали беспокойство и затруднения.

– Скорее всего, это месть, – сказал Дюссо. – Сколько компаний и людей он погубил за свою карьеру?

– Они погубили себя сами. Он их просто ловил. Он был одним из первых, кто раскрыл махинации Мейдоффа[25] и сообщил в Комиссию по ценным бумагам и биржам США.

– «Энрон»[26], кажется, тоже его рук дело.

– Да. Кен Лей был его другом. Но это не помешало Стивену дать показания против Кена. Можешь мне поверить, Стивен не получил от этого никакого удовольствия, но он сделал то, что считал правильным.

– Своего рода ангел-мститель. Есть кто-то, кто был у него на примете в настоящий момент?

– Мне об этом неизвестно. Я думаю, что он в основном уже отошел от дел.

Дюссо вздохнул:

– Ясно. Ты не знаешь, что привело Стивена в Париж?

– Он сказал, что в первую очередь прилетел, чтобы поздравить Анни, когда она родит. Но он упоминал, что у него есть какие-то дела в начале недели. Он даже встречался с кем-то перед нашим ужином.

– Но с кем, ты не в курсе?

– Нет, он не сказал. Ты не знаешь, его телефон нашли?

– Я не видел, чтобы об этом упоминалось. Вероятно, он в больнице вместе с другими личными вещами.

– Поищу его, когда мы туда приедем.

– Я поставил охрану у палаты месье Горовица, – сказал префект. – Когда закончишь в больнице, приезжай в Тридцать шестой. Я буду там весь день.

Название «Тридцать шестой» было принято среди профессионалов и заменяло полное название для дома 36 на набережной Орфевр. Там традиционно размещался штаб префекта полиции Парижа.

Большинство служб переехало в новое здание, но некоторые подразделения оставались на старом месте. Клод Дюссо, глава всей Парижской полиции, оставил там свой офис. В основном потому, что он предпочитал старые многоэтажные здания на острове Сите современным.

А еще потому, что это было в его власти.

– Такси? – спросил Арман, когда они вышли из квартиры.

– Я бы предпочла прогуляться, если ты не возражаешь.

До больницы было десять минут пешком по улицам, которые он когда-то открывал для себя с бабушкой, купившей на реституционные деньги эту квартиру.

«Эти askhouls[27] думали, что смогут избавиться от меня, – торжествующе сказала она, выложив деньги за квартиру. – А я вернулась».

Молодому Арману перевод не требовался.

Они осматривали квартиру, и Зора рассказывала ему о своей жизни в Маре, когда ей было столько же лет, сколько сейчас Арману. Она показывала ему синагоги, парки, старые магазины, которые принадлежали друзьям ее семьи.

Все это произносилось веселым тоном, скрашивая впечатление от сказанного. И одновременно опрощая его.

Теперь они с Рейн-Мари, выйдя из Маре, прошли по Аркольскому мосту и остановились посмотреть на реставрационные работы в Нотр-Даме.

Сколько времени уходит на то, чтобы построить что-то, и как быстро оно может быть уничтожено?

Взгляд. Резкое слово. Минута отвлечения. Искра.

В больнице Отель-Дьё они поднялись на лифте в отделение интенсивной терапии.

Арман назвался, предъявил свой паспорт и сказал:

– Мы хотим увидеть Стивена Горовица.

– Доктор просила поговорить сначала с ней, – сказала медсестра.

– Конечно.

Их провели в отдельную приемную. Очень быстро появилась доктор.

– Monsieur et Madame Gamache? – Она пригласила их сесть. – Вы ближайшая родня месье Горовица?

– Я его крестник. Мы были с ним, когда это случилось.

– В квебекской больничной карте вы названы его ближайшим родственником.

– И из этого следует, что вы можете сообщить нам о его состоянии.

– Да. И вы можете принимать медицинские решения. У него серьезная травма. Откровенно говоря, человек его лет не должен был бы выжить. У него, вероятно, сильный организм.

– Скорее, сильная воля, – заметила Рейн-Мари, и доктор улыбнулась.

– Это да, – согласилась она. – К несчастью, если бы для продолжения жизни требовалась только воля, большинство из нас жили бы вечно. – Несколько секунд она смотрела то на Гамаша, то на его жену. – Мы ввели его в медицинскую кому. Насколько нам известно, он не чувствует боли. Мы внимательно мониторим все его функции. Поскольку он пережил ночь, шансы на то, что он выживет, увеличились.

Арман отметил, что доктор сказала «выживет», а не «восстановится». И она подтвердила его подозрения:

– Вы должны подготовиться к принятию трудного решения.

Она взглянула в умные глаза Армана. Они были темно-карие, и она могла бы сказать, что этому человеку не раз приходилось принимать трудные решения. И самому испытывать боль. Это было отпечатано на его лице, и не только глубоким шрамом на виске.

Доктор видела такие раны прежде, когда работала в скорой помощи, и знала об их происхождении. Она посмотрела на него с бóльшим интересом.

Да, на этом лице оставила следы боль. Но теперь доктор заметила и другие морщины. Этот человек знал счастье.

А по тому, как они с женой легко держались за руки, они знали, что такое любовь.

Это порадовало ее. Любовь им понадобится.

– Мы можем его увидеть?

– Да, но только кто-то один и совсем ненадолго. Вы должны будете подписать кое-какие бумаги, и еще есть его личные вещи. Лучше вам забрать их, так они будут в большей сохранности.

– Я возьму вещи, – сказала Рейн-Мари, когда они встали. – А ты иди к Стивену.

– У двери в палату месье Горовица поставлен жандарм, – сказала доктор. – Насколько я поняла, есть подозрения, что это не несчастный случай.

– Да.

Они оставили Рейн-Мари разбирать вещи Стивена, которые прибыли в запечатанной картонной коробке, а Армана отвели по тихому коридору в отдельную палату.

Жандарм по слову доктора пропустил Армана внутрь.

Открыв коробку, Рейн-Мари отложила в сторону запятнанную кровью одежду – ее срезали со Стивена в приемном покое – и открыла запечатанный пластиковый пакет. Там лежал айфон Стивена. Разбитый.

Она попробовала его включить. Айфон никак не реагировал.

Здесь была мелочь, мятные леденцы и платок. В бумажнике лежали триста пять евро и кредитки.

Рейн-Мари уже хотела закрыть пакет, как вдруг вспомнила о том, что сама подобрала с асфальта вчера вечером. Она достала из своей сумки и переложила в пакет разбитые очки Стивена и его ключи.

Помедлив, она внимательно посмотрела на эти ключи.

Вчера вечером, в темноте и панике, они не показались ей странными. Теперь, когда она смотрела на них при свете дня и в состоянии относительного спокойствия, ключи показались ей странными.

Даже более чем странными.

Глава седьмая

– Извините, мадам. Я не могу вас впустить.

Рейн-Мари пристально посмотрела на молодого человека, охраняющего палату Стивена.

– Пожалуйста. – Она улыбнулась ему самой материнской из своих улыбок. – Мне только нужно поговорить с моим мужем.

«Это не те дроиды, которых ты ищешь»[28], – подумала она и чуть не покачала головой. Жан Ги явно оказывал на нее влияние.

Молодой флик разглядывал женщину, стоящую перед ним. Ее интонация говорила: «Я тебе в матери гожусь и совершенно безвредна».

Но у нее были слишком умные глаза, чтобы провести полицейского. К тому же точно такие глаза были у его матери, а она была судьей французского суда присяжных.

Мать научила его никогда не недооценивать людей, в особенности умных женщин.

Полицейский улыбнулся ей и принял решение, признав, что есть случаи, когда должен преобладать здравый смысл. Этому его тоже научила мать.

Исходя из соображений здравого смысла, он открыл дверь. Исходя из соображений профессионализма, он вошел вместе с ней.

Рейн-Мари остановилась. Ей пришлось заставить себя перешагнуть через порог.

Стивен дышал с помощью аппарата искусственного дыхания. Рейн-Мари увидела мониторы и капельницы. Его тело с головы до ног было завернуто в бинты, включая и глаза.

«Как этот человек может быть все еще жив?» – подумала она.

Но это зрелище вернуло также нахлынувшие на нее, подхватившие и ошеломившие ее воспоминания о том, как она видела Армана почти в таком же состоянии.

Рейн-Мари сделала глубокий вдох и пришла в себя.

Арман сидел перед кроватью в очках для чтения. Одной рукой он сжимал руку Стивена, в другой держал утренний выпуск «Le Figaro».

– «Энерджи Стат» – падение на три пункта, до ста тридцати четырех и девяти. «Продюи Кассини» поднялся на полпункта, до восьмидесяти семи и шести.

Он читал Стивену отчет парижской биржи, словно сказку для своих внуков. Каждому своя интонация, своя история.

Молодой жандарм остановился сразу за порогом. Это была настолько интимная картина, что он почувствовал себя так, словно своим присутствием оскорбил этих людей.

– Арман? – Рейн-Мари подошла к кровати.

Он поднял глаза, явно удивленный ее появлением.

– Я нашла кое-что, – тихо сказала она.

Арман встал, поцеловал Стивена в лоб и тихо сказал:

– Я скоро вернусь. Никуда не уходи. Я тебя люблю.

Коробка с вещами Стивена стояла на столе у окна больничной палаты.

Арман перебирал вещи Стивена, Рейн-Мари наблюдала за ним. Ей было интересно узнать, прореагирует ли ее муж на эту находку так же, как она.

Сначала Арман осмотрел пиджак, заскорузлый от крови, и сделал нечто неожиданное: вывернув его наизнанку, он немного поискал и с улыбкой вытащил канадский паспорт.

– У Стивена много лет назад украли паспорт, – объяснил Арман, показывая находку жене. – И после этого он заказал своему портному потайной карман. Теперь он держит в нем важные вещи.

Арман достал из кармана еще одну вещицу. Тоненький ежедневник.

Потом он перебрал вещи в коробке. Все предсказуемо.

Вот только… Он нахмурился.

Среди других вещей лежал ключ. Не от квартиры, а от номера в отеле.

– Отель «Георг Пятый», – прочел он.

– Да, – сказала Рейн-Мари. – Это я и хотела тебе показать. Он лежал на асфальте. Я подобрала его вчера вечером вместе с очками и положила к себе в сумку. Только сейчас об этом вспомнила. Зачем ему номер в отеле? Он ведь остановился в своей квартире?

– Да. Я проводил его туда вчера днем. И вот ключ от его квартиры.

Арман показал ей ключ, потом вернулся к ключу из отеля.

– Может, в этом номере остановился кто-то другой? – предположила Рейн-Мари. – Может…

– Любовница? – спросил Арман.

– Рут? – сказала Рейн-Мари.

Арман слегка вздрогнул. Это могло объяснить слова «прямо здесь», сорвавшиеся с языка Стивена. Дьявол поселился в «Георге V».

Он улыбнулся этой мысли. Рут Зардо, друг Стивена, была и их близким другом и соседкой в квебекской деревне Три Сосны.

Пожилая поэтесса, она была озлобленной, нередко пьяной. Определенно чокнутой. И гениальной.

Ты была мотыльком,

что коснулся моей щеки

в темноте

Я убила тебя,

не зная, что ты

всего лишь мотылек

и у тебя нет жала.

Они со Стивеном отлично подходили друг другу и быстро подружились. И хотя злилась она часто, но дьяволом не была. Скорее, противоположностью дьяволу, как нередко думал Арман.

Он представил себе, как она машет на прощание одним поднятым пальцем.

Так кто же снял номер 815 в отеле «Георг V»?

– Возможно, ключ уже валялся там, – сказала Рейн-Мари. – Кто-то уронил его, а я подобрала по ошибке.

– Возможно. – Гамаш сунул ключ себе в карман, остальное сложил обратно в коробку. Все, кроме ежедневника Стивена, который тоже спрятал в карман. – Давай выясним.

Такси подъехало ко входу в роскошный отель.

Человек в ливрее открыл дверь и провел их внутрь. Арман дал ему банкноту в двадцать евро, человек поклонился и вернулся на свое место.

Мраморный вестибюль был под завязку, почти до двадцатифутового потолка, набит свежими цветами, в горшках или в букетах. Гамаши словно попали в лес цветов.

– Не останавливайся, – прошептал Арман Рейн-Мари. Их шаги эхом отдавались по мраморному полу. – Делай вид, что мы местные.

Она улыбнулась ему, потом поймала взгляд коридорной в форме и, кивнув, прошла мимо с небрежным «Bonjour», словно habituée[29].

Арман все еще держал в руках картонную коробку из больницы, но вид у него был такой уверенный, что никто и не подумал его остановить.

К счастью, в лифте они поднимались только вдвоем и смогли расслабиться.

Но Рейн-Мари вдруг повернулась к Арману:

– А ты сказал миссис Макгилликадди?

– Нет еще. Я отправил ей письмо по электронной почте, попросил позвонить, когда сможет.

– Она будет убита.

Агнес Макгилликадди пятьдесят шесть лет служила секретарем Стивена. Сейчас ей было около восьмидесяти пяти, но она отказывалась переименовываться в помощницу и командовала в его офисе, как адская гончая.

Она была замужем за мистером Макгилликадди, мужчиной без определенного имени. Стивен иногда называл его Иеремией. Иногда Джозефатом. Иногда Брайаном.

Арман не знал, делает ли это Стивен потому, что не знает имени мистера Макгилликадди, или чтобы досадить миссис Макгилликадди, которая, впрочем, никак на это не реагировала.

Детьми они не обзавелись, и, хотя Стивен был старше ее, она относилась к нему как к сыну.

Гамаши хорошо знали миссис Макгилликадди, пусть и видели ее только за рабочим столом.

Они подошли к номеру 815, и Рейн-Мари постучала. Потом еще раз.

По коридору прошла горничная, посмотрела на них и прошла мимо.

Арман быстро отпер дверь со словами:

– Поторопись. Она вызовет охрану. Времени у нас всего ничего.

– Allô? – громко произнесла Рейн-Мари, когда дверь за ними закрылась.

В ответ – тишина.

То, что они увидели, не было обычным номером. И даже не было обычным люксом. Их глазам предстал практически зáмок внутри зáмка.

– Оставайся здесь, – сказал Арман. – Я пойду наверх. Быстро. Они скоро будут здесь.

– Куда это – наверх?

Но Арман уже прошел половину пути наверх по винтовой лестнице.

Несмотря на то что главный этаж был огромным, его осмотр не занял много времени. По сути, это была одна роскошная комната с местом для отдыха у камина и длинным полированным обеденным столом под люстрой венецианского стекла. Сразу у входа располагалась туалетная комната, а в задней части помещения была спрятана маленькая кухня.

Видимо, на тот случай, если миллиардеру захочется самому приготовить себе обед, подумала Рейн-Мари. Единственным кухонным занятием, за которым она видела Стивена, было открывание баночек с орешками кешью. Да и это давалось ему с трудом.

Впрочем, она заметила на столе бумажный пакет. В нем оказался круассан.

У одного из кресел на столике лежали газеты, а на них – книга под названием «Инвестиционный зоопарк».

Все это были признаки отнюдь не мимолетного присутствия, а обжитого места.

Рейн-Мари нашла Армана в маленьком кабинете наверху. Он исследовал содержимое стола.

– Стивен явно остановился здесь, – сказал он, подняв на мгновение голову. – Его вещи в спальне. Но мне кажется, здесь живет кто-то еще. Тут есть вторая спальня, а в ней закрытый чемодан. Посмотри, может, найдешь что-нибудь.

Вторая спальня размерами превосходила большинство парижских квартир. Рейн-Мари сразу же занялась сумкой – на чемодан это мало походило, скорее уж на ручной багаж – и быстро просмотрела ее содержимое. Туалетные принадлежности, костюм, шелковый галстук, две чистые белые рубашки, нижнее белье и черные носки. Великолепные, ручной работы туфли. Пижама и книга.

Она поискала что-то такое, что помогло бы определить владельца. Очевидно, это был мужчина. Вероятно, немолодой, судя по покрою костюма. И он не собирался долго здесь задерживаться.

У того, кому все это принадлежало, не было времени разобрать багаж.

Рейн-Мари заглянула в ванную с туалетными принадлежностями отеля, но больше ничего не нашла.

Она замерла, услышав мелодичный звон. Дверной звонок. Им не хватило времени.

В дверях спальни появился Арман:

– Они пришли. Ты сможешь их задержать?

– Продолжай работать, – сказала она, спускаясь по лестнице.

Мелодия прозвучала снова, веселая и ненавязчивая, но Рейн-Мари она показалась визгом.

Не успела она спуститься до половины лестницы, как входная дверь открылась.

– Bonjour, – раздался мужской голос. – Месье Горовиц? Это дежурный администратор. Здесь есть кто-нибудь? Все в порядке?

Человек средних лет вошел в номер и остановился, увидев Рейн-Мари.

– Кто вы? – спросил он.

За его спиной стояли два крупных человека в великолепных костюмах и с наушниками в ушах. Они казались не на месте в этой почти сибаритской обстановке. Словно уличные хулиганы заявились на чаепитие.

Отель «Георг V» принимал много богатых и влиятельных людей. Естественно, отель не мог обходиться без службы безопасности. И даже не пытался скрывать это.

– Меня зовут Рейн-Мари Гамаш, – сказала она, медленно спускаясь по последним ступенькам. – Я друг Стивена Горовица. К сожалению, с ним произошел несчастный случай.

– Сочувствую. Он жив?

– Он в больнице.

– С вами был мужчина. Где он? – спросил администратор, пытаясь обойти ее.

Но Рейн-Мари твердо стояла на месте, блокируя путь к лестнице.

– Я вам сказала, кто я. А кто вы?

– Я дежурный администратор.

– Да, но ваше имя? Я хочу увидеть ваше удостоверение, прежде чем пущу вас туда.

Он, казалось, не горел желанием реагировать на ее требование, но все же сдался:

– Меня зовут Огюст Панье.

Он предъявил свое служебное удостоверение. Рейн-Мари тщательно изучила его.

– Не хочу показаться грубой, – сказала она, возвращая документ, – но что вы здесь делаете?

Этот вопрос привел администратора в легкий ступор. Эта женщина явно оказалась здесь противозаконно, но вела себя так, будто она хозяйка номера.

По долгу службы месье Панье был знатоком если не человеческих характеров, то уж одежды точно. Он быстро оценил ее туалет: слаксы хорошего качества, шелковый шарф, элегантное демисезонное пальто. Классический стиль. Умные глаза.

И в то же время он знал: она что-то утаивает. Вернее, кого-то.

Он уже собирался повторить свой вопрос, но тут раздались шаги на лестнице и появился мужчина.

Средних лет. Благородной внешности. В хорошем костюме, с галстуком. В лакированных туфлях. Ухоженный. И он тоже вел себя как хозяин.

Единственным неуместным предметом здесь была коробка, которую он нес в руках, и поношенная кожаная сумка на его плече.

– Bonjour, – сказал Арман. – Приносим извинения, что вошли сюда, но, как сказала моя жена, с месье Горовицем произошел несчастный случай, и мы хотели взять кое-какие вещи для него.

Арман не протянул руку, предпочитая говорить дружеским тоном, но несколько свысока.

– Кем вы приходитесь месье Горовицу?

– Я его близкий друг.

– Понимаю. Может быть, продолжим этот разговор в моем кабинете?

– Как вам угодно, – сказал Арман.

– Надеюсь, вы меня понимаете, – сказал месье Панье, когда они оказались в его большом, отделанном панелями красного дерева кабинете за стойкой регистрации. – Я бы хотел увидеть, что вы взяли в номере.

Арман положил сумку на стол и расстегнул ее.

Внутри лежали пижама, халат. Туалетные принадлежности.

Администратор удовлетворенно кивнул и перевел взгляд на коробку.

– К сожалению, это я не могу вам показать, – сказал Арман. – Это коробка из больницы. Здесь личные вещи месье Горовица. Как видите, она запечатана, и такой она должна оставаться до его выздоровления, чтобы он мог открыть ее, зная, что в его вещах никто не рылся. Это для его и для нашей защиты.

Арман произнес «нашей» так, чтобы администратор понял, что это относится и к нему.

Наступило мгновение неловкой тишины.

На самом деле, кроме вещей, положенных в коробку в больнице, там теперь лежали и вещи, которые Арман нашел в столе наверху, включая ноутбук. Пока Рейн-Мари задерживала администратора, Арман заново запечатал коробку, потом быстро прошел в спальню и побросал одежду в сумку.

– К сожалению, я вынужден настаивать на том, чтобы вы вскрыли коробку, – сказал месье Панье.

– А я, к сожалению, не могу этого сделать.

– У нас какие-то проблемы? – раздался новый голос от двери.

Панье мгновенно вскочил на ноги:

– Non. Никаких проблем.

На пороге его кабинета стояла женщина, и Гамаш понял, что видит теперь настоящего босса.

Она шагнула вперед и протянула руку:

– Жаклин Белан. Генеральный менеджер.

Гамаши представились, а месье Панье вкратце объяснил случившееся.

Мадам Белан молча выслушала Панье, затем повернулась к Гамашам:

– Искренне вам сочувствую в связи с этим несчастным случаем. Я полагаю, месье Панье выразил вам сочувствие от имени отеля.

Гамаши посмотрели на него. Наконец Рейн-Мари сказала генеральному менеджеру:

– Да, спасибо. Он был очень любезен.

Они услышали, как месье Панье выдохнул.

Брови мадам Белан слегка поднялись, и это был единственный знак удивления и признательности.

– Вы родственник месье Горовица?

– Я его крестник, – сказал Арман.

Ее взгляд упал на коробку.

– Боюсь, что месье Панье прав. Нам необходимо увидеть то, что внутри. Надеюсь, вы меня понимаете.

И, откровенно говоря, Арман ее понимал. Воры принимают любой размер и форму. В отелях класса люкс они выглядят, скорее всего, как Гамаши, а не как уличные разбойники.

– Эта коробка запечатана больницей, – сказал Арман. – И я хочу, чтобы она оставалась в таком виде. Но, чтобы снять ваши сомнения, вы можете позвонить в префектуру. – Арман протянул карточку. – Ему.

Глаза мадам Белан широко раскрылись.

– Вы знаете месье Дюссо?

– Да, знаю. Судя по всему, вы его тоже знаете?

– Он вчера был здесь. Ваш друг?

– И коллега, oui. Я глава отдела по расследованию убийств.

Гамаш решил, что уточнять его территориальную принадлежность не обязательно.

– Арман, – сказала Рейн-Мари, – нам нужно передать Стивену его вещи.

– Боюсь, – начала генеральный менеджер, – что остается небольшая проблема с его счетом.

Арман чуть не улыбнулся. Со стороны мадам Белан это был блестящий ход. Если они воры, то вряд ли станут предъявлять свои банковские карты.

– Конечно. – Арман положил свою карту на стол дежурного администратора. – Кажется, он зарегистрировался два дня назад.

– Non, monsieur, – возразил администратор, посмотрев в компьютер. – Месье Горовиц поселился у нас десять дней назад. Он собирался уехать в ближайшую среду.

– Вы уверены? – спросила Рейн-Мари.

– Абсолютно. Нам оставить номер за ним?

– Если есть такая возможность, – кивнул Арман.

– Номер люкс, – сказал администратор, – стоит три тысячи пятьсот евро.

Рейн-Мари и Арман переглянулись. Они определенно не располагали такой суммой.

– В день.

Лицо Рейн-Мари осталось невозмутимым, хотя она почувствовала, как иссякает ее кровь и наследство ее детей.

Две недели… это составит…

– Сорок девять тысяч евро, – сказал месье Панье. – На данный момент. И это, конечно, до налогов и прочих платежей. Месье Горовиц часто ел у себя в номере.

Рейн-Мари быстро прикинула в уме. Около семидесяти пяти тысяч канадских долларов.

На данный момент.

– С учетом всех обстоятельств, – заговорила мадам Белан, – нам нужно десять процентов от этой суммы.

– Avec plaisir[30], – сказал Арман, словно они предполагали, что сумма будет больше. – Насколько я понимаю, в этом номере остановился кто-то еще. Вы можете сказать, кто это?

Администратор нахмурился:

– Non. Месье Горовиц в номере был один.

– Вы уверены? – снова спросила Рейн-Мари.

– Абсолютно.

– Я бы хотел, чтобы вы перепрограммировали замок под новые ключи, – сказал Арман, протягивая администратору ключ Стивена.

Месье Панье выполнил его просьбу.

Когда они вышли из кабинета, Рейн-Мари прошептала:

– Тебе придется устроиться подрабатывать почтальоном.

– Тебе придется продать почку.

Она улыбнулась:

– Может быть, мы здесь и остановимся, раз уж мы платим?

– А ты бы хотела?

Рейн-Мари немного подумала:

– Non. Я предпочитаю нашу квартиру.

– Moi aussi[31].

– Куда теперь? – спросила она и получила ответ, когда Арман назвал адрес водителю такси:

– Cinq rue Récamier, s’il vous plaît[32]. Это в Седьмом округе, напротив отеля «Лютеция».

Квартира Стивена.

Арман откинулся на спинку сиденья, поставив коробку на колени и положив сумку на сиденье.

Они проезжали мимо великолепных домов Османа, но Гамаш сидел, погруженный в свои мысли.

Стивен, конечно, любил роскошь, но он был исключительно аккуратен с деньгами. Кое-кто даже сказал бы, скуп.

Он ни в коем случае не стал бы платить за номер в «Георге V», имея прекрасную, даже роскошную квартиру в Париже.

И все же он сделал именно это.

Почему?

Глава восьмая

Арман вытянул руку и преградил Рейн-Мари дорогу, не пуская ее дальше.

Они вошли в квартиру и остановились в широком коридоре. Слева от них находился арочный проход в гостиную.

Рейн-Мари, стоявшая немного позади мужа, пока не видела ни комнату, ни проблему. Арман видел.

Он не произнес ни слова. Просто не мог. Рейн-Мари почувствовала, как напряглось его тело.

Арман опустил коробку и сумку на пол. Подавшись вперед, Рейн-Мари увидела то, что видел он.

Гостиная была разгромлена.

– Арман… – начала она, но осеклась, когда он поднял руку, призывая к молчанию.

Он медленно вошел в комнату, Рейн-Мари двинулась вслед за ним. Они шли, обходя перевернутые стулья и приставные столики, переступая через лампы и картины.

Внезапно Арман остановился, и Рейн-Мари врезалась ему в спину.

Несколько мгновений Арман не двигался, глядя за перевернутый диван. Лицо его помрачнело.

Он присел на корточки, и тогда она увидела.

На полу лежал человек. Лицом вниз.

Мертвый.

Рейн-Мари побледнела и сделала шаг назад.

Арман быстро огляделся. Он видел то, чего не видела Рейн-Мари: в этого человека выстрелили дважды. Один раз в спину, один раз в голову.

Тело уже успело остыть. Вероятно, убийство произошло несколькими часами ранее. Но…

– В воздухе какой-то слабый аромат. Ты чувствуешь? – прошептал Арман.

Рейн-Мари сделала глубокий вдох и сначала покачала головой. Но потом почувствовала. Едва ощутимый. Ускользающий. Скорее намек на запах, чем сам запах.

– Постарайся его запомнить.

Голос его звучал настойчиво. Взгляд был острый. Все его существо было настороже.

«Что-то цитрусовое, – подумала Рейн-Мари. – С какой-то примесью. Не духи, скорее одеколон. Явно мужской. Неприятный».

Запах исчезал, прямо пока она пыталась оценить его.

– Это его запах? – прошептала она, не глядя на мертвеца.

– Вряд ли. И не Стивена.

Значит, чей-то еще. Рейн-Мари мгновенно проследила за ходом мысли Армана и поняла причины его настороженности.

Запах одеколонов, eaux de toilette[33], не держится долго. Такой запах может оставаться на одежде, но не в воздухе. И уж определенно он не остается на часы. А это означало, что кто-то недавно побывал здесь. Совсем недавно.

И возможно, до сих пор находится в квартире.

Арман инстинктивно переместил Рейн-Мари так, чтобы она стояла у него за спиной, и сделал шаг назад. От тела. К двери. Его мозг работал в ускоренном режиме.

– Арман, если здесь кто-то есть, тот, кто сделал это… – Она посмотрела на тело. – Он может…

– Убить нас? Non, – прошептал Арман. – Он хочет одного – уйти.

Он слышал ее дыхание. Короткое. Частое. Ее рука, лежащая на его спине, дрожала. И не без причины. Несмотря на то что он сказал, они почти наверняка находились в одной квартире с вооруженным преступником.

И хотя Гамаш этого не сказал, но самый надежный способ для преступника уйти с места преступления – это убить тех, кто встал на его пути.

– Держись за мной. Мы уходим, – громко сказал Арман.

Они направились к двери. На ходу Арман достал телефон и быстро сделал несколько фотографий.

Подойдя к двери, он отдал Рейн-Мари свой телефон, наклонился и поднял коробку.

– Возьми это, – прошептал он еле слышно. – Иди в отель «Лютеция». Позвони Клоду. Отправь ему одну из фотографий.

– А ты?

Но он уже закрыл дверь. Стоя на лестнице с коробкой в руках, Рейн-Мари услышала двойной поворот замка.

Не дожидаясь лифта, она поспешила вниз, шагая через две ступеньки.

Арман прислонился к двери, своим телом приглушая звук поворачивающегося в замке ключа. Потом он положил ключ в карман.

Незваный гость не сможет уйти без ключа. Была вероятность, что ключ у него есть, но Гамашу приходилось идти на этот риск.

Другой риск состоял в том, что он запирал себя в квартире с человеком, почти наверняка вооруженным. Любому своему агенту, который сделал бы то, что делал сейчас сам Гамаш, он бы устроил хорошую взбучку. Но тот, кто совершил здесь убийство, возможно, нес ответственность и за покушение на жизнь Стивена. И Арман не мог допустить, чтобы этот человек просто так взял и ушел.

Но существовала еще одна проблема. Арман знал эту квартиру и знал, что из нее есть другой выход. Он только надеялся, что преступник об этом не знает.

Поиски убийцы перестали быть его целью. Нынешняя его цель была прямой противоположностью прежней.

Теперь ему требовалось проникнуть в кухню и оттуда на вторую лестницу. Если бы ему удалось запереть дверь снаружи, убийца оказался бы в ловушке.

Кухня находилась в конце коридора, казавшегося теперь очень длинным и узким. Спрятаться там было негде. Своих учеников в Академии Гамаш учил никогда, ни при каких обстоятельствах не заходить в такие пространства.

Запах одеколона здесь чувствовался сильнее.

Арман вытащил ключи и сжал их в кулаке так, чтобы они торчали между пальцев, словно медные костяшки. Не ахти какая защита. Скорее психологическая, чем практическая.

Он прошел половину коридора, когда услышал хлопок. Он вздрогнул, хотя сразу же понял, что это не выстрел.

Это хлопнула дверь.

– Черт!

Арман бросился в кухню, распахнул дверь пожарного выхода и услышал топот ног по бетонным ступенькам. Он побежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

На бегу он услышал знакомые звуки. Приглушенные. Звонок телефона. Но не его. Свой телефон он отдал Рейн-Мари.

По лестничному колодцу гулко разносился топот бегущих ног. Арман подсознательно отметил, что человек, которого он преследует, не молод.

Но кто бы он ни был, у него имелось стартовое преимущество, и двигался он быстро. Он отчаянно хотел скрыться.

И похоже, ему это удавалось.

Если бы только увидеть его…

Дверь со стуком распахнулась, и на лестницу несколькими пролетами ниже хлынул солнечный свет. Потом дверь захлопнулась, и лестница погрузилась в сумерки.

Добравшись до двери, Арман распахнул ее и выскочил на многолюдный парижский тротуар. Удивленные прохожие обходили Армана, который крутился на месте, поворачивался то в одну сторону, то в другую.

Ничего. Одни лишь пешеходы, мужчины и женщины. Некоторые в недоумении таращили на него глаза. Никто не бежал.

Он потерял его.

Арман быстро направился к «Лютеции», завернул за угол и увидел Рейн-Мари в обнимку с коробкой. Она смотрела на входную дверь в доме Стивена.

Мысленно посылая Арману команду появиться.

Он позвал ее, и она повернулась. Облегчение на ее лице появилось одновременно со знакомым воем полицейской сирены, быстро приближающимся.

Глава девятая

– Что, черт возьми, происходит, Арман?

Клод Дюссо и Арман Гамаш стояли бок о бок, глядя на тело, а бригада криминалистов расположилась полукругом в ожидании команды префекта.

Гамаш не ответил, поскольку не знал, что, черт возьми, происходит.

– Ты его знаешь?

– Не думаю, – сказал Гамаш. – Но нужно посмотреть внимательнее, когда его перевернут.

Пока он видел только, что убитый был пожилым человеком, лет, вероятно, семидесяти пяти. Белый. Худощавый. В повседневной, но дорогой одежде.

Арман оторвал взгляд от тела и оглядел разгромленную комнату. Перевернутая мебель. Книги, сброшенные со стеллажей на пол. Ящики, вытащенные из шкафов и выпотрошенные. Даже картины были содраны со стен, а коричневая бумага на заднике исполосована ножом.

К счастью, ни одно полотно, похоже, не пострадало.

Дюссо кивнул, и бригада приступила к работе, а двое старших полицейских отправились обходить комнату за комнатой. У Армана не было времени осмотреть остальную часть квартиры Стивена, но теперь он сделал это.

– Спальня Горовица? – спросил Дюссо.

– Oui.

Белье с кровати было сорвано, матрас сброшен на пол. Двери громадного платяного шкафа были открыты, на полу валялись груды одежды.

– Да, напакостили тут, – заметил префект.

Даже ванная комната Стивена была подвергнута обыску, содержимое аптечки лежало частично в раковине, частично на полу.

Они прошли по длинному коридору, заглянули еще в одну спальню, в ванную, в столовую.

– Ты идешь? – спросил Дюссо, увидев, что Арман остановился. – Что там у тебя?

– Да нет, ничего серьезного. Désolé[34]. – Он смотрел во вторую спальню.

– Что?

Арман повернулся к префекту, своему коллеге и другу, и ответил с едва заметной, почти печальной улыбкой:

– Так. Воспоминания.

– Здесь ты жил ребенком?

– Да.

– Тяжело это видеть, – сказал Дюссо. – Тем более сейчас, когда…

– Да.

Парижская квартира Стивена Горовица говорила об огромном богатстве и необычном самоограничении.

Финансист предпочитал простоту стиля Луи-Филиппа с его теплой фактурой древесины и мягкими простыми линиями. Каждый предмет, приобретенный на аукционе, а то и на блошином рынке, имел свой смысл. Платяные шкафы, кровати, комоды и лампы.

И в результате квартира казалась в большей степени домом, чем музеем.

Но сейчас она вполне могла сойти за свалку.

– Неудачное ограбление или профессиональная месть? – спросил Дюссо.

Арман покачал головой:

– Тот, кто это сделал, искал что-то. Если бы на Стивена не покушались вчера вечером, я бы сказал, что мы имеем дело с неудачным ограблением, но…

– Но вряд ли это совпадение, – согласился Дюссо. – Эти два происшествия определенно связаны. Самое простое объяснение состоит в том, что киллер пришел сюда, зная, что Стивен отправился ужинать с вами и квартира будет пустой. Он мог искать то, что ему нужно, без опасения, что его застукают. А когда он пришел и застал здесь этого человека, он его убил и продолжил поиски. Этому бедняге не повезло – оказался не в том месте и не в то время.

Гамаш поднял руки. Он понятия не имел, так оно или не так. Это был просто один из возможных раскладов.

Но Арман твердо знал, что в самом начале расследования необходимо рассматривать различные версии, что на этом этапе было бы ошибочно и опасно целиком сосредоточиваться на какой-то одной. Слишком часто следователи увлекаются какой-то одной версией и начинают интерпретировать добытые улики в ее пользу.

Это может привести к тому, что убийца останется без наказания или, что еще хуже, будет наказан невиновный.

«Не верь всему, что думаешь».

Старший инспектор Гамаш записывал эту фразу на доске в начале каждого учебного года в Полицейской академии Квебека, предназначая ее для кадетов-новичков, и она оставалась на доске в течение всего года.

Поначалу кадеты, у которых он преподавал, смеялись. Фраза была вроде бы умная, но глупая. Мало-помалу большинство начинали понимать ее. А те, кто не понял, не продвигались дальше.

Эта фраза имела такую же мощь, как любое оружие, которое им будет вручено.

Нет. Сейчас все версии имели право на существование, все были равно допустимы. Но верной была только одна.

– Почему убийца продолжал оставаться здесь? – спросил Дюссо. – Обычно они спешат уйти.

– Или почему он вернулся? Единственное объяснение, которое мне приходит в голову: он не нашел то, что искал.

– Вот что я думаю, – сказал Дюссо. – Изначально план был такой: обыскать квартиру месье Горовица, пока тот ужинает. Когда этот человек нашел то, что искал, он отправился в ресторан, отследил мистера Горовица и попытался его убить в надежде, что это примут за несчастный случай. Ясно. Просто. Fini[35].

Арман обдумал его слова. Звучало похоже на правду. Если бы не…

– В квартире все перевернуто вверх дном, – сказал он. – Если убийца и в самом деле хотел, чтобы смерть Стивена выглядела как несчастный случай, то разве он не оставил бы квартиру в идеальном порядке?

– Да, план мог быть таким, но все пошло наперекосяк, когда он нашел здесь этого человека и убил его, – сказал Дюссо. – Об осторожности можно было забыть. К тому же он торопился. Хотел как можно скорее найти то, что искал. После этого он вовремя приехал к ресторану и сбил Горовица.

– Тогда почему бы просто не застрелить Стивена? – спросил Арман. – Если все было так, как ты говоришь, то убийце больше не нужно было выдавать это за несчастный случай. Мы все равно нашли бы тело в квартире и поняли бы, что убийство совершено умышленно.

– Ему нужно было выиграть время, – возразил Дюссо. – Если бы Горовица застрелили, то криминалисты мигом бы приехали сюда.

«И сделали бы это в любом случае», – подумал Гамаш.

Единственной константой этих версий был мертвец, смерть которого не входила в планы убийцы. Одна из нескольких крупных ошибок, совершенных в тот вечер преступником.

Он убил не того человека, не убил того, кого собирался, и даже не нашел то, что искал. Если бы нашел, то не болтался бы здесь, когда они появились.

– Мм, – сказал префект. – У меня начинает болеть голова.

Гамаш в это не поверил. Эта головоломка принадлежала к числу тех, которые таким людям, как Дюссо или сам Гамаш, весьма успешно удавалось распутывать. Развязывать то, что казалось гордиевым узлом.

Вот только не разные ли узлы они распутывают?

– Не исключено, – сказал Арман, глядя на Дюссо, чтобы увидеть реакцию друга на его слова, – что мы с Рейн-Мари помешали не убийце, а кому-то другому.

– Кому?

– Не знаю.

Клод Дюссо вздохнул:

– Люди приходят и уходят. Неверная идентификация. Похоже, мы рассматриваем две разные mises-en-scène[36]. Я вижу трагедию Эмиля Золя, а ты – мольеровский фарс.

О чем-то похожем думал и сам Гамаш несколькими минутами ранее. Однако замечание Дюссо, несмотря на шутливый тон, содержало скрытую критику. И в некотором роде насмешку.

– Возможно, – невозмутимо сказал Гамаш. – К счастью, «истина на марше, и ничто не остановит ее»[37].

Дюссо рассмеялся и хлопнул Армана по руке, явно узнав цитату из Золя:

– Touché, mon ami[38].

Дюссо развернулся, и они продолжили путь по коридору.

– Ты по этому коридору бежал за преступником?

– Да.

– Он явно знал, что из кухни можно попасть на вторую лестницу, – сказал Дюссо.

– Несомненно. У него была куча времени, чтобы ознакомиться с планом квартиры. Не повезло. Я думал, что он у меня в ловушке.

– А как ты понял, что тут есть кто-то посторонний? – спросил Дюссо.

– Мы услышали звук.

Дюссо покачал головой:

– И что бы ты сказал, Арман, если бы кто-то из твоих агентов, невооруженный, преследовал вооруженного убийцу по узкому коридору?

Арман усмехнулся:

– Я бы определенно вызвал его на ковер.

– Или тебе пришлось бы соскребать его с ковра. Не очень умно с твоей стороны. Убийца мог и тебя пристрелить.

– Интересно, что он не сделал этого. Впрочем, я ему благодарен.

– Я тоже, – с улыбкой сказал Дюссо. – Но немного удивлен.

Они вошли в кухню. Как и в большинстве старых французских квартир, кухня здесь была маленькая. Размерами не больше, чем камбуз на яхте, хотя и с большим окном, из которого открывался вид на соседние крыши.

Овсянка, сахар, кофе – все было рассыпано по полу. Кухонные шкафы опустошены.

По мере того как они продвигались вглубь квартиры, становилось очевидно, что методические поиски переросли в панику, а паника сменилась неистовством.

Дверь из кухни на лестницу была приоткрыта, никто ее не трогал с того момента, как Арман выбежал через нее за преступником всего полчаса назад.

Когда полчаса назад стало ясно, что убийца затерялся в субботней утренней толпе, Арман подошел к Рейн-Мари, и они вместе дождались Клода Дюссо и остальных жандармов.

Полиция появилась всего через несколько минут, и тогда Рейн-Мари, прихватив с собой коробку с вещами Стивена, пошла в бар «Жозефина», где и сидела сейчас, ожидая мужа.

– Я покажу тебе, куда он ушел, – сказал Арман, открывая дверь рукой в перчатке. – Давай спустимся.

Не успели они выйти на лестницу, как из квартиры донесся голос:

– Patron?

– Да, Ирена, – сказал Дюссо, возвращаясь в кухню. – Что случилось?

Ирена Фонтен встала рядом с префектом. Вот так же стояла она рядом с ним и немного позади в течение многих лет. С тех пор, как была начинающим агентом.

Когда Клода Дюссо после смерти его предшественника сделали префектом, он повысил ее в должности до главы уголовного розыска.

В тридцать восемь она стала самым молодым офицером на это должности. И всего второй женщиной.

Когда уволился его заместитель в префектуре, Дюссо повысил Фонтен в должности, сделав своим заместителем.

И сейчас она, как всегда, заняла привычное место рядом с ним. Высокая блондинка с волосами, собранными в тугой хвост, она излучала компетентность. Гамаш подумал, что, когда летишь в самолете, хочется, чтобы именно такой человек сидел за штурвалом.

– Коронер приехал. Мы готовы его перевернуть. – Она перевела взгляд с префекта на его спутника.

– Извините, я вас не представил. Комиссар Ирена Фонтен, мой заместитель. Старший инспектор Арман Гамаш, глава отдела по расследованию убийств Квебекской полиции. Он мой давний друг и коллега, которому я доверяю.

Они обменялись рукопожатиями, и Фонтен переспросила:

– Вы из Квебека?

Легкое высокомерие в голосе французов, когда они слышали про Квебек, давно перестало беспокоить Армана. В конце концов, это ее проблемы.

– Oui.

– Что вы обнаружили? – спросил Дюссо, когда они двинулись обратно по коридору.

– Убит двумя выстрелами, один в спину, другой в голову. Похоже на ограбление. Человек вернулся домой, застал грабителя, и тот его застрелил.

– Тем не менее, – сказал Гамаш, шагавший позади, – ничего не было взято.

Фонтен остановилась и повернулась:

– Откуда вы знаете?

– Это бросается в глаза. Один картины здесь стоят целое состояние. Преступник тратил время на то, чтобы снять их со стен, даже разрывал защитную бумагу сзади, но сами полотна не тронул.

– Он искал наличность, ювелирные изделия, – сказала Фонтен. – Бумажник убитого отсутствует.

– Рановато приходить к такому выводу, – заметил Гамаш. – Здесь ужасный беспорядок – бумажник еще может обнаружиться. Это больше похоже на поиски, чем на ограбление, non?

Хотя возражения чужака раздражали ее, Ирена Фонтен не смогла сдержать улыбку. Квебекский акцент всегда ее забавлял. Это было все равно что разговаривать с тыквой.

– Non, – сказала она. – На мой взгляд, это ограбление. Не каждый хочет бегать по городу с картинами под мышкой и пытаться сбыть их перекупщику.

– Я не успел тебе кое-что сказать, Ирена, – вмешался Дюссо. – Месье Гамаш присутствует здесь не в своем профессиональном качестве, хотя он и может оказать нам помощь. – Он бросил на нее строгий взгляд. Упрекая или предупреждая ее? – Он знает хозяина квартиры. Они пришли сюда с женой и обнаружили тело.

Фонтен взглянула на Гамаша более заинтересованным взглядом:

– Так вы знаете убитого? Что же вы сразу не сказали?

– Потому что убитый не хозяин квартиры. Я понятия не имею, кто он, а хозяин квартиры – мой крестный отец. Стивен Горовиц.

– И где он сейчас?

– В больнице Отель-Дьё. В коме. Вчера вечером его сбил фургон – это было покушение на его жизнь.

Глаза Фонтен раскрылись еще шире, она посмотрела на префекта:

– То самое дело, которое вы мне передали.

– Да.

– И он владелец этой квартиры?

– Да, – ответил Гамаш.

– Эти два нападения как-то связаны, – сказала она. – Теперь не может быть никаких сомнений по поводу вчерашнего наезда.

Значит, у них были сомнения, подумал Гамаш. И тогда становится понятно, почему полиция сама не приехала в квартиру Стивена. Ведь это одно из первых полицейских действий, какие можно ожидать при расследовании покушения на убийство.

– Я был с ним, когда его сбили, – сообщил Гамаш. – Наезд был преднамеренным.

– И теперь вы здесь. Вы нашли тело, – сказала Фонтен.

– Да.

Он прекрасно понимал, к чему она клонит. Откровенно говоря, его это ничуть не удивило. У него, вероятно, возникли бы такие же подозрения, если бы один и тот же человек оказался на месте двух отдельных, но связанных нападений.

Ирена Фонтен повернулась и посмотрела вдоль коридора в сторону гостиной и тела:

– Я вот думаю, не убили ли его по ошибке.

– Мы с тобой думаем одинаково, – согласился Дюссо.

– Кто-то явно пытался убить Горовица, – продолжила Фонтен, обращаясь непосредственно и только к префекту. – Он пришел сюда первым, увидел этого человека и застрелил его, полагая, что тот – Горовиц. Обнаружив ошибку, преступник принялся искать то, ради чего и пришел сюда.

– А как он узнал, где найти Горовица? – спросил Арман.

Этот вопрос становился все более и более важным для него.

– Может быть, кто-то ему сказал, – ответила она, глядя на Гамаша. И после паузы продолжила: – Как по-вашему, что здесь случилось?

– Сначала позвольте мне рассказать, что мы обнаружили сегодня утром.

– Нет, я задала вам вопрос. Что, по-вашему, здесь случилось?

Он повернулся и посмотрел на нее.

Фонтен ожидала увидеть холодный, злой взгляд. Но взгляд оказался спокойным, задумчивым. Даже любопытным. Она остро ощущала, что Гамаш оценивает ее.

Она в свою очередь оценивала его.

Лет пятидесяти пяти – шестидесяти, приблизительно ровесник префекта. Одежда такого же стиля, что у префекта. Ухоженный. Презентабельный. Ее поразили морщины на его лице. Не просто морщины. Следы не времени, а событий.

На виске глубокий шрам. И ко всему – его глаза. Яркие, умные, вдумчивые. Проницательные. И что-то еще.

Ей показалось, что она прочла в них симпатию. Нет, не это. Может быть, доброту?

Наверняка нет.

И все-таки в этом человеке было что-то привлекательное. Безошибочно угадывалась теплота, как угольки в камине в холодный день.

Ирена Фонтен поборола в себе желание поддаться этому. Она понимала, что угольки в любое мгновение могут вспыхнуть пламенем.

– Я думаю, комиссар, – сказал Гамаш, – что наилучшим образом смогу ответить на ваш вопрос, сообщив вам, чтó мы нашли среди вещей Стивена. Если не возражаете.

– Если вы настаиваете.

– Merci. Когда Стивена сбила машина, моя жена подобрала с асфальта его очки и ключ. Она положила их в свою сумку и вспомнила о них только сегодня утром.

– Ну и что? – сказала Фонтен. – Естественно, что у него был ключ.

– Ключ от номера в отеле. От номера люкс в «Георге Пятом». Мы отправились туда и обнаружили, что Стивен жил там последние десять дней. Он собирался съехать в ближайшую среду.

Клод Дюссо повернулся к нему:

– Ты мне этого не говорил.

– Просто не успел. И похоже, с ним остановился кто-то еще, – продолжал Арман под недовольным взглядом Дюссо. – Человек, который поселился там, вероятно, накануне. Он даже не успел разобрать свои вещи и не собирался оставаться там надолго. При нем была только сумка.

Фонтен выставила большой палец в сторону гостиной:

– Этот убитый?

– Не уверен, но предположение очевидное.

Она покачала головой:

– Какая-то бессмыслица. Зачем человеку с такой квартирой и даже второй спальней для гостя останавливаться в отеле?

– Еще загадочнее тот факт, – подхватил Гамаш, – что Стивен известен своей прижимистостью. У него должны были быть очень веские основания, чтобы снять номер в отеле «Георг Пятый».

– Что же это за основания? – спросила Фонтен.

– Хотел бы я знать.

– Вы идете? – позвал их агент. – Коронер ждет.

Пока они шли по коридору, Дюссо пробормотал Гамашу:

– Ты должен был сказать мне про ключ.

– А ты должен был сказать мне, что на самом деле не поверил в преднамеренный наезд.

– С чего ты взял?

– Фонтен сама только что признала, что было сомнение, а если бы его не было, твои люди приехали бы сюда немедленно. Они бы перехватили преступника. А не меня с Рейн-Мари.

Гамаш остановился. Теперь наступил его черед недовольно смотреть на префекта.

– Твои сомнения могли стоить ей жизни.

– Ты прав, – признал Дюссо. – Со стороны Фонтен это была ошибка. Я поговорю с ней.

Арман чуть было не сказал, что ошибку сделала не только Фонтен, но вовремя закрыл рот.

Глава десятая

Коронер стояла на коленях возле тела.

– Вы здесь, отлично, – сказала она нетерпеливо и с раздражением. – Наконец-то мы можем начать.

Протянув руку в перчатке, она профессиональным движением перевернула мертвое тело.

И они впервые увидели лицо мертвеца.

Даже после смерти этот человек излучал ауру успешности. Здоровья. Богатства. Но был ли он умен? В одном Гамаш не сомневался: он никогда не видел этого человека.

Коронер между тем докладывала:

– Мужчина, белый. Приблизительно семьдесят пять лет. Выстрелы в спину и голову. Спереди на теле никаких видимых повреждений. Состояние трупного окоченения. Смерть наступила более двенадцати, но менее двадцати четырех часов назад. Ногти, кажется, чистые. Следов борьбы не обнаружено. Царапины на лице, видимо, объясняются падением. – Она посмотрела на префекта. – Я бы сказала, что он умер, еще не упав.

– Извините, – услышали они. – Excusez-moi.

Все повернулись и увидели молодого человека в куртке, джинсах и шарфе. Он пытался прорваться через стену полицейских.

– Кто вы? – спросил один из жандармов.

Вместо ответа он прокричал Гамашу:

– Мне позвонила Рейн-Мари. Я сразу же пришел.

– Это Жан Ги Бовуар, мой зять, – объяснил Гамаш.

– Ему нельзя здесь находиться, – сказала Фонтен. – Пожалуйста, подождите снаружи. Это место преступления.

– Я знаю, – сказал Жан Ги.

Он сочувствовал этой женщине-полицейскому, явно главной здесь. Но вместо того, чтобы уйти, он шагнул вперед и встал рядом с Гамашем.

– Жан Ги – мой заместитель, – объяснил Гамаш Дюссо и Фонтен. – Перед тем как переехать в Париж, он возглавлял отдел по расследованию убийств. К тому же он знает Стивена. Вы не будете возражать?

– Против того, чтобы он остался? – Фонтен посмотрела на Бовуара так, словно тот был грязью на ее подошвах.

Потом она перевела взгляд на префекта, который пожал плечами.

– Отлично, – сказала она. – Если только мне не придется иметь с ним дело.

– Вы нашли бумажник? – спросил Дюссо. – Какое-нибудь удостоверение?

– Нет, – ответила Фонтен, опустившись на колени рядом с коронером. – Все его карманы вывернуты.

– Позвольте мне? – спросил Гамаш.

– Да какого хрена, – пробормотала Фонтен.

Она жестом пригласила Гамаша подойти к телу и стала наблюдать, как Гамаш заводит руку под пиджак и прощупывает его. Наконец он приподнял полу пиджака с потайным карманом и молнией.

Но расстегивать молнию не стал, предоставив это Фонтен.

Секунду спустя она вытащила тоненький бумажник.

– Откуда вы узнали? – спросила она.

– Опытные путешественники часто носят одежду с потайными карманами.

Он не стал добавлять, что у Стивена тоже был такой карман. Не стал говорить и о том, что они с Рейн-Мари нашли в этом кармане ежедневник и паспорт Стивена.

Фонтен передала бумажник префекту, и тот отошел в сторону от людей, работавших вокруг тела. Гамаш и Бовуар присоединились к нему у окна.

– Его имя – Александр Френсис Плесснер, – сказал Дюссо. – Это тебе о чем-нибудь говорит?

Арман задумался:

– Non. Стивен никогда его не упоминал. А ты не слышал этого имени?

Жан Ги покачал головой.

– Водительские права выданы в провинции Онтарио, – сообщил Дюссо.

К ним подошла Ирена Фонтен и отдала Дюссо паспорт:

– Мы нашли его под тем комодом. Но пока ни телефона, ни ключей.

– Если они нашли его паспорт, – заметил Гамаш, – то, вероятно, поняли, что убили не Стивена Горовица.

– Они убили не того человека, – сказал Дюссо.

– Или того, – возразил Гамаш, и префект кивнул: или того.

– Канадский, – сказал Жан Ги, глядя на паспорт. – Выдан год назад.

Клод Дюссо пролистал странички паспорта и вздохнул:

– На таможнях теперь повсюду терминалы, штампы в паспортах не ставятся. Придется связываться с Интерполом.

– Я просканирую штрихкод сегодня днем, – кивнула Ирена Фонтен.

– Лучше сделать это как можно скорее, – сказал Гамаш. – Из моего опыта работы с Интерполом могу вам сказать, что им требуется время, чтобы ответить на запрос. Иногда на это уходит не один день.

– Это уголовный розыск, месье, – заявила Фонтен. – В Париже. Не Квебекская полиция. Нам Интерпол отвечает быстро. Они знают, что, если мы делаем запрос, дело серьезное.

Бовуар открыл было рот, но, поймав взгляд Гамаша, промолчал.

Эта Фонтен явно не знала, что Гамашу за последние шесть месяцев неоднократно делали предложение переехать в Лион и возглавить Интерпол. Он отказался – предпочел искать убийц в Квебеке.

Если Гамаш не хотел говорить об этом Фонтен, то уж определенно этого не сделает Жан Ги. Хотя язык у него чесался.

– Спасибо за разъяснение, комиссар, – сказал Гамаш. – А какие-нибудь штампы в паспорте есть?

– Только один, – ответила Дюссо. – Путешествие в Перу год назад.

– Перу? – переспросил Бовуар.

– Известное туристическое место, – пояснил Дюссо. – Мачу-Пикчу. Геоглифы Наски.

– Что-что? – спросила Фонтен, и Бовуар порадовался, что именно она проявила свое невежество. Обычно в такой роли оказывался он.

Ему-то показалось, что префект сказал «Наскар», и он сам собирался задать вопрос.

– Поинтересуйтесь, – сказал Дюссо. – Это одна из величайших загадок планеты.

– Двести пятьдесят канадских долларов, – сообщила Фонтен, просматривая бумажник. – Семьдесят евро. Две карточки Виза и, – она показала визитку, – вот это.

Она протянула визитку Дюссо.

Тот прочел имя на визитке:

– Стивен Горовиц. Что и требовалось доказать. Убитый знал Горовица. Но что это было за знакомство? Друг? Деловой партнер? Если этот человек оказался в квартире Горовица, то это не просто знакомый.

– Позволь? – сказал Арман, протягивая руку. – Если у месье Плесснера оказалась эта визитка, то для Горовица он был больше чем знакомый.

Он вернул визитку Фонтен.

– Почему? – спросила она. – Обычная визитка.

– Но без адреса? – сказал Бовуар. – Даже без номера телефона или электронной почты? Что это за визитка, если на ней только имя?

– Не только, – возразил Дюссо. – Кто-то приписал после имени буквы ЭМНП. Что это значит, Арман? Какой-то почетный титул?

Гамаш улыбнулся:

– Не совсем.

Он достал собственный бумажник и вытащил потрепанную, слегка подзатертую визитку. Бумага была тонкая и пожелтевшая, но печать точно повторяла печать первой визитки.

«Стивен Горовиц». А после имени те же четыре буквы. Написанные от руки.

ЭМНП.

– Так его всегда называла моя бабушка Зора, – объяснил Арман.

– Но что они означают? – спросил Дюссо.

– «Этот мерзкий нищий поц».

Дюссо рассмеялся:

– В самом деле? Но «поц» – это, кажется, оскорбительное слово? Почему твоя бабушка так его называла? Это какая-то семейная шутка? Или ласковое прозвище?

– Как раз наоборот, – сказал Арман. – Она его ненавидела. Возненавидела с первого взгляда в конце сороковых. Невзлюбить его было просто.

Жан Ги улыбнулся. Все верно. Стивен Горовиц мог быть настоящим куском говна. И это не просто слово. Он действительно мог быть таким. Но Бовуар знал, что Стивен Горовиц – человек сложный, и это лишь одна из его сторон.

– Откуда она его знала? – спросила Фонтен. – И кстати, откуда вы его знали?

– Мой отец приглашал его на разные работы. Стивен приехал после войны в Квебек без цента в кармане, но мой отец быстро разглядел его потенциал. Они были приблизительно ровесниками, и только судьба решила, что один потеряет дом и семью, а у другого будет и то и другое. Мой отец восхищался Стивеном, но Зора его сразу же возненавидела. Она называла его…

– Этот мерзкий нищий поц? – подхватил Дюссо.

– C’est ça[39]. И это еще в тех случаях, когда она заставляла себя быть вежливой.

Арман улыбнулся, вспоминая ее бормотание «Алте какер»[40] каждый раз, когда появлялся Стивен.

– А почему она так его ненавидела? – спросила Фонтен. – Что плохого он ей сделал?

– Ничего, кроме того, что родился в Германии. В то время от моей бабушки трудно было требовать, чтобы она хорошо относилась к немцам.

– Но ты мне говорил, что он сражался в Сопротивлении, – сказал Дюссо.

– Я думаю, бабушка в это никогда не верила.

Арман посмотрел в окно на отель «Лютеция». Этот отель был еще одной причиной, почему она не доверяла Стивену, который нашел себе жилье по соседству с «Лютецией».

Лишь много лет спустя Арман понял причину ее ненависти к этому прекрасному отелю.

Он понимал, что ему все равно придется объяснить их непростые семейные отношения. Так почему не сделать это прямо сейчас?

– Мой отец познакомился с Зорой в Польше в последние дни войны. Она и ее семья были депортированы из Парижа в Освенцим. В этом поезде находилось более тысячи человек. Только трое пережили эту войну. И Зора была одной из них.

Он посмотрел на Клода Дюссо, и тот опустил глаза.

В Париже много света, но в нем есть и черные тени.

– Она никогда не называла это Холокостом. Для нее это было Великое Убийство.

Он рос, считая Зору своей бабушкой, и по сей день считал ее таковой. Она внушила ему мысль, что убийства необходимо остановить. Любой ценой. И Арман знал, что именно по этой причине он поступил в Квебекскую полицию.

Чтобы остановить их. Любой ценой.

– Мой отец служил в Канадском Красном Кресте, он помогал перемещенным лицам, как их тогда называли. Людей освобождали из концентрационных лагерей, но деться им было некуда. Домов у них не осталось. Отец за свой счет привез Зору в Монреаль. Она жила с нами и воспитывала меня, после того как они погибли.

– Они? – спросила Фонтен. – Погибли?

– Мои родители. Они погибли в автокатастрофе. Мне тогда было девять. Стивен был моим крестным, он помогал меня воспитывать. Раз в год возил в Париж. Я практически вырос в его квартире.

Он огляделся, пытаясь вернуть то ощущение безопасности.

Но среди этого разгрома и рядом с мертвецом оно к нему не возвращалось.

– Но постойте, – сказала комиссар Фонтен, кивком показывая на визитку. – Вернитесь назад. Если это было оскорбительным прозвищем, то почему Горовиц написал на своей визитке ЭМНП?

– Это была наша семейная шутка. Вообще-то, он любил Зору, и, наверное, по мере роста его успехов на финансовом поприще он видел в этом способ обуздывать свое непомерное эго. А еще это был своеобразный код.

– Код для чего? – спросила Фонтен.

– Код для его топ-менеджеров, его банкиров, его службы безопасности. А самое главное, это был код для его секретаря миссис Макгилликадди. Тот, кто предъявлял такую визитку, получал доступ ко всему. Получал всю возможную помощь. Не важно, что он просил.

– Но что могло помешать кому угодно другому написать ЭМНП на визитке и получить такой же доступ ко всему?

– Стивен дал всем понять, что любой, кто попытается это сделать, будет жестоко наказан. Игра не будет стоить свеч.

Фонтен посмотрела на тело Александра Плесснера.

– Не настолько жестоко, – сказал Гамаш.

– Вам известно, сколько таких визиток он раздал? – спросила Фонтен.

– Вообще-то, я думал, что у меня единственная визитка подобного рода, – сказал Гамаш, убирая свою визитку в бумажник. Для сохранности.

Стивен дал ему эту визитку после похорон родителей. Он тогда отвел Армана в сторону и под бдительным взглядом Зоры достал свою визитку и написал на ней ЭМНП.

«Знаешь, что означают эти буквы?» – спросил тогда Стивен.

Арман отрицательно покачал головой. Он не знал и не хотел знать. Все в этом мире потеряло для него значение.

Стивен сказал ему, и Арман в первый раз после того стука в дверь улыбнулся. Он слышал, как Зора произносила эти слова на своем ужасном французском.

«Всегда держи эту карточку при себе, Арман. В любое время, когда тебе понадобится помощь, приходи ко мне. Если тебя не будут пускать, покажи им эту карточку. Они дадут тебе все, что ты попросишь».

«Мороженое?»

«Да. С любой приправой. Деньги. Безопасное место, где можно остановиться. И они найдут меня, где бы я ни был, и я приду к тебе. Ты меня понял?»

Вопрос был уместный. В то время Стивен еще не избавился от своего немецкого акцента. И если Арман понял не все сказанные им слова, то смысл он понял прекрасно.

Он положил карточку в карман, а потом вышел вместе со своим лучшим другом Мишелем.

Весь этот день он то и дело засовывал руку в карман. Трогал визитку. Смотрел на дом.

Зора будет заботиться о нем. А теперь он знал, что и Стивен тоже.

Он не останется один.

Полвека спустя пришел черед Армана заботиться о Стивене. Защищать его.

Разбираться в том, что произошло.

Но что именно произошло?

Арман посмотрел на мертвеца.

Был ли Александр Плесснер целью убийцы или же его убили по ошибке? Приняв за Стивена.

За этого мерзкого нищего поца.

– Арман, – сказал Дюссо, отведя Гамаша в сторону, пока Бовуар обследовал тело. – Я не возражаю против твоего участия в следствии. Напротив, я даже приветствую это. Ты знаешь месье Горовица лучше, чем кто бы то ни было. Но этот парень? Он будет только мешать. Он уже раздражает Фонтен.

– Бовуар опытный коп, – сказал Гамаш. Еще раз. – И он закончил свою карьеру главой отдела по расследованию убийств…

– В Квебеке.

– Oui. Но убийство есть убийство. И люди всюду люди. Даже в Квебеке. Никто не выслеживает убийц лучше, чем Жан Ги Бовуар.

– Ты кое-что забываешь, – сказал префект, переведя взгляд с Гамаша на полицейских, собирающих улики. – Это уголовный розыск. В Париже. Мы выбираем лучшее из того, что есть во Франции. И эти люди лучшие. Не только в Париже. Не только во Франции. Но и в мире.

Они уставились друг на друга.

– Ты, конечно, прав, – сдался Арман. – Но Жан Ги на уровне лучших из лучших.

– Правда? Я посмотрел про тебя в Сети, чтобы освежить в памяти сведения о твоей карьере. Многое случилось в твоей жизни, мой друг.

– Верно.

– По ходу дела я посмотрел и сведения о нем. Он алкоголик и наркоман…

– Выздоровевший, – отрезал Арман. – Он несколько лет как совершенно чист. Только не говори мне, что у тебя нет отличных полицейских, которые не страдали тем же. Несчастные случаи при нашей работе…

– Да. Да, – согласился Дюссо. – Слишком велик ущерб.

– И часто этот ущерб наносится лучшим, – сказал Гамаш. – Тем, кому небезразлично. Тем, кто идет первым. Жану Ги небезразлично. Нигде нет офицера полиции лучше. Включая и твоих, местных. – Он сделал паузу, давая Дюссо шанс возразить. – Я не знаю никого храбрее Бовуара.

– Или умнее? – заметил Дюссо. – Я слышал, что он спрыгнул с корабля, ушел работать в бизнес. Возможно, он зарабатывает в десять раз больше, чем мы. И при этом в него не стреляют. Как тебе известно, мой заместитель тоже ушел. Мы с тобой дураки, Арман.

– Слава богу, мы пока прекрасно выглядим, – с улыбкой сказал Арман.

Дюссо похлопал Гамаша по руке:

– А у тебя никогда не возникало искушения, mon vieux?[41] Наняться в службу безопасности какой-нибудь фирмы, например? Такому, как ты, положат немаленькое жалованье.

– Нет. А у тебя?

Дюссо рассмеялся:

– Никому не говори, но я в этой жизни научился хорошо делать только одно дело. Им и занимаюсь. – Он с гордостью посмотрел на свою команду.

– Неправда, – сказал Арман. – Помнится, пару лет назад ты брал длительный отпуск, чтобы играть на саксофоне в чешском ансамбле.

Клод понизил голос:

– Ш-ш-ш. Все думают, что я изучал систему международных прачечных по отмыванию денег.

– Боюсь, что тебя раскроют. Ты совершил ошибку, когда сказал им, что вступил в хоровой кружок антитеррористического отдела Интерпола.

– Да, трудно поверить, но они узнали это. Утешает, правда, то, что меня окружают не идиоты. Похоже, я единственный.

Арман рассмеялся.

Правда состояла в том (и Гамаш был одним из немногих, кто ее знал), что Клод пережил посттравматическое расстройство после невероятно жестокого года террористических нападений. Кульминацией которого стала гибель его наставника и предыдущего префекта под колесами автомобиля.

Музыка, в особенности его любимый саксофон, помогла ему исцелиться.

– Ну хорошо, – сказал Дюссо. – Бовуар остается, но на втором плане. И я буду иметь дело с тобой, а не с ним.

– Договорились.

– Ты меня извинишь? Я вижу, тут появился прокурор.

Жан Ги прошел по всей квартире, осмотрел все комнаты.

Ирена Фонтен вернулась к своим обязанностям руководителя команды криминалистов.

Клод Дюссо, стоя у окна, совещался с прокурором республики, без санкции которого невозможно было открыть следствие по убийству.

Совещание не заняло много времени. Две пули оказались весомым аргументом.

Арман, отнюдь не новичок в расследовании убийств, потерянно стоял посреди знакомой комнаты.

Это пространство, это место всегда было для него безопасным. Почти священным.

Но теперь перестало быть таким.

Его взгляд скользил по крюкам под картины в стене, по картинам, лежащим на полу.

Гоген, Моне, Ротко, огромное полотно Сая Твомбли, скинутое с каминной полки. Великолепная картина Кеножуак Ашевак, лежащая кверху лицом.

Среди них можно было легко не заметить маленькую раму размером со средник старинного окна. Эта акварель, как ни посмотри, была совсем не впечатляющей, если не считать того утешения, которое она предлагала плачущему ребенку. Крохотное окно в невозможное.

Дымок все еще поднимался над домами. Неизменный. Предсказуемый. Река все еще прорезала деревню в долине. Вокруг росли непроходимые леса, в которых, как был уверен юный Арман, обитали чудесные существа. А в самом центре нарисованной деревни росло несколько деревьев.

Арман посмотрел на эту маленькую раму, лежащую на полу на месте преступления, и его обуяло почти непреодолимое желание повернуться и уйти домой. В Квебек.

Сидеть в бистро вместе с Рейн-Мари, Анри, Грейси и Фредом, свернувшимися перед камином, в котором потрескивают дрова.

Габри принес бы им кофе с молоком или что покрепче. Оливье подал бы лосося, копченного на кленовых дровах, а потом к ним присоединились бы Клара и Мирна, чтобы поболтать о книгах и картинах, о еде, о том, что натворила лошадь Святого Идиота.

Сумасшедшая Рут и ее одержимая утка Роза осыпали бы всех оскорблениями и тонкой поэзией.

Я сижу, где посажена, созданная

из камня и желаемого, выданного

за действительное:

будто божество, убивающее ради удовольствия,

может и исцелять…

Даже теперь, с расстояния, казавшегося непреодолимым, он видел многостворчатые окна бистро, выходящие на густой лес, и листья, которые уже меняют цвет.

Как это происходит рано или поздно со всеми.

Кроме той картины, которую так безрассудно бросили на пол.

…будто в разгар твоего кошмара,

твоего последнего, добрая львица

за загривок нежно поднимет твою душу…

Домой. Домой. Он очень хотел домой. Сидеть у огня. Слушать разговоры друзей, смеяться. Держать Рейн-Мари за руку и смотреть, как играют их внуки.

…и осторожно в темень рая отнесет.

Но не сейчас.

Гамаш подошел к маленькой картине и вернул ее на безопасное место на стене. На ее место.

Но прежде чем сделать это, он заметил написанное на заднике слово: «Арману».

Глава одиннадцатая

Рейн-Мари Гамаш сидела в баре «Жозефина» отеля «Лютеция», положив руку на картонную коробку.

Не обращая внимания на элегантных посетителей бара, она смотрела в огромные окна отеля на шикарных мужчин и женщин Шестого округа Парижа.

Они проходили по улице Севр. У многих в руках были полиэтиленовые пакеты из находящегося поблизости универмага «Ле Бон Марше».

Рейн-Мари осознавала, что происходит вокруг нее в великолепном баре в стиле модерн, но все, что она видела, – это тело на полу и кровь на ковре в комнате, где прежде играли ее дети.

И еще она пыталась вспомнить этот запах. Удастся ли ей когда-нибудь распознать его?

Вплоть до нынешнего дня она помнила запах своей матери. Не духов, а очистителя с содержанием аммония. Этот запах прилип к ней, впитался в материнские поры – она работала приходящей уборщицей.

И Рейн-Мари знала, что, уходя в могилу, унесет с собой запах Армана – запах сандалового дерева. По крайней мере, она на это надеялась. На то, что уйдет первой. В его объятиях.

С ее стороны это было проявлением эгоизма. Вынудить его пережить это. Оставить его одного. Но она сомневалась, что сможет уйти без него. Если он…

Она прогнала эти мысли. Надо вернуться к насущному. К фактам. К мертвецу.

Будучи профессиональным библиотекарем и архивариусом, Рейн-Мари умела не только сортировать и каталогизировать информацию, но и устанавливать связи. Именно эта способность ее мыслительного аппарата работать одновременно на нескольких уровнях сделала ее профессионалом высокой пробы и обеспечила ее карьеру в Национальной библиотеке и архиве Квебека.

Там, где другие видели только факты, мадам Гамаш видела связи между этими фактами. Она могла установить общее между двумя, тремя, многими внешне никак не связанными событиями.

Между аборигенским именем, означающим «Созерцатель звезд», рассказом об имевшем место в 1820 году званом обеде с участием геолога Бигсби и могилой нищего в Монреале.

Она соединила все это, и у нее получился Дэвид Томпсон. Землепроходец и картограф, который оказался, вероятно, величайшим картографом, когда-либо жившим на земле. Выдающаяся личность, забытая историей.

Пока архивариус и библиотекарь мадам Гамаш не обнаружила его.

А теперь она получила целый набор никак не связанных между собой фактов и событий. Не безопасно упокоившихся в истории, а живых, происходящих в данный момент. И забрызганных кровью.

Она прижала к себе коробку и прищурилась. Пытаясь увидеть…

– Привет!

Рейн-Мари в мгновение ока вернулась в бар «Жозефина» и увидела улыбающееся лицо мужа.

– Désolé, – сказал он и наклонился, чтобы поцеловать ее. – Не хотел тебя испугать. Ты была где-то за миллион миль отсюда.

– На самом деле не столь далеко. – Она поцеловала его в ответ и услышала его шепот:

– Не реагируй.

Она сохранила улыбку на лице и попыталась ничем не выдать своего недоумения.

Он отошел в сторону, и Рейн-Мари увидела Клода Дюссо.

– Клод, – сказала она.

Но недоумение никуда не делось. Что хотел сказать Арман? Неужели она не должна узнавать этого человека, которого так хорошо знала?

Которого видела вчера вечером в больнице?

Но когда префект наклонился поцеловать ее в обе щеки с преувеличенным политесом, давно вошедшим у них в шутку, Рейн-Мари все поняла.

Она постаралась не реагировать, но испугалась, что на какое-то мгновение выдала себя. Ее глаза слегка расширились. От удивления.

К счастью, после этого она увидела Жана Ги и перенесла свое удивление на него.

Все расселись на диванчике и заказали выпивку, а Арман рассказал Рейн-Мари о последнем развитии событий.

Она выслушала, задала несколько вопросов, на которые никто не знал ответа, и замолчала.

Но мысли ее метались. И так быстро, что она просто чувствовала, как они кружатся. Поднимают пыль. Затемняют то, что должно быть очевидным.

Жан Ги показал на ее булочку:

– Вы не будете?..

Рейн-Мари подтолкнула тарелку с булочкой к своему вечно голодному зятю.

– Большой вопрос состоит в том, убили ли месье Плесснера случайно, приняв его за месье Горовица, или нападение на него было преднамеренным, – сказал Клод Дюссо. – Что у вас здесь?

Он показал на коробку, на которой по-прежнему лежала рука Рейн-Мари, защищая ее.

– Да-да, – сказал Арман. – Мы собирались тебе показать. – Он огляделся и поймал взгляд метрдотеля. – Жак!

– Oui, месье Арман?

Они были давно знакомы. Жак служил помощником официанта, когда Стивен в первый раз привел девятилетнего Армана в «Лютецию». Разница в возрасте между ними составляла девять лет, и, хотя они знали друг друга почти полвека, отношения между ними оставались формальными. Хороший метрдотель никогда не бывает запанибрата с гостями. А Жак был одним из лучших.

– Мы можем поговорить где-нибудь приватным образом?

– Конечно. Я найду для вас комнату.

Несколько минут спустя они оказались в президентском номере.

– Я рассчитывал на какую-нибудь кладовку в подвале, – сказал Дюссо, с удивлением оглядывая номер. – У тебя тут явно налажены связи, Арман.

– Как и у тебя в «Георге Пятом».

Дюссо рассмеялся:

– Если бы так. Я не появлялся там сто лет.

– Значит, я ошибся. Мне показалось, что ты говорил об этом.

– Нет. Ты, наверное, имеешь в виду тот клоповник за углом от набережной Орфевр.

– Точно. «Люби меня задешево», – сказал Арман.

Дюссо рассмеялся. Арман снова поймал взгляд Рейн-Мари, предостерегая ее. Но сразу же увидел, что в этом нет необходимости.

Клод Дюссо сел на низкий диван, поставил коробку на колени и открыл ее с предвкушением ребенка в рождественское утро.

– Так, посмотрим, что у нас здесь. Это коробка из больницы, non? Вещи месье Горовица. Запечатано. Ты ее не открывал? Но я думал…

– Мы ее открыли, – сказал Арман. – И снова запечатали.

Он объяснил Дюссо и Жану Ги, что случилось в «Георге V».

– Bon, – сказал Дюссо. – Хорошая мысль. Все здесь, на месте? Ноутбук, телефон, одежда?

– Все, что было на Стивене прошлым вечером и что мне удалось найти в его кабинете.

Дюссо задумался, его рука замерла над коробкой, на худом лице появилось озадаченное выражение.

– Странно, что он остановился в отеле. Ты не знаешь почему?

– Нет.

Дюссо вытащил ноутбук.

– Его пароля, я думаю, ты не знаешь?

– Нет. И телефонного тоже. Впрочем, он разбит.

– Сим-карта? – спросил Дюссо.

– Сломана.

Префект вздохнул:

– Жаль.

– Oui.

– А это что? – спросил Дюссо.

– Похоже на универсальный гаечный ключ, – сказала Рейн-Мари.

Они покупали для Даниеля и Анни немало сборной мебели, и сборка доставалась ей, так что с гаечными ключами она была знакома.

– Этот ключ лежал на столе рядом с ноутбуком, – сказал Арман. – Я просто побросал все в коробку.

– Включая и это, – сказал Дюссо, на ладони у которого лежало несколько болтов. – Нам не хватает только рулона клейкой ленты, и мы будем знать о «Георге Пятом» больше, чем нам хочется.

– Интересно. – Жан Ги достал из коробки пару канадских монеток. – Они слиплись.

– Ха, – сказала Рейн-Мари, протягивая руку к монеткам. – Забавно. Одна из них, вероятно, намагничена. Когда Даниель и Анни были детьми, я показывала им этот фокус.

– Какой фокус?

– Старые монеты имеют высокое содержание никеля, а это значит, что их можно превратить в магниты.

Пока она говорила, Жан Ги пытался разъединить монетки.

– Они не намагничены, они склеены. Зачем Стивену понадобилось склеивать две старые монетки?

– Наверное, он нашел их на улице и подобрал, – сказал Арман.

– На удачу? – спросил Дюссо.

– Я бы тоже так сказал, – заметил Арман.

Дюссо подкинул склеившиеся монеты, поймал и сунул себе в карман.

– На удачу.

– Вообще-то, Клод, если это талисман Стивена, я бы хотел отвезти его в больницу. Положить рядом с его кроватью.

У большинства людей бывают разные суеверия, и эти люди окружают себя талисманами. От распятий до звезды Давида, от кроличьей ножки до пары носков, приносящих удачу.

Для Стивена подходил этот талисман. Склеившиеся монетки. Деньги, которые не потратишь.

– Конечно, – сказал Дюссо и без колебаний отдал монетки Арману. – С моей стороны это слишком эгоистично – хотеть для себя всю удачу, какая есть.

Он вернулся к содержимому коробки, осмотрел порванную и окровавленную одежду. Арман отметил, что Клод поискал и нашел потайной карман. Там лежал паспорт Стивена. Но там не было ежедневника. Того самого, который лежал в кармане Армана. Где этот ежедневник и должен оставаться.

Наконец Клод Дюссо достал со дна коробки брошюру:

– Годовой отчет. Ты сказал, он приехал сюда ради встреч. Может быть, это одна из них?

Дюссо положил брошюру на диван.

Арман наблюдал за тем, как Жан Ги взял книжицу. Это был отчет компании ГХС Инжиниринг. Той самой, в которой работал Бовуар.

Поначалу на лице Жана Ги появилось удивление. Впрочем, такие выражения долго не задерживались на лице Бовуара.

– Стивен? – тихо произнес он. – И вы?

Арман был готов к этому, но все же опасался разговора. Он знал, что эта минута настанет, знал с момента покушения на Стивена, с того момента, когда они нашли годовой отчет на столе Стивена, с того момента, как взяли эту брошюру с собой, с того момента, как Бовуара привлекли к следствию.

– Что это значит? – спросил Жан Ги, поднимая документ.

Ошибиться в том, что он едва сдерживает ярость, было невозможно.

– Это значит, что Стивен по моей просьбе помог тебе найти работу.

И началось.

– Вы попросили Стивена использовать его влияние, чтобы устроить меня в ГХС?

Арман встал:

– Поговорим об этом в спальне.

Не дожидаясь согласия Жана Ги, он прошел по громадной гостиной и по коридору в самую дальнюю спальню.

Следом за ним вошел Бовуар. Губы его сжались в полоску. В глазах полыхала злость.

– Закрой, пожалуйста, дверь, – попросил Арман.

Бовуар с силой захлопнул дверь. Громкий хлопок разнесся по номеру.

– Извини, – сказал Арман.

Бовуар развел руки жестом, означающим «И это все?». Но не произнес ни слова. С одной стороны, он не знал, что ему сказать, а с другой стороны, опасался того, что скажет.

Это было предательством высшего уровня. Не только пойти на такое дело, но и утаить от него.

Они вместе прошли через ад. Вместе пересекли реку Стикс. Платили лодочнику кровью, мучениями и скорбью.

Они вместе вернулись в мир живых. Израненные, меченые.

Они были близки, как редко кто бывает близок.

И теперь Арман изображал Бога, играя жизнями Жана Ги и Анни? Он заговорщицки подсунул Жану Ги эту работу в ГХС Инжиниринг, а у него даже не спросил? Не посоветовался с ним?

Арман сел на край кровати. Жан Ги сел на другую кровать. Они сидели лицом друг к другу.

– Я опасался, что, если скажу тебе, ты решишь, будто я хотел выставить тебя из Квебекской полиции. Что это своего рода послание о твоем несоответствии званию старший инспектор.

– А так оно и было?

– Ты серьезно? – возмутился Гамаш. – Ты был талантливый старший инспектор. Лидер от природы. В то время я ждал, что меня уволят и, может быть, даже отдадут под суд. Моим единственным утешением было то, что отдел остается в надежных руках. Твоих руках. Но опасность ситуации тяжелым грузом лежала на нас двоих. Я мог уйти в отставку. Я бы жил полной жизнью. Хорошей жизнью. Мы бы с Рейн-Мари жили потихоньку в деревне. А ты только начинаешь жить. Ты и твоя семья. Я хотел дать тебе возможность выбора. Вот и все. Но я был не прав, не обсудив это с тобой, прежде чем обратиться к Стивену. Извини.

– Стивен состоит в совете директоров ГХС?

– Может быть. Я не знаю. Когда я попросил его найти тебе работу в бизнесе, я предполагал, что это будет в Квебеке. Не в Париже. И не конкретно в ГХС.

Жан Ги кивнул, покачиваясь взад-вперед на кровати.

– Предложение было законным, – сказал Арман, читая мысли Жана Ги. – ГХС никогда не взяла бы тебя на эту позицию, если бы они не знали, что ты идеально для нее подходишь.

– Стивен обратился с этим к моему боссу? К Кароль Госсет?

– Понятия не имею. – Арман помолчал, прежде чем продолжить. – Твой уход из полиции был для меня мучителен. Твой отъезд вместе с семьей разбил мне сердце.

Жан Ги кивнул. Он знал, что это правда.

– Тем не менее, – продолжал Арман, – было ужасной ошибкой не спросить тебя, хочешь ли ты уйти со службы.

Использование Гамашем слова «служба» напомнило Жану Ги о том, что Гамаш почти никогда не называл полицию конторой.

Жан Ги глубоко вздохнул, потом кивнул.

Арман залез в карман, вытащил склеенные монетки, посмотрел на них и передал Жану Ги.

– Компенсация? – спросил тот.

Арман хохотнул:

– Non. Если это действительно талисман, приносящий удачу, то Стивен хотел бы, чтобы он лежал в твоем кармане.

Жан Ги зажал монетки в кулаке:

– Нам удача может понадобиться. – Он посмотрел в глаза тестя. – Merci.

Он хотел было встать, но Арман удержал его:

– Есть кое-что еще.

– Oui?

– Когда мы с Рейн-Мари нашли тело, то обратили внимание на запах в воздухе. Мужской одеколон. Так мы поняли, что в квартире Стивена кто-то находится.

– Это был одеколон убитого или Стивена?

Арман заговорил не сразу, и Бовуар предположил, что его тесть думает, как наилучшим образом описать этот запах.

Ответ Гамаша не только удивил Бовуара – он изменил все.

– Так пахнет Клод Дюссо.

Глава двенадцатая

– Что там у вас? – спросил Дюссо, когда эти двое вернулись в гостиную.

– Возможно, вы не знаете, что я работаю в ГХС Инжиниринг, – сказал Жан Ги, показывая на годовой отчет. – Пока я не увидел эту брошюру, мне и в голову не приходило, что Стивен приложил руку к моему трудоустройству. Я думал, что получил свое нынешнее место за собственные заслуги.

– Именно за это ты его и получил, – сказал Арман. – Но мне нужно было объяснить, как это случилось, и извиниться за мое участие в этом.

– Которое состояло в чем? – спросил Дюссо.

Арман рассказал.

– Вероятно, Горовиц состоит в совете директоров ГХС, – сказал Дюссо, взяв в руки годовой отчет. – Тогда понятно, как он устроил Бовуара на работу и почему у него оказался отчет.

Он положил брошюру назад в коробку и закрыл ее крышкой.

– Я уточню у миссис Макгилликадди, его секретаря, – пообещал Гамаш.

– Фонтен сообщает, что тело увозят, – сказал Дюссо. – Я должен быть на вскрытии. Хочешь поехать со мной?

Он посмотрел на Гамаша, потом, слегка неохотно, распространил приглашение на Бовуара.

– Спасибо, – сказал Гамаш, а Бовуар кивнул.

После того как они договорились о времени встречи с префектом на набережной Орфевр позже в этот же день, Дюссо сказал:

– Комиссар Фонтен хочет поговорить с вами и вашей семьей. Вы свидетели нападения на Горовица.

Договорились о том, что Фонтен встретится с ними в середине дня в квартире Даниеля и Розлин в Третьем округе.

Дюссо покинул отель «Лютеция», забрав коробку, а Рейн-Мари, Жан Ги и Арман вернулись в бар «Жозефина».

Им нужно было поговорить.

Подошедший официант спросил, что они желают заказать.

Рейн-Мари попросила чай, потом быстро просмотрела меню и выбрала первое, что попалось на глаза. К счастью, это был омар под майонезом.

Арман заказал омлет с травами. Он не был голоден и знал, что будет просто возить вилкой по тарелке. Бовуар заказал бургер.

Наконец официант отошел, и Рейн-Мари обратилась к Арману:

– Неужели это Клод? Одеколон, запах которого мы ощутили в квартире Стивена. Клод пользуется таким же одеколоном.

– Oui. Я сказал об этом Жану Ги, пока мы разговаривали в спальне.

– Ты же не думаешь?.. Он твой друг. Да бога ради, он же глава префектуры.

Арман покачал головой:

– Я не знаю.

– Многие могут пользоваться этим одеколоном, – сказал Жан Ги, который постарался поглубже вдохнуть запах префекта, прежде чем тот ушел.

Рейн-Мари поколебалась, но она знала, что сейчас не время прятаться от правды.

– Я прежде не была знакома с этим запахом. А ты?

Жану Ги пришлось признаться, что и для него этот запах в новинку.

– Но, вероятно, здесь этот одеколон популярен. Как и tête de veau[42].

Он так и не пришел в себя после того первого раза, когда они с Анни и Оноре бродили по Marché des Enfants Rouges[43] близ их нового дома.

Отвернувшись от ряда эклеров, Жан Ги оказался нос к носу с другим рядом – телячьих голов, взирающих на него.

Он подхватил Оноре и поспешил прочь, держа мальчика так, чтобы тот ничего не увидел.

«Какие люди это едят?» – прошипел он Анни на бегу.

«А какие люди едят poutine?»[44]

«Это другое дело. У poutine нет глаз. Ты что, стала бы есть голову и мозг теленка?»

«Нет. Это отвратительно. Но французам нравится».

Рейн-Мари и Арман понимали слегка преувеличенную реакцию Жана Ги.

– Интересно, что это за одеколон, – сказала Рейн-Мари и поблагодарила официанта, который принес ей чайничек с уже настоявшимся чаем.

Она налила чай в чашку и посмотрела в окно, где за парком на улице Севр высился огромный универмаг.

Подняв чашку, она заметила трещину на боку и проступившие капли.

– Она течет, – сказала Рейн-Мари, ставя чашку на блюдце.

– «Тропинка в страну мертвецов», – произнес Жан Ги, к удивлению Гамашей.

– Что ты сейчас сказал? – спросила Рейн-Мари.

– Прошу прощения. Строка из стихотворения, кажется. Где-то я слышал недавно. Не могу вспомнить где. Ах да. Мы летели на Мальдивы…

Если бы здесь была Анни, она бы застонала, но в ее отсутствие это сделала Рейн-Мари.

– …и Кароль Госсет произнесла эти слова. – Жан Ги закрыл глаза, вспоминая. – «И откроет трещина в чашке / Тропинку в страну мертвецов».

– Почему она так сказала? – спросила Рейн-Мари.

– Теперь уж и не знаю, – ответил Жан Ги.

Повернувшись к Арману, Рейн-Мари сказала:

– Ты все-таки подозреваешь Клода. Если бы не подозревал, ты бы все ему рассказал.

– Вы о чем? – спросил Жан Ги.

Арман достал из кармана тоненький ежедневник Стивена:

– У меня еще не было возможности просмотреть его.

– Пока ты его просматриваешь, пойду-ка я куплю кое-что, – сказала Рейн-Мари, вставая.

– Прямо сейчас? – спросил Жан Ги.

– Прямо сейчас.

– А ваш ланч? – забеспокоился ее зять.

– Сбереги его для меня, пожалуйста, – сказала она. – Я ненадолго.

Она ошиблась.

Рейн-Мари остановилась в залитом солнцем атриуме универмага «Ле Бон Марше». Магазин не изменился. Яркое просторное помещение представляло собой невероятное и идеальное сочетание коммерции и красоты. А теперь, по прошествии времени, еще и истории.

«Ле Бон Марше» был старейшим, первым магазином подобного рода в Париже. А фактически первым в мире. Он открылся в 1852 году, опередив более чем на полстолетия «Селфриджес» в Лондоне.

Собственно говоря, отель «Лютеция» был построен владельцем «Ле Бон Марше» главным образом для того, чтобы дать покупателям место, где можно было бы остановиться, пока они тратят деньги в его необыкновенном магазине.

Он был провидцем. И предвидел богатство. Чего он не мог предвидеть, так это других применений, для которых будет пригоден его великолепный отель.

Даниель и Анни в детстве ничего так не любили, как кататься вверх-вниз по знаменитым эскалаторам, выложенным белой плиткой, разглядывать товары, глазеть на громадные инсталляции, принадлежавшие равно искусству и маркетингу. Они заходили в отдел игрушек, кондитерский отдел, а потом возвращались в «Лютецию», чтобы выпить горячего шоколада.

Это почти идеальное коммерческое творение было наполнено счастливыми воспоминаниями.

Но не сегодня.

Рейн-Мари Гамаш пришла сюда по определенной причине, с темной целью.

Она направилась в парфюмерный отдел и подошла к прилавку с одеколонами.

Гамаш и Бовуар сидели голова к голове, разглядывая корявую писанину Стивена.

Сначала они проверили записи предыдущего дня. Их было несколько.

Стивен написал «Арман, Роден» и обозначил время.

Ниже стояли буквы АФП.

– Александр Френсис Плесснер? – спросил Бовуар.

– Наверно, он. Тогда он и прилетел в Париж.

Еще ниже Стивен написал: «Ужин, семья, Жювениль» и время.

– Вы сказали, он собирался встретиться с кем-то за бокалом вина, прежде чем прийти на ужин, – сказал Жан Ги. – Думаете, это был Плесснер?

Гамаш кивал, разглядывая страницу.

– Жак? – обратился он к метрдотелю.

– Oui, месье Арман?

– Месье Горовиц заходил сюда вчера?

– Bien sûr[45]. Заходил. Полакомиться мороженым.

– Кто с ним был?

– Никого, месье. Он пришел один. Я сам его обслуживал.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Он к вам присоединится?

Арман уставился на метрдотеля и понял, что тот ничего не знает о случившемся. Да и с чего бы ему знать?

Гамаш встал и повернулся лицом к Жаку:

– К несчастью, его сбила машина.

У Жака отвисла челюсть.

– Non, – прошептал он. – Это серьезно?

Его голубые глаза, проницательные, как всегда, обученные замечать самые тонкие движения, малейшие изменения выражения на лице клиента, теперь выдавали его собственные чувства.

Жак знал месье Горовица с первого своего дня службы в «Лютеции». Стакан заезжего канадца был практически первым, который он наполнил водой.

Жак сильно нервничал, слишком сильно наклонил серебряный кувшин и пролил воду на скатерть.

Ему тогда было всего пятнадцать, и он в ужасе уставился на пятно на скатерти, потом поднял глаза на сидящего за столом человека.

Лицо клиента было спокойным, как будто ничего и не случилось. Он только улыбнулся едва заметно и кивнул, подбадривая юношу.

Все было в порядке.

Все остальное в первые несколько дней работы Жака было как в тумане, но канадский бизнесмен произвел впечатление. И не только своим добрым поступком.

Прежде всего, своей речью, которая представляла собой смесь немецкого, английского и французского. И была малопонятна для новенького помощника официанта.

Если другие клиенты были явно богаче, влиятельнее, то этот производил впечатление своей уверенностью. Он чувствовал себя здесь на своем месте.

К тому же он сунул в карман начинающему официанту чаевые.

Три сотни франков. Жак столько за неделю зарабатывал.

В то время Стивен еще не был богат, хотя Жак не догадывался об этом. Но Стивен увидел и вознаградил в Жаке трудолюбие. Чувство ответственности за свою работу.

А кроме того, Стивен Горовиц знал, какая смелость нужна, чтобы обслуживать столы, за которыми сидят трудные, даже пугающие клиенты. Смелость всегда должна вознаграждаться.

Еще одно, что запомнилось Жаку, – это то, как он увидел в длинном коридоре месье Горовица, который остановился перед напольной мозаикой у входа в отель «Лютеция». Там был выложен символ отеля, являющийся одновременно древним символом Парижа.

Первоначальное название Парижа – Лютеция. А его эмблема представляла собой корабль, застигнутый штормом в море.

Этот символ и был выложен на полу при входе в отель.

Месье Горовиц повернулся к юному Жаку и сказал:

«Fluctuat nec mergitur»[46].

Каждый парижский школьник знал, что это значит. Таким был девиз древнего поселения Лютеция. И Парижа.

«Напоминает мне о „Буре“», – сказал месье Горовиц, кивком показывая на мозаику.

Жак оглядел тихий коридор. Трудно было найти место, менее напоминающее бурю.

«„Мы созданы из вещества того же, что наши сны“[47], – процитировал Шекспира месье Горовиц. Он перевел взгляд своих кристально чистых голубых глаз на недоумевающего парнишку. – А иногда из кошмаров, верно, молодой человек? – Он огляделся. – Кто знает, где мы столкнемся с дьяволом?»

«Oui, monsieur», – ответил Жак, хотя он понятия не имел, о чем говорит этот человек.

Их разговор состоялся почти пятьдесят лет назад.

И теперь перед ним стоял молодой Арман – Жак про себя именно так думал об этом человеке. И молодой Арман принес ему новости.

Жак был вовсе не глуп. Месье Горовиц находился в более чем почтенном возрасте. Он становился все слабее. Жак знал, что однажды получит плохие новости. Но то, что они будут такими плохими, даже не представлял.

– Он в больнице Отель-Дьё. Его сбила машина и скрылась.

«Не нужно сообщать подробности», – подумал Гамаш.

– Merde[48], – прошептал Жак. – Désolé, – быстро добавил он, потрясенный тем, что произнес бранное слово при клиенте. Он бы немедля уволил официанта, который позволил бы себе подобное.

– Вы правы, – сказал Арман. – Настоящее merde. Мы пытаемся разобраться, где он был вчера и с кем встречался.

– Понятно.

Понятно ли было Жаку на самом деле, Арман не знал. На лицо метрдотеля вернулась профессиональная маска.

– Он пришел сюда в три тридцать и заказал свое обычное мороженое с мятой.

Арман чуть не улыбнулся:

– С горячей карамелью?

– Конечно.

В три тридцать, подумал Арман. Именно в это время он и привел сюда Стивена из сада Родена. Все совпадает.

Он сидел здесь один, ел свое мороженое. И?..

Ждал ли он кого-то? Может быть, месье Плесснера? А тот, может быть, уже лежал мертвый по другую сторону улицы?

Арман услышал, как Жан Ги разговаривает по телефону с Изабель Лакост в управлении Квебекской полиции в Монреале. Он просил ее разузнать что удастся об Александре Френсисе Плесснере.

– Oui, канадский гражданин, вероятно, живет в Торонто.

– Месье Горовиц встречался здесь с кем-нибудь в последние десять дней? – спросил Гамаш у Жака.

– Десять дней? Я думал, что он только-только прибыл.

Арман показал фотографию на своем телефоне:

– Вам этот человек не знаком?

Это был снимок лица Плесснера крупным планом. Казалось, что он спит. Если не считать неестественной бледности.

– Он мертв? Судя по его виду, он мертв.

– Пожалуйста, скажите мне, был ли он здесь недавно или вообще когда-нибудь. Вы его узнаете?

– Нет.

Арман кивнул:

– Bon. Merci, Жак. Ах да, в какое время Стивен ушел вчера отсюда?

– Я бы сказал, в начале пятого.

– К нам он пришел в восемь, – заметил Жан Ги. – Где находился четыре часа – непонятно.

– Пока непонятно, – уточнил Арман.

– Могу я его посетить? – спросил Жак.

– Боюсь, что нет. Но я ему скажу, что вы о нем спрашивали.

– Да, будьте так добры. И пожалуйста, передайте ему: «Fluctuat nec mergitur».

– Что это значит? – спросил Жан Ги.

– «Его бьют волны, – сказал метрдотель, – но он не тонет».

Арман и Жак посмотрели друг на друга, потом кивнули. И вернулись к своим делам. Жак продолжил командовать армией своих подчиненных в баре и ресторане, а молодой Арман – заниматься поисками убийцы.

Глава тринадцатая

– Чем я могу вам помочь, мадам? – спросил молодой человек.

– Я пытаюсь найти одеколон. Недавно я почувствовала этот запах, но названия не знаю, – сказала Рейн-Мари. – К сожалению, мне больше нечего добавить.

– Не беспокойтесь, – сказал молодой человек. – Я люблю такие поиски. Вы совершенно уверены, что это мужской одеколон, а не женская eau de parfum?[49]

– Совершенно.

– Bon, – сказал продавец. – Это уже кое-что. Значит, все это можно не рассматривать. – Он повел рукой в сторону архипелага женских запахов. А потом задал вопрос, которого Рейн-Мари опасалась: – Вы можете его описать?

Сколько она ни напрягала мозг, иного описания, чем «запах старшего офицера полиции», у нее не было. Какие слова она использовала, когда впервые попыталась зафиксировать этот запах у себя в голове в те ужасные несколько секунд перед трупом?

– Это был землистый запах? – спросил продавец, пытаясь ей помочь. – А может, запах мха или коры? Такой запах есть у многих мужских духов. Считается, что он свидетельствует о мужественности.

Он скорчил гримасу, и Рейн-Мари улыбнулась. Этот человек ей нравился.

– Нет. Запах был немного мягче.

– Фруктовый?

– Non.

– Цитрусовый?

– Да.

– Хорошо.

– Может быть, немного древесный, – добавила она и поморщилась, чтобы показать свою неуверенность.

– Отлично, – сказал он.

– С каким-то химическим привкусом?

– Вы спрашиваете у меня?

– Это что-то вам говорит? – сказала Рейн-Мари.

– Похоже, мы ищем лимонное дерево, сделанное из пластика. Хорошо, что вы не пытаетесь продавать ароматы, мадам.

Повозив вилкой по тарелке, Арман отодвинул омлет в сторону. Он был влажный, с выдержанным сыром «Конте» и эстрагоном. Таким Арман и помнил это блюдо. Таким и любил его.

Но не сегодня.

Он поправил очки на носу и снова склонился над ежедневником.

Жан Ги проглотил сочный бургер с молодыми мягкими сырами горгонзола и мондор и слегка обжаренными грибами и тоже принялся читать, рассеянно макая в майонез картофель фри с зеленью.

– Стивен прилетел одиннадцатого сентября, – сказал Жан Ги. – Рейсом «Эйр Канада» из Монреаля. Это случилось десять дней назад, как вам и сообщил менеджер из «Георга Пятого». Чем же он занимался все это время?

Остальные странички ежедневника Стивена, начиная с одиннадцатого числа и до вчерашнего дня, были пусты. Вплоть до записи о встрече с Арманом в саду Музея Родена. Потом была запись АФП, что, как им теперь было известно, означало Александр Френсис Плесснер.

Еще ниже Стивен написал про ужин с семьей. Со своей семьей, отметил Арман. Со своей.

Арман достал собственный ежедневник.

– Забавно, – сказал Жан Ги, откидываясь на спинку дивана. – Стивен прилетел в Париж по какому-то делу. Почему же он ничего не записал? Остальная часть ежедневника пестрит записями о встречах, заметками на память.

Это была правда. Они просмотрели книжку от начала до конца, и им придется просмотреть ее еще не раз, тщательно. Десять предыдущих дней остались пустыми.

А следующие дни были заполнены.

В понедельник Стивен планировал в восемь часов утра посетить заседание совета директоров ГХС Инжиниринг.

– У него был забронирован билет на «Эйр Канада» в Монреаль в среду, – сказал Арман. – Но рядом есть приписка.

Он пригляделся, пытаясь разобрать убористый почерк, и улыбнулся. Стивен приписал: «…только если ребенок уже явится на свет».

Арман откинулся на спинку дивана и глубоко вздохнул.

Просматривая ежедневник внимательнее, они нашли заметки о встречах с АП, предположительно с Александром Плесснером, на протяжении всего года. Также упоминались ланчи с друзьями, включая Даниеля.

Но ни слова о том, какие планы у Стивена были в Париже, если вообще были. И определенно никакой тревоги на свой счет.

Правда, Стивен был осторожным человеком. Ничего подобного он бы не стал заносить в ежедневник.

– Вы думаете, эти нападения как-то связаны с заседанием совета директоров? – спросил Бовуар.

– Совпадение по времени наводит на размышления. Мы должны заполучить этот годовой отчет, лучше всего экземпляр Стивена. Возможно, он сделал там какие-то пометки на полях.

– Коробка у Дюссо. Можем попросить. – Не получив ответа, Бовуар посмотрел на тестя. – Вы всерьез подозреваете префекта из-за его одеколона?

Гамаш открыл было рот, но тут же его закрыл. Он не знал, что ответить.

– Дело не только в этом, – сказал наконец Гамаш. – Дюссо говорил, что не заходил в «Георг Пятый» много лет, но менеджер сказала, что видела его вчера.

– Вчера? – Бовуар поднял брови. – Она могла ошибиться.

Гамаш неопределенно хмыкнул.

Ситуация казалась абсурдной. Неужели он действительно подозревает друга, коллегу, в убийстве на основании столь шаткого свидетельства? Слабого запаха? И возможного появления в переполненном отеле?

Неужели дружеская преданность – такая хрупкая вещь?

Арман знал, что Клод Дюссо отважный и честный человек, и видел подтверждения этому снова и снова на протяжении многих лет.

Но люди меняются. Иногда к лучшему. Часто к худшему.

И было еще одно соображение.

– Тот незваный гость, которого мы с Рейн-Мари спугнули утром. Если он несет ответственность за убийство и наезд на Стивена, то он должен был бы убить и нас. Я сказал Рейн-Мари, что такой опасности нет. Что это вызовет слишком много шума. Но я ей солгал. На самом деле если человек убил одного, то он не остановится перед убийством еще двоих. И он определенно мог убить меня, когда я гнался за ним. Это было бы достаточно легко.

– Да-а, – протянул Бовуар.

Его тесть привел весомый аргумент в пользу того, что не стоило доверять Клоду Дюссо.

Незнакомый человек убил бы Гамашей, не задумываясь. Но друг?..

– А когда я преследовал его на лестнице, то услышал телефонный звонок. Он прозвучал приглушенно, но я не сомневаюсь, что звонил телефон того самого незваного гостя.

– И что? – спросил Бовуар, не поняв, как это связано с префектом.

– Рейн-Мари должна была звонить Клоду примерно в это время.

Вот оно что.

– Может быть, мы ничего не скажем префекту, – сказал Жан Ги. – Но нам нужно заполучить этот ежегодный отчет.

– Как тебе показался Стивен вчера вечером?

– Он был в хорошем настроении. Стивен в лучшем своем виде.

– Но не особенно радостный, – сказал Гамаш. – Не похожий на человека накануне раскрытия крупного мошенничества?

– Нет, особой радости я не заметил. Вы думаете, он нашел что-то про ГХС? И поэтому хотел прийти на заседание совета директоров?

Если бы Стивен собирался перевернуть башню коррупции, то он выглядел бы довольно возбужденным. Подобные разоблачения были чуть ли не любимым его занятием.

Так или иначе, он был, конечно, рад повидаться со всеми и посидеть с ними за столом, но триумфа не чувствовалось. Напряженным или нервным Стивен тоже не казался.

– Но он несколько раз проверял телефон, – сказал Бовуар. – Это было странно.

– Да, ты уже говорил. Возможно, ждал сообщения от месье Плесснера. На теле убитого или в квартире не был найден телефон?

– Non, но его могут найти позже.

– Сомневаюсь, – сказал Арман.

Жан Ги тоже сомневался. Убийца наверняка унес телефон с собой.

И было кое-что еще.

– Стивен помог мне получить работу в ГХС, – сказал Жан Ги. – Может быть, для этого была какая-то причина? Но если у него возникли подозрения, почему он не сказал мне? Или хотя бы не намекнул?

Гамаш отрицательно покачал головой. Его крестный отец был непростым человеком. У него были свои принципы, и так было всегда. Опыт, полученный им в молодости во время войны, научил его, что чем меньше народу знает о том, что происходит, тем в большей безопасности все находятся.

Это убеждение он разделял со своим крестником. Качество, которое другие не всегда могут оценить.

Казалось очевидным, что кому-то стало известно о намерениях Стивена Горовица. И этому человеку позарез нужно было остановить Стивена.

Теперь настала их очередь соединить точки. Но для начала требовалось эти точки собрать.

– Если он устроил тебя в ГХС из-за своих подозрений, то, возможно, он хотел, чтобы ты сам сообразил, что к чему, – сказал Гамаш. – Не хотел влиять на твои мысли.

– Он явно переоценил мои «мысли». У меня их нет. По крайней мере, нет подозрений. Впрочем…

– Oui?

– Дело в том, что мой заместитель…

– Мадам Арбур.

– Oui. Вчера днем она навязывала мне какой-то файл. Один люксембургский проект.

– Люксембургский?

– Да. Небольшой в сравнении с другими. Когда я перевел разговор на Патагонию, она вроде как напряглась. Я приписал это той довольно утомительной борьбе за власть, которая происходит между нами. Я думал, она проверяет, годен ли я даже для малых проектов. Почему вас это заинтересовало?

– Я вспоминаю мой разговор со Стивеном в Музее Родена. Ту ошибку, которую он совершил.

– Он совершил ошибку? – Жан Ги никогда не слышал о том, чтобы финансист Горовиц совершил, а тем более признал какую-нибудь ошибку.

– Больше похоже на провал в памяти. Он сказал, что убедил меня сделать предложение Рейн-Мари не там, где я собирался, а в Люксембургском саду. Но это была ошибка. На самом деле он говорил тогда о небольшом саде в Маре, близ улицы Розье.

– И именно там вы сделали ей предложение?

– Да. Я объяснил его ошибку возрастом и сменой часовых поясов после перелета. Но это явно тут ни при чем, ведь Стивен прилетел за десять дней до этого.

– Так что же это было, если не ошибка? Вы думаете, он мог сказать это специально?

– Я бы не стал заходить так далеко. Возможно, Люксембург просто был у него на уме. Что это за проект?

– Фуникулер.

– Наружный лифт?

– Да, по склону скалы. Но это самая новая, более безопасная конструкция. Мы используем ее в лифтах по всему миру, не только в фуникулерах. Господи Исусе, неужели Стивена могли волновать проблемы конструкции? Неужели там что-то не так?

– Стивен не инженер. Он может за считаные минуты прочитать финансовый документ, но вряд ли сумеет разобраться в техническом отчете.

Теперь они блуждали в темноте, где их подстерегала опасность поверить, что они не совсем заблудились. Гамаш всегда предупреждал своих людей, что именно на этом этапе многие расследования заходят в тупик.

– Ты говоришь, что, когда ты сменил тему, мадам Арбур расстроилась?

– Да, немного, – ответил Бовуар.

– Ты сказал об этом Стивену?

Бовуар порылся в памяти:

– Нет. Вы думаете, тут что-то есть?

– Я думаю, было бы полезно получить экземпляр технического отчета по этому фуникулеру.

– Но у Стивена не было при себе отчета. Если он собирался обнародовать что-то, разве он не взял бы отчет на собрание ГХС?

– Может быть, он его припрятал. Может быть, незваный гость именно его и пытался найти. Не сам отчет, а доказательство того, что там что-то не так.

– Верно. Посмотрю, что мне удастся сделать. Может быть, позднее забегу на работу. Но в таком случае я не попаду на вскрытие.

– Жаль.

– Oui. Но даже если я найду технический отчет, вряд ли он будет полезен, – сказал Жан Ги. – Я по-прежнему ничего в них не понимаю.

– Тогда мы найдем кого-нибудь, кто понимает.

Бовуар выпрямился и сосредоточенно сдвинул брови:

– Вчера я сказал Стивену, что прикладываю все усилия, чтобы разбираться в технических делах. Он сказал, что делал то же самое.

– Это значит, он пытался разобраться, – сказал Гамаш. – Может быть, даже читал отчет по фуникулеру.

– Да. Еще он сказал, что нашел полезным читать электронную переписку между инженерами и головным отделением.

– Головное отделение находится в Париже. Это твой офис. Ты можешь заполучить эти документы? – Гамаш подался вперед.

– Попробую. – Жан Ги прищурился, быстро просчитывая в уме варианты. И делая выводы. – Но если что-то не так с конструкцией фуникулера и Северин Арбур заметила это, почему она мне ничего не сказала? Зачем привлекать мое внимание к люксембургскому отчету, а потом ничего не говорить?

– Может быть, она собиралась сказать, но ты сменил тему разговора. И это разозлило ее.

– Черт, похоже на правду, – сказал Бовуар. – И все же, будь это серьезное упущение, она бы отбросила свои чувства и настояла на том, чтобы я ее выслушал.

Гамаш откинулся назад и снял очки, тоже пытаясь найти ответ.

– Мадам Арбур – инженер, верно?

– Да. Кароль Госсет, мой непосредственный начальник, характеризует мадам Арбур как очень знающего инженера.

– Тогда интересно, что ее посадили в отдел, призванный контролировать других.

– Я тоже об этом думал, – заметил Бовуар.

– Значит, ее роль состоит либо в том, чтобы помогать обнаруживать проблемы, – сказал Гамаш, – либо в том, чтобы скрывать их.

– Господи боже. Она принесла мне люксембургский отчет не для того, чтобы сообщить о каком-то изъяне проекта, – сказал Бовуар, широко раскрыв глаза. – Она хотела меня испытать, убедиться, что я этого отчета не читал.

– Вполне вероятно. Возможно, зная о твоих связях со Стивеном, они хотели накануне заседания совета директоров узнать, что тебе известно.

– Чтобы включить меня в список подлежащих уничтожению? – спросил Жан Ги. – Черт меня побери. Да сколько же народа они собираются убить?

– А сколько уже умерло? – спросил Гамаш. – Дефект инженерной конструкции, например подъемника, может привести к гибели сотен людей, прежде чем его остановят.

– Это каким же нужно быть уродом, чтобы скрывать изъян, который может привести к гибели сотен, может, тысяч людей?

Гамаш посмотрел на него.

Такое случалось чаще, чем ему хотелось признавать. Но отрицать это было невозможно.

Авиакомпании. Изготовители автомобилей. Фармацевтические компании. Химические компании. Вся табачная промышленность.

Компании знали. Правительства знали. Даже так называемые службы надзора знали. И молчали. И богатели.

Пока погибали сотни, тысячи, миллионы людей. Пока их убивали.

Великое Убийство.

Работа Гамаша всегда и по сей день состояла в том, чтобы находить ответственных и останавливать их. Жан Ги как заместитель Гамаша всегда следовал за своим шефом в эту выгребную яму.

И хотя Жан Ги Бовуар покинул своего босса, он не смог сбежать. Эта грязь преследовала его. И нашла. В Париже. Бовуар снова завяз в ней, причем на этот раз, кажется, по самую шею.

Бовуар задумался. Неужели амбиции Северин Арбур простирались так далеко? Были настолько отвратительны?

Бывший следователь убойного отдела знал, что жажда денег и власти может заражать. Может гноиться. Может опустошать человека.

Сколько молодых менеджеров, только что получивших звание магистра бизнес-администрирования или профессионального инженера, мечтают стать массовыми убийцами? Ни одного. Потому что подобная болезнь развивается медленно и в определенной среде.

Неужели ГХС стала такой средой?

Не по этой ли причине Стивен поместил его сюда? Он знал, что Жан Ги Бовуар не умеет читать чертежи, зато умеет читать человеческие души.

Является ли ГХС коррумпированной?

Жан Ги должен был признать, что так не считает. Но еще он знал, что вся его энергия была направлена на ускоренное освоение его обязанностей в компании. И на мысли о скором появлении на свет их дочери.

И да, наверное, он был ослеплен частными самолетами, роскошными отелями, экзотическими странами. И не видел того, что происходит у него перед глазами.

– Ты говоришь, что новая конструкция подъемников внедряется во всем мире, – сказал Гамаш, прервав его размышления. – В офисных зданиях, в жилых домах?

– Да, повсеместно.

– И когда это произойдет?

– На следующей неделе. – Бовуар побледнел. – Господи, неужели это возможно? Дело может быть просто в финансовых интересах ГХС, но может быть и в конструкции. О, merde.

Они уставились друг на друга.

Подъемники. В этих устройствах пересекались страхи обоих мужчин.

Гамаш боялся высоты. А Бовуар не выносил тесных пространств.

При мысли о возможности застрять в ненадежном лифте на последних этажах высотного дома у обоих началось головокружение. При мысли о сотнях, тысячах людей, стремительно падающих с такой высоты, им стало совсем плохо.

Гамаш сделал протяжный, медленный, глубокий вдох:

– Нам нужны эти планы.

– Я их достану. Вы полагаете, что Стивен обнаружил не финансовое мошенничество, а какой-то технический порок?

– Возможно. Но если так, то он вряд пришел бы с этим на заседание совета директоров.

– Почему?

– Если бы он каким-то образом обнаружил серьезный дефект конструкции, он бы немедленно обратился к главе компании. Он бы связался с тем человеком, который способен останавливать проекты и требовать ликвидации дефекта. Кто возглавляет ГХС?

– Эжени Рокбрюн. Может, мне попытаться встретиться с ней?

– Non, пока еще рано. Нам нужно собрать больше информации. Если она сама обеспечивает прикрытие этого проекта, то будет все отрицать, а без весомых доказательств мы просто засветимся, и все.

– Вероятно, именно это и сделал Стивен, – сказал Жан Ги. – Что и спровоцировало нападение на него.

– Ты не знаешь, может, кто-то еще владеет компанией ГХС? Не является ли она дочерней фирмой какой-то другой корпорации?

– Мне об этом неизвестно. ГХС – очень крупная компания. Тогда ее материнская корпорация должна быть эквивалентна… – он помедлил, – чему-то действительно большому.

– Ты хотел сказать, «Звезде смерти»[50], верно?

– Ну да. Вы цитируете стихи, а я ссылаюсь на «Звездные Войны». Но это неплохая аналогия.

«Нет, – подумал Гамаш. – Плохая».

Он посмотрел в окно «Жозефины» на оживленную толпу прохожих и предостерег себя от фабрикации мотивов. Почти наверняка имеющих серьезные недостатки.

– Мы просмотрели ежедневник Стивена, – сказал Жан Ги, листая страницы. – Никаких упоминаний о встрече с Рокбрюн. Ни слова про ГХС до дня заседания совета директоров.

– Верно. Но у нас есть один не подлежащий сомнению факт: кто-то пытался убить Стивена и кому-то удалось убить Александра Плесснера. За три дня до заседания совета директоров. Это не простое совпадение во времени.

Тот, кто убил Плесснера, устроил разгром в квартире Стивена в поисках чего-то. Тот, кто заказал нападение, имел преимущество: он знал, что ищет.

Они не знали. Но Гамаш понимал, что у него есть более важное преимущество: он знал Стивена.

И теперь началась гонка.

– Нам необходимо выяснить, что делал Стивен в эти десять дней, – сказал он.

Единственным человеком, способным им помочь, была Агнес Макгилликадди. Арман проверил свой телефон, но там по-прежнему не было никаких посланий от нее.

А еще для Гамаша с каждой минутой становился все важнее вопрос, что делал Стивен в течение тех четырех недостающих часов между его уходом из «Лютеции» и встречей с ними за ужином.

Ему в голову закралась шальная мысль. Возможно ли, что Стивен зашел в свою квартиру? Возможно ли, что Стивен убил Плесснера? Не это ли означала запись «АФП» в его ежедневнике?

Но нет.

Однако…

Кто знает, на что был способен Стивен Горовиц на самом деле? Кто знает, что он совершил в молодости, сражаясь в Сопротивлении? Когда столько всего поставлено на карту.

Что сделал бы он в своем весьма престарелом возрасте? Когда терять уже почти нечего.

Что могло вынудить Стивена совершить убийство?

Арман посмотрел на Бовуара, проверяя, не пошли ли его мысли в том же направлении. Соединяя воображаемые точки так, чтобы на рисунке появился монстр.

Жан Ги внимательно смотрел на него, но помалкивал.

Гамаш поежился под его взглядом. Он снова нацепил очки и пролистал ежедневник до самой последней страницы, на которой люди нередко оставляют всякие случайные напоминания. Но он уже заглядывал туда и ничего там не нашел.

Он поднес страничку к солнечному свету – не проявится ли отпечаток записи, сделанный на предыдущей, вырванной страничке?

Ничего.

Но…

Что-то выскользнуло из-под клапана обложки. Уголок крохотного клочка бумаги. Засунутого туда. Спрятанного там?

Он вытащил этот клочок.

– Что там? – спросил Жан Ги, подаваясь ближе.

На бумаге были буквы и цифра. На сей раз не ЭМНП.

Своим плотным четким почерком Стивен Горовиц написал: АФП.

– Александр Френсис Плесснер, – сказал Жан Ги. – А цифры – вероятно, даты их встреч.

В этот момент зазвонил телефон Жана Ги. Звонила Лакост из Монреаля.

Он ответил на звонок, выслушал, поблагодарил, а отключившись, сообщил Гамашу:

– Александр Френсис Плесснер инженер. Был инженером.

– Это оно?

Продавец вытащил флакон «Тома Форда» и брызнул на Рейн-Мари.

Нет.

Тогда «Эрос» Версаче.

Определенно нет.

Тогда Ив Сен-Лоран…

– Нет, эти часто встречаются, – сказала Рейн-Мари. – А я говорю об одеколоне, с которым не сталкивалась никогда прежде.

– Вы уверены, что это был одеколон? – спросил он. – Может быть, вы наступили на что-то? Есть предметы с такими запахами.

– Абсолютно уверена.

Они продолжили. Молодой человек разбрызгивал или наносил на Рейн-Мари или вокруг нее различные запахи.

Голова у Рейн-Мари кружилась все сильнее, но она не останавливалась. Наконец они дошли до конца. До безуспешного конца. Если только цель не состояла в том, чтобы обоих довести до тошноты. В таком случае это был определенно триумф.

– Désolé, – сказал продавец. – Но есть еще одна вещь, с которой вы могли бы мне помочь.

Пятнадцать минут спустя у дверей «Ле Бон Марше» она сунула ему в руку купюру в пятьдесят евро.

Он не стал отказываться. Он чувствовал, что заслужил все до последнего евроцента.

Рейн-Мари вернулась в бар «Жозефина».

Тарелки Армана и Жана Ги уже унесли, но, как только она села, Жак поставил перед ней омара под майонезом.

Лицо метрдотеля, обычно ничего не выражающее и уж тем более не осуждающее, исказилось гримасой.

– Мадам, – сказал он и отпрянул.

– Извините, Жак. Но я больше не хочу есть. Не могли бы вы упаковать это для меня навынос?

– Конечно, – сказал он.

Сделав глубокий вдох ртом, он наклонился и взял тарелку со стола.

– Боже мой, Рейн-Мари, чем ты занималась? – спросил Арман, протирая заслезившиеся глаза.

Она рассказала.

– Хорошая была попытка, – сказал он, отодвинувшись от нее на несколько дюймов и жестом попросив Жака принести счет. Как можно быстрее.

Жак издали махнул рукой, отметая это предложение.

Их еда и напитки будут за счет заведения.

Выйдя на свежий воздух и солнце бульвара Распай, Рейн-Мари и Бовуар заметили, что Арман остался внутри.

Он задержался у входа – опять разглядывал мозаику на полу.

Его пихали и отталкивали нетерпеливые гости. Арман же твердо стоял на своем месте и созерцал древний символ Парижа до того, как он стал Парижем.

Жак сегодня процитировал латинский девиз. «Fluctuat nec mergitur».

«Его бьют волны, но он не тонет».

Арман видел эту мозаику на протяжении нескольких десятилетий, но только теперь осознал, что на ней, возможно, изображена сцена из шекспировской «Бури». Эта пьеса открывается сильнейшим штормом, во время которого терпит бедствие корабль.

Молодой человек прыгает с палубы в воду навстречу неминуемой смерти с криком: «Ад пуст, и все дьяволы здесь».

Арман поднял голову и огляделся.

Прямо здесь? В отеле «Лютеция»?

Глава четырнадцатая

Бовуар спустился в парижское метро, чтобы попасть из центра города в район, известный как Ла-Дефанс[51], где он работал.

В этом районе романтики было куда меньше, чем в его названии.

Когда Бовуар узнал, что будет работать именно здесь, он воодушевился. Одно только название Ла-Дефанс вызывало в его голове детские образы рыцарей. Бесстрашные подвиги. Башни, воздвигнутые для защиты Города света.

В Ла-Дефанс действительно были башни. Огромное их количество. Но они бы не выдержали удара камнем, не говоря уже о напоре армии. Они были стеклянные.

В районе почти невозможно было найти дерево, трава встречалась редко. Здесь царил бетон. И стекло. Над головой нередко пролетали вертолеты, доставлявшие президентов компаний и высших менеджеров на важные собрания.

Бовуар сомневался, что их ноги когда-нибудь касались земли.

Это было место промышленности, финансов, невероятного богатства.

Немыслимой власти.

И он подозревал, что именно это они и защищали.

Прибыв на место, он вышел из вагона и огляделся.

Этому человеку, родившемуся и выросшему во внутреннем городе Монреаля, начинало не хватать здесь дерева. Одного. Или двух. А может быть, трех.

Рейн-Мари простилась с Арманом на набережной Орфевр, но прежде передала ему бумажный пакет, приобретенный ею в «Ле Бон Марше».

Она отправилась домой, чтобы принять долгий-долгий, горячий-горячий душ, а он – к старому зданию, выходящему на Сену.

Тридцать шестой – под таким названием был известен этот дом, в котором когда-то размещалось кишащее людьми управление Парижской полиции. Сколько полицейских, сколько преступников входило в эту арку?

Бóльшую часть подразделений перевели в более современные здания, оставили только БРИСО – бригаду расследований и специальных операций. Структуру для расследования тяжких преступлений.

В этом же здании префект предпочел оставить свой главный офис.

Когда Гамаш подходил к двери, завибрировал его телефон.

Не успев еще поднести аппарат к уху, он услышал тревожный голос:

– Что с мистером Горовицом? С ним что-то случилось?

Звонила Агнес Макгилликадди.

– Он жив, но его вчера вечером сбила машина.

– С ним все в порядке?

Он услышал в этом вопросе страх и надежду.

Как может быть в порядке девяностолетний человек, сбитый вчера машиной?

– Он в коме, – сказал Арман, стараясь, чтобы это прозвучало как можно мягче. Хотя он понимал, что ничто не может смягчить удар, который он сейчас нанесет восьмидесятилетней женщине, как и он, любившей Стивена. – Врачи не исключают, что он не поправится.

Продолжая говорить, Арман отошел от дома 36 и по каменному склону спустился к пешеходной дорожке вдоль Сены.

– Как вы это допустили? – грозно спросила миссис Макгилликадди.

Арман открыл и закрыл рот, удивленный этим обвинением и пытаясь сформулировать ответ. Мог ли он предотвратить случившееся?

– Мне очень жаль, – вот все, что он сумел сказать в ответ. – Я не видел машину. Миссис Макгилликадди, вы не знаете, зачем Стивен прилетел в Париж?

– Встретиться с вами, конечно. И из-за предстоящих родов. Хочет быть там, чтобы поддержать вас всех.

– Он здесь не только для этого. Стивен прилетел в Париж для участия в заседании совета директоров.

– Нет, он этого не планировал.

– Мы нашли на его столе ежегодный отчет компании ГХС Инжиниринг. Она упоминается в его ежедневнике.

– В том, который у меня, ничего такого нет.

– В его личном ежедневнике.

– Мистер Горовиц больше не состоит ни в каких советах директоров. Он отказался от всего этого.

– Почему?

– У большинства корпораций есть свои уставы, в которых определен предельный возраст членов совета. Мистер Горовиц давно перешагнул в этом смысле все допустимые пределы. И даже больше.

Мимо промчались велосипедисты. Проехали детишки на самокатах. Пешеходы выгуливали собак и оглядывались на человека, стоящего у воды.

– Тогда почему у него был годовой отчет?

– Он любит читать годовые отчеты, как другие любят читать журналы о знаменитостях.

– Он когда-нибудь состоял в совете директоров ГХС Инжиниринг?

– Нет.

– У него есть акции этой компании?

– Мне нужно проверить. – В трубке послышался стук клавиатуры ноутбука. – Нет, это частная компания. Она не продает свои акции на рынке.

– Он когда-нибудь говорил о Люксембурге?

– О Люксембурге? О стране? Или это город-государство? С какой стати он бы стал об этом говорить?

Арман вздохнул:

– Не знаю.

Последовала пауза, и наконец миссис Макгилликадди снова заговорила, мягко, почти нежно:

– Вы считаете, что это был не несчастный случай, Арман?

Он помедлил. Взвешивал.

Стивен Горовиц много десятилетий доверял Агнес Макгилликадди свои деловые и личные секреты. Если кто и знал что-то о нем, то в первую очередь она.

Если ей доверял Стивен, то может доверять и он.

– Я в этом не сомневаюсь. Стивен знал что-то. Нам необходимо понять что. Он никогда не давал вам что-нибудь на безопасное хранение? Какие-нибудь документы, может быть?

– Нет.

Нет, подумал Арман. Еще не успев задать вопрос, он понял, что Стивен никогда не стал бы втягивать ее в это. По той же причине он ничего не сказал ему, Жану Ги или кому-нибудь другому.

Кроме месье Плесснера, и Плесснера убили. Это подтверждало худшие опасения Стивена и его потребность в крайней сторожности.

– То есть у вас нет никаких оснований подозревать, что он нашел что-то, какую-то разрушительную информацию о какой-то корпорации?

– Обычно он с удовольствием сообщал мне, если что-то находил. Ему нравилось иметь тайны, а еще больше ему нравилось, если он знал, что говно вот-вот попадет на вентилятор. – Она сделала паузу, прежде чем продолжить. – Если он не сказал мне, значит дело было совсем плохо. И его попытались убить, чтобы остановить?

– Я думаю, да. У вас есть его деловой ежедневник?

– Есть. Что вы хотите знать?

– Что он делал между одиннадцатым и двадцать первым сентября.

– Я тут ничего не вижу. Но он, вероятно, проводил время с вами.

– Мы с Рейн-Мари только вчера прилетели в Париж.

Последовала пауза, потом миссис Макгилликадди произнесла:

– О-о.

– Значит, вы понятия не имеете, чем он занимался эти десять дней?

– Не имею. – Она явно была смущена. Пребывала в совершенно новом для нее состоянии. – Я для него ничего не заказывала. Никакого бронирования столиков. Никаких билетов в театр или оперу. И у меня нет никаких его встреч на следующую неделю. Вероятно, он составил свой план по прибытии в Париж.

– А бронирование в «Георге Пятом» вы делали?

– Нет. Я же вам только что сказала. Никакого бронирования столиков.

– Не столик, а номер. Не в ресторане, а в отеле.

– Номер? В «Георге Пятом»? Вы с ума сошли?

«Что ж, это и есть ответ», – подумал Гамаш. Он принялся вышагивать по набережной туда-сюда, продолжая разговор.

Огромные средневековые здания острова Сите поднимались за его спиной, а на той стороне Сены он видел Рив Гош[52]. Историческую родину художников и писателей.

На протяжении веков люди, смотревшие из этих окон, видели вещи куда более шокирующие, чем человек, выхаживающий туда-сюда по берегу.

Например, они были свидетелями Террора.

Теперь это больше походило на наблюдение за Беспокойством.

Впрочем, если бы они могли видеть его мысли, его чувства, они бы задернули шторы и заперли двери.

– Вы знаете человека по имени Александр Френсис Плесснер?

– Алекс Плесснер? Да.

Арман остановился. Наконец-то он услышал предложение, которое не начиналось с «нет».

– Мистер Горовиц ужинает с ним в клубе каждый раз, когда мистер Плесснер приезжает в Монреаль. А живет он, кажется, в Торонто.

– Они были друзьями?

– Были? Мистер Горовиц все еще жив. – Упрек был немедленным и резким, как удар хлыста. – Не хороните его раньше времени.

Гамаш употребил прошедшее время, потому что Плесснера убили, но пока не был готов делиться этой информацией.

Поэтому он извинился и спросил:

– Они хорошо знают друг друга?

– Они скорее знакомые, чем друзья. Не очень близкие.

– Вы не могли бы выяснить, состоял ли Алекс Плесснер когда-нибудь в совете директоров ГХС?

– Пожалуй, смогу.

– А еще что-нибудь про Плесснера вы можете сказать? Стивен говорил что-то про него?

Последовала пауза, пока миссис Макгилликадди вспоминала.

– Я думаю, мистер Плесснер очень богат. Мистер Горовиц говорил, что тот заработал все свои деньги разом игрой на бирже. Кажется, это был какой-то венчурный капитал.

– Вроде стартового капитала на «Эппл» или «Майкрософт»?

– Что-то вроде того. Мистер Горовиц всегда посмеивается над мистером Плесснером, говорит, что тот упал в бочку везения.

«Похоже, вчера все везение из этой бочки вытекло», – подумал Гамаш.

– Миссис Макгилликадди, я должен сообщить вам кое-что еще. Алекса Плесснера сегодня утром нашли мертвым в квартире Стивена.

В трубке раздался тихий стон. Звук, издаваемый человеком, который много повидал на своем веку. А сейчас увидел слишком много.

Арман дал ей время на осознание этой новости.

– Что там происходит? – прошептала она в Монреале.

– Я пытаюсь это выяснить. Всю его квартиру перевернули вверх дном. Искали там что-то.

– Что?

– Не знаю. Наверное, какую-то улику, найденную Стивеном и Плесснером. В кармане Алекса Плесснера нашли визитку Стивена…

– Ну, это не удиви… – прервала она его. И тут же прервала саму себя. – Вы хотите сказать… Нет, это невозможно.

– Что невозможно?

– Вы хотите мне сказать, что мистер Горовиц дал ему визитку ЭМНП?

– Да.

– Невероятно. Вы знаете, что может эта визитка? Любой владелец такой визитки может пользоваться банковскими счетами мистера Горовица, его банковскими ячейками. Насколько мне известно, мистер Горовиц дал эти карточки только трем людям. Вам, мне и вашей бабушке.

– Зоре?

– Да.

– Зоре? – повторил Арман. – Вы уверены?

– Я присутствовала при этом. Он меня специально пригласил.

– На похоронах моих родителей?

– Нет. Когда вы уезжали в Кембридж. Он думал, что когда-нибудь ей может понадобиться друг. Он предлагал ей дружбу.

– Она его ненавидела.

– Да. Но это не значит, что и он ее ненавидел.

Арман обдумал это. Может быть, карточка, которую они нашли у Плесснера, принадлежала Зоре? Но нет, Зора умерла уже лет двадцать назад. А карточка мистера Плесснера гораздо новее. Плотная, крепкая. У Зоры была, вероятно, старая, более тонкая.

Что же стало с карточкой Зоры? Может быть, его бабушка не поняла важности, значения того, что предлагал ей Стивен, и выбросила ее?

– Вы бы узнали, если бы мистер Плесснер воспользовался своей карточкой?

Миссис Макгилликадди задумалась:

– Если бы он воспользовался ею, чтобы получить доступ к одному из счетов мистера Горовица, к одному из его домов или бизнесов, – да. Но вы знаете, эта карточка может использоваться и во многих других обстоятельствах. В мире международного бизнеса она что-то типа волшебной палочки.

Какое точное определение, подумал Арман. Именно такова и была карточка Этого Мерзкого Нищего Поца. Она была сродни дорожному документу, какой выдавали в старину правители или деспоты как гарантию безопасного проезда.

В международном бизнес-сообществе карточка ЭМНП Стивена Горовица стала легендой. Мифом.

– Значит, вам неизвестно, пользовался ли ею мистер Плесснер?

– Нет, неизвестно.

– И ваша сейчас при вас?

– Конечно.

– У меня есть коллега. Изабель Лакост. В настоящий момент она – действующий глава отдела по расследованию убийств Квебекской полиции. Ей потребуется попасть в дом Стивена и в его рабочий кабинет. Проверить его банковские ячейки, чтобы убедиться, что их не открывали в последние дни, и просмотреть их.

– Пусть она позвонит мне. Я все сделаю.

– Если ей понадобится карточка ЭМНП, вы можете дать ей свою?

– Нет.

– Нет?

– Мистер Горовиц доверил ее мне. Я помогу вашей коллеге сделать все, что нужно, но я должна присутствовать, когда она будет пользоваться карточкой.

– Договорились. И еще кое-что, о чем я должен вас попросить, – сказал Арман.

– Пожалуйста. Что угодно.

– В ежедневнике Стивена я нашел клочок бумаги, – сказал Арман. – С датами, которые, судя по всему, имеют отношение к месье Плесснеру. Мне интересно, не даты ли это встреч между ними, либо с глазу на глаз, либо по телефону. Если я перешлю вам по электронной почте копию этой бумажки, вы сможете сверить ее со старыми ежедневниками Стивена? Посмотреть, чем он был занят в те дни? Давность некоторых – несколько лет.

– Да, смогу.

Арман помолчал, прежде чем снова заговорить:

– Вам не приходит в голову, кто бы мог желать смерти Стивену?

– Ну, тут можно целый том исписать.

Арман издал смешок:

– Верно. Merci, миссис Макгилликадди.

– Вы дадите мне знать…

– Непременно.

– Я не хотела в чем-то винить вас, Арман. Просто…

– Oui. Да, я понимаю.

Глава пятнадцатая

Выходя из квартиры, Рейн-Мари посмотрела на часы – они показывали два. У нее оставался час на то, чтобы сделать задуманное, а потом вовремя прийти к Даниелю и Розлин на встречу с комиссаром Фонтен.

Она быстро прошла по улице Архивов, остановилась, чтобы отдать одежду в химчистку, и двинулась дальше.

Как же изменился этот район с тех пор, как Зора купила себе здесь квартиру в семидесятых!

Как бы сильно Рейн-Мари ни любила историю, у нее не было желания жить в ней. Городу, quartier[53], улице, человеку необходимо развиваться. Впрочем, тот факт, что она ступает здесь по следам Зоры, всегда ласкал ее душу. Она повторяла маршрут, которым старушка ходила чуть ли не каждый день ее жизни в Париже. Как до, так и после войны Зора выбирала эти тротуары, шагая со своей привычной хозяйственной сеткой, чтобы купить кошерную кулинарию, мясо, выпечку, зайти к белошвейке и наконец заглянуть на Bazar de l’Hôtel de Ville, или БХВ. Этот громадный универмаг на улице Риволи в том или ином виде стоял на своем месте с середины 1850-х.

Рейн-Мари поднялась по ступенькам универмага.

Когда она вышла оттуда, в ее сумке лежала маленькая коробочка в двух цветах – золотистом и синем. А в ней – флакон одеколона.

Жан Ги сел за свой стол и уже собирался включить компьютер, но остановился. Он взвешивал варианты и последствия. Но недолго. Было уже несколько минут третьего, и менее чем через час ему нужно было встретиться с Анни и остальными.

Решившись, Бовуар прошел в кабинет Северин Арбур. Огляделся. Насколько ему было известно, камеры наблюдения в кабинете отсутствовали. Впрочем, наверняка он этого не знал.

Приходилось идти на риск.

Он сел и для начала обыскал ее стол, вернее, попытался. Ящики оказались заперты, и ему удалось только подергать их.

Тогда он обратился к ее компьютеру. Вход в компьютер тоже был заблокирован, но он, как глава отдела, знал ее код.

Компьютер ожил. Бовуар увидел уже открытый документ. Патагонский проект. Ему все-таки удалось выбить ее из колеи.

Свернув открытый файл, он принялся стучать по клавиатуре и нашел файл по Люксембургу.

Бовуар знал, что отдел кибербезопасности сможет обнаружить, кто какими файлами пользовался и с какого терминала.

Если кому-то понадобится узнать, кто интересовался люксембургским досье в субботу, они увидят только Северин Арбур. А не его.

Ее почта была для него недоступна – он не знал пароля, но зато он мог заглянуть в главные файлы и внутренние отчеты.

Именно это он и сделал.

Он уже собирался отправить файл себе, но вовремя остановился. Это стало бы фатальной ошибкой. Поэтому он распечатал его.

Снаружи, в общем офисе, у стены заработал большой промышленный принтер.

Теперь нужно было найти переписку между инженером на месте работ и менеджером, курирующим проект. Просмотрев файл, Бовуар нашел имя инженера.

И имя менеджера.

Кароль Госсет.

Он откинулся на спинку стула и уставился на имя. Мадам Госсет. Его босс. Его наставник.

Почему такой высокопоставленный администратор ведет надзор над таким явно третьестепенным проектом? Потому что, решил он, проект вовсе не третьестепенный.

Раздался тихий звон.

– Merde, – прошептал Бовуар, и его сердце забилось чаще. Он узнал этот звук.

Дверь лифта в конце коридора открылась. Не поднимая головы, Бовуар попытался остановить принтер, но печать продолжалась. Бовуар несколько раз нажал на клавишу, но в конечном счете сдался и перевел экран в спящий режим.

В общем офисе принтер продолжал распечатывать люксембургский файл, а охранник подходил все ближе.

Добраться до принтера раньше охранника Жан Ги не мог. И потому он быстро вышел из кабинета мадам Арбур и нырнул в свой собственный, оставив дверь открытой.

Он слышал, как большой принтер производит шум, похожий на работу вентилятора.

Наконец принтер замер, наступила тишина, и в этот момент охранник вошел в общий офис.

– Месье Бовуар, – сказал он. – Мне сообщили, что вы пришли.

Охраннику было под тридцать. Высокий, крепкий. В хорошей физической форме.

Он остановился перед кабинетом Бовуара. Посмотрел на принтер, потом снова на Бовуара:

– Трудитесь?

В первые дни своей работы в компании Жан Ги приезжал сюда по выходным, когда в здании стояла тишина и он мог побродить тут без посторонних глаз. Никогда никакая охрана не проявляла к нему интереса.

Так с какой стати сегодня здесь появился охранник? Очень интересно.

Его взгляд, хотя и настороженный, не был угрожающим. Скорее, озадаченным.

– Oui. Чем я могу вам помочь? – спросил Бовуар, отрывая взгляд от своего ноутбука, словно его прервали.

– Ничем, месье. Я просто проверяю.

– Что проверяете?

– Что все в порядке, как оно и должно быть.

– Не совсем. Я должен быть дома, играть с сыном. А я вместо этого здесь. – Он улыбнулся и встал.

– Почему вы здесь, месье?

Ни один охранник никогда прежде не задавал Бовуару подобных вопросов. Охранников это не касалось. Но этот охранник, видимо, считал иначе. И возможно, подумал Бовуар с некоторой тревогой, его это все-таки касалось.

– У меня со дня на день должен родиться ребенок. Девочка. – Он поднял свою кружку, и охранник отошел в сторону, пропуская его. – Когда она родится, я возьму отпуск. И перед этим счастливым событием решил подчистить хвосты.

Он вспомнил, что кофемашина находится у дальней от принтера стены. Туда он и направился.

– Кофе?

– Нет, месье.

Охранник сделал то, на что и надеялся Бовуар. Он проводил его до кофемашины.

– У вас есть дети? – Бовуар посмотрел на беджик охранника. – Месье Луазель?

– Нет.

Неразговорчивый.

Луазель начал поворачиваться.

– Знаете, я прежде работал копом, – сказал Бовуар, которому отчаянно нужно было остановить охранника, прежде чем тот увидит распечатку, выданную принтером. – В Квебеке, как вы, возможно, слышали.

Жан Ги намеренно усилил свой квебекский акцент, начав гнусавить. Он уже пробыл в Париже достаточно долго и знал, что на квебекцев здесь смотрят как на туповатых деревенских родственников.

Хотя это было оскорбительно и невежественно, он находил такое отношение полезным.

– Надоело, что в меня стреляют, – продолжал Жан Ги. – А с увеличением семейства… – Он красноречиво замолчал.

Охранник впился в него глазами. Изучал его. Практически проводил его вскрытие, как это чувствовал Жан Ги.

Бовуар видел, что происходит за спиной Луазеля в офисе мадам Арбур. А там что-то происходило. Компьютер ожил, на экране мелькали изображения.

Даже на расстоянии он понял, что происходит. Электронные письма, чертежи – все стиралось.

«Вот говно. Вот ведь говно вонючее, – подумал Бовуар. – Черт».

Но его лицо оставалось спокойным, а взгляд вернулся к охраннику.

– Вы, случайно, не знаете, как эта штука работает? – сказал он, показывая на кофемашину. – Чтобы добиться чего-то от этих машин, надо иметь квалификацию инженера. За пять месяцев я толком научился только зерна молоть.

– К сожалению, ничем не могу вам помочь, – сказал Луазель.

Жан Ги сделал вид, что возится с машиной, поглядывая краем глаза, как охранник идет назад к лифту.

«Давай же, давай. Шевели ногами».

Когда двери лифта открылись и наконец закрылись, Бовуар понесся по офису, доставая на бегу телефон. Он знал, что не может спасти файлы от уничтожения, а потому сделал максимум того, что мог.

Он фотографировал послания, по мере того как они выводились на экран и уничтожались.

Глава шестнадцатая

– Merci, – сказал Гамаш, когда помощник Дюссо поставил перед ним чашечку эспрессо.

– Je vous en prie[54], – сказал молодой человек и вышел из кабинета.

Арман не раз бывал в знаменитом Тридцать шестом, и довольно часто именно в этом кабинете. С его грязноватыми старыми окнами, давно закрашенными краской. Наверняка краской, содержащей свинец. Угольный камин, слава богу, больше не работал. А в потолке, кажется, содержался асбест.

Здесь стоял мускусный запах, как будто в стенах лежали мумифицированные мертвые существа.

В здании царила сырость, зимой здесь было прохладно, а летом – душно. И в то же время здесь все было настолько пропитано историей, что Гамаш каждый раз, входя сюда, испытывал душевный трепет.

Он понимал необходимость модернизации, а это означало переезд на новое место, но он порадовался, узнав, что префект оставил свой кабинет здесь.

На столе Клода стояли рамочки с фотографиями жены и детей. И собаки. На стенах висели фотографии коллег, но, как заметил Гамаш, ни одной фотографии предшественника – Клемана Прево.

Дюссо с благодарностью принял свой эспрессо и кивком отпустил помощника. Подавшись вперед, он спросил:

– Как дела, Арман?

– Держусь.

– Точно?

Дюссо видел напряженность в глазах друга и некоторую бледность из-за небольшого недосыпания и больших тревог.

«Знает ли он, что Горовиц умирает?

Знает ли почему?

Что именно знает Гамаш?»

Арман сделал большой глоток кофе. Ароматного, крепкого – как раз такой кофе ему и требовался.

Он посмотрел на человека, сидящего перед ним, и спросил себя: «Что именно знает Клод Дюссо?»

– Я только что разговаривал с помощницей Стивена, – сказал он, откинувшись на спинку кресла и положив ногу на ногу. – Агнес Макгилликадди. Я дам тебе ее координаты. Вероятно, ты захочешь ей позвонить. Но это было… – Арман замолчал, собираясь с мыслями. – Тяжело. Эмоционально. Ей за восемьдесят, и она работала со Стивеном почти с самого начала.

– Ты ей все рассказал?

– Я сказал ей, что, по моему мнению, это было умышленное убийство. И о месье Плесснере сказал.

– Мы придержали сообщение о смерти месье Плесснера, но Стивен Горовиц на первых страницах.

– Вы подали это как несчастный случай. Машина скрылась. Оптимальный вариант, – сказал Арман.

– Все равно пресса набросится на нее. Миссис Макгилликадди нужно быть поосторожнее с выдачей информации.

– Она ничего не скажет.

Дюссо ответил ему скептическим взглядом.

– Я могу это гарантировать, – сказал Гамаш. – Стивен выбрал ее по этой причине и по этой же причине держал столько лет.

«Даже под пыткой миссис Макгилликадди не выдаст ничего», – любил говорить Стивен. И Арман знал, что он не шутит.

Стивен Горовиц знал, кто расколется, а кто нет. Так он и измерял людей. Большинство, конечно, долго не выдерживали. Но только не Агнес Макгилликадди.

К счастью, пресса в Канаде, хотя и способная на издевательства, к настоящим пыткам еще не перешла.

Гамаш, часто находившийся в перекрестье ее прицела, тем не менее с большим уважением относился к журналистам.

– Значит, она утверждает, что ей неизвестно, зачем месье Горовиц прилетел в Париж, – сказал Дюссо.

– Если она так говорит, значит так и есть.

– Она признала, что месье Горовиц знал Александра Плесснера, – сказал Дюссо. – Это уже кое-что.

Гамаш скинул ногу с ноги и поставил чашечку на стол.

– Месье Плесснер был инженером.

– C’est vrai?[55] – сказал Дюссо.

Он произнес это так, словно это было для него новостью, но все же не выглядел удивленным. По крайней мере, удивленным самой информацией. Возможно, он был немного удивлен тем, что Гамашу известен этот факт.

– Oui. Мой заместитель Изабель Лакост несколько минут назад передала мне информацию. Профессия – инженер-механик. Работал в этой области несколько лет, потом заработал кучу денег, удачно вложив венчурный капитал.

Дюссо сделал себе заметки на память:

– Merci.

Гамашу показалось невероятным, что подчиненные Дюссо уже сами все не выяснили.

– Я бы хотел еще раз просмотреть коробку с вещами Стивена, – сказал он. – В первый раз я сделал это мельком.

– У меня коробки нет. Я отдал ее комиссару Фонтен. Сказал ей, чтобы она предоставляла тебе все, что ты попросишь. Но кстати, ноутбук месье Горовица здесь. Нам нужен пароль и все коды, какие он мог использовать. Ты их знаешь?

– Нет, но я могу спросить у миссис Макгилликадди.

– Не надо, я сам у нее спрошу.

– Сомневаюсь, что она назовет их тебе.

Дюссо посмотрел на него широко раскрытыми глазами:

– Ей придется это сделать. Она ведь хочет помочь следствию?

– Конечно. Но она тебя не знает. Она знает меня. Давай спрошу я.

Дюссо помедлил, потом кивнул:

– Хорошо. И у меня для тебя новости. Мы нашли фургон.

Арман подался вперед.

– Он был вычищен. Наши криминалисты ищут следы ДНК. Но… – Дюссо поднял руки, выражая слабую надежду.

– Вычищен дочиста? – спросил Гамаш.

Дюссо кивнул. Они оба знали, как трудно избавиться от всех физических улик. Это делается специальными очистителями, которые уничтожают ДНК. Не все знают о них. Немногие имеют к ним доступ.

И очистка должна быть очень тщательной, чтобы уничтожить каждую молекулу. Работа профессионала.

Либо так, либо криминалисты были невероятно небрежны. Возможно ли это? Причем не просто невероятно небрежны, но намеренно небрежны?

– Коронер позвонила мне около часа назад. Она готовит тело месье Плесснера к вскрытию…

– Кстати, я не смогу присутствовать. Мне нужно ехать на разговор с комиссаром Фонтен.

– Верно. Это в три?

– Oui.

Они посмотрели на часы на старой каминной полке, которые показывали четверть третьего.

– Ты начал говорить про коронера, – напомнил Гамаш.

– Выпущены две пули. Это очевидно.

– В спину и голову.

– Не просто в спину – у него раздроблен позвоночник.

Гамаш выдержал взгляд серых глаз коллеги. Оба понимали, о чем это может говорить.

– Спецназ? АПНЖ?[56]

Дюссо кивнул:

– Возможно.

Они знали, что именно так учат убивать в подразделениях спецназа. Использовать минимум пуль, причем как можно более эффективно. Выстрел в позвоночник гарантирует обездвиженность. Выстрел в голову гарантирует смерть. И дальше все то же самое.

Глядя на Клода Дюссо, Гамаш вспомнил послужной список коллеги. Дюссо любил говорить, что он навсегда ушел из этого элитного подразделения, АПНЖ, но Арман знал, что это не так.

Дюссо прошел подготовку, и его уже собирались включить в состав, когда он неожиданно перевелся в префектуру Парижа.

Или сделал вид.

Но на самом деле Клод Дюссо оставался в АПНЖ, а покинул его только несколько лет спустя, чтобы занять высокое положение в префектуре.

Понимал ли Дюссо, что Арману известна правда?

Неужели он смотрит на человека, который убил Александра Френсиса Плесснера и участвовал в подготовке покушения на Стивена? Навыками он обладал, но был ли у него мотив?

– Да, это мог сделать бывший служащий АПНЖ, – согласился Дюссо. – Или Сайерет Маткаль, или САС[57]. Или «морские котики». И даже, – он улыбнулся Гамашу, – Вторая объединенная оперативная группа. В этом городе есть огромное число превосходно подготовленных профессионалов из специальных служб, они предлагают свои услуги охранным службам и контрагентам разведки.

– Наемники.

– Почему не воспользоваться их навыками?

– Все зависит от того, какие навыки, правда? – сказал Гамаш. – Ты еще не проверял камеры наблюдения у квартиры Стивена?

– Мы просматриваем записи. К сожалению, большинство камер смотрят в сторону «Лютеции» и «Ле Бон Марше».

– Значит, на этих камерах не увидишь, кто входил в дом, где живет Стивен, или кто оттуда выходил?

– Не увидишь.

– Жаль.

– Oui.

Дюссо знал Гамаша достаточно хорошо, он знал, что Гамаш почти всегда спокоен и вежлив. Любезен почти на старомодный манер. Именно это и делало его эффективным руководителем. Арман Гамаш никогда не срывался с катушек, не терял контроля над собой. Если только это не входило в его планы.

Дюссо знал также, что чем злее становился Гамаш, тем больше проявлял сдержанности и вежливости. Он заковывал свои порывы неистовости в кандалы.

Глядя на своего коллегу и друга, Клод Дюссо вдруг понял, что вежливость Армана направлена на него. Именно он в этот момент был целью убийственной вежливости Гамаша.

Клод Дюссо откинулся на спинку кресла.

– Ты говорил мне про фургон, – сказал Гамаш. – Где его нашли?

– Он был брошен близ Булонского леса.

Арман мысленно представил себе карту Парижа. И местоположение этого огромного парка.

– Недалеко от офиса ГХС, – заметил он.

– Да. А у мистера Горовица имелся экземпляр ежегодного отчета ГХС, – сказал Дюссо. – Возможно, это совпадение.

– Не просто совпадение. Он собирался выступить на совете директоров ГХС в понедельник утром.

Дюссо уставился на него:

– Откуда ты это знаешь?

– Из его ежедневника.

– Какого ежедневника? – Взгляд Дюссо из бесстрастного стал недовольным.

Наступил момент истины. Момент для истины.

– Того, что на руках у миссис Макгилликадди, – солгал Арман. – Она сообщила мне о его планах.

– Он был членом совета директоров? – спросил префект.

– Нет.

– Тогда почему он собирался туда пойти? И пустили бы его туда вообще? Что ты качаешь головой?

– Если ГХС Инжиниринг каким-то образом связана с этим делом, почему преступник оставил фургон чуть ли не у дверей компании?

– Он мог не знать, кто его наниматель. Как тебе известно, Булонский лес превратился в свалку для самых разных вещей.

– Верно. Поэтому там повсюду и развешаны камеры. Они что-нибудь показали?

Но Арман уже знал ответ. Если бы показали, Дюссо сразу же сказал бы об этом.

– У нас есть камеры, но, как только мы их вешаем, их разбивают.

– Значит, опять нет записей?

– Нет. – Дюссо немного помолчал, прежде чем задать следующий вопрос. – Твой бывший заместитель, Бовуар, работает в ГХС?

– Да. – Голос Гамаша звучал спокойно. Нейтрально. Но сам он оставался начеку.

– Собственно говоря, Горовиц помог ему устроиться туда, – сказал Дюссо. – Отсюда и эта драма сегодня утром в «Лютеции».

– Верно.

Гамаш принял решение.

Его подозрения в адрес главы всей парижской префектуры были настолько надуманными, что становились почти иррациональными.

Он должен был поделиться кое-какой информацией.

– Люксембург тебе о чем-нибудь говорит?

– Люксембург? Страна или сад?

– Страна. – Арман внимательно следил за ним.

Дюссо задумался, потом отрицательно покачал головой:

– А что?

– У Бовуара на работе был странный случай с его заместителем.

Гамаш описал то, что произошло.

– Значит, ты подозреваешь ГХС, – сказал Дюссо. – Поэтому и спросил о коробке. Тебе нужен их годовой отчет. Месье Горовиц – финансист, а не инженер. Если он проверял их годовой отчет, то, вероятно, искал какие-то финансовые правонарушения и, судя по всему, обнаружил что-то, раз собрался на заседание совета директоров. Коррупцию, мошенничество. Возможно, отмывание денег. Люксембург традиционно считается удобным местом для подобных операций. Это то, о чем ты думаешь?

– Честно говоря, я не знаю, что там происходит, но да, я считаю, Стивен узнал что-то про ГХС и планировал предъявить свои обвинения на заседании совета директоров.

– Именно это убийца и искал в его квартире. Улику. Если она так важна, мы должны найти ее первыми. У тебя есть представление о том, что это может быть?

– Хотелось бы мне иметь какое-то представление, – сказал Гамаш. – Мы даже не знаем наверняка, была ли у него на прицеле ГХС или какая-то другая компания.

– С сегодняшнего утра я кое-что выяснил насчет ГХС Инжиниринг. Но это оказалось на удивление трудно даже для нас. Это многонациональная компания. В основном занимается инженерными проектами, но имеет интерес в нефти и газе, отчасти в производстве. Это частная компания с акцентом на слове «частная», и у нее есть достаточно влиятельные друзья, чтобы держать их интересы в тайне. Если Горовиц нацелился на ГХС, то у него был всесильный противник.

Стивен был знаменит тем, что приносил пушку на кулачный бой. Возможно ли, чтобы он недооценил противника?

Но видимо, все-таки недооценил, поскольку теперь он находился в коме, а Александр Плесснер лежал в морге. Однако Армана заинтересовала фраза Клода: «Если Горовиц нацелился на ГХС». Это вызвало в его голове образ Дон Кихота, который нацеливался на ветряные мельницы, принимая их за врагов.

Неужели Клод намекал, пусть и очень осторожно, что Стивен тоже ошибся?

– Поэтому Стивен и устроил Бовуара на работу в ГХС?

– Вполне вероятно. Если причина была в этом, то с Бовуаром он своими соображениями не поделился.

– Значит, Бовуар ничего не знает?

– Ничего, кроме того, о чем я тебе сказал.

– Про Люксембург.

– Да.

– По-моему, это притянуто за уши. Может ли конкурент по бизнесу строить козни против ГХС? Зная, что мы проведем расследование? И неужели он действительно может зайти так далеко, чтобы дискредитировать, а то и разорить другую компанию? – Дюссо замолчал и поморщился. – Извини. Это было глупо.

И в самом деле.

Корпорации, которые ставят выгоду прежде безопасности, не остановятся перед убийством двух стариков, чтобы защитить свои интересы. Остановись они – это было бы на них не похоже.

Дюссо сделал запись у себя в блокноте:

– Я поделюсь нашими мыслями с комиссаром Фонтен.

– Мне ее жаль, – сказал Арман.

Дюссо хмыкнул и посмотрел на часы:

– Тебе пора уходить.

Часы показывали половину третьего.

– Да.

Провожая Гамаша до двери, Клод Дюссо сказал:

– Ты ведь тоже был членом Второй объединенной оперативной группы, Арман?

Гамаш наклонил голову набок и посмотрел на своего друга. Откуда Дюссо известно о его отношениях с элитной канадской службой? А с другой стороны, откуда ему самому известно о службе Дюссо в спецназе?

Потому что именно этим они и занимались. Если знание – сила, то оба хотели быть самыми сильными в любых обстоятельствах. Ни один из них не носил оружия. При них был только их мозг, а в мозгу – знания.

– Non. Я готовил рекрутов, – произнес Арман ровным голосом. – И это все.

– Для противодействия терроризму и операций по спасению заложников, – уточнил Дюссо.

– Верно.

– И учил их способам эффективно убивать.

– Учил главным образом тому, как избегать ситуаций, когда ты будешь вынужден убивать.

– Гораздо интереснее, – согласился префект. – И труднее.

Гамаш с некоторым удивлением понял, что, пока он вынашивал подозрения в адрес Клода Дюссо, тот, вероятно, тоже имел кое-какие подозрения на его счет.

И Гамаш понимал почему. Он оказался на месте двух преступлений. Хотя он и не присутствовал при убийстве Александра Плесснера, но тело обнаружил именно он. И остался целым и невредимым после столкновения с незваным гостем, которого больше никто не видел.

Могло бы показаться забавным, что эти двое пожилых мужчин подозревают друг друга в убийствах в стиле спецназа. Если бы не существовала вероятность, что один из них прав.

У двери Дюссо заговорил тихо и серьезно, глядя Арману в глаза:

– Я благодарен тебе за помощь с месье Горовицем, но прошу тебя, Арман, после твоего разговора с комиссаром Фонтен отойди в сторону. Предоставь действовать нам. Ты слишком близко.

– Близко к чему?

К истине?

– Оставь это.

– Ты бы оставил, Клод? Если бы ты находился в Монреале и там случилось бы нападение на человека, которого ты считаешь своим вторым отцом. Ты бы отошел в сторону?

– Если бы следствие вел ты, отошел бы.

Арман вышел, зная, что он сейчас слышал по крайней мере одну ложь. И сам по меньшей мере один раз солгал.

Он позвонил миссис Макгилликадди и попросил ее не отрицать, что в ежедневнике Стивена есть упоминание о заседании совета директоров.

– Только, может быть, не говорите, в каком ежедневнике.

Покинув универмаг БХВ, Рейн-Мари Гамаш поспешила домой. Она еще раз приняла душ и переоделась, а потом, не давая себе времени поразмыслить, набрала телефонный номер.

– Доктор Дюссо? Моника?

– Oui?

– Это Рейн-Мари Гамаш.

– Ой, а я как раз собиралась позвонить вам – хочу пригласить вас с мужем на ужин. – Голос Моники Дюссо звучал тепло и приветливо. – Клод сказал мне, что случилось вчера вечером. Какое несчастье!

Рейн-Мари встречалась с Моникой всего несколько раз, но эта женщина вызывала у нее глубокую симпатию. Доктор Дюссо была педиатром и имела практику на Монпарнасе, неподалеку от Парижских катакомб.

«Это что-то наподобие кармы, – сказала она как-то Рейн-Мари. – Я живу с человеком, знающим немало тайн, а теперь еще живу над этими таинственными туннелями. Единственное различие между ними в том, что у катакомб есть скрытые глубины».

Она тогда рассмеялась и с нескрываемой любовью посмотрела через стол на своего мужа.

– А может, вы придете к нам? – сказала Рейн-Мари. – Как-нибудь по-простому. Честно говоря, я только что вернулась домой, и у меня нет желания опять выходить на улицу. Я знаю, что мужчинам захочется поговорить, а я бы предпочла побыть в вашем обществе.

– Но вы, наверное, устали.

Рейн-Мари действительно устала и теперь с трудом верила, что приглашает гостей на ужин. Но это был единственный способ…

– Знаете, работа в кухне меня успокаивает. Приходите, пожалуйста. Никого, кроме нас, не будет. En famille[58].

– Позвольте мне хотя бы десерт принести.

На том они и порешили. «Теперь пути назад нет», – подумала Рейн-Мари, пытаясь понять, как к этому отнесется Арман.

Она посмотрела на коробочку, лежащую на туалетном столике. Потом открыла нижний ящик комода и спрятала ее под слоями свитеров. Не от Армана, а от гостей, которые придут вечером.

Было без двадцати три, когда Жан Ги отметился на выходе.

Теперь дежурил другой охранник – не тот, который приходил к нему. Но тоже в хорошей физической форме. Тоже сосредоточенный. Как же Бовуар не замечал этого ранее? На этих мужчинах и женщинах не было ни грамма жира. Они смотрели на тебя проницательными, умными глазами. Внимательными. Подозрительными.

Выйдя за дверь, он пошел быстрым размеренным шагом.

Ему не терпелось посмотреть на свою распечатку и на то, что он снял на телефон.

Впереди был вход в метро. Жан Ги спустился по эскалатору, прошел в помещение станции и остановился в ожидании поезда.

Войдя в вагон, он вытащил телефон, чтобы проверить, что же у него получилось.

Прежде чем включить телефон, он посмотрел налево и увидел скучающих пассажиров, читающих «Монд» или вперившихся в экраны своих смартфонов.

Потом бросил взгляд в другую сторону.

И увидел его. Охранника Луазеля. Того, который заходил к нему.

Этот человек смотрел на него. Даже не пытаясь скрыть свое присутствие, свой изучающий взгляд.

Было без двадцати три, когда Рейн-Мари снова вышла из химчистки.

Когда она в первый раз зашла в этот день в химчистку и оставила там свою пропахшую одежду, ей вежливо улыбались. Притворяясь, что не замечают убийственных запахов.

На этот раз никакого притворства не было.

– Вы работаете на парфюмерной фабрике, мадам Гамаш? – спросила молодая женщина, держа ее одежду двумя пальцами на вытянутых руках.

– Нет. Просто я опробовала духи.

– Через пожарный шланг?

Рейн-Мари рассмеялась и поспешила выйти из чистки.

На улице Архивов она повернула к дому Розлин и Даниеля. Потом передумала и пошла в противоположном направлении.

Было без двадцати три, когда Арман вошел в больницу Отель-Дьё.

Медсестра перекинулась с ним парой слов. Никаких изменений. И это, сказала она, хорошая новость. По крайней мере, месье Горовицу не стало хуже.

Обменявшись несколькими словами с охранником у дверей, Арман вошел в палату Стивена. Он поцеловал своего крестного в лоб. Потом подошел к изножью кровати и открыл бумажный пакет, приготовленный для него Рейн-Мари.

Откинув одеяло с ног Стивена, Арман брызнул увлажнителем себе на руки и принялся осторожно массировать ноги Стивена, рассказывая ему о событиях дня. О семье. О миссис Макгилликадди.

– А Жак из «Лютеции» передает: «Fluctuat nec mergitur». Я думаю, это означает: «Оплати свой счет в отеле, поц».

Арман подождал, словно рассчитывая на какую-то реакцию.

Он укрыл ноги Стивена, надел очки и, сев рядом с кроватью, принялся читать вслух о небывалом урожае винограда в Бордо и об атомных электростанциях, вводимых в строй по всему миру с целью отказаться от ископаемого топлива.

Потом он нашел сообщение информационного агентства Франс Пресс – историю о черепахе из Марселя, которая умела предсказывать победителей на скачках. Он стал читать ее вслух, чтобы досадить Стивену.

Но, прочитав несколько предложений, Гамаш замолчал. Он снял очки, взял своего крестного отца за холодную руку и стал ее согревать в своих ладонях.

Потом Арман закрыл глаза и прошептал:

– Радуйся, Мария, благодати полная! Радуйся, Мария, благодати полная!

Он повторял эти слова снова и снова. Он знал и остальную часть молитвы, но повторял только первую строку.

– Радуйся, Мария, благодати полная!

А потом уронил голову на руку Стивена и принялся шептать, повторяя раз за разом:

– Помоги мне, Господи, помоги мне.

Рейн-Мари тихо вошла в больничную палату и остановилась в полутьме, наблюдая.

Голова Армана лежала на руке Стивена. Его голос был приглушен простынями.

Но Рейн-Мари знала, что он делает.

«Ш-ш-ш, ш-ш-ш, – подумала она. – Шепчи, кто смеет. Арман Гамаш читает свою молитву».

Глава семнадцатая

В самом начале четвертого Ирена Фонтен и ее заместитель вошли в квартиру Даниеля и Розлин.

Дверь им открыл мужчина лет тридцати с небольшим. Бородатый, высокий, основательный. Это то, что было очевидно. Но Фонтен умела видеть и то, что другие могли упустить.

Его глаза, хотя и серьезные, были задумчивыми, даже теплыми. Вот человек, которого легко любить, подумала она. Которому легко доверять.

А это означало, что она немедленно прониклась недоверием к этому Даниелю Гамашу, невзирая на тот факт, что он приходился сыном старшему инспектору Гамашу.

Правда, комиссар Фонтен была далеко не уверена, что она доверяет отцу.

Войдя в гостиную, она увидела остальное семейство – все стояли лицом к ней. Большая комната казалась еще больше благодаря трем окнам от пола до потолка, выходившим на крыши с жестяной кровлей, мансарды, колпаки над дымовыми трубами.

Отсюда открывался вид на вечный Париж.

Перед началом разговора ее заместитель записал сведения обо всех, кто находился в комнате.

Рейн-Мари Гамаш работала старшим библиотекарем и архивариусом, пока не ушла в отставку.

Анни была адвокатом. Судебным адвокатом, получившим степень в Квебеке, но имеющим разрешение на работу во Франции. В настоящее время она находилась в отпуске по беременности.

Розлин работала в дизайнерской фирме, а Даниель – в банке.

Фонтен подумала, что он очень похож на отца. Если сбрить бороду, сходство будет удивительное. Может быть, по этой причине сын и отрастил бороду. Чтобы не видеть отца в зеркале, чтобы не разглядывать его в начале и конце каждого дня.

Когда их попросили назвать адреса проживания, Даниель заерзал на стуле и переглянулся с Розлин.

– Мы должны вам кое-что сказать, – сказал он, обращаясь ко всем присутствующим. – Мы здесь надолго не останемся. Мы переезжаем.

– Переезжаете? – спросила Рейн-Мари. – Домой?

В ее голосе безошибочно послышалась надежда, глаза засияли.

– Наш дом здесь, мама, – ответил Даниель. – Нет, мы приняли предложение купить квартиру в Шестом округе.

– Три спальни, – сказала Розлин. – У девочек будет по спальне. И это близко к их школе в Сен-Жермен-де-Пре.

– Но они же ходят в школу здесь, за углом, – удивилась Анни.

– До следующего семестра, – сказала Розлин. – Их приняли в коллеж Станислава.

Глаза у всех широко раскрылись, включая и двух следователей.

Маленькие мальчики и девочки в темно-синей и крахмально-белой форме были такой же частью Парижа, как Мадлен[59] и ее приключения. Мальчиков и девочек, торжественно держащихся за руки, можно было увидеть, когда они пересекали бульвары Шестого округа и играли в Люксембургском саду.

Это была, без сомнения, лучшая частная школа в Париже. А возможно, и во всей Франции. И одна из самых дорогих.

– Но как?… – начала было Рейн-Мари и замолчала на полуслове.

– Как мы их туда устроили? – спросил, сияя, Даниель.

– Да.

Ясно было, что она собиралась задать другой вопрос.

Как они собираются оплачивать школу? И новую квартиру?

Но некоторые вопросы лучше было держать при себе. Во всяком случае, не задавать их в присутствии следователя убойного отдела.

– Поздравляю, – сказал Арман. – Это замечательная школа. Девочкам там понравится.

Но Анни недовольно смотрела на брата, не разделяя энтузиазма родителей, каким бы вынужденным он ни был.

– Черта с два замечательная, – заявила Анни, не в силах сдержаться. – Мы решили поселиться рядом с вами в двух улицах, а вы теперь уезжаете?

– Недалеко, – сказал Даниель.

– Вы снимаете эту квартиру? – спросила Фонтен.

– Да. Будет непросто с субарендой, – сказал Даниель и спросил у сестры: – Может, вы ее снимете?

– Может, ты… – начала Анни.

– Может, мы поговорим об этом позже? – вмешалась ее мать.

Но она уже опоздала со сменой темы.

– Прежде у вас была аренда, а теперь вы покупаете квартиру? – уточнила комиссар Фонтен. – Квартира побольше, район получше.

– Да, – сказал Даниель.

– И обеих своих дочерей отдаете в коллеж?

Если Даниель не расслышал этих тонких намеков, то от уха его отца они не ускользнули. Он оставался спокойным, хотя и насторожился.

Даниель взял Розлин за руку и улыбнулся, открыто и без малейшего лукавства:

– Oui. Извини, мама, я знаю, ты надеялась, что мы вернемся в Монреаль, но теперь Париж стал нашим домом.

Арман легонько прикоснулся к руке Рейн-Мари.

Это была правда. Они всегда надеялись, даже ожидали, что Даниель, Розлин и дети в один прекрасный день вернутся в Квебек. Но теперь это казалось невозможным. Париж забрал у них сына и внуков. А теперь он забирал у них и Анни с ее растущим семейством.

Город в этом не был виноват. Он ничего не мог с собой поделать и светился, как всегда.

Но в этот миг Рейн-Мари ненавидела Париж. И любовь Армана к этому городу тоже пошатнулась.

– Хрень собачья, – сказала Анни, когда Жан Ги сжал ее руку.

Комиссар Фонтен наблюдала за ними. Но как она ни старалась, ей не удалось увидеть семью, раздираемую ненавистью и обидами. Во всяком случае, их реакция на сообщение Даниеля была вызвана только любовью.

Они хотели быть ближе к своим родным, а не дальше от них.

Выслушав их воспоминания о том, что случилось предыдущим вечером, комиссар Фонтен вновь обратилась к Даниелю.

За несколько минут, проведенных ею здесь, она поняла, что сын похож на отца только внешне.

Оба они, père et fils[60], казались добрыми людьми. В них не чувствовалось никакой угрозы. Но если у старшего Гамаша это принимало форму уверенности и властности, то у младшего это обретало форму обаяния. Обаяние, при всей его привлекательности, могло быть поверхностным. Часто и было таковым. Нечто вроде добродушной обертки, в которой скрывается что? Неуверенность? Чувство незащищенности?

– Перед тем как месье Горовица сбила машина, он провел десять дней в Париже. Вы с ним встречались в это время?

– Нет, – удивленно ответил Даниель. – Впервые вчера вечером. Я решил, что он только-только прилетел.

– Кто-нибудь из вас получал от него в этот период какие-либо сообщения? – спросила Фонтен.

Все отрицательно покачали головой.

Жан Ги Бовуар поднялся и подошел к окну.

– Я вас утомляю, месье Бовуар? – спросила Фонтен.

– Non, désolé. Я хотел убедиться, что вижу детей с их няней в парке.

Он вернулся на свое место рядом с Анни и, сунув руку в карман, принялся играть склеившимися монетками. Он хотел показать их Оноре. Но забыл про них.

– Месье Горовиц собирался на следующей неделе присутствовать на заседании совета директоров, – сказала Фонтен. – Нас интересует, есть ли какая-либо связь между этим фактом и нападением на него.

– Какого совета директоров? – спросил Даниель.

– ГХС Инжиниринг. – Она повернулась к Бовуару. – Кажется, это месье Горовиц устроил вас на работу в ГХС.

– Верно, – подтвердил Бовуар.

– Правда? – сказал Даниель. Он казался озадаченным и на удивление довольным.

– Вы просили его об этом? – спросила Фонтен у Бовуара.

– Это он оказал мне услугу, – сказал Гамаш. – Я просил его найти для Жана Ги место в частном бизнесе.

– В частном бизнесе или в ГХС?

– Ни о какой конкретной компании речь не шла.

– Значит, насколько вам известно, месье Горовиц не подсаживал вас туда, – она снова обращалась к Бовуару, – чтобы получать нужную ему информацию? Даже инсайдерскую информацию.

– Чтобы шпионить? – переспросил Жан Ги. – Нет. Ни о чем подобном он не просил. И я бы никогда не стал делиться инсайдерской информацией. А если бы я обнаружил какие-то проблемы, то обратился бы к своему непосредственному начальству.

– И кто ваше начальство?

– Кароль Госсет.

– Но вы не обнаружили ничего подозрительного?

– Не обнаружил.

– Даже в люксембургском проекте?

– Откуда вы знаете про этот проект? – спросил Бовуар.

– Месье Гамаш сообщил префекту о ваших вопросах.

Бовуар стрельнул глазами в Гамаша.

– Это было странно, – признал он. – Но, судя по тому, что я видел, там все в порядке.

– А если нет, вы бы обязательно узнали? – спросила Фонтен.

Это был хороший вопрос.

– Нет.

– И вы понятия не имеете, почему месье Горовиц собирался пойти на совет директоров в понедельник?

– Позвольте, я встряну? – сказал Даниель. – Нам вообще известно, состоит ли Стивен в совете директоров?

– Он не состоит, – ответила Фонтен.

– Тогда он мог собираться сколько угодно, но его бы туда не впустили. Это частная компания. На заседание совета директоров допускаются только члены совета директоров. Там обсуждаются конфиденциальные вопросы. Посторонних туда и близко не подпускают.

– Месье Горовиц знал об этом?

– Безусловно знал.

– Может, он был инвестором компании? – спросила Анни.

– Нет, – ответил Арман. – Я спрашивал у миссис Макгилликадди. У Стивена не было никаких акций ГХС. Как говорит Даниель, они – частная компания и на бирже не торгуются.

– Тогда в чем был его интерес? – спросил Даниель.

Гамаш посмотрел на Фонтен, ожидая ответа. По-видимому, Клод Дюссо подробно проинформировал ее об их разговоре и подозрениях. Гамаша очень интересовало, как много готова сказать комиссар Фонтен.

Пока он смотрел на нее, она изучала его.

Этот человек смущал ее.

И комиссару Фонтен это не нравилось.

Ей не нравилась непринужденность Гамаша и его естественная властность. Не нравился его акцент. И уж точно не нравилось ей, что он не замечает того факта, что он ей не ровня – ни социально, ни культурно, ни интеллектуально, ни профессионально. Не может такого быть. Не может канадец быть ей ровней. Тем более квебекец.

Ей не нравились его отношения, его близкая дружба с префектом.

Ей не нравилось, что, когда в течение последних двадцати четырех часов случалось что-то нехорошее, Арман Гамаш всегда оказывался поблизости.

И конечно, ей не нравилось то, что он был ей симпатичен. Что ее инстинкт подсказывал ей доверять этому человеку. Префект предупреждал ее об этом.

– Мы понятия не имеем, почему он хотел присутствовать на заседании совета, – признала Фонтен. – Но вы все знаете месье Горовица. Что, по-вашему, более вероятно? Хотел ли он просто прийти и поздравить их с успехом или же раскрыть какие-то правонарушения? Что больше в его характере?

Судя по их лицам, они знали ответ на этот вопрос.

– Мы так и подумали. Но теперь он не может туда пойти. Один из вопросов, который мы задаем, расследуя убийство: кому выгодно? Ведь так?

Фонтен посмотрела на Гамаша, и тот кивнул.

– Кому выгодна смерть месье Горовица? – продолжила она. – Мне кажется очевидным, что она выгодна компании ГХС Инжиниринг.

– Но что у него могло быть на них? – спросила Анни.

– Мы этого не знаем, и в данный момент детали не имеют значения. Имеет значение мотив. И похоже, у ГХС был серьезный мотив. Заткнуть ему рот.

– Это всего лишь догадки, – сказал Бовуар. – Слушайте, может, вы и правы и за этим стоит ГХС. Но есть немало людей, желающих Стивену смерти. Он нажил себе кучу врагов.

– Это верно, – согласилась Фонтен. – Но есть лишь одна компания, которую он собирался посетить, перед тем как произошло покушение на его жизнь. Вы, конечно, знаете, что в квартире месье Горовица сегодня утром найден труп. Человека звали Александр Френсис Плесснер.

Она обращалась непосредственно и прямо к Анни и Даниелю. Внимательно наблюдала за ними.

– Это имя вам что-нибудь говорит?

Брат и сестра переглянулись, потом уставились на следователя, качая головой.

– Нет, – ответила Анни. – А что, должно говорить?

Арман нахмурил брови, наблюдая за тем, как следователь изучает его детей.

Фонтен сосредоточилась на Анни:

– Вы уверены?

На лице Анни появилось удивленное выражение.

– Александр Плесснер? Никогда не слышала этого имени.

Фонтен продолжала поедать ее глазами.

– Что это за история? – спросил Гамаш у Фонтен. – Вам что-то стало известно?

Она повернулась к нему.

Ей удалось нащупать ахиллесову пяту старшего инспектора. Это была его семья. Фонтен это знала. И он знал.

– Нам известно, что фирма вашей дочери представляет его бизнес-интересы в Париже. Он помогал вам в получении этого места?

– Я никогда о нем не слышала, – повторила Анни. – Ни в личном плане, ни в профессиональном. Но я помогу вам найти информацию о нем в рамках законной процедуры.

«Умница», – подумал Арман.

– В этом нет необходимости. Merci. – Фонтен перешла к Даниелю. – А вы, месье? Вы его знаете?

Даниель нахмурился, соображая, потом отрицательно покачал головой:

– К сожалению, нет. Он был другом Стивена?

– Александр Плесснер был инвестором. В основном по венчурным капиталам.

Арману понадобилась немалая сила воли, чтобы не посмотреть на Даниеля.

– А-а, так он, наверное, инвестировал в какую-нибудь дочку ГХС, – сказал Даниель. – Может быть, в какой-то из их рискованных проектов.

И теперь отец открыто взглянул на Даниеля.

До прихода следователей у него оставалось немного времени, чтобы предупредить всех не выдавать по собственному почину никакую информацию, даже если она кажется совсем уж банальной. Отвечать на вопросы комиссара честно, но не уходя в сторону.

Любая информация может быть истолкована так, что потом не отмоешься.

– Очень полезные сведения, – сказала Фонтен. – Вы, случайно, не знаете этих дочек?

– На бирже они не играют, – ответил Даниель, игнорируя покашливание отца, – так что точную информацию получить затруднительно. В этом и состоит большое преимущество частной компании. В приватности.

– Возможно, вы имеете в виду келейность, – сказала Фонтен, улыбаясь ему заговорщицкой улыбкой.

Даниель улыбнулся в ответ. Ему явно нравилось высказывать свое экспертное мнение.

Гамаш знал этот следовательский прием. Воззвать к эго подозреваемого. И слушать, как он сливает информацию.

– Вероятно, ваша формулировка точнее, – согласился Даниель.

Он открыл рот, собираясь сказать что-то еще, но в разговор вмешался его отец.

– Регуляторы должны знать, чем занимается компания, ведь так, комиссар? – спросил он, давая понять, кто должен ответить на этот вопрос.

– Вы будете удивлены, – сказала Фонтен.

– Чему? – спросила Рейн-Мари.

– Тому, насколько мало они регулируют, – сказал Даниель, возвращаясь в разговор. – Тому, как мало они на самом деле знают о корпорациях.

– Расскажите мне подробнее, – сказала Фонтен, наклоняясь к нему.

– Ну, французское правительство проверяет соблюдение действующих правил, – сказал Даниель. – Но если большая компания вроде ГХС не торопится давать ответ, то бюрократы просто переходят к другой компании. Поменьше. Попроще. Чтобы показать, что они работают.

– То есть вы хотите сказать, месье, что, судя по вашему опыту, эти корпорации специально ничего не скрывают?

– От конкурентов – скрывают. Но от регуляторов – нет. Из собственного опыта знаю, что они пытаются быть как можно прозрачнее. Проблема в том, что компаний слишком много, а сторожей слишком мало.

Фонтен посмотрела на Гамаша, который слушал с каменным лицом, никак не реагируя на слова сына.

Но что было у него на уме?

Может быть, то же самое, что и у нее. Ответ Даниеля Гамаша в лучшем случае был наивным. В худшем – намеренно вводящим в заблуждение.

И если его отец предпочитал первое, то комиссар Ирена Фонтен категорически выбирала второе.

– Давайте дальше… – начала Фонтен.

– Минутку, – проговорил Гамаш. – У меня маленький вопрос к Даниелю.

Он действовал вопреки тому, что сам же посоветовал семье, но у него не оставалось выбора.

– Oui?

– Здесь, во Франции, существует ряд агентств, которые ведут наблюдение за деятельностью корпораций, правильно?

– Да. Есть, например, АМФ.

– Но они главным образом наблюдают за работой финансовых институтов, например банков, – сказал его отец. – Правительство не контролирует частные многонациональные компании вроде ГХС.

– Верно. Но есть правительственные агентства, которые следят за тем, чтобы соблюдались французские коммерческие правила.

Даниель слегка покраснел. Он чувствовал себя не слишком комфортно, когда допрос ему учинял отец.

Но комиссар Фонтен точно понимала, что делает Гамаш.

Это был не допрос. Это была операция спасения.

Гамаш видел, в какой опасности находится его сын. Он давал Даниелю еще один шанс объясниться. Чтобы не выглядело так, будто он прикрывает компании с неэтичным поведением.

Чтобы он признал, что зачастую имеют место пособничество и сговор, подкуп и запугивание. Что иногда наблюдатели смотрят в другую сторону, давая возможность корпорациям выйти сухими из воды после убийства.

– Ты здесь уже немало прожил, Даниель. Что ты думаешь? – спросил у него отец. – Может ли частная компания намеренно утаивать свою деятельность от регулятора.

«Он выводит его на правильный ответ», – подумала Фонтен. И вдруг вопреки себе обнаружила, что хочет, чтобы Даниель с честью вышел из этого разговора.

– Да.

Даниель недовольно смотрел на отца. Не понимая, от чего тот спас его минуту назад.

Но Гамаш еще не закончил.

– Каким образом? – спросил он.

– Когда на кону миллиарды евро, прибегают к подкупу и шантажу, – резко ответил Даниель. – Используют откаты. Покупают политиков. А вот вариант еще проще: бюрократ просто закрывает глаза на какие-то проблемы в надежде получить вознаграждение от корпорации.

– Порок в системе, – сказал его отец, кивая. – Блюстителям закона платят гораздо меньше, чем зарабатывают преступники. Это вводит людей в искушение.

– Но большинство компаний работает честно, – возразил Даниель. – По крайней мере, я исхожу из своего опыта. В отличие от тебя, я не всегда хочу видеть в людях только худшие стороны.

Выстрел был точный. Попал прямо в яблочко.

Несмотря на годы тренировки, Арман так и не выработал защиты от уколов сына.

И Ирена Фонтен сделала себе заметку на память. Может быть, это дружная, крепкая семья, но она только что нащупала слабое звено. Трещину, через которую проникала неприязнь.

Интересно, что мог сделать отец сыну, чтобы такая неприязнь возникла?

– Bon, давайте вернемся к месье Горовицу. Мадам Макгилликадди предоставила мне массу информации о его… как бы это назвать?.. империи.

Все семейство, как один человек, улыбнулось.

Стивену это понравилось бы. Его назначение императором.

– Но, – продолжила Фонтен, – она отказалась дать мне коды к его компьютеру и телефону. Префект говорит, что вы добудете их для нас. Вы уже сделали это?

– Нет пока. Не было времени ей перезвонить.

– Понятно.

Фонтен, конечно, подумала, что если у нее нашлось время поговорить с миссис Макгилликадди, то мог найти и он. И она была права.

Она не знала, что он провел это время со Стивеном. Но теперь Арман понял, что должен сосредоточиться на следствии.

Своему крестному он ничем не мог помочь. Стивен находился в других руках. Хороших руках. А Арман мог помочь в поисках того, кто сделал это с ним. И с Александром Плесснером.

– Она назвала мне имя и номер личного юриста месье Горовица в Монреале, – сказала Фонтен. – Я вскоре ему позвоню, но вы можете сэкономить мне немного времени.

– Как? – спросила Розлин, подаваясь вперед.

– Кому выгодно? – еще раз сказала Фонтен, оглядывая комнату.

– Разве мы не об этом сейчас говорили? – удивилась Розлин. – Выгодно этой компании, если у него было что-то на них.

– Мадам Фонтен имеет в виду завещание, верно? – догадалась Анни. – Кто получит деньги Стивена, если он умрет.

– Да. Он миллиардер, владеет капиталом, недвижимостью, внушительной коллекцией живописи и редких первоизданий. И никаких очевидных наследников. Кроме вас. Только не надо мне говорить, что вы не думали об этом. Вы – его семья. Кому еще он может оставить свое состояние? Старший инспектор?

– Стивен никогда не говорил об этом, – сказал Арман. – А я никогда не спрашивал.

– И я тоже, – подхватил Даниель. – Если бы я задал себе такой вопрос…

«Молчи, молчи, – подумал его отец. – Ради бога, молчи». Но было слишком поздно.

– …то я бы ответил, что он намеревался использовать свое богатство для создания благотворительного фонда, – сказал Даниель. – Он не собирался оставлять это нам. Нам оно не нужно.

– Похоже, вы все же задумывались об этом, – сказала Фонтен.

«И вот тебе пожалуйста», – с огорчением подумал Гамаш.

– И что, вам не нужны деньги? – продолжала она. – Хотя бы на то, чтобы купить квартиру, которая наверняка стоит несколько миллионов евро? И чтобы отдать ваших детей в частную школу?

– Меня повысили на работе, – сказал Даниель, медленно краснея.

– Не можете же вы всерьез думать… – начала Рейн-Мари, но остановилась, не в силах произнести это вслух.

Зато у Бовуара сил хватило.

– Вы думаете, что кто-то из нас пытался убить Стивена? Ради денег?

– Не стоит изображать такое потрясение, – сказала Фонтен. – На моем месте вы бы задавали те же вопросы. Не в первый раз алчность становится мотивом убийства. Какими бы замечательными вы ни были, вы все же остаетесь людьми.

Но более всего ее интересовала реакция Гамаша.

Однако он не взорвался, как она надеялась, когда преднамеренно обвиняла его семью, атаковала его семью, – напротив, он стал еще спокойнее.

Если бы Клод Дюссо присутствовал при этом, он заметил бы предупреждающие сигналы.

Но Ирена Фонтен ничего не заметила.

– Это правомерный вопрос, – сказал Гамаш. – Но давайте расставим точки над i. Никто в этой семье никогда не наносил вреда другому человеку ради собственной выгоды.

Тон его голоса оставался вежливым, но сила его личности была почти подавляющей. Возмущение становилось гораздо сильнее из-за того, что его сдерживали. Фонтен подумала, что это все равно что наблюдать за тем, как центурион пытается сдерживать фыркающих и бьющих копытами боевых коней, готовых к сражению, но осаживаемых назад. Как он с бесконечным терпением выжидает момента, когда их можно будет выпустить в поле.

– Вы говорите, «ради собственной выгоды». Значит ли это, что есть другие причины, по которым они могут убить? – продолжала провоцировать его Фонтен.

Все остальные, казалось, слились с мебелью. А они остались вдвоем. Вынужденные довести дуэль до конца. Старший полицейский офицер из Квебека, с его странным акцентом. И она. Второй полицейский чин во всем этом долбаном Париже.

Если бы они состояли в одной структуре, то по рангу Фонтен была бы старше его. Она пыталась найти в этом утешение и уверенность, хотя и ощущала шаткость своей позиции. Теперь она сомневалась, стоило ли ей вообще переходить эту черту.

Но она должна была знать. Должна была надавить на него. Префект дал ей поручение сделать все возможное, но выяснить, что известно этому человеку. И лучший способ состоял в том, чтобы наносить удары по больному месту.

– Нет, – сказал Гамаш. – Никто из присутствующих здесь никогда бы не поднял руку на Стивена. По крайней мере, – он впился в нее взглядом, – никто из членов моей семьи.

Неужели он только что намекнул, что она может быть каким-то образом замешана? А если она, то, значит, и префектура?

Может быть, даже сам префект?

Гамаш нанес ответный удар, удар немалой силы.

Теперь Ирена Фонтен понимала, почему месье Дюссо призывал ее быть поосторожнее с этим человеком.

– Вам известно содержание его завещания? – спросила она, пытаясь подражать его тону.

– Я – один из душеприказчиков. Другие душеприказчики – миссис Макгилликадди и личный юрист Стивена. Но самого завещания я не видел.

– И он никогда не упоминал ни о каких дарениях вам или вашей семье?

– Нет.

– Хотя было бы вполне разумно, – сказала Фонтен, с большим трудом выдерживая его взгляд, – предполагать, что вы получите что-то. И может быть, даже весьма существенное.

– Безусловно, есть вероятность, что Стивен оставит свои миллиарды нам. И вполне в рамках человеческой природы предполагать, что это будут за деньги. – Он улыбнулся. – Разве у вас в голове не возникали бы такие мысли?

– А у вас?

– У меня? – Улыбка сошла с его лица, выражение стало почти задумчивым. – Нет. Мне никогда ничего не нужно было от Стивена, кроме его общества.

Ее губы искривились в усмешке. Но Гамаш продолжал неотступно смотреть на нее. И в этом взгляде присутствовала известная доля сочувствия.

Он словно приглашал ее понять, что значит любить настолько бескорыстно, чтобы не искать ничего, кроме общества другого человека.

Фонтен помнила его слова, сказанные в квартире Горовица.

Гибель родителей. Крестный. Девятилетний мальчик.

И на минуту ей стало ясно, кем, вероятно, был этот своенравный финансист для мальчика. И для мужчины.

Она поймала себя на том, что верит ему. Но это вовсе не означало, что его дочь-адвокат и сын-банкир с дорогой новой квартирой не мечтают о немыслимом богатстве. И может быть, даже вышли за рамки мечты.

Гамаш наклонился вперед:

– Никто из этой семьи не имеет никакого отношения к нападениям. Подумайте вот о чем. Даже если, даже если, – он сделал акцент на «если», – у нас был мотив убить Стивена, то зачем убивать месье Плесснера?

– Приняли его за другого, – сказала Фонтен, пока не готовая раскрыть свою версию. – Никто из вас не знал, что месье Горовиц остановился в «Георге Пятом», а не в своей квартире.

– Да бога ради… – начала было Рейн-Мари, но замолчала, услышав смех мужа.

– Прошу прощения, – сказал Гамаш, откидываясь на спинку дивана. – Но неужели вы и в самом деле хотите сказать, что кто-то из нас отправился в квартиру Стивена, принял месье Плесснера за человека, которого мы все знали всю жизнь, и убил его выстрелами в позвоночник и голову?

У него была причина выразиться так конкретно. Он не сказал «в спину», сказал «в позвоночник». И увидел, что его логика принесла плоды. Вот только…

Комиссар Фонтен слегка повернулась. Ее взгляд устремился на Жана Ги Бовуара.

– О, да бросьте вы, – сказал Бовуар, явно уловив ход ее мыслей. – Я? Вы думаете, это сделал я? Ерунда.

– Судя по вашим словам, убийство было совершено по спецназовским лекалам, – сказала Фонтен, снова обращаясь к Гамашу. – Насколько я понимаю, месье, вы входили в канадское подразделение специальных операций. Во Вторую объединенную оперативную группу.

– Я похож на спецназовца? – спросил Гамаш, раскинув руки.

Фонтен вынуждена была признать, что он больше походит на профессора истории в Сорбонне. Если только не смотреть в его глаза.

Во главе элитных подразделений стояли такие люди, как он. Они думали так же четко, как и действовали. Они думали, прежде чем действовать. И при необходимости могли быть жестокими.

– Сегодня? – сказала она. – Наверное, нет. Но лет сто назад…

Гамаш рассмеялся и покачал головой.

– Вы это отрицаете? – спросила она. – Но разве спецназовцы не дают клятву хранить тайну после ухода со службы? И говорить, если на них надавят, что их выгнали или что они были простыми инструкторами?

– Вот как? Если я это признаю, то я настоящий спецназовец. Если буду отрицать, то тоже спецназовец? Вы бы сделали хорошую карьеру в инквизиции, комиссар. – Улыбка исчезла с его лица. – Послушайте, это немного нелепо, но я действительно был инструктором Второй объединенной группы. Не членом.

– В самом деле? Это ваше официальное заявление?

– Это правда.

– Понятно. Это означает, что вы, вероятно, обучали ваших курсантов тактике спецназа. Почему бы и нет? Ваши люди часто приходят первыми.

– Тогда, комиссар, вы должны знать, что любой знакомый с этой тактикой обучен точно определять, что он убивает того, кого нужно. А не случайного прохожего.

– Бывают ошибки.

– Да. Когда ситуация выходит из-под контроля. Но у нас не тот случай. Все было под контролем. Один невооруженный пожилой человек в частной квартире. Ошибок тут быть не могло. Тот, кто убил Александра Плесснера, почти стопроцентно знал, что он убивает Александра Плесснера.

Эти слова прозвучали. Откровенное заявление, настолько основательное, что Фонтен не могла придумать никакого возражения.

– Что вам удалось узнать про убитого? – спросил Бовуар, надеясь перевести огонь на себя.

Фонтен оторвала взгляд от Гамаша и посмотрела на Бовуара:

– Мы нашли одну из коллег месье Плесснера в Торонто. Она, конечно, была потрясена. Известие о его смерти пока не предано гласности, и я попросила местных следователей осмотреть его офис и дом. Насколько нам известно, месье Плесснер имел диплом инженера-механика и, видимо, использовал свои знания для правильного инвестирования преимущественно в малые, внешне ничем не примечательные изобретения или инновации, от которых отказывались другие, но которые в конечном счете принесли ему целое состояние.

– Многие подобные вложения заканчиваются ничем, – заметила Розлин.

– Да, но если случится хотя бы одно попадание, инвестор заработает кучу денег, – сказал Даниель.

Рейн-Мари услышала вздох мужа и долгий выдох раздражения на сына, который не умеет держать язык за зубами.

– Верно, я забыла, что вы тоже занимаетесь венчурными капиталами, – сказала Фонтен, на самом деле ничего не забывшая.

Если где-то была поставлена ловушка, то Даниель непременно в нее попадался. Если ловушки не было, Даниель сам ее создавал. И попадался в нее.

– И все же вы не знаете месье Плесснера? – с любезным видом спросила Фонтен.

– Никогда о нем не слышал. Если у него офис в Торонто, то откуда бы я про него узнал? Есть множество людей, которые думают, что могут найти следующий «Эппл» или «Фейсбук». И некоторые находят. И тогда их жизнь меняется.

А иногда теряют, подумал Гамаш, глядя на сына.

Глава восемнадцатая

Когда разговор закончился, некоторые члены семьи перешли через улицу в парк, к детям с их няней. Но Гамаш и Бовуар остались.

Жан Ги сгорал от нетерпения рассказать Гамашу, что произошло у него на работе, и посмотреть, что записалось на телефон. Но Фонтен и ее заместитель тоже не спешили покидать квартиру.

– Вы принесли коробку, комиссар? – спросил Гамаш, оглядывая прихожую.

– Коробку, месье?

– Месье Дюссо сказал, что попросит вас привезти коробку с вещами Стивена, чтобы мы могли просмотреть их еще раз.

– Вы ищете что-то конкретное?

– Мм, да. Я бы хотел изучить годовой отчет ГХС.

– Префект действительно просил об этом, но я к тому времени уже уехала. Может быть, завтра.

– Merci, – сказал Гамаш, сомневаясь, что увидит эту коробку на следующий день или вообще когда-нибудь.

Он направился к двери, собираясь выпустить следователей, но Фонтен не шелохнулась.

– Я бы хотела поговорить с вами тет-а-тет, месье. – Она посмотрела на Бовуара.

– Да? Вы можете говорить в присутствии Жана Ги. Я вас слушаю.

Было понятно, что у нее что-то есть. Что-то даже более чувствительное, чем обвинение его детей в убийстве.

Они стояли в прихожей, и Фонтен показала на столовую. Когда они уселись там, она спросила:

– Вы знаете историю мистера Горовица?

Арман открыл рот, собираясь ответить, но передумал. Наконец он сказал:

– Полагаю, что да, а что знаете вы?

– Он по рождению немец.

– Да.

– И во время войны сражался во французском Сопротивлении, – продолжила Фонтен. – Члены его семьи были арестованы за укрывательство евреев и расстреляны. Месье Горовиц сумел бежать.

– Oui. Его семья достаточно долго задерживала гестапо, что позволило ему увести еврейскую семью через потайную дверь, выходящую в задний сад.

Для Жана Ги это было новостью, воспринятой с удивлением. О Сопротивлении он знал, но об этом – нет.

– Да, такова история, – сказала Фонтен.

Гамаш шевельнулся на своем месте, но промолчал. Он начинал догадываться, что последует за этим.

– Как вы понимаете, месье, у нас есть доступ к материалам, закрытым для публики. Эти материалы по самым разным причинам были засекречены после войны.

– Продолжайте.

Арман напрягся, как боксер, готовящийся к удару.

– Материалы, найденные в наших архивах, рассказывают другую историю, – сказала Фонтен. – Его семья действительно погибла во время войны. Его мать, брат и сестра – в Дрездене. Его отец и дядя выжили во время войны, но их расстреляли русские.

– За что?

– Они были высокими чинами гестапо, виновными, по словам русских, в отправке в лагеря тысяч заключенных.

Арман сидел совершенно неподвижно. Онемевший от изумления. Почти слепой и глухой. Все его органы чувств перестали действовать. Он не дышал. Не моргал. Услышанное было гораздо хуже того, что он ожидал или воображал. К чему он приготовился.

Ложь была настолько чудовищной, что он потерял контроль над собой.

А потом перед его мысленным взором возник образ его бабушки Зоры. Она смотрела на Стивена так, словно сам дьявол вошел в дом.

Знала ли она что-то? Чувствовала ли что-то?

Но нет. Это было невозможно. Просто невозможно.

Вздрогнув, как человек, внезапно очнувшийся ото сна, Арман вернулся в мирную столовую в квартире его сына в Париже. Через тюлевые занавески в комнату проникал рассеянный свет, придавая ей какой-то неземной вид.

– Это неправда, – наконец выдавил из себя Арман.

– Могу показать вам документы.

Он кивнул. Зная, что должен их увидеть, но не желая этого. Ему хотелось вернуться на час назад, когда все было только ужасным, а не чудовищным.

– Даже если это правда, то, что вы сказали о его отце и дяде, это не означает, что Стивен в чем-то участвовал. Он бежал во Францию. Сражался в Сопротивлении.

– Так ли? – спросила Фонтен. – Вы уверены? Если он солгал о своей семье, может, и об этом солгал.

– То, что он нам рассказывал, правда. – Логика отказывала Гамашу. Боевые кони рвались в поле. – Ему девяносто три года, он борется со смертью на больничной койке после покушения на него, а вы здесь… вы… нападаете на него с другой стороны? С этими дикими обвинениями, которые невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть? Да господи боже мой!

Бившие копытами кони вырвались на свободу.

Жан Ги дернулся. Он редко слышал, чтобы Арман Гамаш кричал. И никогда, ни разу не слышал, чтобы он бранился.

А теперь шефа чуть ли не трясло от ярости.

Ирена Фонтен улыбнулась. Она попала в больное место, как и предсказывал Дюссо. И не просто попала, а задела нерв.

Когда она обвиняла в убийстве его детей, Гамаш оставался спокойным, сдержанным. Но обвинения в адрес Горовица выбили его из колеи. Почему?

Потому что он боится, что это может оказаться правдой.

– Мне известно, – сказала она, – что у союзников были сомнения. У руководителей Сопротивления тоже были сомнения.

– Недостаточные для того, чтобы возбудить уголовное дело.

– Вряд ли это можно назвать мерой невиновности.

Фонтен открыла тонкую папку и достала оттуда зернистую черно-белую фотографию.

На ней были запечатлены немецкие офицеры, смеющиеся, поднимающие бокалы. Среди них – тонкогубый хмурый человек, похожий на несостоявшегося бухгалтера. Генрих Гиммлер. Глава гестапо и отец холокоста.

Перед ними стояла еда и выпивка. Празднование в разгаре.

А позади Гиммлера, положив тонкую руку на плечо нацистского лидера, стоял молодой человек со знакомой улыбкой и смотрел прямо в камеру.

У Армана закружилась голова, тошнота подступила к горлу. Эту самую руку он сжимал ребенком. Сжимал ее сегодня утром в больнице.

Стивен. Невероятно молодой. Счастливый. Участвующий в развлечении. Участвующий в шутке.

Арман узнал фреску за его спиной.

Фотография была сделана в отеле «Лютеция», после того как в нем разместился парижский штаб абвера – нацистского контрразведывательного органа.

За этим самым столом Гамаш сидел вместе со Стивеном. Ел мороженое ребенком, потягивал виски взрослым. Может быть, те же самые напитки, из тех же бокалов, на том же стуле, что и это существо.

– После войны Горовиц, отвечая на вопросы, заявлял, что устроился работать в «Лютецию», чтобы шпионить за немцами и передавать информацию своим товарищам в Сопротивлении, – сказала Фонтен.

– Это имеет смысл, – сказал Арман, пытаясь восстановить равновесие.

На фотографии Стивен был в форме, но не абверовской и вообще не немецкой. Это была накрахмаленная форма официанта «Лютеции».

– Как вам должно быть известно, месье, именно это говорили все коллаборанты.

– И именно это делали участники Сопротивления. Как иначе добывать информацию, если только не устроиться прислуживать нацистам? А Стивен, будучи немцем, был в идеальном положении с точки зрения получения информации. Он говорил правду. Человек, которого я знаю, не стал бы делать то, о чем вы говорите.

– Помогать нацистам? Он был одним из них.

– Он был немцем. Это громадная разница.

– Согласна. Я хотела сказать, что он вырос в доме, где поддерживали нацистскую партию. Его родственники были членами этой партии. Старшими офицерами. Они арестовывали мужчин, женщин, детей и отправляли их в концлагеря. В лагеря смерти, которые создал, – она ткнула пальцем в изображение Гиммлера, – этот человек.

– И поэтому Стивен бежал во Францию и сражался с нацистами, – сказал Арман, снова возвышая голос, перед тем как перейти почти на шепот. – Потому что он не мог это поддерживать.

Даже ему самому показалось, что он говорит как расстроенный ребенок, который настаивает на чем-то, что не может быть правдой.

– Возможно, вы правы, – признала Фонтен. – По месье Горовицу провели расследование. Союзники решили, что с его идеальным немецким и французским и поверхностным английским он будет полезнее им на свободе, чем в тюрьме. Им нужно было наказать куда более серьезных преступников. После того как ваш отец помог ему перебраться в Канаду, его дело закрыли и похоронили.

Она сделала паузу, почти ненавидя свой следующий шаг. Почти.

– Ваш отец отказался от военной службы по идейным соображениям, верно? Он отказался сражаться?

– Pardon? Мой отец? Он-то какое имеет к этому отношение?

– Ответьте, пожалуйста, на вопрос.

Гамаш пристально посмотрел на нее и взял себя в руки, прежде чем ответить.

– Он не верил в убийство людей на войне, такой далекой от дома. Но он пошел добровольцем в медицинское отделение Красного Креста.

Знает ли она, что это такое? Невооруженные, нередко под плотным огнем, медики вытаскивали раненых солдат с поля боя и доставляли в безопасное место.

Уровень потерь среди медиков был самым высоким из всех родов войск, за исключением десантников. Спецназовцев.

– Позже мой отец изменил свое отношение к этой войне. То, что он увидел в концентрационных лагерях, оставило неизгладимый след в его душе. После войны он много времени отдавал тому, чтобы загладить свою вину.

– И потому привез эту женщину – Зору – в Квебек и в вашу семью.

– Oui. И помогал Стивену, и много чего еще. Он не стал бы делать это, если бы у него имелись хоть малейшие подозрения относительно Стивена. Я слышал, как он говорил об этом с моей матерью. Я четко помню.

– Вы были ребенком, месье. Восьми или девяти лет? Дети понимают не все, а часто понимают неправильно.

– Чего не понимают? Того, что мой крестный сотрудничал с нацистами, а мой отец помог ему уйти от правосудия? Вы думаете, я неправильно понял? Вы думаете, он это делал?

– Я не знала вашего отца. – Фонтен выдержала его пронзительный взгляд. – И вы тоже.

Жан Ги заметил, как руки Гамаша под столом, где никто другой не мог этого видеть, сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

Но Гамаш сдержал свою ярость. Сдержал свой язык. Сдержал своих коней. Пока.

– Зачем поднимать этот вопрос сейчас? Какое это имеет отношение к нападению на Стивена и убийству Александра Плесснера?

– Это говорит о характере Горовица. Возможно, вы не хотите этого видеть, и я вас ничуть не виню, но ваш крестный был именно таким. Всю свою жизнь Стивен Горовиц предавал друзей в обмен на свободу. Он предает коллег в обмен на богатство. Вот как он выжил. Вот как он попал в Канаду. Вот как он сделал свои миллиарды.

– Он заработал свое состояние умом и трудом, – возразил Арман. – А еще тем, что, в отличие от других, вел бизнес с соблюдением деловой этики, был более цельным, более мужественным.

– Он хотел, чтобы вы в это верили, но на самом деле Стивен Горовиц думал только о себе. Почему у него столько врагов? Он сидел на советах директоров, собирал конфиденциальную информацию, а потом использовал ее против тех людей, рядом с которыми сидел. Он ходил к ним на свадьбы, на крещения, на бар-мицвы, а потом ломал им жизнь. Предавал их доверие, как предал и своих товарищей по Сопротивлению. Он предатель. Такова его природа.

– Нет. – Гамаш подался вперед.

– Единственное, что изменилось после войны, – его местонахождение, – продолжала Фонтен, тоже наклоняясь вперед. – Горовица всегда интересовало и до сих пор интересует одно: он сам. Змея меняет кожу, но больше в ней ничего не меняется. Она остается тем же, чем была.

– Стивен Горовиц сражался с нацистами в юности. А в бизнесе он всегда боролся с коррупцией, с нарушением закона. Он никогда никого не предавал. Они сами предавали себя, обманывая и обкрадывая инвесторов, многие из которых делали совсем маленькие вложения, сэкономленные гроши, рискуя их потерять. Он был и остается безжалостным. Да. Но он на стороне ангелов.

Бовуар не поверил своим ушам: неужели Гамаш только что использовал ангелов в качестве аргумента? Но старший инспектор ничуть не казался смущенным. И комиссар Фонтен, как ни странно, не рассмеялась.

А то, что она сказала, и вовсе удивило Жана Ги.

– На стороне ангелов? Вы так уверены? А что, если ад пуст и все дьяволы… – Фонтен ткнула указательным пальцем в зернистую фотографию, на этот раз уперев его в лицо Стивена, – здесь?

Гамаш медленно, почти небрежно откинулся назад, продолжая глядеть на нее в упор. Когда он заговорил, голос его звучал спокойно, рассудительно. Задумчиво.

– Дюссо рассказал вам о любимом присловье Стивена?

– Да.

– А он не добавил к этому, что называл Стивена ангелом-мстителем?

– Non.

– Но я думаю, он ошибался, а вы правы, – сказал Гамаш, к удивлению тех, кто его слышал. – Действия Стивена во время войны были прелюдией к тому, что он делал потом всю свою жизнь. Он преследовал дьяволов среди нас. Он не ангел-мститель. Он – изгоняющий дьяволов. Пожалуй, я присоединюсь к остальным в парке, если только вы не намерены предпринять атаку на кого-нибудь еще из членов моей семьи.

Он встал.

– Нет, пожалуй, на этом все, – сказала Фонтен.

Поднялись и все остальные. Гамаш коротко поклонился и вышел.

Бовуар дождался, когда закроется дверь, и повернулся к Фонтен:

– Оставьте мне досье. Я ему передам.

– У меня его нет с собой. Я взяла только фотографию. Но мы можем доставить его вам.

– Будьте добры. И кстати, чтобы вы знали: вы ошибаетесь. В том, что касается Стивена. Но вы совершили еще одну ошибку.

Они подошли к двери, и Бовуар остановился.

– Месье Гамаш может казаться вам старым. Сколько лет вы ему дали – сто? Больше ста?

– Это была шутка.

Бовуар кивнул и улыбнулся. Потом наклонился к ней:

– Просто хочу предупредить. Не советую вам связываться с Гамашем.

– О, неужели? И что же он может сделать?

– Не он. Вы будете иметь дело со мной.

Глава девятнадцатая

Арман стоял на ярком солнце в небольшом парке напротив дома Даниеля. Он знал, что ему нужно проверить почту, сделать несколько телефонных звонков.

Но ему так хотелось постоять еще немного. Посмотреть, как играют его внуки. Посмотреть на собственных детей, ставших родителями. Отвернуться от той жизни, какая была, и взглянуть на жизнь, какой она должна быть.

Он подошел к Даниелю, который раскачивал Зору на качелях, и сказал:

– Мы можем позже выпить по кружечке пива? Только мы вдвоем.

– Зачем?

– Затем, что мне нравится быть с тобой. Затем, что мне хочется наверстать пропущенное. Узнать побольше о твоей новой работе, твоем новом доме.

– Продолжить допрос?

Арман сумел сдержаться:

– Просто я хочу знать, как твои дела. Мы не часто с тобой говорим.

А на самом деле – никогда.

– Я сейчас немного занят, – ответил Даниель. – Может быть, завтра.

– Даниель…

– Встретимся попозже, па.

Он повернулся спиной к отцу и еще раз подтолкнул качели.

Стоявшая чуть поодаль Рейн-Мари наблюдала за ними и перехватила взгляд Гамаша.

– Все в порядке? – спросила Рейн-Мари, когда он подошел к ней. – Я почувствовала какое-то напряжение.

– Он злится из-за этого разговора. Из-за того, что я задавал ему вопросы.

– Он успокоится. Поймет, что ты делал это, чтобы помочь ему.

– Не думаю, что он успокоится. Я пытался поговорить с ним, но… – Он поднял руки.

В этом жесте она увидела всю боль и тщету последних двадцати пяти лет. Разочарование и печаль после тщетных попыток наладить отношения с ребенком, исчезнувшим в один день. Его дорогой мальчик ушел. Вместо него появился мрачный, недовольный ребенок.

И они не знали, в чем дело.

Рейн-Мари посмотрела на мужа и не в первый раз подумала о том, что вот перед ней стоит человек, который всю жизнь распутывал клубки жизней других людей, но никак не может распутать клубок своей, не понимая, что случилось с его собственным ребенком.

– Я пригласила Дюссо на ужин, – сказала она.

– Извини, что?

– Клод и Моника придут к нам сегодня на ужин.

Арман уставился на нее. Конечно, она не могла знать о неловкости разговора в префектуре всего час с чем-то назад. Но она знала, что одеколон, запах которого они чувствовали, стоя над телом в квартире Стивена, был тем самым одеколоном, которым пользовался Клод Дюссо. Что существуют подозрения в адрес префекта.

– Зачем?

– Мне кажется, я нашла этот одеколон, – сказала Рейн-Мари. – Тот самый запах. Но я хочу убедиться. Я подумала, если мы пригласим их…

– И просто спросим его? «Клод, это ты был в квартире Стивена вместе с нами? Это ты убил Александра Плесснера? Улыбнись!»

Она рассмеялась:

– Нет. Конечно нет. Но может получиться.

– С одеколоном?

– Клод не знает, что мы почуяли его в квартире, верно?

– Не знает.

– Тогда не будет вреда, если мы спросим.

– Вред будет. И очень большой, – сказал Арман, поворачиваясь к ней. – Рейн-Мари, прошу тебя. Обещай, что не будешь у него спрашивать. Пожалуйста. Сейчас опасное время. Может быть, он друг, ну а если нет, если он чувствует угрозу себе, если он загнан в угол…

– Значит, ты подозреваешь его.

– Боюсь, что на данном этапе я подозреваю всех. Кроме нашей семьи. Пожалуйста, обещай мне, что ты не будешь спрашивать у него про одеколон.

– Обещаю. Считаешь, было ошибкой приглашать их? Давай я все отменю.

Арман немного подумал:

– Нет, может получиться даже хорошо.

Он поискал глазами Жана Ги. Ему не терпелось услышать, что узнал Бовуар в ГХС полутора часами ранее.

Жан Ги как раз показывал Оноре склеившиеся монетки. Пока мальчик пытался разъять их, Жан Ги огляделся. Осмотрел все вокруг.

Гамаш узнал этот взгляд, далеко не беспечный.

Тем временем, не сумев разъять монетки, раздосадованный Оноре бросил их в траву.

Когда Жан Ги повернулся к сыну, монетки исчезли. Он тут же опустился на колени и лихорадочно засунул пальцы в рот Оноре, проверяя, нет ли там монеток. Мальчик заплакал.

Арман подбежал к ним со словами:

– Все в порядке. Он их выбросил.

– Слава богу. Если бы что-то случилось с Оноре… – Он оглянулся на Анни. – Не хочу, чтобы меня обвиняли.

Арман рассмеялся. Краем глаза он увидел, как Даниель подобрал монетки, чтобы никакой другой ребенок не проглотил их. Спрятав монетки в карман, Даниель отошел подальше от Жана Ги и отца.

– Как вы? – спросил Жан Ги. – После всего, что наговорила Фонтен…

– Это было потрясением. Я знаю, что это неправда, насчет Стивена, но даже просто слышать ее обвинения было отвратительно.

– Я попросил у нее досье.

Гамаш повернулся к зятю:

– Кстати, тебя не удивило, что оно у нее оказалось? Следствие открыто только сегодня утром, но они уже вытащили на свет какое-то старое досье на Стивена, пылившееся в архивах семьдесят пять лет.

Жан Ги кивнул, провожая взглядом Оноре, убежавшего играть с другими детьми. Потом он посмотрел на Анни, такую беременную, что казалось, она вот-вот взорвется. Анни сидела на скамейке и болтала с одной из матерей, выгуливавших своих чад.

– Ты меня слышишь? – спросил Арман.

– Извините. Я немного отвлекся.

Арман проследил за его взглядом:

– Рассказывай.

Жан Ги понизил голос, словно заговорщик. Словно собирался сказать что-то постыдное.

– Я очень волнуюсь. Правильно ли мы поступили? Что будет дальше? Господи, я стою рядом с Оноре и не могу уследить за ним – проглотил он монетку или нет. Как я вообще смогу обеспечить безопасность нашей дочери? Всю ее жизнь. Это никогда не прекратится. И… и… да простит меня Бог, я думаю о том, как мы счастливы втроем. Неужели мы совершили ошибку? Мне так страшно.

Помолчав, Арман осторожно спросил.

– Чего же ты боишься?

– Я боюсь, что у нас ничего не получится. Что мы, что я не буду любить ее достаточно сильно. Я боюсь за Оноре. И да, я боюсь за себя. Что это будет значить для меня? Я просыпаюсь посреди ночи и думаю: что же мы сделали? И мне хочется убежать. Боже мой, неужели я и вправду такой эгоист?

Даниель, который общался в парке с другими родителями, увидел, что его отец и Жан Ги погружены в какой-то очень личный разговор. Повернувшись к ним спиной, он сосредоточился на чужих для него людях.

– Нет, конечно, ты никакой не эгоист. Послушай меня. – Арман прикоснулся к руке Жана Ги. – Ты меня слушаешь? Посмотри на меня.

Жан Ги поднял глаза.

– Ты был бы сумасшедшим, если бы не боялся. Если бы не беспокоился. Уже одно то, что ты в этом сейчас признался, говорит, каким прекрасным отцом ты станешь для твоей дочери. Мы все боимся. Боимся того, как бы с нашими детьми не случилось чего-то. Боимся, что не окажемся рядом, когда они будут в нас нуждаться. Боимся, что не сможем дать им необходимого. Бывают дни, когда мы все хотим забраться с головой под одеяло и спрятаться. Не все из нас признают это. Твоей дочери повезло. Я не знаю, как оно у тебя будет, но подозреваю, что она будет гораздо больше походить на других детей, чем отличаться от них. И я не сомневаюсь, что ты будешь ее любить, Жан Ги.

Бовуар взглянул в глаза тестю, надеясь, что так все и будет.

И тут заплакала маленькая Зора. Даниель подхватил ее на руки, прижал к себе, погладил по спинке. Позволил ей повопить, нашептывая на ушко:

– Все хорошо. Все хорошо.

Рейн-Мари и Арман подошли к ним.

– Она что, упала? – спросила Рейн-Мари.

Даниель поставил дочку на землю и спросил:

– Тебе нигде не больно?

Зора, заливаясь слезами, покачала головой.

– Почему ты плачешь?

– Нипочему.

– Ладно, мне-то ты можешь сказать.

– Нипочему.

Арман дал сыну носовой платок, и Даниель отер лицо девочки и велел ей высморкаться.

Подошла Флоранс, ее старшая сестра.

– Это другие дети виноваты, – сказала Флоранс.

– Вовсе нет, – пробурчала Зора.

– Что они сделали? – спросил Даниель.

– Они над ней смеялись.

– А вот и нет.

– Почему смеялись?

– Из-за ее имени.

Младшая сестра замолчала, но ее лицо снова сморщилось, и она еле удерживалась от слез.

– Они говорят, оно странное. И она странная.

– Я его ненавижу, – сказала Зора. – Ненавижу мое имя. И их ненавижу.

– Кто-нибудь рассказывал тебе о твоем имени? – спросил у нее дедушка. – И почему ты его носишь?

– Так звали бабушку, – пробормотала Зора. – Вроде бы.

Арман опустился на колени.

– Да, так звали твою прабабушку. – Он посмотрел на других детей, наблюдавших за ними, потом на Даниеля. – Мы можем прогуляться немного все вместе?

Даниель кивнул и протянул дочери руку, а Рейн-Мари взяла за руку Флоранс.

Пока они шли по парку, Арман рассказывал Зоре про другую Зору, умалчивая о худшем, о кошмарах войны – для этого еще не пришло время. Он рассказал ей, какой храброй была ее тезка. И какой любящей. Забавной и доброй. И сильной.

– Зора – красивое имя, – сказала Рейн-Мари. – Она означает «заря». Каждое имя означает что-то особенное.

– А что означает мое имя? – спросила Флоранс.

– Оно означает «цвести», – сказал Даниель. – «Расцветать». А ты знаешь, что тебе нужно, чтобы расцветать?

– Конфетку?

Ее отец рассмеялся:

– Non. Цветам нужно солнце.

Он посмотрел на Зору. Флоранс проследила за его взглядом и кивнула. Но ничего не сказала.

– И может быть, – сказал Даниель обеим девочкам, – немного мороженого. Но сначала… – он наклонился к ним, – поцелуйчик.

Они завизжали и со смехом бросились прочь.

Арман наблюдал за своим сыном в роли отца и улыбался. Да, гораздо важнее быть хорошим отцом, чем хорошим сыном. Он немного отстал и подождал Жана Ги:

– Нам нужно поговорить.

Рейн-Мари пошла в Marché des Enfants Rouges, чтобы купить еду на вечер, а Даниель и Розлин повели девочек домой есть мороженое.

Анни и Оноре отправились домой вздремнуть.

– Идешь с нами? – спросила Анни Жана Ги.

– Ты не возражаешь, если я поговорю с твоим отцом?

– Вовсе нет. Не забудь ключ.

– Ключ, – сказал Жан Ги, когда они с Арманом сели в такси, – это коробочка с наполеонами. Меня без них в дом не впускают.

Арман улыбнулся. Рейн-Мари называла ключом острую пиццу с сосисками.

– Hôtel Lutetia, s’il vous plaît, – сказал он водителю и закрыл стеклянную перегородку между ними.

Они впервые остались один на один после возвращения Жана Ги из офиса ГХС Инжиниринг.

– Что ты узнал?

– Ну? – спросил Клод Дюссо. – Что ты узнала?

– Ничего конкретного, месье, – ответила по телефону Фонтен.

Дюссо услышал в ее голосе неуверенность.

– Но?..

– Но мне кажется, у месье Гамаша есть какие-то подозрения. Он был вежлив, но не думаю, что полностью откровенен.

– Понятно. Как он прореагировал на досье Стивена Горовица?

– Рассердился. Как вы и предсказывали, это сместило акценты.

– Хорошо. Может быть, он сосредоточится на этом и не будет слишком соваться в расследование.

– Кстати, он спрашивал про коробку. Я сказала, что ее у меня нет. Ну почему вы просто не можете сказать ему, чтобы он не вмешивался?

– Я пытался. Не получилось. К тому же лучше, если он будет у нас под присмотром. Сегодня я иду к ним на ужин. Может быть, выясню что-нибудь.

Отключившись, Дюссо откинулся на спинку кресла и задумался. Поначалу он разозлился на Монику за то, что она приняла приглашение Гамашей на ужин. Этот визит как минимум обещал быть неловким.

А теперь он решил, что это не такая уж плохая идея.

Глава двадцатая

Сидя на заднем сиденье такси, Гамаш просматривал распечатки, сделанные Бовуаром.

Люксембургский проект фуникулера. Тут были чертежи и масса технического текста, понять который Гамаш не имел ни малейшей надежды. Сняв очки, он посмотрел на Жана Ги:

– У тебя есть идея, кто стирал все эти электронные письма и отчеты о ходе работы?

– Нет, но это явно делал кто-то знакомый с системой.

– По крайней мере, это подтверждает, что ГХС есть что скрывать. Хотелось бы мне знать, что было в тех письмах.

Бовуар улыбнулся и включил свой айфон.

Оба сосредоточенно прищурились, когда появилось видео, которое он снял в офисе.

– Электронная почта? – спросил Арман.

– Да, и отчеты. Я снимал их, пока они стирались.

– Молодец.

Но такси все время подпрыгивало на дороге, видео было слишком дерганым, письма мелькали слишком быстро – словом, они ничего не успевали разобрать.

– Черт, – сказал Бовуар, останавливая видео. – Придется посмотреть дома.

– Эти письма, они ведь адресованы Кароль Госсет? – сказал Гамаш. – Твоему боссу? Одному из старших менеджеров? Это…

– Необычно? Очень. Она курирует некоторые проекты, но только самые крупные.

– И именно она цитировала Одена, да? О трещине в чашке, ведущей в страну мертвецов. О том, что малое, повседневное может быть разрушительным. Странно, что она это сказала. О чем вы тогда говорили?

Жан Ги мысленно вернулся назад:

– О моей работе. Пригласили ли меня в качестве полицейского.

Глядя в окно на проплывающий мимо Париж, Гамаш размышлял:

– Мы не знаем, о чем эти письма. Она могла взять этот проект под особый контроль, потому что у нее возникли подозрения.

– Верно, – сказал Бовуар, оживившись.

Гамаш посмотрел на него:

– Она тебе нравится.

– Да. Не могу себе представить, что она вовлечена в какой-то криминал.

– Будем надеяться, что ты прав. – Он спросил себя, а что они вообще знают о тех, кто их окружает. Даже о тех, кого знают всю жизнь. – Возможно, они запаниковали, когда поняли, что ты открываешь файлы.

– Но я воспользовался компьютером Арбур.

– Чтобы они подумали на нее? – сказал Гамаш, кивая. – Умно. Но… все же… – Его мозг быстро работал, сводя воедино все данные. – Если кто-то вел наблюдение за этим проектом и заметил, что Северин Арбур получила к нему доступ, и это задействовало режим тревоги, значит…

Глаза Бовуара расширились.

– Значит, она не имела доступа к этому проекту. Если бы имела, их это не взволновало бы и они не стали бы стирать файлы. Выходит, используя терминал Арбур, я подверг ее опасности?

– Возможно. Ты знаешь, где она живет?

– Non. Но у меня есть телефон.

Он взял в руки свой айфон, но Гамаш остановил его:

– Минутку. Все-таки нельзя исключать, что она задействована в проекте. Тревожный режим мог быть включен не компьютером, а камерами наблюдения. Наверное, тебя увидели за ее столом.

Подумав, Гамаш вспомнил кое-что любопытное:

– Во время нашего разговора с Фонтен в квартире Даниеля ты подошел к окну. Ты сказал, что проверяешь, как там дети, но парк оттуда не виден. Что именно ты высматривал?

– Я ни в чем не уверен, но, когда я сегодня находился в ГХС, в офисе появился охранник. Раньше такого никогда не случалось. Он задавал мне разные вопросы.

– Он подходил к столу мадам Арбур?

– Non. Но я видел его, когда возвращался. В метро. Он ехал в том же вагоне, что и я.

Гамаш замер. Сосредоточился. Устремил острый взгляд на Жана Ги, быстро обрабатывая информацию.

И Жан Ги подумал, что Ирена Фонтен, возможно, была права. И старший инспектор Гамаш в элитном тактическом подразделении – во Второй объединенной оперативной группе – не ограничивался обучением рекрутов.

Иногда Бовуару приходил в голову и такой вопрос: а что же случилось с Первой объединенной оперативной группой?

– Ты выглядывал в окно, чтобы проверить, там ли этот человек, – сказал Гамаш.

– Да. Но не заметил никаких признаков его присутствия. Наверное, он просто ехал домой. Он не вышел вместе со мной. Думаю, я просто струхнул. – Жан Ги поводил пальцем по своему телефону и показал экран Гамашу. – Я его сфотографировал. Его зовут Ксавье Луазель.

Гамаш несколько секунд разглядывал фотографию, на случай если этот человек попадется ему на глаза, потом перевел взгляд на Жана Ги:

– У тебя хорошие инстинкты. Что они тебе говорят?

Жан Ги заерзал на сиденье. Ему очень не нравилось, когда Гамаш говорил об инстинктах или обвинял его в обладании интуицией. Жан Ги был уверен, что это оскорбление.

Но он не сомневался, что его тесть использует эти слова как комплимент.

– Мне кажется, этот охранник, Луазель, следил за мной. Но почему-то бросил слежку.

– Может быть, у него был приказ напугать тебя. Что, по-твоему, происходит в ГХС?

Бовуар выдохнул и покачал головой:

– Хотел бы я знать. Хотел бы я понять, что в этом отчете. – Он показал на распечатку в руках Гамаша. – Может, там есть технические недостатки и они скрывают это. Может, они отмывают деньги. Наркотики? Торговля оружием? Возможности для этого у компании есть. Проекты по всему миру. Поставки оборудования в разные места на маршрутах, по которым перевозят наркотики, оружие, людей. Но люксембургский проект? – Бовуар покачал головой. – Фуникулер в Великом герцогстве? Маловероятно. Слишком уж мелко. Слишком ограничено временны́ми рамками. Они бы выбрали что-нибудь растянутое на годы, а не на месяцы.

Гамаш молча кивал, словно слушая музыку. Или какой-то внутренний голос.

– Что? – спросил Бовуар.

– Либо с этим люксембургским проектом что-то не так, либо с ним все в порядке.

Это прозвучало немного загадочно даже для Гамаша.

Бовуар хотел уже попросить разъяснений, но внезапно сам все понял.

– Вы думаете, они стирали переписку, чтобы мы не поняли, что в люксембургском проекте все нормально. Чтобы мы сосредоточились на этом проекте и не совались туда, где действительно есть вопросы.

– Я этого не исключаю.

– Черт, – сказал Бовуар. Он откинулся на спинку сиденья и уставился перед собой, лихорадочно размышляя. – Проблема в том, удастся ли нам разобраться в отчете и переписке достаточно хорошо, чтобы обнаружить дефект.

– Нам нужны финансовый аналитик и инженер, – сказал Гамаш, глядя на Бовуара.

– Oui. – Жан Ги широко открыл глаза. – Черт побери. Люди вроде Стивена и Плесснера.

Телефон Гамаша завибрировал. Звонила миссис Макгилликадди.

Жан Ги слышал ее голос, срывающийся от волнения.

Она находилась в кабинете Стивена вместе с Изабель Лакост…

В этот момент завибрировал телефон и у Бовуара. Звонила Изабель Лакост.

Офис Стивена и его дом были взломаны, системы безопасности отключены.

– Они все перевернули вверх дном, – сказала миссис Макгилликадди.

– Агенты из его дома передают, что там тоже что-то искали, – сообщила Лакост ровным голосом. – Не могу сказать, чтó они искали, но, похоже, бумаги.

– Нашли? – спросил Жан Ги.

– Не уверена. Тут страшный кавардак.

– Спроси ее о банковских ячейках Стивена, – сказал Арман, закрыв микрофон своего телефона рукой.

На заднем плане раздавался голос миссис Макгилликадди. Расстроенный. Потрясенный.

– Я слышала, – сказала Лакост. – Мы отсюда поедем туда. У миссис Макгилликадди есть карточка, по которой нас пропустят.

– Да, карточка ЭМНП, – сказал Бовуар. – Держи нас в курсе.

Арман продолжал говорить с миссис Макгилликадди, которая немного успокоилась. Слушая, он достал блокнот и записал что-то.

Потом поблагодарил ее и отключился.

– Код к ноутбуку Стивена. Клод просил.

– Вы собираетесь отдать ему код?

– Придется. Давай просто надеяться, что у Стивена на этом ноутбуке нет ничего важного.

– Да, потому что люди не хранят там ничего существенного, – сыронизировал Бовуар, закатывая глаза.

Такси подъехало к «Лютеции».

Выйдя из машины, Гамаш направился к тяжелой двери, которую открыла для них женщина в ливрее.

Внезапно он остановился.

Хотя ему была известна история этого отеля, включая военное время, больше всего его волновал рассказ о том, как сюда сразу после освобождения были привезены выжившие в некоторых концентрационных лагерях.

Он видел фотографии изможденных людей, их полосатую, в клочьях одежду, висевшую на истощенных телах. Они сидели с остекленевшими глазами в роскошной обстановке отеля.

То, что он видел на этих фотографиях, было актом жестокости. Хотя и не злонамеренной. О чем думали освободители, привозя сюда выживших узников лагерей?

О чем думали это люди-призраки, оглядывая интерьеры отеля?

На их пустых лицах не было ни радости, ни триумфа. Эти фотографии говорили только о жестокости. О невыразимом бессердечии, которое становилось еще ужаснее – если только это было возможно – из-за окружающей их роскоши.

Да, он знал о том, что благими намерениями вымощена дорога в ад.

Но теперь на эти мысли наложился другой образ. Стивена. Его рука на плече монстра, ответственного за это.

– Patron? – вторгся в его мысли Бовуар.

Гамаш повернулся:

– Я перейду на другую сторону, к дому Стивена. Мне нужно спросить кое-что у консьержа.

Бовуар проводил взглядом тестя, который бегом пересекал улицу Севр, уворачиваясь от автомобилей.

Бовуар не раз видел, как Гамаш входил в дома, склады, леса, где их поджидали вооруженные до зубов преступники.

Арман Гамаш никогда не колебался. Всегда шел вперед и всегда шел первым. Его агенты следовали за ним.

И теперь Бовуар бегом последовал за Гамашем.

– Вы понимаете, что она просто прикапывалась к вам? – сказал он, догнав Гамаша.

– Фонтен? Вряд ли, – откликнулся Гамаш, быстро идя по тротуару. – Я думаю, она верит в то, что наговорила про Стивена.

– А вы? В смысле, вы верите?

К удивлению Жана Ги, Арман помедлил, потом отрицательно покачал головой:

– Нет. Ничуть не верю.

У громадной лакированной красной двери в дом Стивена Гамаш нажал кнопку. Минуту спустя дверь приоткрыл худой пожилой человек, он вгляделся в Гамаша и улыбнулся.

– Это мальчик, – сказал он кому-то у себя за спиной, открыл дверь полностью и впустил Армана и Жана Ги.

Клод Дюссо сидел в своем кабинете и просматривал содержимое коробки. В очередной раз.

Что хотел увидеть Арман – годовой отчет или что-то другое?

Тут находились вполне предсказуемые вещи. Бумажник Стивена Горовица с евро и канадскими долларами. Разные банковские карточки и паспорт.

Дюссо открыл паспорт Стивена. Никаких штампов он не увидел, но их и не должно было быть, если Стивен ездил еще куда-то в Европе.

Например, в Люксембург.

В коробке были авторучки, канцелярские скрепки. Два болта и универсальный гаечный ключ. Клейкая лента и чистый блокнот с логотипом отеля «Георг V». Все эти вещи Арман уложил в коробку, пока Рейн-Мари разговаривала с менеджером.

Тут лежали и вещи поинтереснее.

Тоненький ноутбук. Разбитый смартфон.

Технический отдел префектуры исследовал смартфон, извлек сим-карту и сообщил, что она сломана. И что Стивен Горовиц не использовал облачных хранилищ. Либо это было технически сложно для него, либо он не доверял таким хранилищам. А скорее всего, подумал Дюссо, Горовиц доверял технологиям, но не доверял людям.

– Мальчик? – прошептал Жан Ги, когда они сели за кухонный стол.

Мадам Фобур принесла pain au citron[61] прямо из духовки, и кухня наполнилась ароматом цитруса и выпечки. Она поставила чайник на газовую горелку, а месье Фобур тем временем открыл шкаф и достал три бутылки теплого пива.

– Он не хочет чая, мадам, – сказал месье. – Он взрослый мужчина. Он хочет пива.

– Вообще-то… – начал было Гамаш, но его заглушили.

– Пиво и pain au citron? – возмутилась мадам. – Да слыхано ли такое? И после того, что случилось? Ему нужен чай. – Она повернулась к Арману: – А может, ты предпочитаешь chocolat chaud?

– Вообще-то… – сделал еще одну попытку Арман.

– Мы уберем это все, – сказал месье, хватая несколько стаканов, – и пусть мальчик решает. Я сам его варил. – Он наклонил бутылку в сторону гостей.

– Non, merci, – сказал Арман, успев удержать месье за руку, прежде чем тот сорвал крышку с бутылки. – Чай – это то, что надо. – Заметив разочарование старика, он продолжил, не переводя дыхания: – Для моего зятя. А я бы выпил пива.

Когда все расселись за пластиковым столом, мадам Фобур спросила:

– Как он?

– Ну вы же знаете Стивена, – сказал Арман. – Он несокрушим.

– Значит, он встанет на ноги? – спросила мадам?

– Надеюсь.

По крайней мере это было правдой.

– Что случилось, Арман? – спросил месье Фобур. – Сначала его сбивает машина, потом в его квартире убивают человека. Мы не понимаем.

– Это ведь не совпадение, правда? – спросила мадам Фобур.

– Да, – сказал Жан Ги. – Мы не считаем несчастным случаем то, что произошло с месье Горовицем.

– Voilà[62], – сказала мадам, а месье перекрестился. – Именно это я и говорила.

– Но кому это могло понадобиться?

– Как раз это мы и хотим узнать, – сказал Жан Ги. – Когда вы видели его в последний раз?

– Месье Горовица? – Мадам посмотрела на месье. – В июне? Или в июле?

– И с тех пор ни разу? – спросил Жан Ги. – А в последние два-три дня?

– Дня? Нет, – ответил месье. – Мы узнали о том, что он в Париже, только сегодня утром, когда услышали о происшествии. Мы подумали, значит, он приехал. Но мы его не видели.

Мадам дрожащей рукой потянулась к чайнику.

– Позвольте, – сказал Жан Ги, осторожно забирая у нее тяжелый чайник. – Позвольте, я буду мамочкой.

– Pardon? – спросил месье.

– Désolé, – сказал Бовуар, покраснев. – Просто так говорит один мой друг дома, в Квебеке, когда наливает чай.

«Черт бы тебя подрал, Габри», – подумал он, вспоминая этого крупного мужчину в намеренно вычурном переднике, разливающего чай «Красная роза» из чайника «Браун Бетти».

«О господи, – подумал Бовуар. – Зачем я ношу все это в голове?»

Мадам сжала руки в кулаки, чтобы не дрожали:

– Мы столько лет знали месье Горовица. Мы знали, что когда-нибудь… но только не так.

Арман никогда не знал их имен. Они всегда называли друг друга только «мадам» и «месье». Бездетные, они относились к обитателям дома как к своей семье. Как к своим детям, своим тетушкам и дядюшкам, братьям и сестрам.

Стивен находился где-то посередине между дядюшкой и старшим братом.

Приезжая в Париж, его крестный почти всегда в воскресенье завтракал с мадам и месье. Ребенком Арман присоединялся к ним за этим кухонным столом и ел жареную курицу или пирог с рыбой. Еду покупал Стивен, а готовила ее мадам в фартуке. Мужчины пили пиво во дворе, а Арман помогал в кухне.

Эта кухня, этот дом не изменились. А он изменился. Был ребенком, стал взрослым. Был отцом, стал дедом. Из ребенка с мукой на руках стал мужчиной с кровью на них.

Но при этом он всегда оставался для них «мальчиком». А они для него всегда – «мадам» и «месье».

Месье наблюдал за тем, как Арман сделал большой глоток пива и стер пену, оставшуюся на усах.

– Délicieux[63].

И он не лукавил. Месье явно набил руку на варке пива.

Мадам Фобур, руки которой перестали дрожать, нарезала pain au citron толстыми ломтями и поставила на стол керамическую ванночку со взбитым сливочным маслом.

– Вы хотите узнать у нас, что случилось, – сказала она, показывая кончиком ножа то на Гамаша, то на Бовуара. – Мы ничего не видели и благодарим за это Бога.

– Жаль, что не видели.

– Не говори так, месье. Они бы и нас убили.

Она положила нож и прикоснулась к его руке жестом, столь же священным, как крестное знамение.

– Как вы знаете, месье Горовиц занимает весь верхний этаж. И отсюда нельзя увидеть его окна, – сказал месье. – Они выходят на улицу, а не во двор.

– Полицейские все еще там, ищут что-то, – сказала мадам. – Мы предполагаем, что они захотят потом поговорить с нами.

– Еще не говорили? – спросил Бовуар, кинув взгляд на Гамаша.

– Нет.

– И вы не видели, чтобы кто-то посторонний заходил вчера во двор? – спросил Арман. – Никто вам не звонил?

– Разве убийцы спрашивают у консьержей разрешения войти? – спросила мадам, и Жан Ги улыбнулся.

– Нет, не спрашивают, – согласился Арман.

Этот дом был типичным для квартала, в котором он стоял. Большая деревянная дверь с тротуара открывалась прямо во двор. Обитатели дома проходили по двору к другой двери – за ней находился лифт, хотя большинство, если могли, пользовались лестницей.

Лифт был клеточного типа, тесный, старый, хлипкий.

– А сегодня утром? – спросил Гамаш. – Никого не видели?

– Я видел тебя и мадам Гамаш, – сказал месье. – Это было часов в девять. Я вышел поздороваться, но вы уже вошли в здание. Это вы обнаружили тело?

– Oui.

– Pauvre[64] мадам Гамаш, – сказала мадам. – Вы должны передать ей кусочек пирога.

Гамаш хотел было вежливо отказаться, но понял, что это обидит хозяйку. Он принял кусок теплого pain au citron, завернутый в вощеную бумагу, и положил себе в карман.

– А больше никого не видели? – спросил Бовуар.

– Никого чужого, – ответил месье. – Из Прованса приехали дети семьи, живущей на третьем этаже, но мы их хорошо знаем. Женщине на втором этаже доставили что-то из «Ле Бон Марше». Мы знаем доставщика. Часто его видим. Он приехал и сразу же уехал.

– И вы не видели, как пришел месье Плесснер? – спросил Жан Ги.

Они посмотрели на него недоумевающе.

– Убитый, – пояснил Жан Ги.

– Нет, – сказала мадам. – Но по пятницам всегда куча дел, я делаю уборку, а месье разбирается с мусором.

– На первом этаже потек радиатор, – сказал месье. – Пришлось исправлять. В старых домах всегда что-нибудь не так.

Но то, что случилось днем ранее, подумал Арман, когда они вышли от стариков, было из разряда «совсем не так».

Во дворе Гамаш прикоснулся к руке Бовуара, безмолвно попросив не спешить.

В пространстве двора доминировало одно-единственное дерево – с толстым стволом, высокое, сучковатое. В окнах трепетали занавески, в оконных ящиках цвели ярко-красные герани и светло-голубые фиалки.

Даже Бовуар, не очень ценивший красоту, мог по достоинству оценить то, что видел здесь.

А видели они одну из многих особенностей Парижа, спрятанную за простыми деревянными дверями, где обнаруживались такие дворы и потайные сады.

Париж был городом фасадов. Красоты, как очевидной, так и скрытой. Героизма, как очевидного, так и скрытого. Ужасных деяний, как очевидных, так и скрытых.

– А не мог ли Александр Плесснер, – начал Арман тихим голосом, чтобы никто из обитателей дома, чьи окна выходили во двор, не услышал его, – сам впустить убийцу в квартиру?

– Но с какой стати?

– По двум причинам, – сказал Гамаш. – Либо Плесснера перекупили и убийца был фактически сообщником…

– Но зачем тогда убивать? – спросил Бовуар. – Тем более когда документы еще не найдены? Квартира была перевернута вверх дном. Им отчаянно было нужно что-то найти. И очевидно, они этого не нашли.

– Или, – продолжал Гамаш, – Плесснер работал со Стивеном, помогал ему найти что-то. Стивен спрятал улику у себя в квартире и послал Плесснера за этой вещью. И еще поручил ему встретиться здесь с кем-то. С кем-то, кому они доверяли.

– Но кому они могли настолько доверять?

– А кому учат доверять с самого детства?

– Уж во всяком случае не человеку с конфеткой. – Бовуар задумался, потом посмотрел на тестя. – Полицейскому.

– Oui. Стивен готов был поверить любому копу, но высокого звания…

– Самого высокого звания, – сказал Бовуар. Он огляделся и еще больше понизил голос. – Префекту полиции?

– Стивен не пошел в квартиру сам из страха, что его увидят и опознают. Поэтому он послал Плесснера, которого никто не знал, и договорился с высокопоставленным копом, Клодом Дюссо или с кем-то еще, чтобы тот встретил Плесснера здесь.

– Впустил его через пожарную лестницу, чтобы никто не увидел.

– Возможно.

– Но опять же, зачем убивать месье Плесснера, прежде чем улика будет обнаружена? Квартира вся вверх дном. Это явно не Плесснер сделал.

– Может быть, он что-то заподозрил, – сказал Гамаш. – Может быть, Плесснер отказался делать то, что собирался, и его убили, когда он попытался уйти.

Часть деталей укладывалась в эту версию.

Другая часть – нет.

– Подведем итог, – сказал Бовуар. – С люксембургским проектом, возможно, что-то не так, а возможно, все так, ГХС может быть участником, а может не быть. Александр Плесснер, может быть, работал со Стивеном, помогая ему раскрыть какое-то мошенничество, а может, и не работал. И префект полиции, может, замешан в этой истории, а может, и нет.

– Именно, – подтвердил Гамаш.

– Знаете, – заметил Бовуар, – не могу сказать, что по-настоящему скучаю по расследованию убийств.

Гамаш тихо хмыкнул от удовольствия.

Они подошли к лифту, и Бовуар побледнел:

– Вы первый.

– Я пойду пешком, merci, – сказал Гамаш.

– И я тоже.

Бовуар шел, перешагивая через две ступеньки, и поднялся наверх, тяжело дыша.

Гамаш шел медленно и поднялся наверх с новым вопросом.

Что, если Стивен обнаружил Александра Плесснера, своего друга и коллегу, за обыском своей квартиры и убил его? Не этим ли он занимался в те часы перед ужином?

Глава двадцать первая

– О господи, – сказала Анни, опускаясь в кресло в своей гостиной. – Так уже лучше.

Они с Оноре вздремнули немного, а потом она пригласила на чай Даниеля и Розлин с девочками.

– Ладно, – сказала она, глядя на брата. – Что происходит?

– Ты о чем?

– О твоих ответах следователю. Не очень удовлетворительных.

– Она практически обвинила меня, нас, в убийстве Стивена ради денег. Тебя это не расстроило?

– Это ее обязанность, – возразила Анни. – Она задавала законные вопросы. Мы ведь знаем правду.

– Скажи это папе. Он там нагромоздил еще кучу вопросов.

– Он пытался спасти тебя, придурок. Извини, это ребенок говорит. – Она положила руку себе на живот.

– Ты носишь антихриста? – спросил Даниель, и Анни рассмеялась.

– Папа просто хотел дать тебе лишнюю возможность сказать то, что всем в этой комнате, а особенно полицейским, прекрасно известно. Что корпорациям убийства сходят с рук.

– Он мог вообще не обращать внимания на мои слова, но вместо этого он намеренно выставил меня в плохом свете.

– Правда? Ты никак не хочешь поверить, дурья башка.

– Опять ребенок? – спросила Розлин.

– Нет, это как раз я, – сказала Анни. – Ты сам выставил себя в плохом свете, и уж если мы говорим об этом, то ребенку интересно, как, черт возьми, ты можешь позволить себе новую квартиру?

– Ты хочешь знать? – сказал Даниель, покраснев.

Его дочери посмотрели на него, и он, чтобы успокоиться, сделал глубокий вдох. Понизив голос и стараясь говорить дружелюбным тоном, он сказал:

– Это не твое дело, но я тебе все равно скажу. – Он стал загибать пальцы. – Мы накопили. Я получил повышение. У Роз превосходная работа, а мне дали льготные проценты на ипотеку. Удовлетворена?

– Я рада за тебя. За вас обоих. Правда. Но ты должен понимать, что это выглядит подозрительно. Почему ты не сказал все копам? Это выглядит так, будто ты рассчитываешь на деньги, которые достанутся тебе после смерти Стивена. Отец пытался тебе помочь.

Даниель покачал головой.

Оноре подошел к Даниелю и предложил своему дядюшке игрушечную уточку, которую ему подарила бабушка Рут, когда они уезжали из Квебека.

Если уточку сжать, она говорила «дак». По крайней мере, они думали, что она говорит «дак», а не что-то другое. Надеялись.

– Merci, – сказал Даниель, беря игрушку.

Он два раза сжал ее, и Оноре рассмеялся.

– Мне нужно позвонить на работу, – сказал Даниель, вставая.

Анни проследила за тем, как он выходит из комнаты, приложив телефон к уху.

Тогда она вытащила свой телефон и тоже позвонила.

– К сожалению, входить нельзя, месье, – сказал жандарм, охранявший дверь в квартиру Стивена.

– Я могу поговорить со старшим агентом? – спросил Гамаш.

– Он занят.

Бовуар хотел сказать что-то, но Гамаш остановил его. Он достал бумажник и протянул агенту визитку:

– Не могли бы вы передать ему это?

Полицейский посмотрел на карточку. Она не произвела на него никакого впечатления. Какой-то незначительный старший инспектор из Квебека.

– Un moment, – сказал он и закрыл перед ними дверь.

– Вот так, – заметил Бовуар. – Это унизительно. Для вас.

Гамаш улыбнулся:

– Смирение ведет к просветлению.

– Вы бесподобны, patron.

Минуту спустя дверь открылась, и в коридор вышел полицейский лет сорока пяти, в гражданском костюме.

– Désolé, – сказал он, протягивая руку. – Инспектор Жюно, Стефан Жюно.

– Арман Гамаш. Это мой бывший заместитель Жан Ги Бовуар. Теперь он работает в Париже.

– У нас?

– Нет, в частной компании.

– В охранной фирме? «Секюр Форт»?

– Нет, в ГХС Инжиниринг.

– Ah, oui? – сказал Жюно, приглашая их войти в квартиру. – Это что, в Ла-Дефанс?

– Да.

Жюно остановился в коридоре:

– Комиссар Фонтен рассказала мне о том, что случилось вчера вечером и сегодня утром. – Он понизил голос. – Пожалуйста, извините агента Кальмю. Он молод и, откровенно говоря, глуповат. Когда мы с ним разговариваем, меня так и подмывает его выпороть. Чем я могу вам помочь?

Гамаш видел, как молодой полицейский роется в кипе книг, сброшенных на пол.

– Если не возражаете, мы бы хотели осмотреть квартиру. Я ее хорошо знаю. Это и вам может помочь.

– Безусловно. Вы ищете что-то конкретное?

– Да нет. Я уже был здесь сегодня, но подумал, что будет полезно вернуться. Посмотреть получше. Вы уже говорили с соседями?

– Да. Никто ничего не видел и не слышал. Следующие в моем списке – консьержи.

Гамашу и Бовуару выдали перчатки и позволили пройтись по квартире.

– Выглядит хуже, чем утром, – заметил Бовуар, пока они прокладывали себе путь через беспорядок в гостиной.

Гамаш сделал несколько фотографий комнаты, затем отодвинул стул, чтобы подойти к большой картине маслом. Прислонив ее к стене, он внимательно изучил ее. Потом повернул картину лицом к стене и осмотрел защитную коричневую бумагу, разрезанную, чтобы обнажить холст сзади.

Точно так же он осмотрел вторую картину, сфотографировал сзади и спереди.

– Мы тоже задавались вопросом, не нашел ли злоумышленник что-то спрятанное за картинами, – сказал присоединившийся к ним Жюно.

– Не думаю, – откликнулся Гамаш, вешая полотно Ротко на прежнее место на стене.

– Почему? – спросил Жюно.

– Потому что он продолжал поиски уже после того, как разобрался со всеми картинами, – ответил Бовуар.

Он показал на остальные лежащие на полу картины. Некоторые из них были почти погребены под вспоротыми подушками и разорванными книгами.

– Верное соображение, – сказал Жюно.

Его не очень порадовало, что парень из Квебека увидел это, а он, Жюно, – нет.

Следующие несколько минут Гамаш откапывал картины, фотографировал их и вешал на стену.

Жюно подошел к Бовуару и спросил:

– С ним все в порядке?

И действительно, Гамаш просто стоял и разглядывал картины.

– Ça va, patron?[65] – спросил Бовуар.

– Да-да, – ответил Гамаш. – Все хорошо.

Однако он казался рассеянным. Не то чтобы расстроенным, но определенно озабоченным.

Потом он взглянул на часы и резко повернулся:

– К сожалению, я ничем не смогу вам помочь. По-моему, здесь ничего не пропало. – Он снял перчатки и протянул Жюно руку. – Нам пора. Спасибо вам за понимание.

– Спасибо вам, старший инспектор.

– Если защитная бумага сзади на полотнах была разрезана, значит налетчик предполагал найти там что-то спрятанное, – сказал Бовуар, когда они вышли. – Бумаги, документы.

– Я согласен, – сказал Гамаш. – Картины играют важную роль.

Анни Гамаш смотрела из окна своей квартиры на Эйфелеву башню, высившуюся вдали.

Даниель, Розлин и девочки ушли, Оноре сидел за своим маленьким столом, ел яблочное пюре.

Руки Анни естественно лежали на животе, защищая его. Ее ребенка. Их дочь.

Она опустила глаза и посмотрела на магазин сыров на другой стороне улицы. По крайней мере, скоро она сможет есть все эти сыры. И будет их есть.

Потом она выпрямилась.

Вот он. Анни уже замечала его раньше, и теперь он появился снова. Мужчина. Поглядывал вверх. На нее. На сей раз сомнений не было.

Она схватила телефон, но, когда навела камеру на улицу, человек уже исчез.

В этот момент телефон зазвонил. Звонили из ее офиса, отвечая на ее запрос.

Анни слушала молча, только один раз прервала говорившего:

– Вы уверены?

Отключившись, она села в кресло.

В другом конце комнаты Оноре тискал уточку. И она издавала звук, к которому все взрослые относились с подозрением.

– Я согласна, – сказала Анни сыну. – Все это сплошной «дак».

Глава двадцать вторая

Жан Ги изучал распечатку.

– Господи боже, – сказал он и посмотрел в безмятежные глаза генерального менеджера «Георга V». – Вы столько берете за кофейник с кофе?

– Сюда входит обслуживание, – пояснила Жаклин Белан.

Она пришла к ним в номер Стивена по просьбе Гамаша и принесла с собой счет за услуги. Тоже по его просьбе.

– И сколько людей заказывают этот кофе? – спросил Бовуар, чуть не срываясь на писк от потрясения. – И сколько порций в кофейнике? Вы видели сумму, patron? Слава богу, что у Стивена есть на это деньги.

– Да, – ответил Арман, не потрудившись сказать Жану Ги, что оплачивают счет они с Рейн-Мари.

Впрочем, он отговорил Бовуара заказывать клубный сэндвич.

– Смотри, – сказал Гамаш, ведя пальцем по первой страничке счета, а потом переворачивая ее. Таких страничек было три. – Стивен ел у себя в номере. Один. В течение десяти дней. Но взгляни сюда.

Он показал на вчерашний день, ближе к вечеру. Выставлен счет за два пива. Обычный заказ Стивена – аббатское пиво «Леффе».

– У него была компания, – сказал Жан Ги, изучая счет. – Пиво было заказано после его ухода из «Лютеции» в четыре часа и до его встречи с нами в «Жювениль».

– Oui. По меньшей мере часть времени он потратил на это. – Гамаш повернулся к мадам Белан. – Он сделал запись о приходе Плесснера перед ужином.

Гамаш достал ежедневник Стивена для проверки и тут же получил подтверждение. АФП. Александр Френсис Плесснер.

– У вас есть камеры наблюдения? – спросил Жан Ги у генерального менеджера.

– Да, много. Повсюду, кроме самих номеров.

– Нам нужно будет посмотреть записи.

– Я попрошу помощника принести мой ноутбук, и мы сможем посмотреть прямо здесь, – сказала она, понимая их потребность в приватности. И быстроте.

Она позвонила.

– Вы знаете некоего Александра Плесснера? – спросил Бовуар.

– Нет. Инспектор, ведущий следствие, показывал мне фотографию. – Она сделала паузу. – Он?..

– Значит, он у вас не останавливался? – спросил Гамаш.

– Нет. Я проверила. Никто по имени Александр Плесснер у нас не останавливался. Но конечно, он мог приходить как посетитель.

Ни Бовуар, ни Гамаш не упомянули, что фактически Плесснер был гостем отеля. И останавливался в этом самом номере.

– А как насчет Эжени Рокбрюн? – спросил Бовуар.

– Главы ГХС Инжиниринг? Я слышала о ней, но мы никогда не пересекались. Хотя я и пыталась.

– Зачем? – спросил Гамаш.

– Мне нравится ее бизнес. Их счет составил бы сотни тысяч евро в год.

– Но у вас его нет? – спросил Бовуар. – Их счета, я имею в виду.

– Non.

В это время раздался стук в дверь, и в номер вошел молодой человек с ноутбуком. Мадам Белан, усевшись за длинный обеденный стол, открыла компьютер и вошла в систему.

– Какой день и время вас интересует? – спросила она.

– Вчерашний, – ответил Бовуар и сел рядом с ней, чтобы видеть экран. – Начиная с четырех часов.

– У нас много камер, – пояснила она, стуча по клавишам. – Даже если вы знаете дату и время, у вас может уйти несколько часов на просмотр всех записей.

– Только главный вход, – попросил Гамаш.

Не прошло и минуты, как появилось изображение с тайм-кодом.

Несколько минут они смотрели с удвоенной скоростью. Люди входили и выходили, их дерганые движения выглядели комично. Наконец Бовуар сказал:

– Стоп. Чуть назад. Вот. – Изображение замерло. – Стивен.

Время 4:53.

Арман наклонился ближе к экрану.

У Стивена был изможденный вид. Более усталый, подумал Гамаш, чем в ту минуту, когда они расстались.

Видео снова было включено. Стивен вошел в вестибюль в стиле ар-деко и исчез из виду.

Он был один.

– Мы можем посмотреть, куда он пошел? – спросил Гамаш.

Мадам Белан еще несколько раз ударила по клавишам. Им удалось проследить перемещение Стивена по вестибюлю, затем по коридору направо. Через большой открытый зал, где элегантно одетые мужчины и женщины попивали дневной чаек или что покрепче. Стивен огляделся, прежде чем отправиться к лифтам.

Мадам Белан перешла к камере, расположенной перед его номером. Двери лифта открылись, Стивен вышел из кабины и исчез в своем номере.

– Вы не могли бы вернуться назад? К лифту? – спросил Гамаш.

Мадам Белан вернулась.

– Остановите, пожалуйста, – сказал Гамаш.

На экране замерло изображение Стивена. Он был один в кабине лифта. Арман понял, что никогда прежде не видел своего крестного в те моменты, когда тот думал, что на него никто не смотрит.

И теперь перед Гамашем был очень старый человек. Мрачный. Уязвимый.

Исполненный решимости. Испуганный.

Гражданин из Кале в лифте отеля «Георг V».

– По-вашему, это хорошая идея, месье? – спросила Ирена Фонтен. – Взять все?

Клод Дюссо улыбнулся ей, возвращая предметы в коробку:

– Мы просмотрели все не один раз и ничего не нашли. Возможно, месье Гамаш что-нибудь найдет. И я подозреваю, что он заметит, если чего-то будет не хватать. Даже этого.

Он поднял болт и бросил его в коробку.

– Нам нужно вернуться к главному входу, – сказал Бовуар. – Посмотреть, кто еще прибыл. Кого ждал Стивен. Ведь для кого-то же он заказал второе пиво.

Они снова принялись смотреть запись. Видели гостей, посетителей, сотрудников отеля, входящих и выходящих. И наконец увидели его.

В 5:26 в вестибюль гранд-отеля уверенно вошел Александр Плесснер с сумкой через плечо.

– Вероятно, он прямо из аэропорта, – сказал Бовуар.

Они увидели, как служащий отеля остановил Плесснера и пожилой мужчина стал что-то объяснять ему, показывая в сторону бара. Служащий кивнул и проводил его взглядом.

– Ваша служба безопасности? – спросил Гамаш.

– Да. Частная фирма. Очень хорошая. Они обучены вести себя вежливо и обезвреживать убийц.

Бовуар вскинул брови:

– Такое часто случается?

– Было один раз. И две попытки похищения. А еще у нас нередко появляются протестующие. Наши клиенты богаты и могущественны. Мы серьезно подходим к вопросам безопасности.

– Готов подтвердить, – сказал Гамаш. – Ваши люди быстро появились здесь, чтобы выяснить, кто мы такие.

– Да, но недостаточно быстро. Мы проверяем этот случай. Если бы вы намеревались совершить какое-нибудь зло, возможно, это сошло бы вам с рук.

Но, глядя на этого мужчину, она понимала, как он и его жена прошли мимо охранников в вестибюле. Вид у него был властный и вызывающий доверие. Охрана увидела в нем «своего» человека.

Нужно было обладать незаурядными способностями, чтобы заподозрить его. И не просто заподозрить, но еще и остановить.

А второй? Она посмотрела на Бовуара. Красивый, подумала она. Но было в нем что-то дикое. Словно он только прикидывался цивилизованным.

Да, его бы остановили. Хотя, если бы ему нужно было пройти, он бы, несомненно, сделал это. Разве что его проход не был бы ни тихим, ни красивым.

На экране снова был Плесснер, прошедший тем же путем, что и Стивен. Через минуту он уже входил в номер.

Мадам Белан включила быструю прокрутку. Принесли пиво. Тайм-код показывал 7:14, когда дверь открылась и Плесснер вышел из номера. Стивен сказал ему что-то у дверей.

Они попросили увеличить изображение.

– Похоже… – Бовуар наклонился к монитору, – он сказал: «Удачи». Остальное не могу разобрать.

– Месье Горовиц говорит: «Пришли мне сообщение, когда это будет у тебя в руках».

Они посмотрели на мадам Белан, и та объяснила:

– На моей работе нужно уметь читать по губам.

– Стивен за ужином все время проверял телефон, – сказал Жан Ги. – Теперь ясно почему.

Гамаш вспомнил, что Стивен держал телефон в руке, когда его сбила машина.

Факт потери карты памяти был тем более прискорбен, что они не могли извлечь из него полученные послания. Успел ли Плесснер переслать сообщение, прежде чем его убили?

Они проследили на экране выход месье Плесснера из отеля. И к своей смерти.

Гамаш нахмурился. Его всегда трогало, когда он видел последние снимки человека. Независимо от того, что ожидало этого человека.

Они продолжили наблюдение, но следом за Плесснером никто не вышел.

На наружной камере они увидели швейцара, который жестом подозвал такси, машина подъехала, и Плесснер сел в нее.

В 7:53 появился сам Стивен. Он переоделся в немного более строгий костюм. Перед тем как сесть в такси, он проверил свой телефон.

– Есть ли способ выяснить, не была ли запись изменена? – спросил Гамаш.

Генеральный менеджер удивленно посмотрела на него, но спорить не стала:

– Да. Есть генератор тайм-кодов. Если запись редактировали, то при перезапуске в этом месте будут некоторые колебания. Время будет казаться верным, но изображение слегка замедлится, чтобы компенсировать вырезанный кусок.

– Не могли бы вы проверить?

– Это займет несколько минут.

Пока мадам Белан выполняла его просьбу, Жан Ги достал свой телефон, и Арман кивнул.

Оставив ее в гостиной, они прошли в кабинет наверху. Арман закрыл дверь, и Жан Ги включил запись исчезающих писем.

Рейн-Мари ответил на звонок мгновенно:

– Анни?

– Нет, мама, еще не началось.

В последнюю неделю стоило ей позвонить матери, как та спрашивала: «Что, уже началось?»

– Но ты не могла бы приехать?

– У вас там все в порядке? У тебя все хорошо?

– Да, но мне нужно показать тебе кое-что.

– Сейчас буду.

Рейн-Мари надела пальто и бросила на середине подготовку к ужину с Дюссо.

Переписка между боссом Бовуара Кароль Госсет и инженером люксембургского проекта была полна двусмысленностей.

– Вот смотрите, – сказал Бовуар. – Она тут пишет: «Нам нужно проявлять осторожность. Мы не должны допустить, чтобы что-то пошло не так». Это может значить что угодно. Может означать, например, что существует некая операция прикрытия.

– Или наоборот, – возразил Гамаш. – Это может означать, что все планы, все меры безопасности выполняются в соответствии с проектом. – Он покачал головой. – Вернись, пожалуйста, к предыдущему письму.

Они склонились над экраном телефона. Но текст на записи оказался нечетким.

– Похоже, они говорят о чем-то уникальном. – Гамаш показал на одно из слов. – Вроде бы это «не»? То есть она пишет, что что-то вовсе не уникальное?

– Трудно сказать. Но опять же, ее адресат может вести речь о чем угодно – о погоде, например. Или о каком-нибудь правительственном чиновнике, который был полезен.

Гамаш сделал долгий, глубокий вдох. Затем выдохнул, снял очки и шагнул назад:

– Нужно отправить это Лакост в Квебекскую полицию. Они смогут прочесть.

В этот момент мадам Белан крикнула снизу:

– Нашла кое-что.

Рейн-Мари прочитала электронное письмо из офиса Анни об отношениях их юридической фирмы с Александром Френсисом Плесснером.

Потом она посмотрела на дочь.

– И что нам делать? – спросила Анни. – Поговорить с ним?

Рейн-Мари отрицательно покачала головой.

– В полицию нам идти нельзя, – сказала Анни взволнованным голосом.

– Да, конечно. – По крайней мере это было очевидно. – Нужно сообщить твоему отцу.

– И Жану Ги.

– Да. У вас двоих есть какие-то планы на вечер?

– Нет.

– У нас будут гости. Я пригласила на ужин префекта полиции и его жену. Мы тебе позвоним, когда они уйдут.

Гамаш и Бовуар уставились на экран ноутбука.

– Вот, – сказала мадам Белан.

Им пришлось просмотреть запись три раза, прежде чем они увидели то, что видела мадам Белан. Едва заметное колебание.

– Если я замедлю прокрутку, то вы увидите, как она перескакивает на одну и одну сотую секунды. В этом месте и сделана склейка.

– На всех камерах? – спросил Бовуар.

От напряжения у него чуть не образовалось косоглазие, и ему пришлось широко открыть глаза, а затем зажмуриться, чтобы восстановить нормальное зрение.

– Нет. Только на тех, что в лифтах и перед номером месье Горовица. Потом на тех, что в вестибюле и в баре «Галерея».

– А что случилось в «Галерее»? – спросил Жан Ги. – Ведь что-то случилось. Вчера в?..

– Около пяти часов, – ответила мадам Белан. – На это время и приходится корректировка.

– Кто же мог это сделать? – спросил Гамаш. – Кто имеет допуск и возможности?

– Ну… – Она сняла очки. Глаза у нее были затуманенные и усталые. – Очевидно, что я могла. Но я ничего такого не делала. Записи хранятся в виртуальной библиотеке. Наша служба безопасности отвечает за их хранение. К несчастью, там, где присутствует человеческий фактор, ничто не может быть защищено на все сто процентов.

– У вас есть своя частная служба безопасности, – сказал Бовуар. – Они могли это сделать?

– В принципе, да. Они многое умеют, кибербезопасность тоже зона их ответственности. Теперь вопросы не решаются одними лишь мускулами.

– Кто их готовит? – спросил Бовуар.

– Моссад. Русский спецназ, – с улыбкой ответила мадам Белан. – У них лучшие кадры, а когда они заканчивают службу там, мы нанимаем их здесь.

– АПНЖ? – спросил Гамаш.

– Да, предпочтительно, – сказала мадам Белан. – Нам они особенно интересны, потому что французский у них родной и они хорошо знают Париж.

– Есть ли какая-то возможность узнать, сколько было вырезано, и восстановить запись? – спросил Жан Ги.

– Не уверена, – сказала она. – Такого в моей практике никогда не было. Попробую выяснить.

– Bon, – сказал Гамаш. – Вы не можете сделать копии того, что мы имеем на данный момент, чтобы и это не пропало?

– Я их уже скопировала, старший инспектор. Пришлю вам ссылку.

– Merci. И пожалуйста, никому не говорите.

– Следователи из префектуры могут поинтересоваться. Удивлена, что они до сих пор этого не сделали.

Гамаш и Бовуар тоже были удивлены.

– Вы можете показать им все, не выдавая добровольно эту информацию? – спросил Бовуар.

Мадам Белан подумала и кивнула:

– Однако, если меня спросят напрямую, придется сказать.

– Понятно, но держите это при себе, если сможете, – сказал Гамаш. – Как называется фирма, которая обеспечивает вам безопасность?

– «Секюр Форт».

– Знакомое название, – сказал Гамаш.

– Полицейский из квартиры Стивена, – подсказал Жан Ги.

Гамаш кивнул. Да, следователь на месте преступления спросил Жана Ги, не поступил ли он в «Секюр Форт». Очевидно, эта фирма была широко известна среди парижских полицейских.

После ухода мадам Белан Гамаш посмотрел на часы. Почти шесть. Гораздо позже, чем он думал.

– Нам пора, – сказал он.

– Я забыл задать ей один вопрос, – спохватился Бовуар.

– Мы можем по пути заглянуть к ней, – предложил Арман.

– Да это не так уж важно. Просто меня удивило, что в «Георге Пятом» используют мебель из «Икеа».

– Откуда ты это взял?

Бовуар с удивлением посмотрел на тестя:

– Вы что, никогда не собирали книжный шкаф или письменный стол от «Икеа»?

– Вообще-то, собирал. Для Даниеля и Анни, когда они поступили в университет. Конструкция умная, но нас чуть с ума не свела.

– Тогда вы должны были узнать гаечный ключ и болты. Они из «Икеа».

Они уже подошли к двери, но Арман остановился, развернулся и пошел вверх по лестнице в кабинет. Бовуар последовал за ним.

– Это явно не «Икеа», – сказал Арман, и Жан Ги согласился с ним.

Это был превосходный оригинальный письменный стол в стиле Людовика XV.

Арман вытащил ящик и осмотрел его снизу, но там ничего не было.

– Вы когда-нибудь находили какие-то вещи, приклеенные к днищу ящика? – спросил Жан Ги.

– Нет. Но было бы здорово найти, правда?

– Например, записку со словами «Убийца – это…».

Гамаш засмеялся:

– Похоже, нам предстоит нелегкая работа.

– Вы хотите сказать, что работать буду я, а вы – сидеть на скамейке и потягивать «Перно»?

– Господи помилуй, юноша. Чего это ты начитался? «Перно»? Ни разу в жизни не пил. А вот хорошее светлое пиво… – Он посмотрел на Бовуара. – Не заняться ли тебе чем-нибудь полезным?

– Идемте, старец. Я должен отвезти вас домой к жене.

– А я тебя – к твоей.

Бовуара это не обмануло. Сидя в такси по дороге домой, он видел, как Арман смотрит в окно на широкий бульвар, по которому они проезжают. Брови его почти сошлись на переносице.

Думает. Всегда думает. Хотя не думы оставили морщины на лице тестя. Их оставили чувства.

Затем Арман встрепенулся и отправил несколько электронных писем, включая, как заметил Жан Ги, одно домой, их соседке по Трем Соснам Кларе Морроу. Наверное, проверял, как там поживают его собаки и странное существо малютка Грейси. Бовуар тоже достал телефон и посмотрел, что пришло ему за это время.

Арман вышел у больницы, а Бовуар поехал дальше – домой.

Проведя несколько минут со Стивеном, рассказав ему о новостях и о прошедшем дне, Арман надел пальто, повязал шарф на шею и вышел на свежий воздух, в яркий Париж субботнего вечера. Вокруг него молодые пары, держась за руки, спешили в пивные бары. Или в свою крохотную квартирку в доме без лифта. К горячей тарелке и маленькому столику у окна. К кровати. И к Парижу.

Ко всему, что они могли хотеть.

«О да, – подумал он. – Я это хорошо помню».

У собора Парижской Богоматери Арман задержался, пытаясь за лесами разглядеть прекрасный фасад. Он видел большое окно-розу, удивительным образом уцелевшее во время пожара. За лесами оно напоминало гигантский третий глаз. Смотрело без отдыха на Город света и его обитателей, но заглядывало и внутрь, в их побуждения, их характеры, их сердца и души.

Арман подумал, не из-за этого ли в великом соборе случился пожар.

Потом он сделал звонок, который ему не хотелось делать.

– Миссис Макгилликадди? Нет, он по-прежнему с нами. Да. Но мне нужно узнать кое-что. Содержание завещания Стивена. – Он выслушал ее возражения и тихо сказал: – Я согласен. Это ужасно, что я об этом спрашиваю. Но мне необходимо знать. Да. Я подожду.

С заходом солнца похолодало. На фоне мягко переливающегося розового неба вырисовывались шпили, памятники, музеи.

– Oui, я здесь, слушаю.

Он выслушал ее и поблагодарил. Опустил голову и вздохнул. А потом поднял взгляд к окну-розе.

Вернувшись домой, Жан Ги сразу понял, что Анни нервничает.

– Что случилось? Началось? – На последнем слове он дал петуха.

– Нет. Мне кажется, кто-то следит за нашей квартирой, Жан Ги.

В три быстрых шага он подошел к окну. Там не было ничего подозрительного. Но уже темнело, и в тенях между домами могло скрываться что угодно. Включая и людей.

– Для твоей защиты выставлен полицейский. Может быть, это он. Но я проверю, чтобы знать точно.

Анни в окно видела, как ее муж перебежал на другую сторону узкой улицы. Он заглядывал в проулки, открывал двери домов.

Потом он посмотрел на окно, в котором стояла Анни, и отрицательно покачал головой.

– Ничего, – подтвердил он, вернувшись. – Даже этого чертова флика нет.

– А зачем нас защищать?

– Для дополнительной безопасности. Знаешь, ты ведь типа важная персона.

Она улыбнулась:

– Извини. Наверно, мне уже мерещится.

– Ну, ты не одна такая, кому мерещится, – сказал он, прижимая ее к себе.

Следующие ее слова донеслись до него, приглушенные его курткой:

– Есть кое-что еще. И это мне точно не мерещится.

Глава двадцать третья

– Подарок хозяйке? – спросила Рейн-Мари, разглядывая знакомую коробку из больницы в руках Клода Дюссо. – Как любезно с вашей стороны.

– Да, мадам, но вам придется вернуть ее мне, – сказал Дюссо.

– Таково условие дарения, – добавила Моника Дюссо, стоявшая за спиной мужа.

Арман взял коробку у Клода, а Рейн-Мари рассмеялась.

Она поцеловала Монику, которая осторожно держала коробку поменьше, со знакомым логотипом кондитерской Пьера Эрме.

– Это?.. – начала она.

– «Исфахан»? Да.

Обе женщины вздохнули.

– Можно подумать, что в коробке Джордж Клуни, – пошутил Клод.

– Кое-что получше, – откликнулась Моника. – Ой, какой у вас чудесный запах.

Небольшая квартира Гамашей с деревянными балками, свежевыбеленными стенами и большими комнатами и без того выглядела уютно, но запах чеснока и базилика делал ее еще привлекательнее.

– Обычный ужин с пастой, – сказала Рейн-Мари. – И, как я и говорила, en famille.

– А еще я принес вот это, мадам. – Префект полиции вытащил из своих глубоких карманов бумажный пакет с двумя бутылками вина.

– Ого, – сказала Рейн-Мари и королевским голосом объявила: – Можете оставаться.

Клод рассмеялся, потом обратился к жене:

– Подождем, когда она поймет, что коробка со сластями пуста. Sauve qui peut[66].

Теперь настал черед Рейн-Мари улыбаться. Они не так уж часто встречались с Дюссо в непринужденной обстановке, и теперь она спросила себя почему. Они ей нравились. Очень. И Арману тоже.

Но когда она подошла, чтобы поцеловать Клода в обе щеки, реальность вернулась к ней. Она вспомнила, почему пригласила их. Не как друзей, а…

Его запах окутал ее и принес с собой вид тела Александра Плесснера.

Тело незваного гостя лежало у ее ног с обескураживающей реальностью.

Она с трудом сохраняла улыбку, когда вместе с Арманом приглашала супругов Дюссо в гостиную.

Они сели перед камином, разожженным больше для уюта, чем для тепла, и за выпивкой и едой стали говорить о детях и внуках. О книгах и постановках. О ресторанах, в которых побывали впервые.

О чем угодно, кроме Стивена и месье Плесснера, которые незримо присутствовали с ними за этим столом. Смотрели на нее. Ждали, когда она начнет задавать вопросы.

Но время еще не пришло.

Разговор перешел на их будущую жизнь на пенсии.

Рейн-Мари, оставившая работу в Национальной библиотеке и архиве Квебека, рассказала им о своей новой страсти:

– Я независимый исследователь.

– Что это значит? – спросила Моника, макая кусочек багета в остатки соуса к пасте.

– Люди нанимают меня искать информацию о разных предметах, документах, фотографиях.

– Вроде генеалогии? – спросил Клод.

– Non, этим занимаются другие, – сказала она. – Предположим, умирает чей-то родственник, и среди его вещей обнаруживается что-то странное, неожиданное. Я могу разузнать об этом предмете побольше.

– А вы, Моника? – спросил Арман. – Какие у вас планы?

Если они и обратили внимание, что он сменил тему, то никак не показали это.

Моника, как выяснилось, собиралась сократить свои часы в клинике.

– Мы купили домик в Сен-Поль-де-Ванс, – сказала она. – Там наша дочь неподалеку, а для Клода в Ницце есть аэропорт.

– Собираешься гонять туда-сюда? – спросил Арман.

Он принес сыры, которые купил на улице Жофруа-л’Анжевен по пути домой, и подлил вина в бокалы.

– Non, non. По крайней мере, не на мою нынешнюю работу, – сказал Клод, намазывая густой сыр Пон-Левек на крекер. – Речь идет о том времени, когда я выйду в отставку. Как и Рейн-Мари, я, возможно, буду браться за какие-то частные предложения. На определенные навыки всегда есть спрос, верно, Арман?

– Ты об игре на саксофоне?

Моника рассмеялась. Рейн-Мари тоже, но Арман не сводил глаз с Клода. Он точно знал, о каких навыках говорит Клод.

Когда сырное блюдо доели, Рейн-Мари предложила сделать перерыв. Она встала, поднялись и все остальные.

– Я подам кофе и десерт в гостиной.

Это прозвучало так, словно она говорила о полноценной отдельной комнате, в реальности же круглый обеденный стол соседствовал с диваном и креслами, стоящими перед потрескивающим огнем.

Они помогли убрать со стола. Потом Рейн-Мари выпроводила мужчин.

– Уходите. Курите ваши сигары и планируйте захват Бастилии.

– Что ж, будем делать что приказано, – сказал Клод, – хотя возможно, мадам, что вы слишком много времени проводите в архивах. Идем, Арман, – услышали женщины, когда мужчины, взяв свою выпивку, встали, чтобы уйти. – Ты по какую сторону баррикад будешь, когда пойдем на штурм Бастилии?

– Разве ты не знаешь? – спросил Арман.

Тон Клода был слегка насмешливым, но взгляд его оставался проницательным, ищущим. Его слова казались чем-то бóльшим, чем просто глупым вопросом.

И у Армана создалось неприятное впечатление, что два старых друга будут сражаться на разных сторонах. Не проблема, если их развели политические предпочтения. Но это становилось большой проблемой, когда означало попытку убить друг друга.

Когда они вернулись в гостиную, он пополнил бокал Клода, однако себе добавлять не стал. Он выпил уже достаточно, а ему нужно было оставаться с максимально ясной головой, насколько позволит его усталый мозг.

Вернувшись домой с покупками и сняв пальто, Гамаш вдруг вспомнил, что у него есть кое-что в кармане.

– Это тебе, – сказал он, передавая Рейн-Мари пакет с раскрошившимся pain au citron. – От мадам Фобур.

Она с улыбкой взяла пакет.

Ему хотелось поговорить с ней. Побыть с ней наедине. Опуститься в кресло с чашечкой чая и поделиться тем, что случилось с ними с того момента, когда они расстались. Выслушать рассказ о ее дне, рассказать о своем.

Об отредактированной записи с камер наблюдения.

О постоянно множащихся свидетельствах того, что Стивен узнал что-то о ГХС и фуникулерном проекте компании в Люксембурге.

О документах и фотографии, предъявленных комиссаром Фонтен и бросающих тень на Стивена времен войны.

Но у него оставалось время только на то, чтобы по-быстрому принять душ и переодеться перед приходом Дюссо.

Если кто и мог добраться до истины, таящейся в архивных документах, так это Рейн-Мари. Поэтому он и пресек разговор о ее конкретном навыке. Пусть уж лучше префект не знает о том, насколько Рейн-Мари мастер в подобных делах.

Он надеялся, что Клод, его старый друг, никак не замаран. Но если когда-либо и было время для осторожности, то именно сейчас.

Рейн-Мари так же сильно хотела как можно скорее рассказать Арману о том, что она узнала от Анни. И о коробке, спрятанной в ящике их комода.

Но сначала она должна была убедиться в том, что права.

Анни уже легла спать. Оноре был уложен, накрыт одеялом и тут же уснул.

Жан Ги помедлил в дверях, глядя на крепко спящего мальчика.

Потом его взгляд переместился на колыбельку. С мобилем над ней, который он сам и подвесил. Над головкой его дочери будут крутиться крылатые единороги, звезды, радуги, наигрывая колыбельную Брамса.

В углу стояло удобное кресло – чтобы Анни кормила в нем дочку грудью. В этом кресле Жан Ги воображал и себя с дочерью на руках, поющего песни, которые ему пела мать.

Les berceuses québécoises[67].

– «Снег над лесом и над речкой, – тихонько запел Жан Ги над пустой кроваткой. – Пусть родится человечек. Тайна совершится».

Он оставил дверь в спальню приоткрытой и вернулся в гостиную. Ему чудился мягкий снег, который вскоре будет падать на лес и почти замерзшую реку. Там, дома.

– «Тайна совершится», – пропел он себе под нос.

То, что рассказала ему Анни, сильно встревожило его, хотя он и старался не делать из мухи слона.

Посмотрев в очередной раз в окно и пробормотав: «Долбаные флики», Жан Ги сел за компьютер. Ему пришло письмо от Изабель Лакост из Монреаля.

Они там занимались нечетким видео, которое он записал на телефон, в надежде разобрать как можно больше писем.

Кроме того, Лакост отправила чертежи люксембургского фуникулера своему человеку в Политехнической школе – вдруг что-нибудь обнаружится.

Бовуар не мог заставить себя поверить, что Кароль Госсет участвует в каких-то грязных делах. Не мог поверить и в то, что ГХС встала на преступный путь. Он по-прежнему считал, что их просто подставляют.

Но при этом он начинал понимать, что, вероятно, знает о ГХС гораздо меньше, чем думал прежде.

Он стал искать в Сети. Наконец после долгих поисков, которые не дали ничего, кроме того, что ему уже и без того было известно о компании, он сменил курс и попробовал кое-что другое.

И почти сразу нашел то, что искал, в статье агентства Франс Пресс.

В малоизвестном американском военизированном журнале несколькими годами ранее появилась небольшая заметка, но не о компании ГХС Инжиниринг, а о ее президенте Эжени Рокбрюн.

К заметке была приложена фотография изящной женщины средних лет. Впечатляющей подробностью ее внешности были не умные глаза или теплая улыбка, а ее волосы. Седые, почти белые.

Бовуар вдруг понял, что это был сильный ход со стороны женщины-руководителя в Париже.

Фотография давала понять, что этой женщине ни на кого не нужно производить впечатление. Она может позволить себе быть собой.

В заметке говорилось, что Эжени Рокбрюн возглавляет корпорацию, которая занимается инженерным проектированием по всему миру. Но суть заметки сводилась к тому, что ГХС, имея интересы во всем мире, приобрела небольшую, но высококлассную фирму, специализирующуюся на безопасности и разведке. Фирма эта объявляла набор кадров.

«Секюр Форт».

Бовуар широко раскрыл глаза. Не эта ли фирма обеспечивает безопасность отеля «Георг V»? Не эту ли фирму упомянул полицейский?

Жан Ги уставился на эмблему на экране. Он узнал ее. Точно такую же он видел на униформе охранника Луазеля.

Не узнать ее было невозможно из-за ее необычного вида. Изящная и даже красивая, она напоминала снежинку.

И ничуть не походила на мачистские агрессивные эмблемы, какие можно увидеть у частных охранных фирм. Клекочущие орлы. Прыгающие пантеры. Черепа.

Эта эмблема была равнозначна волосам их топ-менеджера. Ее недвусмысленное послание заключалось в следующем: «Секюр Форт» так сильна, что ей нет надобности производить впечатление.

Кроме того, Жан Ги Бовуар, хорошо знавший квебекские зимы, понимал, что снежинка может казаться безобидной, а на самом деле знаменует сообщение, предупреждение о наступлении худшего. Похожая на снежинку эмблема «Секюр Форт» наводила тихий ужас. Главным образом потому, что не пыталась навести ужас.

Использовала ли ГХС свою охранную фирму для получения доступа к банкам данных и проектам конкурентов?

На какие корпорации, отели, рестораны, клубы могла она работать? Какую информацию могла собирать, как профессиональную, так и личную?

Не это ли обнаружили Стивен и Плесснер? Громадную сеть промышленного шпионажа? Даже шантажа?

Жан Ги подался к экрану и продолжил копать. Копать в глубину.

Арман взял болт, рассмотрел его и положил обратно в коробку.

– Это лежало у него в столе, насколько я понимаю, – сказал Клод, наблюдая за хозяином.

– Да, на столе. Спасибо, что принес. Ты нашел что-нибудь?

– Нет, хотя пароль к этому, – Клод приподнял ноутбук Стивена, – был бы полезен.

– И кстати, он у меня есть.

Арман достал свой блокнот, написал на нем слово, вырвал страничку и передал Клоду, который прочитал это слово с удивлением, но никак не прокомментировал.

«Лютеция».

– Merci. – Клод Дюссо сунул бумажку в карман.

– Не хочешь попробовать? – спросил Арман.

– Non. Чтобы разобраться в записях на ноутбуке и проанализировать их, потребуется не один час. Я передам это Фонтен.

Арман вернулся к коробке и достал оттуда годовой отчет ГХС. На первой странице было приветствие, сопровождаемое фотографией президента Эжени Рокбрюн, гладящей птенца сапсана. И еще одна ее фотография, на которой она выпускала в океан черепашек.

Даже на природе мадам Рокбрюн умудрялась выглядеть элегантной, с ее идеальным деликатным макияжем и прекрасно уложенными седыми волосами. Она даже чем-то напоминала Рейн-Мари.

Впрочем, эти фотографии были абсолютно фальшивыми. А в Рейн-Мари фальшь отсутствовала напрочь.

Потом Арман прочел состав совета директоров, и глаза у него полезли на лоб.

– Впечатляет.

– Невероятно впечатляет, oui, – согласился Клод. – Ты не возражаешь?

Он показал на свой пиджак, и Арман ответил, что не возражает. В квартире действительно было тепло.

Пока Арман просматривал остальную часть доклада, Клод встал и снял пиджак, а затем прошелся по комнате, рассматривая картины на стенах, книги на полках. Явно без всякой цели он подошел к высокому окну и, отодвинув тюлевую занавеску, посмотрел вниз на улицу.

Ежегодный отчет был оптимистичен в своих обобщенных заявлениях о финансовом успехе прошедшего года. Он описывал неустанные заботы гигантской технической компании об окружающей среде. Об улучшении качества жизни в развивающихся странах. О равенстве. О самодостаточном развитии. И о прибылях.

Но там было очень мало конкретной информации. Отсутствовал и список реализуемых проектов или авуаров.

Закончив, Арман снял очки и потер глаза:

– Не густо. Не понимаю, что здесь могло заинтересовать Стивена. Мне в свое время приходилось читать немало годовых отчетов, и большинство из них было куда как информативнее.

Когда Клод вернулся на прежнее место, Арман заметил маленькое пятнышко на его рубашке, на внутренней локтевой части левой руки.

Кровь. Может быть, кровь Плесснера?

– Вероятно, это особенности корпоративной культуры, – сказал Клод. – Склонность к утаиванию.

– Но это вызывает вопрос…

– О том, что они утаивают? – спросил Дюссо.

– Да.

– Вы, наверное, ждете не дождетесь, когда появится ребенок.

– Так и есть. – Рейн-Мари включила старую кофеварку.

Она вдруг почувствовала усталость, ей захотелось, чтобы они поскорее ушли, чтобы она могла поговорить с Арманом, а потом лечь спать. Спать. Спать.

Но до этого предстояло еще много чего сделать.

Аромат кофе наполнил маленькую кухню. Рейн-Мари смотрела, как Моника нарезает торт «Исфахан». Острый нож прорезал слои французских меренг, розеток из малинового крема.

Александр Плесснер стоял в дверях и наблюдал за нею. Рейн-Мари покорно кивнула и, сделав глубокий вдох, сказала Монике:

– Приближается наш юбилей, и я ищу подарок Арману. Только, бога ради, не говорите ни ему, ни Клоду, что я спрашивала, но я обратила внимание на одеколон Клода, и мне он очень понравился.

– Правда? А мне кажется, у него запах коры. И земли. Мне нравится одеколон Армана. Очень. Что это за запах?

– Сандаловое дерево.

– Вы собираетесь уговорить его поменять одно на другое?

– Просто иногда хорошо иметь выбор. Так как называется одеколон Клода?

– Несколько лет назад он получил этот одеколон в подарок от своего заместителя, когда они вместе были на конференции в Кёльне. Они пришли на экскурсию по фабрике, где изготовляют этот одеколон, и заместителю пришло в голову купить по флакону Клоду и себе. Вы когда-нибудь были в Кёльне? Прекрасный город. По крайней мере, был когда-то. Все погибло во время войны.

Этот разговор развивался как-то нелинейно, и Рейн-Мари не знала, удастся ли ей вернуть его к вонючему одеколону, когда на кону куда более интересные темы.

Еще одна попытка.

– Значит, он и его заместитель пользуются одним одеколоном?

Она знала, что заместитель префекта – следователь Ирена Фонтен, с которой они познакомились в квартире Даниеля.

Префект покровительствовал ей. Они явно были близки в профессиональном плане, но такой обмен запахами казался немного выходящим за рамки.

– Да. Слава богу, Клод не всегда пользуется этим одеколоном. Только когда они встречаются.

Рейн-Мари уставилась на Монику. Неужели та не видит, как прозрачно это устроено? Если Клод возвращается после этих «встреч» с запахом своего заместителя, то у жены не возникает никаких вопросов.

Но не стоило совать нос в чужие дела. К тому же, вероятно, ее подозрения были беспочвенны.

В конце концов, у Армана в заместителях тоже ходила молодая женщина. Изабель Лакост. Она стала близким другом семьи. Дорогим и ценным коллегой. Он привел ее в отдел, стал для нее наставником. Изабель вернула долг Арману – она спасла ему жизнь, хотя и заплатила за это дорогую цену.

Они были как отец и дочь, и у Рейн-Мари никогда не возникало никаких подозрений на их счет.

Правда, Рейн-Мари не знала мужа Моники так же хорошо, как знала своего.

– А название вы не помните? – снова спросила Рейн-Мари как бы невзначай.

– Нет, но могу сказать, что флакон скорее подходит для спиртного, чем для одеколона. Довольно витиевато украшен. Но вообще-то, симпатичный. Это единственное, что мне нравится в этом одеколоне. Хотя постойте. Это не название, это число. Я еще рассмеялась. Поначалу мне показалось, что это сто двенадцать. Вполне подходящее число.

Да, подумала Рейн-Мари, ставя кофейник на поднос. 112. Французский номер экстренного вызова. Для Моники Дюссо должен был зазвучать тревожный звоночек.

– Может быть, удастся его найти, – сказала Рейн-Мари, взяв со стола свой айфон.

Она задала поиск «одеколон из Кёльна», и тут же появилось изображение голубого с золотом флакона.

– Да, это он, – сказала Моника. – Он называется «4711». Я помнила, что число. Тут сказано, что это первый из когда-либо сделанных одеколонов. Ха, может, поэтому Клод им и пользуется. Он любит историю. Как и Арман. Это у них общее.

– Oui, – сказала Рейн-Мари.

Она положила телефон и подумала: может быть, это единственное, что у них двоих общее.

Одеколон был именно тот, который она спрятала в спальне. А теперь она получила подтверждение. Но в процессе выяснения возник еще один, более важный вопрос.

Кого они застали в квартире Стивена: Клода Дюссо или Ирену Фонтен?

Жан Ги оторвался от ноутбука и подошел к открытому окну. Он осмотрел темную улицу внизу и вдохнул свежий ночной воздух, чтобы прочистить мозги. Чтобы прогнать лишнее и четче увидеть проявляющиеся связи.

Таким связующим звеном оказалась охранная фирма «Секюр Форт».

Фирма эта принадлежала ГХС Инжиниринг. Она обеспечивала безопасность отеля «Георг V» и почти наверняка «Лютеции».

А чего еще?

Жан Ги посмотрел на часы. Почти десять. Гамашам он позвонит в половине одиннадцатого. К тому времени их гости, вероятно, уйдут.

Он вернулся к ноутбуку и щелкнул по ссылке, присланной генеральным менеджером «Георга V», чтобы выйти на записи камер наблюдения. Их почти наверняка отредактировали сотрудники «Секюр Форт». Чтобы спрятать что-то или кого-то.

Но они действовали в спешке и, возможно, что-то все-таки упустили.

И действительно, после двадцати пяти минут хождения туда-сюда он кое-что обнаружил. Кое-кого.

Не Стивена. Не Александра Френсиса Плесснера.

Он увидел зернистое изображение седоволосой элегантной женщины.

Она появлялась из-за громадной цветочной композиции. Доля секунды на записи, которую не удалось стереть.

Ошибиться было невозможно: Эжени Рокбрюн, президент ГХС, входила вчера днем в отель «Георг V». Она появилась на одно мгновение, и больше ее нигде на записи не было. Она исчезла.

Но зачем она приходила и почему ее стерли? Может, это с ней Стивен встречался перед пятничным ужином?

Жан Ги встал и прошелся по гостиной, не в силах успокоиться. Что все это значит?

Возможно ли, что Стивен сидел напротив нее, смотрел ей в глаза и говорил президенту ГХС, что он знает об их промышленном шпионаже?

Не об этом ли он собирался говорить на заседании совета директоров в понедельник?

Не поэтому ли они попытались его убить? Этим могла объясняться и недостаточная подготовленность обоих нападений. Приказ был отдан в последнюю минуту.

Но что-то пошло не так.

Что-то пошло не так для человека, который пережил войну, будучи участником Сопротивления. Который был хитроумным тогда и оставался таким всю жизнь. Почему же сейчас он совершил столь глупую стратегическую ошибку? Фактически подписал себе смертный приговор.

Предположительно, он снял номер в отеле, чтобы спрятаться. Зачем же тогда приглашать именно того человека, от которого он прятался?

Описав еще один круг по маленькой комнате, Жан Ги снова сел и еще раз просмотрел видео. Вестибюль. Коридор к лифтам. Лифты, включая и служебные.

Ничего. Эжени Рокбрюн исчезла.

Он расширил поиск.

И вот где он нашел ее. В отражении большого подноса в руках официанта. Подноса, отполированного до зеркального блеска. Длительность 2,7 секунды, три гостя в укромном уголке бара «Галерея».

Глава ГХС сидела с двумя мужчинами. Со Стивеном Горовицем и Александром Плесснером?

Раз за разом Жан Ги просматривал запись, пока не обрел полной уверенности, что узнал одного из людей за столом.

За считаные часы до нападения Клод Дюссо, префект Парижской полиции, попивал чаек с Эжени Рокбрюн.

Бовуар поднялся. Часы показывали почти половину одиннадцатого. Он мог позвонить, но…

Дюссо находился у Гамашей. А Жан Ги не хотел, чтобы его услышали.

Будучи человеком действия, Жан Ги с некоторым опозданием начал ценить неспешность.

«Проблемы решаются прогулкой», – часто говорил Гамаш.

В самый разгар какого-нибудь трудного дела шеф выходил из кабинета и, вместо того чтобы заниматься делом, отправлялся на прогулку. Нередко всего лишь по коридорам управления Квебекской полиции. Он шел, сцепив руки за спиной и время от времени бормоча что-то себе под нос, а Бовуар, образно выражаясь, исполнял вокруг него некое подобие танца Тигры, близкого друга Винни-Пуха.

Гамаш терпеливо, раз за разом, год за годом объяснял, что он в это время как раз и делает кое-что.

Думает.

Бовуару понадобились годы, чтобы понять силу передышки. И терпения. Остановки, чтобы взвесить все варианты, оценить все углы, а не действовать по наиболее очевидному сценарию.

Он заглянул в спальню, посмотрел на Анни и Оноре, надел легкую куртку и вышел прогуляться.

Глава двадцать четвертая

Когда мужчины вернулись в гостиную на десерт и кофе, Рейн-Мари кивком показала на коробку:

– Нашли что-нибудь интересное?

– Посмотрите на это, – ответил Арман, – и скажите нам, что вы думаете.

Он протянул им годовой отчет ГХС, открытый на странице со списком членов совета директоров.

– Бог мой. Бывший президент Франции? – сказала Моника. – Бывший глава госдепартамента США?

– Смотрите, лауреат Нобелевской премии, – заметила Рейн-Мари. – Я читала ее книгу. Мощнейшая вещь.

Они просмотрели список дипломатов, мировых лидеров, философов и художников.

– Вас ничего не поразило? – спросил Арман.

– Кроме калибра членов? – ответила вопросом Моника. – ГХС, вероятно, обладает огромным влиянием, если они смогли привлечь таких людей.

– Да, – сказал Арман.

Он наблюдал за Рейн-Мари, которая просмотрела список, а затем, подцепив вилкой большой кусок кремового торта, перешла к докладу президента компании Эжени Рокбрюн, чья фотография была в отчете. Под фотографией кратко излагалась корпоративная философия.

– Мне кажется любопытным то, кого нет в совете директоров, – медленно произнесла она.

– Что вы хотите сказать? – Моника снова пробежалась по именам.

– Это ведь проектно-строительная фирма, верно? – сказала Рейн-Мари. – Почему же здесь нет ни одного инженера? И ни одного ученого. Нобелевские лауреаты, но не в области экономики или физики, а по литературе. И почему нет бухгалтеров? Людей, которые умеют читать финансовые отчеты и могут найти в них ошибку или подлог? Здесь только политики и дипломаты. Члены королевских семей и знаменитости. Правда, вот тут один – глава медиаимперии, но это не значит, что он сможет прочесть итоговый документ, даже если захочет.

В том-то и суть, подумал Арман. Сколько на самом деле хотят знать эти люди?

– Мало похоже на сдержки и противовесы, которые вы надеетесь получить в совете директоров, – заметила Моника.

С фотографии им улыбалась мадам Рокбрюн. Она казалась довольно приятной женщиной, но не производила впечатления огромной силы или хотя бы авторитета.

Но возможно, это делалось намеренно. Гамаш подозревал, что ничто здесь не было случайным: ни слово, ни изображение, ни даже шрифт – все выбиралось с огромным тщанием.

Рейн-Мари тоже изучала фотографию. Она видела женщину, недавно отметившую полувековой юбилей. Элегантную, приятную. Даже добрую. Ничуть не устрашающую или опасную. Напротив, приглядевшись, Рейн-Мари увидела, что к щеке мадам Рокбрюн прилипла ресничка.

Она была почти незаметна, просто крохотный человеческий изъян.

Эта ресничка казалась такой трогательной. Рейн-Мари захотелось убрать ее со щеки.

И в этом-то, поняла она, в этом-то и кроется ловушка. Если даже она поддалась на обман.

Неужели это действительно влиятельнейшие люди Франции? Европы?

С другой стороны, ее мужа часто принимали за университетского профессора. А не за человека, выслеживающего убийц.

Президент ГХС не была ни доброй, ни милосердной, а ее совет директоров подбирался не случайно. Это был фасад, печать легитимности. Мужчины и женщины, входящие в совет, давали корпорации допуск и прикрытие на тот случай, если что-то пойдет не так.

– Клод, ты знаешь Эжени Рокбрюн? – спросил Арман.

– Нет, – ответил тот. – А совет у нее весьма внушительный. Я вот думаю, мог ли месье Горовиц и в самом деле накопать что-то на ГХС. Трудно себе представить, чтобы такие люди позволили вовлечь себя в какие-то махинации.

– Люди верят в то, во что хотят верить, – возразила Рейн-Мари. – Такова человеческая природа.

– Это напоминает мне анекдот про одного нефтяного барона, который отправился на небеса, – сказал Клод. – Подходит он к вратам рая, а святой Петр ему и говорит: «У меня для тебя две новости: хорошая и плохая. Хорошая состоит в том, что ты принят на небеса». – «Отлично, – говорит нефтяной барон. – А в чем же плохая?» – «Боюсь, что та часть рая, которая зарезервирована для нефтяных баронов, уже набита под завязку». – «Ну, я знаю, как решить эту проблему, – говорит нефтяной барон. – Отведи меня к ним». Отвел его святой Петр к его собратьям, и тут наш барон попросил их внимания и сказал: «Потрясающая новость. В аду найдены залежи нефти». После этих его слов рай пустеет. Святой Петр, обращаясь к барону, говорит: «Удивительно. Теперь можешь оставаться здесь». – «Ты шутишь? – говорит барон. – Я отправляюсь в ад. Там, говорят, нефть нашли».

Трое других рассмеялись.

– Вы правильно говорите, Рейн-Мари, – сказал Клод. – Люди верят в то, во что хотят верить. Начиная со своей собственной лжи.

– «Ад – это истина, которую замечаешь слишком поздно», – сказала Рейн-Мари, подливая кофе. – Томас Хоббс.

На миг Арман ощутил стальную хватку Стивена на своем запястье, увидел его пронзительно-голубые глаза в тот час, когда они сидели в саду Музея Родена. Перед «Вратами ада».

«Я всегда говорил правду, Арман».

Жан Ги огляделся, проверяя, не наблюдает ли кто за ним.

Но он был в парке один.

Он пошел по тропинке, бессознательно сцепив руки за спиной. Он шел и думал о своей находке. О том, что она может означать.

Не меньше тревожило его и то, что сказала ему Анни. И что это может означать.

Жан Ги остановился, как бы для того, чтобы посмотреть на утиный пруд. Но на самом деле он вдруг понял, что он не один. Кто-то тихо наблюдал за ним из тени.

Грабитель? Кто-то собирается его обчистить?

– «Это тайна, – напевал он себе под нос, медленно обходя пруд. – Это большая тайна».

Потом, быстро развернувшись, он выбросил перед собой руки, но у человека была мгновенная реакция, он вырвался из хватки Бовуара и бросился наутек.

Жан Ги побежал следом, и, хотя его противник был моложе и имел преимущество молодости, у Жана Ги было преимущество ярости.

Человек выбежал в поток машин на улице Бретань. Гудки автомобилей и проклятия последовали за бегущими вплоть до улицы Тампль, расстояние между ними увеличивалось. Убегающий свернул в проулок, на ходу переворачивая бачки с мусором, чтобы замедлить преследователя.

Все инстинкты выживания Жана Ги, вся его подготовка говорили ему, что он совершает ошибку, преследуя человека в темном проулке, но инстинкты мужа и отца оказались сильнее.

Человек исчез за углом.

Свернув следом за ним, Бовуар увидел кирпичную стену высотой не менее десяти футов. Тупик.

Убегающий не замедлил бега. Не колебался ни мгновения. Он подпрыгнул с разбега и ухватился за верх стены, подтянулся и перевалился на другую сторону.

Наверху он повернулся и посмотрел назад.

Прямо в лицо Бовуару.

И исчез из виду.

Бовуар подбежал к стене, подпрыгнул и ухватился за верх. Царапая пальцами кирпичи, цепляясь из всех сил. Но не удержался – упал. Он попытался еще раз и еще. Потом остановился. Согнулся, уперев руки в колени и тяжело дыша.

– Черт, черт, черт, – пробормотал он, с каждым словом ударяя по стене.

Потом он повернулся и зашагал домой, все быстрее и быстрее, и наконец сорвался на бег, а его мысли мчались впереди него.

Что, если его просто отвлекли? Хотели проникнуть в дом, пока он преследовал этого человека?

Бовуар перебежал через улицу, уворачиваясь от тормозящих машин.

По лестнице он поднимался через две ступеньки, подтягивая себя за перила.

Дверь в квартиру была закрыта. И все еще заперта. Но…

Руки его дрожали, когда он отпирал дверь. Распахнув ее, Жан Ги сразу же бросился в комнату Оноре, потом проверил Анни.

Оба спали. Оба чуть-чуть похрапывали.

Он вернулся к входной двери и запер ее на два замка. Привалившись спиной к двери, сполз на пол. Прижал подбородок к коленям, обхватил руками голову.

Что могло случиться с его семьей?

Жан Ги встал и на нетвердых ногах побрел в гостиную. Погоня не была совсем уж бесполезной. Одно ему удалось узнать.

Человек наверху стены повернулся к нему намеренно. Чтобы Жан Ги мог как следует разглядеть его.

Это был охранник Луазель.

Жан Ги потянулся окровавленной рукой к телефону. Шеф был прав. Кое-что можно решить прогулкой. А кое-что – бéгом.

Арман отключил телефон и повернулся к Клоду:

– Ты выделил агента на охрану Анни?

– Я попросил Ирену сделать это. А в чем дело?

– В том, – отрезал Арман, – что там никого нет, кроме, как выяснилось охранника, работающего на ГХС. Они ведут наблюдение за квартирой.

– Арман? – сказала Рейн-Мари, вставая.

– С ними все в порядке. Но тебя благодарить за это нечего, – сказал он Дюссо. – Жан Ги прогнал его.

Клод Дюссо достал телефон и сделал звонок. Почти сразу он отключился:

– Агент выделен, но его смена начинается только с полуночи. Извини. Я, видимо, плохо объяснил Фонтен, что это вопрос приоритетный. Флик уже выехал на место.

Арман продолжал смотреть на префекта, который покраснел под его безжалостным взглядом.

– Désolé, – повторил Дюссо.

Гамаш был далеко не уверен, что этот человек désolé. А еще он опасался, что любой жандарм, присланный Дюссо, будет не столько охранять, сколько наблюдать. А может быть, и кое-что похуже, если до этого дойдет.

Супруги Дюссо встали, понимая, что вечер закончен. Но когда Клод наклонился, чтобы взять коробку, Арман остановил его:

– Я бы хотел оставить ее у себя на один день.

Их взгляды встретились. Над коробкой. Над баррикадой. И префект, понимая, что он находится в трудном положении после случившегося провала, уступил. Но не сдался полностью:

– Тогда я заберу это.

Дюссо взял ноутбук.

Арману показалось, что, будь они и в самом деле на баррикадах, Дюссо нажал бы на спусковой крючок.

А он бы выстрелил в ответ.

Глава двадцать пятая

– Что это было? – спросила Моника, когда они сели в машину.

– Дело Горовица, – ответил Клод, кладя ноутбук на заднее сиденье.

– Я это знаю. Но я почувствовала напряжение. Более чем напряжение. Что-то случилось?

– Non. – Но ее муж казался рассеянным. Настолько, что на несколько мгновений заблудился в узких улочках Маре. – Я высажу тебя у дома. Мне нужно поговорить с Иреной.

– В такой час? Уже почти одиннадцать. Клод, что происходит?

– Ничего. Я должен завезти к ней ноутбук – теперь у нас есть пароль. Буду дома еще до полуночи.

Он высадил ее у двери их дома, убедился, что она вошла без проблем, и уехал.

Моника медленно поднималась по лестнице. Думала. Запах ее мужа, даже более неприятный, чем она помнила, прилип к ее одежде.

Бовуар открыл дверь.

Войдя, Рейн-Мари обняла Жана Ги.

– С тобой все в порядке? – спросил Арман, увидев царапины на руках Жана Ги.

– Если честно, я немного потрясен. Оказывается, все иначе, когда речь идет о твоей семье. – У него были расширенные зрачки. – Спасибо, что приехали.

– Анни? – спросил Арман.

– Спит. И Оноре тоже.

Несмотря на все его заверения, Рейн-Мари и Арман прошли к спальням, заглянули внутрь и только потом вернулись в гостиную.

– Мы привезли для вас. – Рейн-Мари протянула ему коробочку с тортом. – Я приготовлю чай.

Они прошли с ней в кухню и достали посуду для чая.

– Что случилось? – спросил Арман.

Жан Ги поведал свою историю.

– Вот что я скажу, Арман: этот тип взлетел на стену, почти не прикасаясь к ней. Это не какой-то обычный охранник. И он совершенно определенно хотел, чтобы я узнал его.

– Что-то вроде психологической войны, – кивнул Арман.

– Но хорошая новость в том, что он получил приказ наблюдать за мной, а не вредить Анни или Оноре. Есть кое-что еще. Он работает в «Секюр Форт».

– В той же фирме, у которой контракт с «Георгом Пятым», – сказал Гамаш. – И которая почти наверняка изменила видеозапись.

– Все гораздо хуже. «Секюр Форт» принадлежит ГХС.

Арман помолчал, обдумывая услышанное:

– Откуда ты знаешь?

– Я нашел старую статейку в каком-то американском журнале для наемников. Давайте я вам покажу.

Они вернулись в гостиную и сели бок о бок на диван перед ноутбуком.

Арман прочитал статью и посмотрел на зятя:

– Что ты об этом думаешь?

– Что ГХС использует «Секюр Форт» для шпионажа в отношении других корпораций.

– И Стивен обнаружил это. Возможно, обнаружил.

Анни в банном халате вошла в комнату утиной походкой.

– Который час? Уже утро? Что происходит? – Она посмотрела на часы на каминной полке. – Половина двенадцатого. Почему вы здесь? Что-то случилось? – Ее глаза остановились на торте. – Это «Исфахан»?

– Кажется, она рожает вопросы, – сказал Жан Ги.

– Осторожнее. – Анни положила руку на живот. – Ты ведь не хочешь, чтобы ребенок присоединился к разговору, правда?

Когда они расселись, Жан Ги рассказал ей об охраннике из ГХС.

Анни побледнела:

– Ты за ним погнался? Ты что, с ума сошел? С тобой все в порядке? – Она взяла его руку. – Ты ранен!

– Нет-нет, все хорошо. Они просто пытаются нас напугать.

– Ты уверен? – Она посмотрела на отца, который хранил молчание. – Папочка?

Так она называла отца, когда случалось что-нибудь ужасное.

В этот момент в дверь постучали.

Жан Ги подошел к двери и минуту спустя вернулся:

– Это коп, приехал нас охранять.

– Я тут подумал, – сказал Арман, – не переехать ли вам в номер Стивена в «Георге Пятом».

– Но будет ли там безопаснее? – спросила Рейн-Мари. – «Секюр Форт» и там тоже.

– Мама права, – сказала Анни. – Они повсюду в «Георге Пятом». Здесь мы будем в большей безопасности.

– Зато там ты не останешься одна – там другие постояльцы, персонал. Помощь.

– Ты имеешь в виду, свидетели? Я понимаю, о чем ты. – Анни повернулась к Жану Ги. – Несколько дней в роскошном отеле? Если мы должны…

– Только не заказывай икру, дорогая, – сказала Рейн-Мари. – Или тосты. Вообще ничего не заказывай.

Они сгрудились над ноутбуком, и Жан Ги показал им запись, длившуюся долю секунды: женщина, входящая в отель.

– Это было вчера, ближе к вечеру, – пояснил он.

– Это глава ГХС, – сказала Рейн-Мари. – Узнаю ее по годовому отчету.

Эжени Рокбрюн и в самом деле была узнаваема. Вероятно, единственная седоволосая женщина в вестибюле, а может, и во всем отеле или даже в Париже.

– А теперь… – сказал Бовуар, выводя на экран следующую запись. – Это полчаса спустя. Посмотрите на отражение в подносе в руках официанта.

Они увидели, как официант в форме ставит на стол чайник и трехслойную башню из маленьких сэндвичей и птифуров. Разговаривая с клиентами, он опустил большой серебряный поднос и прижал его к боку. И в нем отразились гости за соседним столиком.

Они просмотрели запись дважды, прежде чем Арман нажал на паузу.

– Это Клод Дюссо, – сказал он и вздохнул, уставившись на экран. – Встречается с главой ГХС. Круг замкнулся.

Его опасения подтвердились.

Несмотря на напряженную атмосферу этого вечера и растущую неловкость в общении Армана со старым другом и коллегой, он все еще лелеял надежду, что недопонял чего-то, ошибся.

Но больше нельзя было прятаться от правды.

Послеобеденный чай с главой инженерного гиганта вряд ли можно считать преступлением. Но Клод был префектом полиции Парижа. А ГХС, судя по всему, по шею увязла в этом деле.

В деле об убийстве. Попытке убийства. И каком-то преступлении, о котором стало известно Стивену.

К тому же на прямой вопрос о том, знает ли он главу ГХС, Клод Дюссо ответил, что не знает.

Он солгал, глядя в глаза Гамашу.

– А кто второй? – спросила Анни.

Они видели его затылок и часть лица, когда он повернулся, слушая мадам Рокбрюн.

Темноволосый, с короткой стрижкой. Чисто выбритый.

– Охранник мадам Рокбрюн? – спросила Рейн-Мари.

– Я так не думаю. Не будет охранник пить чай с охраняемым, – сказал Арман. – Это участник встречи.

– Да что же такое происходит? – спросила Рейн-Мари. – Не могу себе представить, чтобы президент компании в публичном месте давал префекту полиции распоряжение убить кого-то.

– Они явно не знали, что Стивен остановился в этом же отеле, – сказал Жан Ги. – В нескольких лестничных пролетах от них.

Арман приблизился к экрану. И вспомнил зернистое изображение Гиммлера в баре «Жозефина».

Об ужасных вещах говорили самоуверенные люди в общественных местах. И не случайно эту запись стерли. Когда убийцы и следователи делают промахи, им приходится заметать все следы.

Невинные люди, ведущие невинные разговоры, не стирают записи своих встреч. А «Секюр Форт» сделал это, как будто ничего подобного не происходило. Клод сделал это.

– Что же такое ему предложили, чтобы он согласился? – спросила Рейн-Мари.

– Сегодня он говорил об отставке, – сказал Арман. – Вероятно, ему предложили столько денег, сколько он не заработал бы за всю жизнь, будучи полицейским. Спокойную жизнь и безопасность для него самого и для семьи.

Арман потер лоб, неизбежно нащупав глубокий шрам на виске.

А что они хотят взамен?

– Мм, – сказала Рейн-Мари. – Тебе нужно кое-что знать. Я спросила у Моники… – Она повернулась к Анни и Жану Ги для пояснений. – Это доктор Дюссо, жена Клода. Я спросила у нее сегодня об этом одеколоне. Извини, Арман, но другого способа не было.

– Ничего страшного, – сказал он. – Ты ведь наверняка была осторожна.

– Думаю, да. Я выяснила, что он называется «4711». У меня дома флакон, который я купила в БХВ.

– Ты его нашла?

– Oui. Я хотела убедиться, что это тот самый одеколон, которым пользуется Клод. Я не показала Монике флакон, просто сказала, что ищу подарок для тебя, Арман, – проговорила она, заглядывая ему в лицо. – Это одеколон Клода. Моника подтвердила.

Он едва заметно кивнул.

– Она сказала, что этот одеколон подарила его заместитель, – продолжала Рейн-Мари, – купила ему и себе, когда они вместе были в Кёльне. Они посетили фабрику, где его изготовляют. Моника сказала, что он пользуется этим одеколоном, только когда у него намечены встречи с ней.

Она сделала паузу, чтобы это слова дошли до них.

– Это значит, – сказала Рейн-Мари, решив, что они слишком медленно соображают, – что в квартире Стивена мы, возможно, столкнулись с Иреной Фонтен.

– Еще это может означать, что они ближе, чем мы думали. Нам нужно побольше узнать о ней, – сказал Жан Ги.

– И о «Секюр Форт», – добавила Рейн-Мари.

Она повернула к себе ноутбук и ввела название. Появилась главная страница сайта. Выглядела она довольно по-спартански, чтобы не сказать больше. Они видели только домашнюю страницу. Чтобы увидеть больше, требовалось ввести код.

На домашней странице был изображен красивый, ухоженный, мускулистый мужчина в костюме, стоящий наготове рядом с «майбахом», в то время как женщина, улыбающаяся, но тоже настороже, держала дверь открытой для маленькой девочки и ее матери.

В правом нижнем углу располагался логотип фирмы.

– Эту эмблему я видел на форме охранника, – сказал Жан Ги. – Та же эмблема и в статье.

– Похоже на снежинку, – заметила Анни. – Зачем им корпоративный логотип в виде снежинки?

– Взгляни поближе, – сказала Рейн-Мари, присматриваясь. – Это же пики, трезубцы, расположенные по кругу.

Пики начинались в центральной точке, словно защищая ее.

– Это не снежинка, – сказала Рейн-Мари. – Это обещание и предупреждение. Умно. – Она улыбнулась. – Придать определенный вид чему-то, что является совсем другим. Спрятать истинную природу. Этот значок не просто логотип фирмы. Это символ. Он имеет важное значение, как и у большинства других военизированных структур.

Проведя поиски в Интернете, она откинулась на спинку стула и повернула экран к остальным:

– Voilà. Шлем ужаса.

– Ты шутишь? – сказала Анни, наклоняясь к экрану. – Название как из комикса.

– «Шлем ужаса, – прочитала Рейн-Мари, – это древний скандинавский символ защиты и подавляющей мощи».

– А какой логотип у Квебекской полиции? – спросил Жан Ги, пока они разглядывали Шлем ужаса. – Котенок?

– Да, играющий с клубком шерсти, – ответил Арман.

Анни рассмеялась. Они все знали, что логотип Квебекской полиции – геральдическая лилия. Цветок. Эмблема приемлемая, но вряд ли внушающая страх.

К счастью, для вдохновения им не требовался символ.

– Там не сказано, кто возглавляет «Секюр Форт»? – спросил Арман.

– Нет, – ответила Рейн-Мари. – Но я уверена, что найду, если поищу.

– Вообще-то, нам бы надо, чтобы ты поискала кое-что другое, – сказал Арман.

Он рассказал ей и Анни о документах, предъявленных Иреной Фонтен и заставляющих усомниться, на чьей стороне был Стивен во время войны.

– Но это же смешно, – сказала Анни. – Он никак не мог быть нацистом.

– Ты говоришь, эти документы были предположительно спрятаны союзниками? – сказала Рейн-Мари. – Спрятаны в национальном архиве. Я имею опыт работы с этим архивом. Там громадный фонд. Если эти документы были спрятаны семьдесят пять лет назад, найти их было бы очень непросто. Тем не менее она предъявила их через несколько часов с начала следствия. Одно с другим не вяжется.

– Продолжай, – сказал Арман.

Рейн-Мари немного подумала:

– Вероятно, эти документы уже были у них на руках, готовые к использованию, если возникнет необходимость.

– Говоря «у них», вы имеете в виду босса Фонтен. Префекта полиции, – сказал Бовуар.

Они вернулись к фигуре Клода Дюссо. Все указывало на него.

– Похоже на то, – сказал Арман.

– Но какой в этом смысл? – спросила Анни.

– Предположим, Стивен обнаружил, что ГХС крадет корпоративные секреты, – сказал ее отец. – Им нужно было остановить его, прежде чем он предаст гласности их тайную деятельность. Как бы они могли сделать это?

– Убить его, – ответила Анни.

– Да, они могли бы пойти на это. Но это довольно радикальный и рискованный способ. Я думаю, для начала они попробовали бы что-нибудь другое.

– Шантаж, – подхватил Жан Ги. – Они принялись искать какую-нибудь грязь, чтобы заткнуть ему рот. Может быть, какой-нибудь криминал.

– И они нашли эти документы времен войны, – сказала Рейн-Мари. – И пригрозили обнародовать их. Если он их разоблачит, они выставят его коллаборантом.

Жан Ги кивнул. Он прожил во Франции достаточно долго, чтобы понять, что Вторая мировая война до сих пор оставалась где-то неподалеку. В особенности чувствительные вопросы о том, кто действительно работал на Сопротивление, а кто лишь заявлял об этом, а на самом деле прислуживал нацистам.

Жан Ги рано узнал, что никогда не должен предлагать коллегам «коллаборацию». Это слово было взрывоопасным.

– Ну, если такова их стратегия, то они не знают Стивена, – сказала Рейн-Мари. – Это, напротив, придало бы ему еще больше решимости.

– И потому они перешли к плану Б. Ведется ли регистрация того, кто и какие сведения запрашивал в архиве?

– Ведется, и я могу посмотреть. – Рейн-Мари сделала паузу. – Но я должна быть там. Есть кое-что еще, Арман. То, что нашла Анни.

– Я попросила коллегу по работе посмотреть, какие заказы Александра Плесснера мы выполняли, – сказала Анни. – Он ответил мне сегодня днем. Месье Плесснер заключил соглашение с нашей фирмой по образованию партнерства с ограниченной ответственностью здесь, во Франции. Это случилось несколько месяцев назад.

Анни заколебалась, и Арман сказал:

– Продолжай.

– Соглашение было заключено с недавно созданным отделом в Инвестиционном торговом банке. Подразделение венчурного капитала.

– Даниель? – сказал Арман, и Анни кивнула в ответ. – Но может быть, он не знал Плесснера.

– Он знал. Его имя стоит в свидетельстве о регистрации.

Значит, Даниель солгал.

Глава двадцать шестая

Арман встал:

– Я еду к нему.

– Нет, – сказала Рейн-Мари. – Сейчас почти полночь.

– Значит, он наверняка дома.

Он направился к двери.

– Арман, стой. – Это был приказ. Отданный Рейн-Мари.

И он остановился. Но остался стоять спиной к ней. Он не хотел, чтобы она хоть на секунду видела ярость и гнев, которые он испытывал по отношению к их сыну.

И боль.

– Он солгал.

– Да, – сказала Рейн-Мари. – Но если ты ворвешься туда сейчас, это мало поможет делу. Ты это понимаешь.

Наконец Арман повернулся и встретился с ней взглядом:

– Он солгал. Не только полиции, но и нам.

«Мне».

– Наверное, он испытал шок, когда комиссар Фонтен сообщила, что Александр Плесснер убит, – сказала Рейн-Мари. – Ты знаешь Даниеля. Он глубоко все чувствует и всегда берет время на обдумывание, прежде чем действовать. Но он придет к правильному решению.

– И что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Поехали домой, – сказала Рейн-Мари. – Утро вечера мудренее. Поговоришь с ним завтра. Если ты поедешь к нему сейчас, никто не знает, чем это кончится. Какие будут сказаны слова, которые потом нельзя будет забрать. Прошу тебя.

Она протянула ему руку. Арман посмотрел на эту руку, потом кивнул и сжал ее.

– Ты права. Я подожду до утра. – Он посмотрел на Анни. – Так вы поедете в отель?

– Да, завтра прямо с утра, – сказала Анни. – Как только проснется Оноре. Папа…

– Да?

– Даниель хороший человек. Он никак не замазан в этом деле. Ты ведь это знаешь, да?

– Знаю.

Но он не отважился взглянуть в глаза Жану Ги. Он знал, что увидит в них.

Если во время расследования убийства кто-то откровенно лжет о том, что он не знал жертву, то этот человек передвигается вверх в списке подозреваемых.

Действия Даниеля как минимум вызывали подозрение.

Приехав домой, они решили оставить мытье посуды на утро и в изнеможении рухнули в кровать.

Арман ожидал, что будет ворочаться, метаться, но сразу провалился в глубокий сон и проснулся под звук дождя, молотящего по окну спальни.

Начиналось дождливое воскресное утро. Закрывая окно, Арман заглянул в гостиную квартиры на другой стороне узкой улочки.

Квартира напротив принадлежала молодой паре с ребенком. Их имен Арман не знал, но иногда они обменивались приветствиями – махали друг другу. Однако сейчас было слишком рано, все еще спали.

За исключением разве что… Он оглядел улицу внизу – вроде бы никто не вел наблюдение за его квартирой. Хотя обученный сотрудник «Секюр Форт» наверняка делал бы это так, чтобы объект наблюдения ничего не узнал.

Впрочем, охранник, который наблюдал за Жаном Ги, странным образом был не только замечен несколько раз, но еще и постарался, чтобы его узнали. Тактика запугивания.

Арман посмотрел на прикроватные часы. Четверть седьмого.

Принимая душ, он думал о Даниеле. Одеваясь, он думал о Даниеле. Потом, оставив в спальне крепко спящую Рейн-Мари, он пошел в кухню и, стараясь не шуметь, вымыл вчерашнюю посуду.

И все это время он думал о Даниеле. О том, что нужно сделать. Что нужно сказать.

Оставив кофе на плите, Гамаш отправился на прогулку.

Несколько раз оглянувшись как бы невзначай, он установил, что наблюдения за ним нет. «Это даже немного оскорбительно», – подумал он, раскрывая зонтик.

Гамаш шагал по знакомым улицам Маре, и дождь, время от времени усиливавшийся, стучал по зонтику. Этот звук своей привычностью приносил успокоение. Кап. Кап. Кап.

Гамаш прошел по улице Тампль, как всегда останавливаясь и разглядывая дома. Его бабушка говорила, что улица названа так не в честь еврейского храма, как он мог бы подумать, а в память о тамплиерах. Здесь восемь столетий назад размещалась штаб-квартира рыцарей-тамплиеров.

«И здесь, – сказала она мальчику, – они хранили сокровища, награбленные в Святой земле во время Крестовых походов. А когда случился переворот, когда тамплиеров арестовали и пытали, ни один из них не сказал, где хранятся сокровища».

«Сокровища?» – переспросил юный Арман.

«Их так и не нашли. Считается, что они где-то здесь, на улице Тампль».

К тому времени Арман уже понимал, что истинными утраченными сокровищами были человеческие жизни.

Вчера вечером, ложась в кровать, Арман надеялся и молился, чтобы, когда он проснется, у него на телефоне было послание от сына с просьбой приехать. Потому что ему нужно кое-что сказать отцу.

Но никакого сообщения на телефоне не обнаружилось.

Впрочем, письма все же были. Одно – от Изабель Лакост, которая сообщала, что ее инженер-консультант не нашел никаких изъянов в люксембургском проекте.

Второе письмо пришло от миссис Макгилликадди, Гамаш еще не успел его прочесть. Письма от миссис Макгилликадди всегда были длинные и путаные. И он не мог заставить себя приняться за него в первую очередь.

Гамаш понимал, что должен рассказать Рейн-Мари о завещании Стивена. Но он решил, что не будет ничего говорить Даниелю и Анни. Пока.

Погруженный в свои мысли, он не заметил, как дошел до Аркольского моста. Этот мост через Сену вел к больнице Отель-Дьё. Название моста – Аркольский – содержало в себе тайну, как и многое другое в Париже.

Некоторые утверждали, что мост назван в честь выдающейся победы Наполеона над австрийцами в сражении при Арколе. Другие говорили, что мост назван в честь одного молодого человека, погибшего во время Французской революции. Этот молодой человек водрузил триколор на баррикаде и крикнул, умирая: «Запомните, меня зовут Арколе».

Даниель, в частности, предпочитал последнюю версию, которая говорила о доблести и самопожертвовании.

Подобного рода героика находила отклик у молодых. И неопытных.

Но это, думал Арман, продолжая свой путь, старая и опасная ложь. Нет ничего правильного и хорошего в смерти за свою страну. Иногда это становится необходимостью. Но всегда остается трагедией, а никак не честолюбивым устремлением.

Его злость на сына за ночь рассеялась, и теперь он думал о том, как, вероятно, был напуган Даниель, если прибегнул к такой лжи.

Ждет ли он в своей квартире стука в дверь, зная, что рано или поздно кто-то обнаружит его ложь и придет?

Арман зашел в больницу Отель-Дьё и провел полчаса со Стивеном. Сначала втирал мазь в его руки и ноги, потом прочитал ему новости со всего мира.

Вентилятор продолжал работать, аппараты, к которым был подключен Стивен, постоянно, почти ритмично издавали электронные звуки.

Но сам он по-прежнему лежал неподвижно и безмолвно.

После короткого разговора с медсестрой и дежурным врачом Арман поцеловал Стивена в лоб, сказал ему, что он добрый и сильный. Отважный и любимый.

– И я знаю, что ты всегда говорил правду, – прошептал он.

С этими словами он ушел.

Медсестра и врач еще не сказали ему об этом, однако он видел по их глазам, что скоро, очень скоро его попросят принять решение. Но он не мог об этом думать. Пока не мог.

Пекарня на его пути к дому была открыта, и он купил полдюжины свежих круассанов. Когда он вернулся, Рейн-Мари уже встала.

– Пять? – спросила она, заглянув в пакет.

– Один, наверно, выпал.

– Конечно выпал, старший инспектор. Ты спал? – спросила она, стряхивая крошки с его пальто.

– Отлично спал.

– И что твои эмоции по поводу Даниеля?

– Успокоились. Ты была права, что не пустила меня. Я поеду к нему после завтрака.

Он сделал большой глоток ароматного, крепкого кофе, пока Рейн-Мари намазывала земляничный джем на свой круассан.

– Вчера я разговаривал с миссис Макгилликадди по поводу завещания Стивена, – сказал Арман. – Год назад он составил новое. За вычетом нескольких внушительных даров в свой фонд и одного миссис Макгилликадди… – Арман сделал паузу, – все остальное он завещал нам.

Рейн-Мари положила круассан на тарелку и уставилась на мужа. Сказать, что она испытала шок, было бы лицемерием. Но все же если она и задумывалась об этом, то предполагала, что Стивен оставит небольшое наследство Анни и Даниелю. А им – ничего.

И уж конечно – не все.

– Его состояние будет поделено равными долями между Анни, Даниелем, тобой и мной.

Прежде чем она успела спросить или побороть искушение спросить, он добровольно поделился информацией:

– По словам миссис Макгилликадди, после вычета налогов и комиссионных это составит по нескольку сотен миллионов долларов каждому.

Рот Рейн-Мари чуть приоткрылся, губы побелели. Арман подумал, что она вот-вот упадет в обморок.

– Арман, – прошептала она. – Мы не можем…

Он кивнул. В точности это чувствовал и он сам. Но из этого был выход.

– Если хочешь, когда придет время, мы откроем какой-нибудь фонд. Анни и Даниель пусть сами решают, захотят ли они вложить в него деньги.

– Да-да, – сказала Рейн-Мари. – Ой, я знаю. Приют для бездомных котов. И финансистов.

Арман рассмеялся. Шутка ему понравилась. Потом он позвонил Даниелю, и тот ответил на четвертый гудок. Да, они дома, и отец может приехать.

В голосе сына слышался холодок. «Он знает, – подумал Арман. – Или подозревает».

– Хочешь, чтобы я поехала с тобой? – спросила Рейн-Мари.

– Нет, лучше, если я сделаю это сам.

– Ты уверен? – Она поймала его взгляд. – Ты готов ко всему, что скажет Даниель? Ты не…

– Не сделаю ли я еще хуже? Постараюсь не сделать.

Планка стояла довольно низко, но все же Арман не был полностью уверен, что преодолеет ее.

– А что будешь делать ты?

– Сегодня воскресенье. Архив закрыт. Идеальное время, чтобы пойти туда. Я уже связалась с главным архивариусом. Она будет ждать меня в десять. Ты скажешь Даниелю про завещание?

– Нет. И Анни тоже не скажу. Пока Стивен жив.

Она повязала шарф ему на шею, поцеловала его и отпустила под дождь. И не сказала того, что он и так знал.

Долго это не продлится.

Глава двадцать седьмая

Некоторое время Арман провел на полу, играя с внучками, которые все еще были в своих канадских пижамках и требовали, чтобы их называли Бутончик и Рассвет.

– А что означает мамино имя? – спросила Бутончик, забираясь на спину деда.

– Розлин означает «роза», – ответил он.

– А папино? – спросила Зора.

– Вашего папу зовут Даниель, – сказал их дедушка. – И это означает «Господь мне судья».

Это заставило их замолчать, правда ненадолго. Флоранс сползла с его спины на пол, а Зора принялась наливать дедушке чай.

– А твое имя? – поинтересовалась Флоранс.

– Ты знаешь мое имя? – спросил Арман, принимая воображаемую чашку с чаем, налитым из воображаемого чайника.

– Папа.

– Именно так, – сказал он и, оттопырив мизинец (этот жест всегда вызывал у них смех), отхлебнул чай из воображаемой чашки.

– Дедушку зовут Арман, – сказала Розлин.

– Арман, – повторила Зора, глядя на него тем смущающим взглядом, который иногда у нее появлялся. Задумчивым взглядом.

– Это означает… – сказала Розлин, пытаясь найти ответ в своем телефоне.

Арман поднялся на ноги, разгладил брюки и повернулся к Даниелю:

– Может быть, подышим немного свежим воздухом?

– В дождь? Нет, давай останемся здесь.

– Прошу тебя. Пройдемся немного, может, зайдем в кафе. Только мы вдвоем?

Даниель посмотрел на Розлин, и та кивнула ему.

– Хорошо. Куда ты хочешь пойти? – спросил он, когда они двинулись к двери.

– Тебе решать. Куда угодно. Только не на верхушку Эйфелевой башни.

Это заставило Даниеля рассмеяться, и он расслабился. Немного. У них было кое-что общее. Страх, ужас перед высотой.

Арман открыл в себе эту фобию еще мальчишкой, когда Стивен повел его на второй уровень башни. Арман в возбуждении выскочил из лифта, помчался к перилам и, ухватившись пальцами за проволочную сетку, окинул взглядом Париж.

И чуть не упал в обморок.

Он вцепился в сетку с такой силой, что пальцы его побелели, а сам он словно окоченел. Окаменел. Стивен подошел к нему сзади и начал показывать достопримечательности. Ему понадобилась минута-другая, чтобы понять, что происходит.

«Арман?» Но ответа не последовало. Мальчик смотрел прямо перед собой, почти не дыша, почти теряя сознание.

Стивен наклонился, отцепил его пальцы от сетки, развернул крестника лицом от края. И прижал Армана к груди, крепко прижал, шепча: «Я тебя держу. Ты в безопасности. Ты в безопасности».

Даниель обнаружил в себе страх к высоте, когда съезжал на санках с матерью и сестрой по длиннющему ледяному спуску во время карнавала в Квебек-Сити, пока отец ждал их внизу.

Если Рейн-Мари смеялась, а Анни визжала, то звук, издаваемый Даниелем, имел совершенно иной характер. Душераздирающий звук, немедленно опознанный Арманом.

Когда они доехали до самого низа, Арман снял мальчика с еще движущихся санок и прижал к себе, шепча: «Ты в безопасности. Ты в безопасности». И чувствуя вздымающуюся от рыданий грудь мальчика возле своей груди. Словно они – одно существо. А Анни и Рейн-Мари с недоумением смотрели на них.

– То есть чтобы ноги оставались на земле, – сказал Даниель, когда они надели пальто и взяли зонтики.

На улице Даниель огляделся по сторонам, решая, что выбрать.

– Знаешь, куда бы я пошел? На улицу Розье. Сто лет там не был.

– Отлично. Я тоже туда давно не заглядывал. Я говорил тебе…

– Что именно там ты сделал предложение маме? Да, говорил, и не раз. Ты перебрался через стену в какой-то частный сад и выпалил там свой вопрос. Разве не Стивен предложил тебе это место, когда ты сказал ему, что хочешь сделать предложение перед «Вратами ада»?

– Да. Только я не уверен, что он предложил проникнуть на чужую территорию.

– А я вот уверен, что именно это он и предложил.

Впервые за долгое время их общение было таким раскованным. Как будто тот Даниель, которого он всегда знал, был тут, рядом с ним, и не прятался за стеной, которую никак не удавалось преодолеть его отцу, хотя, видит Бог, он пытался.

Это был тот Даниель, которого все знали. Веселый, дружелюбный, беспечный. Счастливый.

Арман не обманывался. Он все еще находился по другую сторону стены, но как же приятно, даже замечательно было получить иногда возможность заглянуть в сад Даниеля. Прежде чем он снова закроет вход туда.

Они шли и болтали о детях. О Париже. О доме. Арман рассказал ему новости об их друзьях и соседях в Трех Соснах.

Несколько минут они шли молча. Дождь начал стихать, а теперь, кажется, прекратился вовсе. Дойдя до улицы Розье, они сложили зонтики.

Здесь находилось сердце еврейского квартала Парижа: синагога, еврейский книжный магазин, кулинарии, фалафельные. И среди этой суеты – мемориальные доски в память о холокосте.

– Смотри-ка, папа. Он все еще здесь. Давай подойдем!

Арман увидел ярко-синюю витрину, за которой Омар, как и прежде, делал свои знаменитые блинчики.

Он точно знал, чего хочет, и несколько минут спустя отец и сын пошли дальше. Даниель получил блинчик, начиненный арахисовой пастой с бананами, а Арман – блинчик со сладким сливочным маслом.

– Не знаю, почему я не приводил сюда Розлин с девочками, – сказал Даниель, откусывая добрую половину блинчика. – Наверно, забыл.

Отец и сын давно уже не были так близки к нормальным отношениям, однако Арман знал: еще немного, и все изменится.

Но… неужели ему нужно разрушать это спокойствие?

Разве они не могут просто гулять и разговаривать? И на этом остановиться. Так ли на самом деле важно, знал или не знал Даниель об Александре Плесснере?

Но да. Это было важно. И Арман знал, что если не он, то это сделает Фонтен. И для Даниеля это будет хуже, гораздо хуже.

Зазвонили колокола, призывая верующих к молитве. Колокольный звон доносился из каждой церкви на каждой улице, наполняя воздух музыкой, радостной и тревожащей. Обычной и волшебной.

– Мне нужно спросить у тебя кое-что, – начал Арман, стараясь говорить спокойным, нейтральным тоном. – Ты ведь знал Александра Плесснера, верно?

Даниель продолжал идти, будто и не слышал.

– Я на твоей стороне, Даниель. Но ты должен сказать мне.

Даниель остановился и повернулся к отцу:

– Так вот почему ты здесь. Не потому, что тебе захотелось провести время с сыном, а чтобы допросить подозреваемого.

– Даниель…

– Нет-нет. Пусть будет по-твоему. Но зачем спрашивать-то? Похоже, ты и сам знаешь.

– Почему ты ничего не сказал – вот чего я не знаю. Мне ты можешь сказать. Я твой отец.

– Ты – коп. Поэтому ты и спрашиваешь меня, да? И не пытайся утверждать, будто ты спрашиваешь только потому, что ты – мой отец.

– Да, только поэтому. – Арман заставил себя сохранять спокойствие. – Это единственное, что имеет значение.

– Ерунда. Никогда это не имело значения. А если и имело, то слишком малое. Ты прежде всего коп, а отец у тебя в самом конце списка.

Улицы теперь были переполнены людьми, идущими по своим делам. Кое-кто останавливался посмотреть на две версии одного человека с разницей в возрасте в тридцать лет, спорящие между собой.

Арман огляделся. Он бросил недоеденный блинчик в мусорный бачок и сказал:

– Иди сюда.

Они находились у входа в сад. Тот самый сад, в который он вторгся вместе с Рейн-Мари, чтобы сделать ей предложение. Теперь вход в него стал открытым, но с одной оговоркой. У входа висело объявление:

«En cas de tempête, ce jardin sera fermé».

«В случае грозы сад закрывается».

«Ну что ж, – подумал Гамаш, – держитесь за свои шляпы».

Даниель неохотно последовал за отцом, соглашаясь с тем, что теперь этого уже не избежать. Приливная волна, подбиравшаяся к отцу и сыну уже не одно десятилетие, наконец накрыла их.

Входя в сад, Даниель спрашивал себя, знает ли его отец, что будет дальше.

Рейн-Мари посмотрела на стопку папок на длинном столе в читальном зале Парижского архива.

Глава Национального архива Аллида Ленуар положила на стол последнюю стопку и села напротив Рейн-Мари.

Они были одни в большом зале, куда едва пробивалось солнце через громадные высокие окна. Лампы на столах были практически единственным источником света.

Мадам Ленуар, которой недавно перевалило за шестьдесят, стала легендой в архивном мире. Она была невысокой и крепко скроенной.

Ее партнерша возглавляла Национальную библиотеку. Тридцать лет назад, когда их отношения только начинались, это считалось крамолой. Не потому, что у обеих были матки, а потому, что это был конфликт. Во всяком случае, так им говорили.

Впрочем, обе женщины понимали, в чем суть дела.

Это был опасный союз двух влиятельных женщин, у которых теперь были ключи к слишком большому количеству документов. К слишком большому объему информации. В их руках оказались огромные рычаги влияния. А это открывало доступ к власти.

Отказавшись прервать свои отношения, они восстали против общества и одержали победу.

– Ладно, рассказывайте. Зачем вам понадобились эти документы и почему такая спешка?

Рейн-Мари сняла очки и положила их на картонную папку, туго набитую бумагами. На папке аккуратным почерком было написано: «Сентябрь 1944».

Она рассказала мадам Ленуар все.

Архивариусы знают не только как хранить тайны, но и как хранить их в безопасности.

И никто не знал этого лучше, чем мадам Ленуар, которая слушала и кивала. Покопавшись в одной из стопок, она вытащила папку и послала ее по столу к Рейн-Мари:

– Вам это будет интересно.

На папке чьей-то давно уже мертвой рукой был кое-как нарисован корабль, но вместо мачт у кораблика был лотарингский крест[68].

Под кораблем было написано: «Лютеция».

Арман повернулся и вытянул перед собой руки ладонями вверх. Прося о спокойствии и предлагая его.

– Почему ты не сказал комиссару Фонтен, что знаешь Александра Плесснера?

Его голос звучал мягко, почти успокаивающе. Арман пытался держаться, чтобы не наговорить грубостей. Он цеплялся за обломки их прежних отношений, не уверенный больше, что их можно спасти.

Однако теперь на первый план вышли вещи более важные, отодвинув в сторону все остальное.

– Потому что меня потрясло его убийство, – ответил Даниель. – Мне требовалось время, чтобы все обдумать.

Арман был рад, что с ними нет Бовуара. Он мог себе представить, что сказал бы на это его зять. Что сказал бы он сам, если бы вел расследование убийства и перед ним стоял не Даниель, а любой другой подозреваемый.

– О чем тебе нужно было подумать? – спросил Арман все так же взвешенно. Успокаивающе.

– Извини, но я сбился с толку. Кто меня спрашивает – отец или старший инспектор? Ты ведь теперь в этом звании, да? Трудно уследить за всеми твоими перипетиями.

Крушение началось. Здесь, в этом саду, который всегда занимал особое место в сердце Армана. Еще одно оскверненное святилище.

– Независимо от моей работы, я всегда был и буду твоим отцом.

– В первую очередь? Ты мой отец прежде всего остального?

– Да.

Реакция последовала быстрая и категоричная.

– Был ли ты моим отцом вчера, когда унижал меня?

– Я пытался помочь, защитить тебя.

– Я взрослый человек. Мне не нужна твоя помощь.

– Нам всегда нужна помощь.

– Может быть, но не твоя. Если у меня неприятности, то из-за тебя.

Они были одни в этом саду, окруженном со всех сторон старыми особняками, в ряды которых вклинилась одна из древних башен стены Филиппа Августа, построенной во времена Крестовых походов.

Некогда грозная, теперь эта башня рушилась.

Арман глубоко вздохнул. Он видел, что Даниель пошел вразнос. И он слышал боль за его словами, хотя и не понимал, откуда она взялась.

– Почему ты ничего не сказал про месье Плесснера, после того как все обдумал?

– Потому что его смерть не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к его работе с нами.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я знаю эту работу. У нас с ним было всего несколько встреч. Мы только начали.

– Над чем ты работал?

– Венчурный капитал.

– Oui. Но был ли какой-то конкретный проект?

– Это конфиденциальная информация.

Снова словесная схватка, но Арман предпочел не поднимать перчатку. Он жил не для того, чтобы превратиться в старого вояку, который отвечает каждому, у кого есть желание подраться. Даже собственному сыну. В особенности собственному сыну.

– Я могу это выяснить, – сказал Арман.

Даниель удовлетворенно улыбнулся:

– Да. Отец поверил бы мне, а полицейский будет выяснять.

– Ты, кажется, считаешь, что это вещи несвязанные. Но ты ошибаешься. Ты банкир. Я полагаю, что это распространяется и на заботу о финансах вашей семьи. Вы с Розлин делаете все, чтобы ваши деньги были в безопасности. То же самое и со мной. Да, я полицейский. И я просто делаю то, что необходимо для твоей безопасности.

– Я не ребенок. Перестань обращаться со мной как с маленьким. Я могу сам о себе позаботиться. Так что перестань защищать меня и прекрати давать мне деньги.

– Что ты имеешь в виду?

– Будто ты не знаешь. Ты всегда подсовываешь мне конверты с деньгами.

– Я правда не понимаю, о чем ты говоришь. Я не делал этого после того, как ты окончил колледж.

– Вот как? А в тот день на Мон-Руаяль несколько лет назад? Я уже работал в банке, уже жил в Париже. Зарабатывал неплохие деньги. Гораздо больше, чем ты когда-либо. И что ты делаешь? Засовываешь мне в руку конверт, словно я нищий подросток, работающий в «Макдональдсе». Ты хоть понимаешь, насколько это оскорбительно?

– Ты открыл конверт?

– Нет. Я его выбросил.

Арман замолчал, глядя на мокрую траву у него под ногами.

– Я не хочу твоих денег и не нуждаюсь в них, – сказал Даниель. – Я сам могу позаботиться о моей семье. И мне не нужно, чтобы ты оберегал меня. И никогда не было нужно. А это… – Даниель поднял повыше недоеденный блинчик. – Это что? Новое покровительство? Относишься ко мне, как к ребенку?

– О чем ты говоришь? – Арман не злился, он просто был полностью сбит с толку. – Прийти сюда предложил ты, а не я.

Но Даниель уже утратил способность мыслить разумно.

– И не только я врал вчера. – Голос Даниеля звучал все громче, почти переходя в крик. – Ты тоже врал.

– Я?

– Не надо. Вот не надо. Я знаю правду. Мама знает правду. И я, по крайней мере, не выдал тебя копам. Не унизил тебя. И она тоже.

– Да о чем ты?

– Ты сказал, что не служил в спецназе. Потому что признаться в этом означало допустить, что ты мог убить месье Плесснера. Но ты служил в спецназе. Разве нет?

– Non. Никогда. С чего ты это взял?

– О, ради всего святого! – закричал Даниель и швырнул блинчик в отца. Блинчик попал в пиджак и упал на траву. Но Арман не шелохнулся. – Слышал я, вот откуда я знаю.

– Слышал?

– Вы с мамой говорили на лестнице. В канун Рождества. Я с нетерпением ждал Пера Ноэля[69] и прокрался на площадку. И услышал.

– Что?

– Ты говорил маме, что согласился работать в особом подразделении. Ты говорил ей о захвате заложников, о террористах, о рейдах против организованной преступности. Обо всех этих ужасах. Ты сказал, что это опасно, что смертность высока. Но ты должен это делать.

У Армана расширились глаза и отвисла челюсть. Он помнил этот разговор. Много лет назад. Но разговор был другой.

– Я никогда не соглашался на эту работу. Моя работа состояла в подготовке рекрутов. Только и всего. Я пытался максимально подготовить их к тому, с чем им придется сталкиваться. Ты должен мне верить.

– Да? Верить тебе так, как ты веришь мне? Я знаю, ты лжешь. Я знаю, что я слышал. Я видел, как мама плачет. Ты заставил ее плакать. И каждый день после этого, когда ты уходил на работу, я знал, что ты не вернешься домой. Я ненавидел тебя за это.

– Боже мой, Даниель, и поэтому ты повернулся ко мне спиной? Потому что думал, что меня убьют?

– Потому что ты больше заботился о других, чем о нас. Чем обо мне. И да, потому что ты мог умереть. А я не… Как я мог тебя любить… как я мог переживать… когда… – Слова вырывались из его груди какими-то завываниями. Такой же звук он издавал в детстве, когда летел со слишком большой высоты. – Как я мог?..

– Все эти годы? – прошептал Арман, потеряв голос. У него жгло глаза. – Все это время?

«Но кто тебя обидел так, / что ран не залечить, / что ты теперь любую / попытку дружбу завязать с тобой / встречаешь, губы сжав?»

Строки из стихотворения Рут Зардо взорвались в его голове. В его груди.

«Это я обидел, – с ужасом понял он. – Это моя вина».

– Меня преследовали кошмары, – сказал Даниель.

– Я помню.

Он хорошо это помнил.

Даниель вскрикивал во сне. Арман и Рейн-Мари прибегали к нему, осторожно будили мальчика, успокаивали его. Затем этот ужас на лице Даниеля, когда тот видел отца.

Он отталкивал Армана и тянул тонкие ручки к матери.

Это случалось два-три раза в неделю. Он никогда им не рассказывал, что ему снилось. До этого дня.

– Всегда один и тот же кошмар. Стук в дверь. Я бегу открывать, а там вы. – Грудь Даниеля вздымалась от рыданий. Он с трудом выдавливал из себя слова. – Но… ты… мертвый…

Арман побледнел. Дыхание его участилось, стало поверхностным. Он протянул руку, но Даниель подался назад. Прочь от него.

– Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я это вижу. Мертвеца. Мои друзья знали, что их родители будут жить вечно. А я знал, что отцы и матери уходят из дома и не возвращаются. Как твои родители. И ты тоже мог не вернуться.

– О нет, – простонал Арман.

Он намеренно не говорил о смерти своих родителей в присутствии Даниеля и Анни, опасаясь повредить своим детям, напугать их. Ждал, пока они не повзрослеют настолько, что им можно будет сказать.

Так как же это случилось?

И вдруг до него дошло.

Он вспомнил ту дождливую субботу в Париже, годы, десятилетия назад. Семья Гамаш пришла в гости к Стивену, и дети стали играть в прятки. Они нашли ложную дверь в гардеробной в спальне Стивена и залезли туда.

И услышали разговор Стивена с их отцом. О его родителях. О том дне. О стуке в дверь. О самом плохом, что может случиться с ребенком. Анни, вероятно, была еще слишком мала и ничего не поняла. А Даниель понял.

Родители умерли.

Кошмары стали сбываться.

– Ты не мог быть учителем, водопроводчиком? Хотя бы нормальным копом? Нет, ты должен был делать самое опасное. Я знаю, ты никогда нас не любил. Если бы любил, ты бы избавил нас от этого.

– Но я так и сделал. О боже. О боже, я так виноват. Я не знал…

Он шагнул к сыну. Даниель отступил и поднял то, что держал в руке. Свой зонт.

– Не подходи. Не пытайся…

– Я люблю тебя. Всем сердцем люблю. Прости меня.

Он сделал еще шаг, и Даниель замахнулся, в последний момент отклонившись назад, так что ручка зонта пронеслась мимо лица его отца, достаточно близко, чтобы Арман почувствовал колебание воздуха.

Арман не дернулся. Не закрыл глаза. Он не сводил их с сына, хотя видел его неотчетливо.

Ему казалось, что Даниель находится под водой.

Бросив зонт на землю, Даниель пошел прочь. Арман проводил его взглядом.

Когда Даниель исчез из виду, Арман закрыл лицо дрожащими руками и заплакал. Он страдал от той боли, которую причинил сыну. Оплакивал все те часы, дни, годы, что они потеряли.

Оплакивал того счастливого, не знающего страхов, довольного жизнью мальчика, который умер на лестнице в тот сочельник, ожидая Пера Ноэля.

Глава двадцать восьмая

– Ух ты. Тут есть второй этаж!

Анни с широко раскрытыми глазами стояла в гостиной номера Стивена в отеле «Георг V». Удивлялась.

Пока коридорный относил их чемоданы наверх, в спальню, она посмотрела на Жана Ги серьезным взглядом:

– Мы должны остаться здесь навсегда.

Жан Ги раздвинул шторы и выглянул в окно. Анни дала молодому человеку чаевые и закрыла дверь:

– Есть там кто-нибудь?

– Нет.

– Ну, – сказала Анни и взяла меню обслуживания в номерах. – Что мы закажем, маленький человечек?

– Надеюсь, ты спрашиваешь у Оноре? – сказал Жан Ги, и она рассмеялась в ответ.

Несмотря на внешнюю беззаботность Анни, он знал, что она просто храбрится. Ради сына. Ради мужа. На самом же деле она постоянно пребывала в напряжении. В боевой готовности. И беспокойстве.

– Мне нужно уехать на несколько часов, – сказал он Анни. – Побудешь вдвоем с Оноре? Флик стоит у двери.

– Интересно, что подумают другие гости.

– Они подумают, что здесь живет кто-то очень ценный, – сказал Жан Ги и поцеловал ее.

Выйдя из отеля, он посмотрел направо, потом налево, словно пытаясь сориентироваться.

Наконец он повернул направо и пошел как будто без всякой цели по авеню Георга V. Время от времени он останавливался перед витринами, затем шел дальше и наконец свернул в улицу поменьше.

И там остановился.

Он солгал Анни. Глядя в окно из отеля, он увидел на улице Луазеля.

Рейн-Мари медленно закрыла папку и посмотрела через стол на архивариуса:

– Это досье неубедительно. Здесь цитируются анонимные источники, которые говорят, что Стивен Горовиц предположительно был коллаборантом. Что он заявлял о своей работе на Сопротивление, но, возможно, сдавал деятелей Сопротивления гестапо для допроса в «Лютеции».

– Нет, не гестапо. Это распространенная ошибка. Во многих документах – даже документах того времени – говорится о гестапо, хотя на самом деле речь должна идти об абвере, который размещался в «Лютеции», – сказала мадам Ленуар.

– Что такое абвер?

– Разведка. Не лучше гестапо. Их задача состояла в уничтожении Сопротивления. Они арестовывали предполагаемых участников Сопротивления, отводили в специальное помещение в «Лютеции» и пытали, пока те не выдавали остальных. Потом убивали и двигались дальше. Многие, большинство, умирали, никого не выдав.

Рейн-Мари пришлось сделать паузу, чтобы собраться.

– Вы так много знаете об этом.

– Моя бабушка была одной из тех, кого они убили. А «Лютеция», нужно отдать им должное, была очень открытой в том, что касается этого периода ее истории. Многие служащие отеля бежали, когда нацисты вошли в Париж…

– Так что им пришлось набирать новых.

– Oui. Может быть, тогда-то и появился ваш месье Горовиц. Тот факт, что он немец, улучшал его шансы в абвере, но мог вызвать подозрение среди других служащих. Часть определенно сотрудничала с Сопротивлением, но другие были коллаборантами. А какая-то часть старалась не высовываться и выживать. Трудные были времена.

– Мягко говоря. Было очень легко испортить кому-нибудь репутацию, предъявить ложные обвинения.

Мадам Ленуар кивнула:

– Многие казни после освобождения были актом возмездия, но не за работу с нацистами. Некоторые люди пользовались ситуацией, чтобы свести счеты с теми, кто им просто не нравился, или с теми, кто, как им казалось, обманул их. Или с теми, на чью собственность они положили глаз. Частные вендетты. Сотни были расстреляны или повешены без всякого суда. Позже предпринимались серьезные попытки вернуться назад и отделить семена от плевел. Но это непросто. Документы были уничтожены. Архивы после войны находились в ужасном состоянии. Там похозяйничали нацисты, они сжигали все, что противоречило их мировоззрению. Мы потеряли бессчетное количество документов, восстановить которые невозможно. Например, нацисты говорили о превосходстве арийской расы. У нас имелось множество документов, доказывающих, что это не так. Что это выдумка, миф, созданный много веков назад и воскрешенный нацистами.

– И они уничтожили все, что это доказывало?

– Во всяком случае, пытались. К счастью, те, кого они послали сделать это, были не семи пядей во лбу. Часть документов сохранилась. Хотя, если говорить откровенно, не только немцы занимались уничтожением и переписыванием. Союзники тоже постарались – многие свидетельства были упрятаны очень далеко или даже уничтожены. Бывшие нацисты требовались союзникам для собственных программ. Как иначе американцам удалось бы побывать на Луне?

Рейн-Мари покачала головой. Как библиотекарь и архивариус, она знала, что история не просто пишется победителями. Сначала ее нужно стереть и переписать. Заменить неприятные моменты мифами, восхваляющими победителей.

– Если Стивен работал на Сопротивление, – сказала Рейн-Мари, – то разве он не стал бы делать вид, что дружит с офицерами абвера? Разве эта дружба не была наилучшим способом получения необходимой ему информации?

– Да. И в этом состояла проблема. Как отделить тех, кто делал вид, от тех, кто реально помогал нацистам.

Рейн-Мари перебрала маленькую стопку фотографий и наконец нашла ту, на которой был Гиммлер. Отвратительный. Похожий на жабу. А за ним? Невероятно молодой и озорной Стивен в форме официанта. Улыбающийся.

Подперев рукой лоб, Рейн-Мари вгляделась в фотографию.

Она знала, что Стивен не сотрудничал с нацистами. Вопрос состоял в том, как это доказать. Они не могли допустить, чтобы клевета запятнала жизнь отважного человека. И уж конечно, не могли позволить, чтобы ложь скомпрометировала факты, обнаруженные Стивеном и Александром Плесснером.

Но пока она разглядывала фотографию, ей в голову пришел другой вопрос.

– У полиции, которая расследует убийство месье Плесснера, оказались копии некоторых из этих документов фактически сразу после убийства. Возможно ли это?

– Non. – Ответ был весьма категоричен.

– Почему нет? Вам не потребовалось много времени, чтобы их найти.

– Я главный архивариус. Я практически родилась в каталожном ящике. Я знаю это место, знаю эти досье лучше, чем свою семью.

– Но, Аллида, вы же не можете знать все документы в архиве. Или даже хотя бы все документы, имеющие отношение к войне. Их, вероятно, сотни тысяч.

– Поэтому-то я хорошо знаю, что никто не мог обнаружить эти документы… – она показала на лежащую перед Рейн-Мари папку с рисунком корабля, – так быстро. На то, чтобы докопаться до нее, ушли бы недели, месяцы. Я думаю, они давно нашли то, что им было нужно, и оставили здесь, чтобы воспользоваться, когда понадобится.

– А это значит…

– Кто-то заранее знал, что эти документы могут понадобиться.

Не просто кто-то, подумала Рейн-Мари. Документы оказались в распоряжении полиции.

Она чувствовала себя физически больной. Голова кружилась от усилий, которые она прилагала, пытаясь направить свою мысль в нужную сторону.

– Когда в последний раз запрашивали эту папку? – спросила она.

Мадам Ленуар вернулась к электронному каталогу. Много времени эти поиски у нее не заняли – она подняла голову и встретилась взглядом с Рейн-Мари:

– Пять недель назад.

– Там сказано, кто это был?

Мадам Ленуар отвела глаза в сторону:

– Даниель Гамаш.

Арман стоял перед квартирой Даниеля и смотрел на дверь.

Потом постучал.

Ему открыла Розлин, она вышла на площадку и притворила за собой дверь:

– Извините, Арман. Он не хочет говорить с вами. Что случилось? Я никогда не видела его таким расстроенным.

– Об этом он должен рассказать вам сам. Но я прошу вас, Роз, мне необходимо с ним поговорить. Это очень важно.

Розлин посмотрела на тестя. Обычно такой ухоженный, Арман был взъерошен, его глаза покраснели, волосы растрепались. Темные пряди, смешанные с седыми, прилипли ко лбу, а пальто было измазано чем-то коричневым.

Похоже было на merde, но пахло, слава богу, шоколадом.

– Подождите здесь. Я посмотрю, что можно сделать.

Несколько минут спустя дверь открылась, и вышел Даниель.

Арман глубоко вздохнул:

– Я смогу понять, если ты мне не поверишь, но я хочу, чтобы ты знал: я тебя люблю. Всегда любил. И всегда буду любить. Я не состоял во Второй объединенной оперативной группе, потому что хотел быть с моей семьей. С тобой. Я не хотел, чтобы ты знал, чем я занимался там. Но я согласился готовить их, и мне очень, очень жаль, что ты не знал этого. Это моя вина, и я прошу прощения за ту боль, что я тебе принес.

– Мне теперь все равно. Ты опоздал на двадцать пять лет.

Арман кивнул:

– Oui.

Правда пришла слишком поздно.

Он еще раз глубоко вдохнул, выдохнул. И сделал решительный шаг.

– Если ты не веришь тому, что я говорю тебе как твой отец, то, пожалуйста, поверь тому, что я говорю как следователь убойного отдела. Я знаю, как это работает. Ты должен пойти в полицию и рассказать им все, что тебе известно про Александра Плесснера. Они так или иначе это узнают.

– От тебя?

– Нет, не от меня. Я ничего не скажу комиссару Фонтен. Я знаю, что ты не имеешь никакого отношения к убийству Плесснера, и я абсолютно уверен, что ты бы никогда не сделал ничего такого, что могло бы повредить Стивену. Но за этим стоит многоопытная влиятельная организация, и им больше всего нужен козел отпущения. Кто-то, кого можно подставить. Я опасаюсь, что они выбрали на эту роль тебя.

– Спасибо за ваш совет, старший инспектор. Я подумаю.

Арман кивнул и протянул сыну его зонтик, который подобрал на траве в саду. Даниель посмотрел на него и захлопнул перед ним дверь.

Арман прислонил зонт к стене и ушел.

Жан Ги ждал в тени.

Пешеходы поглядывали на него и шли дальше. Не хотели привлекать внимание этого сжатого, как пружина, человека.

Наконец появился тот, кого он ждал.

Луазель лишь на мгновение задержался у начала этой узкой второстепенной улицы, но Бовуару большего и не требовалось.

Он схватил этого человека, более крупного, чем сам Жан Ги, и развернул к себе спиной. Сделав ему подножку, он кинул охранника на тротуар, уперся коленом ему в спину и принялся обыскивать, что принесло свои плоды: через несколько секунд в руке Жана Ги оказался пистолет «зиг-зауэр».

Кто-то вскрикнул, кто-то завизжал, все бросились врассыпную. Но прежде, чем кто-нибудь из них успел опомниться и достать телефон с камерой, Бовуар поднял Луазеля на ноги и затолкал в магазин.

– Я полицейский, мне нужна пустая комната.

Вытаращив глаза, менеджер показал на дверь. Потом бросился вперед и отпер ее.

– Заприте ее за нами, – приказал Бовуар.

– Вызвать полицию?

– Не надо. Я уже вызвал, – солгал он.

Когда дверь закрылась, он прижал Луазеля к стене и приставил ему пистолет к горлу.

Но что-то пошло не так. Охранник не сопротивлялся. Не отбивался. Слишком легко все получилось.

Потом Луазель сделал что-то неожиданное. Он поднял руки.

Они уставились друг на друга. Адреналин в крови Бовуара зашкаливал, в нем бушевала такая ярость, что он едва сдерживался, чтобы, несмотря на отсутствие сопротивления, не оглушить противника рукояткой пистолета.

А затем Луазель сделал нечто еще более неожиданное.

– Вы сказали, что служили копом в Квебеке, – сказал он. – Вы – инспектор Бовуар из Квебекской полиции. Это вы были на фабрике. Я хотел с вами поговорить.

Телефон Армана зазвонил. Его разыскивала Рейн-Мари.

– Ты можешь приехать ко мне в архив? – спросила она.

– Буду через пять минут.

Арман быстро зашагал, пытаясь собраться с мыслями. Он обещал Даниелю, что ни слова не скажет комиссару Фонтен, и он не собирался ей ничего говорить. Но все-таки ему нужно было понять, над чем работали Даниель и Плесснер. И имеет ли это какое-то отношение к убийству Плесснера.

На ходу он проверил электронную почту и наконец кликнул по пришедшему ночью письму от миссис Макгилликадди. Оно оказалось не длинным и не витиеватым. И содержало всего два слова.

«Позвоните мне».

Он посмотрел на свои часы. В Монреале время отстает от парижского на шесть часов. Значит, там теперь пять тридцать утра. Она еще спит.

Он позвонит ей после разговора с Рейн-Мари.

– Я узнал вас по видео с фабрики, – сказал Луазель с ноткой волнения в голосе. – Я видел, что вы делали. Вы и другие агенты. Видел, что делал ваш босс. Видел, что случилось.

Луазель говорил шепотом, словно то, что случилось несколько лет назад в тот страшный день на фабрике, было тайной, а не утекло и не разошлось по Интернету. Где его увидели миллионы.

Рейд, проведенный Квебекской полицией, чтобы освободить заложников. Остановить вооруженных преступников. Схватка была отчаянная, они сражались за то, чтобы не допустить чего-то более ужасного. Но бой на фабрике обернулся кровавой баней. Они победили. С трудом. И заплатили ужасную цену.

– Я видел вас вчера с человеком – это ведь был Гамаш, верно? Пожилой? Его я тоже узнал. Поэтому и хотел с вами поговорить.

– О чем?

– На той фабрике ни один из ваших агентов не сломался, не бросился наутек. Вы были дисциплинированными, хорошо подготовленными, преданными своему делу. Сплоченной командой. Но все же никто не суется в такой ад и не ведет наступление, если не понимает, что на то есть веская причина. Высшая цель.

Бовуар по-прежнему крепко держал этого человека, но чуть ослабил нажим пистолета. Позволил Луазелю заглянуть ему в глаза.

– Я тоже верил, – сказал Луазель. – Верил в то, что делаю важное дело. Что оно имеет значение. Но больше я не верю. Вот почему это видео снова и снова смотрят отставники сил специального назначения. Оно напоминает нам, кем мы были когда-то. И что у нас было прежде.

– И что же?

– Самоуважение.

Бовуар оттолкнулся от Луазеля, чтобы получше его разглядеть.

– Я больше не хочу пачкаться в этом дерьме, – сказал Луазель. – Когда я уволился из АПНЖ, я был выгоревшим человеком. Готовым на все. Готовым служить любому, кто платит. Но, увидев вас вчера в офисе, я словно пощечину получил. Я проснулся.

– Вранье.

– Я позволил вам скрутить меня. Но ведь я мог уйти. Легко. Мог бы убить вас. Легко. Но я хотел вас предупредить.

– О чем?

– Они убили этого Плесснера и пытались убить Горовица. И обделались. А теперь они перепугались. Они видят в вас угрозу. Мне приказано напугать вас.

– А если я не испугаюсь?

– Они придут за вами. И может быть, даже за вашей семьей. Вы поселили их в «Георге Пятом». Они этого не ждали. Я думаю, мои боссы сделают передышку, попытаются понять, что это значит и что делать дальше. Они безжалостные, но вовсе не глупые. Убийство вашей семьи в «Георге Пятом» создаст больше проблем, чем решит. Однако они пойдут и на это, если их загнать в угол. Вы выиграли немного времени. Но слишком мало.

– Кто они? Кто отдает приказы?

– Мне приказы отдает руководство «Секюр Форт». Но кто отдает приказы компании, я не знаю.

– Полиция тоже задействована?

Луазель ошарашенно посмотрел на него:

– Все задействованы. Вы действительно не понимаете, насколько влиятельна «Секюр Форт»? Сколько у нее компромата на политиков, копов, судей и медиа? Я мог бы на виду у всех взорвать Эйфелеву башню и спокойно уйти, если бы это было сделано по приказу «Секюр Форт». Слушайте, вам нужно прибавить скорость, иначе вы окажетесь под колесами.

– Как я могу знать, что наш разговор не часть их плана? Как я могу знать, что это не ловушка?

– Пожалуй, никак. Но разве у вас есть выбор?

– Вы должны знать, что это за история, – настаивал Бовуар.

– Я знаю одно: то, что они искали, то, ради чего они убили старика, так и не найдено. И они до усрачки боятся, что это окажется в ваших руках. Но у них есть выбор. Убить вас до того, как вы это найдете, или наблюдать за вашими поисками и убить, когда вы найдете то, что ищете. При любом варианте…

– И вам приказали вести за мной наблюдение, попытаться напугать меня, а если не получится и я найду улику, то убить меня и забрать ее?

Луазель улыбнулся:

– Наконец-то до вас стало доходить.

– Вы ведете наблюдение за мной, – сказал Бовуар. – А кто-нибудь ведет наблюдение за Гамашем?

– Думаю, да. Но я не знаю кто и не знаю, какой они получили приказ.

– Вы имеете в виду – только ли наблюдать или причинять вред?

– Да.

– Черт, – сказал Бовуар.

Он уставился на Луазеля. Он не мог держать противника под прицелом и одновременно набирать эсэмэску Гамашу.

Луазель понял, о чем думает Бовуар, и сказал:

– Я буду стоять не двигаясь.

Отойдя от Луазеля подальше, насколько позволяла тесная комната, Жан Ги положил пистолет и достал телефон. Поглядывая на Луазеля, он быстро набрал и отправил текст, потом снова взял в руку пистолет.

– А что насчет Люксембурга? Что такого важного в этом проекте?

– Понятия не имею, но могу попробовать выяснить.

– Северин Арбур тоже в это втянута?

– Мадам Арбур? Из вашего отдела в ГХС? Я этого не знаю.

– А Кароль Госсет?

– Думаю, да. Я слышал, как они говорили о ней. Но наверняка сказать не могу.

Жан Ги разглядывал человека, стоящего перед ним. Ему предстояло принять решение, которое повлияет на всю его дальнейшую жизнь. И на жизнь тех, кого он любит.

Глубоко вздохнув, он вернул пистолет Луазелю.

Глава двадцать девятая

Гамаш прочел сообщение от Жана Ги. Убрав телефон в карман, он огляделся.

Мимо шли пешеходы, некоторые – после службы в находящейся поблизости католической церкви Нотр-Дам-де-Блан-Манто. В его сторону никто не смотрел.

– Месье Гамаш?

Он повернулся как раз в тот момент, когда открылась парадная дверь здания архива.

– Мадам Ленуар. Merci.

Мадам Ленуар провела его через пост охраны и затем по какому-то темному проулку к менее величественному входу в архив.

Соседнее здание Музея национального архива поражало воображение. Музей размещался в старом дворце, перед которым находился квадрат ухоженного газона и сад.

Но сам архив своим внешним видом напоминал бункер.

Рейн-Мари вышла к нему навстречу.

– Что случилось? – спросил он, увидев ее лицо.

– Идем со мной.

Он прошел следом за нею в закуток в читальном зале.

В этом здании Парижского архива хранилось почти сто километров документов, первые из которых относились к 600 году, а последние – к 1958-му. Но для Гамаша все свелось к одной маленькой записи.

К одному имени.

Он ожидал увидеть что угодно, но только не это.

– Ох, Даниель, – прошептал он.

Жан Ги выглянул в окно и постарался представить, что он не в набитом битком лифте. Что он не прижат к стеклу.

Он закрыл глаза и вообразил, что сидит с Анни и Оноре в бистро в Трех Соснах. Слушает, как их друзья и соседи смеются и разговаривают. В воздухе висит запах дымка из камина, кофе и сосновой смолы.

Он сделал вдох. Но вместо сосны, или кофе, или даже странно успокаивающего запаха земли ощутил аромат «Саваж» от «Диор». И почувствовал, как в него впиваются чужие локти.

Невозможно было отрицать тот факт, что он находится в переполненном лифте и что Париж лежит у него под ногами. В буквальном смысле.

Лифт поднимался все выше и выше, а пространство все сжималось и сжималось. Запах становился все более и более удушливым.

Наконец лифт остановился, и Бовуара вынесло на самый высокий уровень Эйфелевой башни.

Ветер щипал лицо. Бовуар подошел к краю, вдыхая свежий воздух.

– Почему мы здесь? – спросила Северин Арбур.

Бовуар огляделся и, увидев человека, которого искал, жестом подозвал его к себе.

– Ксавье Луазель, это Северин Арбур.

– Мы знакомы, – сказал Луазель, протягивая свою большую руку.

Мадам Арбур посмотрела на его руку, потом на Бовуара:

– Он охранник в ГХС. Я видела его, когда отмечалась на проходной. В чем дело? Когда вы приехали ко мне домой, то сказали что-то про люксембургский проект. Я думала, мы поедем в офис, но уж никак не сюда.

Она огляделась.

Северин Арбур не боялась высоты, что было весьма кстати, потому что она находилась на самой большой высоте, на какой может находиться во Франции человек, не имеющий крыльев.

В «Ле Комптуар» было шумно, когда Рейн-Мари и Арман вошли внутрь.

Они встретились взглядом с хозяином, и для них загорелась лампочка на маленьком столике в углу.

Арман и Рейн-Мари хорошо знали это бистро в Одеоне. Знали хозяина. Знали посетителей. И опознали бы любого незнакомца, который попытается подслушать их разговор.

Они заказали два салата «Ницца», и Арман рассказал ей о коротком сообщении, пришедшем от Жана Ги.

«За вами слежка».

Это ничуть его не удивило. Арман догадывался об этом. Что его озадачило, так это то, насколько искусной была его тень и насколько неуклюже Жан Ги доказал это.

Хотя Гамаш не видел хвоста, он знал, что за ними почти наверняка наблюдают, что их подслушивают. Подслушивающая аппаратура была настолько чувствительна, что почти невозможно было уйти достаточно далеко, чтобы помешать кому-то следить за вашим разговором. Но можно было затруднить подслушивание, устроившись в окружении других людей, среди шума и болтовни.

Когда они добрались до «Ле Комптуар» и смогли наконец говорить, Рейн-Мари произнесла всего одно слово:

– Даниель.

– Это хакерская операция. Его имя вставили туда.

У Рейн-Мари словно гора с плеч свалилась, но Арман знал, что на самом деле это повод для дополнительной тревоги.

– Они хотели, чтобы мы думали, будто он замазан, – сказала она.

– Non. Они знали, что мы не поверим. Но им нужно, чтобы мы видели угрозу. И предупреждение.

Как голова на колу во время Революции, подумал он.

– Чтобы показать нам, что они могут сделать с Даниелем и с любым из нас, если захотят, – сказала Рейн-Мари.

– Да.

– Арман, этот запрос в Архив был сделан пять недель назад. Неужели они спланировали все так давно?

– Как минимум.

– Они подготовились к нам, – сказала она. – Точно знают, что мы будем делать.

– Не точно, – сказал Арман. – Они не могли предвидеть, что мы будем рядом, когда машина собьет Стивена. Или что мы найдем тело Александра Плесснера. Все это должно было случиться, пока мы находились дома в Квебеке. Ко времени нашего приезда смерть уже списали бы на несчастный случай – дорожное происшествие, виновник скрылся. Тело Плесснера тоже переместили бы в морг. И то, что они искали, было бы найдено. Мы разрушили их тщательно продуманные планы. Они паникуют.

– А имя Даниеля в списке запросов?

– Им нужно было чье-то имя, – объяснил Арман. – Тот, кто нашел эти документы, не мог использовать свое собственное.

– Но откуда они вообще узнали про Даниеля? – Она посмотрела на него и побледнела. – Они знали про тебя. Клод Дюссо знает тебя. Знает Даниеля. Это его рук дело.

– Я тоже так думаю.

– Но как он узнал, что мы станем искать?

– Он не мог этого знать, – сказал Арман. – Тогда не мог. Он готовился ко всем сценариям. Что случится, если я появлюсь, если у меня возникнут сомнения по поводу несчастного случая со Стивеном. Если я начну копать.

– И узнаешь про Даниеля. Боже мой. – Потом ее лицо прояснилось. – Может быть, вот в чем положительный момент? Если они нашли старое дело и грозили Стивену оглаской, надеясь, что он отступит, то они явно не знают Стивена. А если они использовали имя Даниеля, чтобы напугать нас, то они определенно не знают нас. Думают, что знают, но на самом деле ничего не знают. Возможно, у них огромные силовые ресурсы, но они слишком уж самоуверенны. В этом наше преимущество.

Теперь Арман тоже улыбнулся:

– Ты права. Они нас не знают.

Официантка принесла их салаты. Когда она ушла, Рейн-Мари спросила:

– Как прошел разговор с Даниелем о месье Плесснере?

– Он признал, что знает Плесснера.

– И что?

– И все. Разговор прошел плохо. – Он немного помолчал. – Но я узнал, что́ стояло между нами все эти годы.

Рейн-Мари положила вилку и выслушала то, что рассказал ей Арман.

Когда он закончил, она откинулась на спинку стула и уставилась на него:

– Он услышал это? В тот канун Рождества?

– Но не понял.

– Он был ребенком. И подумал, что я плачу, потому что расстроена. Любой ребенок подумал бы так. Но я-то плакала от облегчения, когда узнала, что ты отказался от этой работы. Ты ему все объяснил и ему стало легче?

– Non. Он мне не поверил.

– Он слишком много отдал этому, – сказала Рейн-Мари. – Если он признает, что не прав, это будет означать, что он впустую потратил столько лет, исключив тебя из своей жизни. Дай ему время. По крайней мере, он тебе сказал. По крайней мере, мы теперь знаем.

– Oui.

Но Арман знал, что такое травма потери родителей.

И теперь он знал, что каждый день с восьми лет его собственный сын ждал неизбежного стука в дверь.

Как это может повлиять на чувствительного мальчика? Как он жил с постоянным ожиданием горя?

Единственная надежда Даниеля, единственный способ выжить состояли в том, чтобы пережить это. Эмоционально «убить» отца и продолжать жить дальше. Продолжать любить тех, кто остался с ним.

Это решение было смелым, блестящим. С одним только недостатком.

Убив однажды, как он теперь сможет воскресить отца?

– Я посоветовал Даниелю пойти к комиссару Фонтен и рассказать ей все, что он знает об Александре Плесснере. Включая то, над чем они работали.

– Но Фонтен сама в этом замешана, – сказала Рейн-Мари. – Иначе и быть не может. У нее были архивные документы. Возможно, она и вставила имя Даниеля в список запросов. Возможно даже, что это она убила месье Плесснера. Ты должен остановить его. Ему нельзя к ней идти.

– Я не думаю, что он пойдет к ней, но все же надеюсь. Это покажет Фонтен, что мы ее не подозреваем. Это остановит их от каких-либо действий против Даниеля. Они будут знать, что он понятия не имеет о том, что происходит. Ведь если бы знал, то не стал бы ей доверяться. Тем не менее я считаю, что для семьи Даниеля тоже было бы безопаснее в «Георге Пятом».

– Может быть, нам лучше уехать домой. В Три Сосны.

При мысли о маленькой деревне у нее защемило сердце.

– Мы не можем, – тихо сказал Арман. – Ты знаешь, что авиакомпания не возьмет Анни на борт накануне родов. И потом, они найдут нас повсюду. Нет, пусть то, что случится, случится здесь.

«Прямо здесь, – подумал он, – где собрались дьяволы».

Рейн-Мари закрыла глаза и тут же открыла. В последний раз взглянула на мирную деревню, прежде чем выкинуть ее из головы.

– Арман, – сказала она, играя кусочком багета. Она сжала свежий кусочек в кулаке, чувствуя, как края корки врезаются ей в ладонь. – Ты совершенно исключаешь, что Даниель…

– Исключаю. Он никак не замаран.

– Bon, – кивнула она. – Что, по-твоему, они предпримут дальше? Что будет делать Клод Дюссо?

Арман подумал о Стивене. О досье, хранящихся в архивах. О «Лютеции».

– Наверное, попытаются подсадить к нам кого-нибудь. В наш внутренний круг.

– Но как они смогут это сделать?

– Мы здесь одни, – сказал Ксавье Луазель, когда он, Жан Ги Бовуар и Северин Арбур обошли по кругу всю платформу.

– Что значит «одни»? – спросила мадам Арбур, глядя на толпу, впрочем, не такую плотную, как обычно по воскресеньям: низкие тучи и мелкая морось многих убедили отказаться от подъема на башню.

– Он хочет сказать, что никто не поднялся сюда за нами, – уточнил Бовуар.

– Зачем им это делать? Что это за история?

– Я думаю, вы знаете. И теперь я хочу, чтобы вы сказали мне.

Она вскинула голову и посмотрела ему в глаза:

– Вы мне угрожаете?

– Ничуть. Напротив, я решил довериться вам. Мне кажется, вы что-то нашли в люксембургском проекте, и я хочу знать, что именно.

– Почему вы решили, будто я что-то нашла?

– Из-за вашего поведения в пятницу. Вы явились ко мне в кабинет без приглашения и начали задавать вопросы о проекте фуникулера. Почему?

– А почему вы сменили тему?

– Разве?

– Вы знаете, что сменили. С люксембургского проекта на патагонский, – сказала мадам Арбур. – Что вы об этом знаете?

– О патагонском проекте? – «И кто теперь меняет тему?» – Ничего. Там установили станцию очистки воды.

Она откровенно уставилась на него:

– Там шахта.

– Там была шахта. Обнаружилось, что она является источником загрязнения, поэтому ГХС выкупила ее и закрыла. Это должно решить проблему очистки для населенных пунктов внизу по течению.

– Тогда почему станция все еще необходима?

– Для безопасности.

– Правда? Вы давно работаете в частной промышленности? С каких это пор они делают что-то для обеспечения дополнительной безопасности сверх того, что положено?

– Что вы хотите сказать, Северин? Вам нужно выражаться совершенно ясно. Скажите мне.

– Вы видели оборудование, которое мы отправляем в Чили, и то, что отправляется обратно?

– Нет. А что, я должен его видеть? Да даже если бы и видел, все равно не смог бы его оценить.

– Но я могу. Это горное оборудование вперемешку с оборудованием для очистных сооружений.

Бовуар заметил, что Луазель слегка повернулся в сторону лифта. И лестницы.

Увидел ли он что-то? Почувствовал ли?

Бовуар привел их на верхний уровень Эйфелевой башни, чтобы их не подслушали. Здесь они были слишком высоко. И народу сюда набилось порядочно – вряд ли кто-то мог их подслушать. Даже дронам трудно было подниматься на такую высоту, тем более незамеченными.

А если бы кто и поднялся с ними, то выглядел бы подозрительно на этой сравнительно небольшой платформе.

Они были в безопасности. Если только, подумал Бовуар, глядя на Луазеля, они не принесли опасность с собой.

– Они расконсервировали шахту пять лет назад, – сказала мадам Арбур.

– Зачем?

– Вы когда-нибудь слышали о редкоземельных металлах?

– Нет.

– Ну, это то, что они обнаружили, когда начали выяснять, с какого рода загрязнением им придется бороться. При тестировании ГХС нашла в отвалах следы редкоземельного минерала.

– И это важная находка?

– В общем, да. Почему, вы думаете, они называются редкоземельными? Потому что они редко встречаются.

Бовуару приходилось слышать этот тон. Слово «идиот» если не произносилось, то подразумевалось.

– Но что самое главное, они универсальны. Разные металлы могут применяться для разных целей.

– Например?

– Например, в батарейках и сотовых телефонах, магнитах. Думаю, в некоторых телекоммуникационных средствах следующего поколения.

– А какие металлы были обнаружены в шахте в Патагонии?

– Не знаю. Я пыталась получить образцы воды, но не могу их найти.

– Но если в этой шахте есть что-то ценное, – сказал Бовуар, – то почему ее забросили?

– Первоначальные владельцы добывали там серебро. Когда запасы серебра иссякли, они просто ушли, не догадываясь, что там есть что-то еще.

– Итак, ГХС купила эту шахту, чтобы ее законсервировать, но обнаружила редкоземельные минералы. Зачем это скрывать?

– Вы действительно такой тупица?

– Просто скажите мне.

– Дело, очевидно, не в том, что они нашли редкоземельные металлы, – сказала мадам Арбур. – Дело в том, что они с ними делают.

Бовуар почувствовал, как тело его напряглось. Он весь превратился в слух.

– А что они могут с ними делать? Использовать для изготовления оружия? Боеприпасов?

– Мне об этом неизвестно. Все это довольно невинно, если только они не придумали какое-то новое применение.

– Вы упомянули телекоммуникационные средства нового поколения.

– Да. Но опять же, в этом нет ничего противозаконного.

– Однако это может стоить миллиарды? – спросил Бовуар.

– Если получится и если они нашли нужные минералы.

– Людей убивали и за гораздо меньшие деньги.

– Убивали? – спросила мадам Арбур, и Бовуар понял, что вся история ей незнакома.

Он рассказал ей об Александре Плесснере. О Стивене. О грядущем заседании совета директоров.

Когда он закончил, Северин Арбур была бледна как смерть:

– И теперь вы втянули в это меня.

– Нет, вы уже были втянуты. Если я узнал о том, что вы проявляете интерес, то и они узнают. Но если речь идет о шахте в Патагонии, то почему вас так интересует Люксембург?

– С чего вы это взяли?

– Я смотрел ваши файлы.

– Что-о?

– Слушайте, давайте просто договоримся, что вы злитесь на меня, я приношу свои извинения и вы их принимаете, хорошо? Переходите к важной части. Люксембург.

Мадам Арбур сердито посмотрела на него и коротко кивнула:

– Отлично. За патагонский проект отвечает Кароль Госсет. Я стала копать и нашла ссылки на нее и люксембургский фуникулер. Но мне не удается определить, какая между ними связь.

– Значит, мадам Госсет участвует?

– Насколько я понимаю, она в этом по самые уши. Вот вам и ваш наставник.

«И моя способность обнаруживать нарушения», – подумал Бовуар. Однако, если мадам Госсет пыталась скрыть то, чем занимается ГХС, зачем им понадобилось выуживать из Монреаля высокопоставленного полицейского, бывшего главу отдела по расследованию убийств Квебекской полиции? Почему бы не найти кого-то туповатого и легкоуправляемого?

Хотя, если задуматься…

Он выкинул из головы эту неудобную мысль.

Северин Арбур посмотрела на Луазеля:

– Он работает на ГХС. Он на нас не донесет?

– Нет. Он с нами.

Она кивнула, но вид у нее был глубоко несчастный. Ситуация выходила из-под контроля. Становилась запутанной. Мадам Арбур не для этого пришла в ГХС.

– Прошлой ночью миссис Макгилликадди прислала мне письмо, – сказал Арман. – Вероятно, она уже проснулась. Ты не возражаешь?

– Non.

Он достал телефон, позвонил и прижал трубку к уху, чтобы слышать за ресторанным шумом. Потом сказал несколько слов и стал слушать.

Рейн-Мари показалось, что на его лице промелькнуло удивление.

Он отключился и остался сидеть, глядя в пространство. Потом сделал еще один звонок. На сей раз их соседке по Трем Соснам.

– Oui, Клара? Нет, Стивен все еще в критическом состоянии. Да, непременно, merci. Но у меня вопрос. Вы знаете кого-нибудь в Лувре?

Теперь настала очередь удивляться Рейн-Мари.

– Северин, – заговорил Бовуар, – что вы знаете о нашей компании?

– Что вы имеете в виду? Это громадная инженерная фирма. А что тут еще знать?

Он пошел другим путем:

– Каким боком к этому может быть пристегнут люксембургский фуникулер?

– Может быть, вознаграждения, фонды на шахту, перекачиваемые через зону свободной торговли в герцогстве. Или взятки чилийским чиновникам.

Да, подумал Жан Ги. В этом есть резон. Финансовая сторона. Именно тут Стивен мог заподозрить что-то неладное.

Бовуар сцепил руки за спиной и отправился прогуляться по платформе, посмотреть на Париж с высоты. Под его ногами лежали великие памятники. Мальчик из монреальского Ист-Энда, который играл в хоккей с мячом среди мусорных бачков в переулках, мог видеть кривизну земли.

Единственное, что ему сейчас хотелось, это вернуться домой.

Глава тридцатая

По пути в Лувр такси остановилось на минуту у их дома, чтобы Арман мог взять годовой отчет ГХС.

Пока Гамаш ходил вверх-вниз, Рейн-Мари позвонила Даниелю и убедила его переехать всей семьей в «Георг V», к Анни и ее семье, в номер Стивена.

– Может, нам снять другой номер? – спросил Даниель. – А то будет тесновато.

– Ничего, места хватит.

Она не сказала Даниелю о том, что запрос в архив подавался от его имени. Пока не сказала. Пока оставалась вероятность, что он пойдет к комиссару Фонтен и расскажет ей все, что ему известно.

Лучше пусть не знает об этом.

Когда Арман вернулся в такси, она рассказала ему об успешном разговоре с Даниелем.

– Это хорошо. – Он вздохнул с облегчением, зная, что, если бы попросил он, Даниель никогда бы не согласился.

Он сказал водителю, куда ехать:

– Нам нужно не к главному входу. Подъедем, и я вам объясню куда.

Игнорируя фырканье и бормотание с переднего сиденья, Арман указал путь к Львиным воротам.

– Вам тут не пройти, – предупредил водитель, высаживая их.

Арман и Рейн-Мари остановились между двумя громадными скульптурами львов и посмотрели на высокие деревянные двери.

– Как ты думаешь, тут есть звонок? – спросила Рейн-Мари.

Они уже начали подозревать, что ворчливый водитель, возможно, был прав, но тут двери медленно-медленно открылись.

– Мы пришли к месье де ла Кутю, – сказал Арман и показал охраннику свой паспорт.

Через несколько минут появился куратор и протянул им руку:

– Мадам и месье Гамаш. Мне позвонила Клара Морроу, попросила вам помочь. Чем могу быть полезен?

Если честно, такой же вопрос хотела задать и Рейн-Мари.

Она знала только, что Бертран де ла Кутю – куратор Луврского отдела живописи.

– Я бы попросил вас съездить с нами кое-куда, – сказал Арман. – Обещаю, это не займет много времени.

Куратор вскинул брови и несколько секунд смотрел на супругов Гамаш, потом кивнул:

– Конечно. Я большой поклонник Клары и ее живописи, в особенности ее портретов. Она стала моим хорошим другом. Я сделаю все, что вам нужно.

Даниель стоял с открытым ртом. Только теперь он понял, почему мать не беспокоило, что им будет тесно. Это пространство даже по стандартам Стивена казалось немыслимым.

Но еще больше поразил его полицейский с автоматом у дверей. Вид у полицейского был мрачный.

Даниель вспомнил, какое выражение лица было у его отца сегодня утром в саду.

Охваченный яростью, он истолковал это так, будто отец боится, что Даниель, зная правду о его службе во Второй объединенной оперативной группе, расскажет все полиции.

Теперь он понял, что отец не боялся сына. Он боялся за сына.

Оставив семью обследовать отель, Даниель сел в такси:

– Набережная Орфевр, тридцать шесть, s’il vous plaît.

– Вы уверены, что это умный поступок? – спросил Ксавье Луазель.

Район Ла-Дефанс возвышался впереди, как некое великое королевство.

– Настолько глупый, что может оказаться гениальным, – ответила Северин Арбур. – Или настолько гениальный, что может оказаться глупым.

– Вот с этим я согласен, – сказал Луазель.

На метро они доехали до знакомой остановки. Когда они вышли из поезда, Луазель отстал, делая вид, что ведет за ними слежку.

Бовуар и мадам Арбур отметились на вахте, показали свои удостоверения. Напряженность возникла, когда охранник стал проводить вторую проверку.

Догадались ли в «Секюр Форт» о том, что происходит? Может быть, Луазель все же сдал их, или…

В тот момент, когда Бовуар уже прикидывал варианты действий, ни один из которых не предвещал ничего хорошего, их пропустили внутрь.

Бовуар и мадам Арбур вышли из лифта на своем этаже и поднялись по лестнице на два пролета в кабинет Кароль Госсет.

– Времени у нас, вероятно, совсем немного, – сказал Бовуар.

Он попробовал открыть дверь в кабинет, но она была заперта. Тогда он кивком показал на стол секретаря.

Они с мадам Арбур принялись вытаскивать ящики. Искали документ, папку, записку. Что угодно, где было бы указано, что конкретно показали пробы воды из шахты.

Бовуар сел за стол и принялся пробовать разные коды входа.

– Так вот вы где.

Бовуар поднял голову. В дверях стоял Ксавье Луазель, а рядом с ним – человек лет сорока пяти.

Тренированный. С руками, свободно свисающими по бокам, как у стрелка из старых времен. Это была поза человека, готового и готовящегося к действию. Нетрудно было почувствовать в нем агрессию.

Бовуар узнал его, хотя прежде видел только в профиль, да и то мельком. Но он достаточно долго разглядывал изображение, чтобы узнать в нем третьего человека за столом.

Того, кто сидел с Клодом Дюссо и главой ГХС, попивая чай из дорогущего фарфора в отеле «Георг V».

Бовуар почувствовал, как напряглась Северин Арбур. Услышал ее прерывистое дыхание.

– Я вас знаю? – спросил Бовуар.

– Я здесь начальник службы безопасности, – ответил человек. – Тьерри Жирар.

– Жан Ги Бовуар, а это мой заместитель Северин Арбур. Чем могу вам помочь?

– Что вы здесь делаете?

– Прошу прощения?

– Это не ваш кабинет.

– Да, это кабинет мадам Госсет.

– Тогда что вы тут делаете?

Брови Бовуара раздраженно насупились. Он встал и обошел вокруг стола:

– Я думаю, это не ваше дело.

– Нам не нравится, когда люди пытаются проникать в чужие кабинеты.

– А мне не нравится, когда меня допрашивает охранник, – огрызнулся Бовуар. – Я принадлежу к руководящему звену компании. Мы не знакомы, но это не значит, что вы не в курсе, кто я такой.

– Я в курсе, месье. Я не в курсе того, почему вы здесь.

– Я ищу мадам Госсет. Если уж вы так эффективны, пожалуйста, узнайте, здесь ли она.

Глаза Ксавье Луазеля раскрылись шире. Его явно удивило, что кто-то может так говорить с Тьерри Жираром.

Бовуар понял, что вовсе не Луазель поднял тревогу. Напротив, создавалось впечатление, что Луазель сопровождает босса, чтобы защитить их.

Жирар сердито смотрел на Бовуара.

– Ну, – спокойно сказал Жан Ги. – Мы подождем.

Они разглядывали друг друга некоторое время, наконец Жирар достал свой телефон, позвонил, потом убрал его:

– К сожалению, мадам Госсет сегодня нет. Давайте мы проводим вас отсюда.

Когда они вчетвером спускались в лифте, Бовуар решил форсировать ситуацию. Он повернулся к Луазелю:

– А я ведь засек вас вчера вечером. И вы весь день следили за мной. Почему?

– Вы ошиблись, месье, – сказал Луазель.

– Да. Согласен. Была допущена ошибка.

Кабинет комиссара Фонтен, как и все в достославном Тридцать шестом, производил мрачное впечатление.

Даниель понял, почему полиция была рада покинуть разрушающееся старое здание, в котором, возможно, обитали крысы. Но он никак не мог понять, почему префект предпочел остаться здесь.

Он посмотрел на беспорядочный набор выставленных в витрине предметов. Здесь были фотографии преступников вперемежку с другими, судя по всему семейными. Праздничные снимки и снимки с мест преступлений.

Словно жизнь и работа этой женщины тесно переплелись и она больше не делала различий между родной кровью и пролитой.

– Вам понравилось? – спросил Даниель, пытаясь сломать лед. – Моя старшая дочь до смерти хочет поехать посмотреть. Она была в Брюсселе, видела Писающего мальчика, но…

– Вы это о чем? – прервала его болтовню Фонтен, оторвавшись от своих записей.

Он показал на постер с изображением гавани Копенгагена. Флоранс обожала историю о том, что эта гавань когда-то была домом всех русалок.

– Я даже не знаю, где это. Никогда не выезжала за пределы Франции. Да и зачем это мне?

– Верно. Зачем это вам?

Она закрыла папку и посмотрела на него:

– Почему вы солгали нам, сказав, что не знали Александра Френсиса Плесснера?

– Мне нужно было сразу вам сказать, – признал Даниель. – Прошу прощения. Я думаю, что служащий банка, в особенности работающий с венчурными капиталами, должен быть предельно осторожен. Мы допускаем какую-то утечку, самую малую, и вдруг все потенциальные инвестиции летят к чертям.

– И поэтому вы лжете? Полиции? Которая расследует дело об убийстве?

– Я совершил ошибку, – сказал Даниель, подаваясь вперед. – Я был потрясен, узнав от вас, что убитый – Александр Плесснер. Но я его едва знал, к тому же наша совместная работа не имела никакого отношения к его смерти.

– В чем состояла ваша совместная работа?

– Одна маленькая компания вышла на рынок с новой конструкцией гайковерта со сменными насадками.

Фонтен вскинула брови:

– Гайковерта? Это инструмент такой?

– Да. Я искал какой-нибудь проект покрупнее, чтобы вложить деньги, но месье Плесснер считал, что банк должен начать с малых проектов.

– Гайковерт со сменными насадками.

– Oui. Теперь вы понимаете, почему я был уверен, что это не имеет ко мне никакого отношения. Ведь его убили не гайковертом.

Он улыбнулся. Она – нет.

– И что вы?

– Убил ли я его?

– Инвестировали?

– Да. Месье Плесснер – инженер, был инженером, и у него имелись интересные идеи касательно дизайна.

– А у вас – нет?

– Ни малейших. Но я посмотрел их финансовые документы и решил, что это будет инвестиция с низкой долей риска. Если дело не пойдет, то мы вложили в него не так уж много денег. А если оно увенчается успехом, то…

– Что «то»? Заработаете состояние?

Даниель негромко хмыкнул:

– Не на этой компании.

– Тогда зачем инвестировать?

– Это был, так сказать, пробный заход. Стивен назвал бы этот опыт первым блином. Тем самым, который у вас получается комом, но зато вы обретаете опыт.

Ирена Фонтен не отрывала от него глаз:

– Вам не кажется странным, что вы единственный во всем этом деле, у кого были отношения с обеими жертвами?

Даниель почувствовал, как кровь сначала прилила к лицу, а потом отхлынула, вызвав ощущение покалывания. Словно волна с подводным течением, уносящая остатки его бравады в море.

– К тому же, – добавила Фонтен, наклоняясь над столом, – вы намеренно ввели нас в заблуждение. Почему вы сейчас здесь? Что заставило вас передумать?

– Ничего. Это отец посоветовал мне прийти.

– Ой ли? У меня создалось впечатление, что, выслушав советы отца, вы делаете все наоборот.

– Вы весьма проницательны.

– Не надо этого высокомерия, месье Гамаш. Почему вы пришли на самом деле?

Даниель окончательно смешался. Ведь он уже сказал ей правду.

– Отец сказал, что вы будете подозревать меня, если выясните, что я солгал, поэтому я решил прийти и сказать правду. Я знал месье Плесснера, но очень поверхностно. Вряд ли это можно назвать отношениями.

– Плесснер когда-либо упоминал месье Горовица?

– Да, они были друзьями. Месье Плесснер и ко мне-то пришел по его рекомендации.

– По рекомендации месье Горовица? А месье Горовиц делал вложения в этот проект? Он участвовал в венчурном капитале?

– Не думаю. Стивен никогда не спрашивал, в какие проекты мы инвестируем, а я никогда не делился информацией.

Комиссар Фонтен поедала его взглядом, но Даниель, хотя и покраснел пуще прежнего, не отвел глаз.

В конце-то концов, он говорил правду.

– Вы знали, что у Стивена Горовица довольно большой счет в вашем банке?

– Нет. Но меня это не удивляет. Ему требовались деньги во Франции. Он довольно много времени проводит здесь.

– Но Горовиц никогда не обращался к вам с предложениями об инвестиции капитала?

– Нет. Никогда.

– Когда вы видели месье Плесснера в последний раз?

– Шесть недель назад.

– И с тех пор не разговаривали?

– Нет, мы разговаривали, по телефону. Он звонил несколько раз. Мы обсуждали другие варианты.

– Например?

– Откровенно говоря, далеко мы не продвинулись. Люди с гайковертом рассказали ему о компании, которая делает болты и гайки, и еще об одной, которая делает шайбы.

– И что?

– И ничего. Такие вещи нужно исследовать месяцами, а иногда годами. Месье Плесснер провел кое-какие разыскания, но без особого энтузиазма. Послушайте, я вам гарантирую, что, каким бы ни был мотив убийства, он не имел никакого отношения к тому, чем занимались мы. На этих инвестициях никто не разбогатеет и не обеднеет.

Фонтен встала:

– Благодарю вас за то, что пришли.

Даниель тоже поднялся, удивленный тем, что разговор закончился так быстро и неожиданно:

– Спасибо, что выслушали.

Она проводила его до двери:

– Вы скажете отцу, что приходили ко мне?

– Вероятно, в конце концов скажу. Но может, сначала позволю ему немного помучиться. Ведь он заставил меня помучиться вчера.

– Разница только в том, что он не хотел, чтобы вы мучились. Он пытался вам помочь.

Этот маленький упрек не прошел мимо Даниеля, хотя он и удивился, что она защищает его отца. У него создалось впечатление, что отец ей не очень понравился.

Даниель решил вернуться в «Георг V». Он рассказал Фонтен правду и теперь чувствовал себя лучше. А когда все это закончится, они с Розлин свозят девочек в Копенгаген посмотреть дом русалок.

Девочки не станут такими, как эта женщина-коп, которая никогда не видела чудес света.

Глава тридцать первая

Арман остановился у дверей в квартиру Стивена, чтобы предупредить профессора де ла Кутю о том, что он увидит.

Этот ученый внимательно разглядывал бессчетное число всевозможных жутких сцен обезглавливания, насилия, избиений, побивания камнями, распятий. Страшных мучений.

Но все это время он стоял по другую сторону картины.

А теперь ему придется впервые в жизни зайти на холст.

Профессор выслушал и кивнул.

Месье и мадам Фобур, консьержи, сообщили им, что флики ушли из квартиры.

Арман уже хотел открыть дверь, как вдруг завибрировал его телефон. Он выхватил его из кармана и прочел сообщение. Рейн-Мари поняла, почему он реагирует так быстро.

Сообщение могло прийти из больницы. О Стивене.

Но оно оказалось от миссис Макгилликадди: «Мы здесь. Дадим вам знать».

Он убрал телефон в карман и открыл дверь.

В квартире царил полный разгром. В этом не было ничего удивительного, хотя Арман, оглядевшись, пришел к выводу, что с тех пор, как он приходил сюда в последний раз, хаоса здесь прибавилось. Следователи, конечно, тщательно все обыскали. Но хорошо подготовленные специалисты обычно не оставляют место преступления в большем раздрае, чем до начала их работы.

Куратор вошел с любопытством, словно явился на новую выставку. Пока не увидел пятно на полу. И обведенные мелом очертания тела. Как кожа вокруг пустого человека.

Де ла Кутю смотрел на все это, охваченный осознанием того, что в какой-то миг между тем, когда этот человек стоял и когда упал на пол, он превратился в труп.

И сделал это кто-то другой.

Его начало покачивать, и он вдруг почувствовал под своим локтем надежную руку, уводящую его в сторону.

– Сюда, пожалуйста. Присядьте.

Стул был поставлен на ножки, и, когда де ла Кутю сел, та же большая рука легла ему на спину и осторожно, но твердо наклонила его так, чтобы голова оказалась между коленями.

– Дышите.

И он задышал.

Когда он поднял голову, это был другой человек. Он больше не смотрел на место насильственной смерти просто как на множество мазков кистью.

– Лучше? – спросил Арман.

Профессор де ла Кутю кивнул и встал, немного пошатываясь. И огляделся. Он знал, что приехал сюда для оценки картин.

Из его груди вырвался вздох.

– Это Ротко? – Он подошел к картине, чуть не уткнувшись носом в холст. – Тот, который продавался на аукционе двадцать лет назад? Мы понятия не имели, кто его купил. Вы посмотрите на все это.

Куратор в недоумении обошел комнату.

– Они все были сняты со стен, и их задняя часть была распорота, – сказала Рейн-Мари.

– Они порезали картины?

Профессор поспешил к другой картине, вытянув перед собой руки, как родитель, который спешит спасти падающего ребенка.

Он поднял Вермеера и перевернул картину.

Коричневая бумага задника и в самом деле была срезана, но полотно осталось нетронутым.

Профессор изучал картину, держа ее на вытянутой руке, и его глаза сияли.

Это была классическая бытовая сценка Вермеера: кухонный стол с фруктами и мясом и чья-то мозолистая рука, только что появившаяся из-за рамы.

– То, что это Вермеер, видно не только по сюжету, но и по работе со светом, – сказал де ла Кутю почти шепотом. – По пигментам. Боже мой, какая находка.

– Сколько это может стоить? – спросил Гамаш.

– Арман! – потрясенно воскликнула Рейн-Мари.

– Это бесценные вещи, – сказал куратор вполголоса, удивленно качая головой.

Он потер руками резную раму темного дерева, лаская ее.

Потом вернул картину на стену и стал снимать другие с крюков и тоже переворачивать.

Ни одна картина не была повреждена.

Наконец, пройдя по всем комнатам, осмотрев работы старых мастеров, импрессионистов, современных художников, он остановился перед Гамашами.

Его возбуждение, поначалу близкое к истерике, улеглось.

– Эта квартира принадлежит Стивену Горовицу, верно?

– Как вы догадались? – спросила Рейн-Мари. Они ему об этом не говорили.

– По коллекции. Он делает огромные пожертвования Лувру, и время от времени мы слышим о его очередном приобретении. Его имя никогда не называется, но мир высококлассных коллекционеров и коллекций тесен и сплочен. Я слышал новость, однако мне казалось, что речь шла о дорожном происшествии. А не… – Он посмотрел на очертания тела на полу.

– Это был не Стивен, – сказал Гамаш. – Мы просим вас сохранить в тайне то, что вы видите.

– А вы знаете, что я вижу? – От созерцания Вермеера куратор перешел к созерцанию Гамаша.

– Думаю, что да. Но скажите нам.

Профессор де ла Кутю остановил на них критический взгляд:

– Насколько я понимаю, вы пригласили меня, чтобы я сделал оценку. На случай его смерти.

Арман промолчал.

– К сожалению, все это копии. Безусловно, великолепные. Способные обмануть многих, хотя меня удивляет, что они обманули месье Горовица. Даже будучи копиями, они стоят тысячи, но не десятки миллионов. Не бесценные, как мне показалось вначале.

– Все они? – Рейн-Мари посмотрела на Армана: он был мрачен, но отнюдь не удивлен. – Ты знал?

– Подозревал. Я знал, что большинство оригиналов эпохи Ренессанса не имеют бумажного задника. И сами рамы не старые, хотя очень хороши. Даже если бы Стивен захотел поменять рамы, он бы позаботился о том, чтобы они принадлежали тому же времени.

– Это и у меня вызвало подозрение, – сказал куратор. – У поддельного Вермеера рама скреплена скобкой. Месье Горовиц никогда бы не согласился на такое, будь картина подлинником.

Арман подошел к самой маленькой картине в коллекции, снял ее со стены и протянул куратору:

– А это оригинал?

– Милая картинка, – заметил де ла Кутю, наклоняясь к картине. – Акварель. Пейзаж. Вероятно, период от начала до середины двадцатого века. Подписано «В. М. Уайтхед». – Профессор перевернул картину. – Забавно, что сзади у нее нейлоновая нить и пластиковые крючки. – Он вернул картину Гамашу. – Возможно, это оригинал, но он ничего не стоит.

– Не совсем так, – возразил Арман, вешая картину на стену.

– Жаль, – сказал куратор. – Кто-то, вероятно, пробрался сюда, пока месье Горовица не было в Париже, и методически заменил оригиналы копиями. Вероятно, делал это в течение длительного времени. Какая потеря. Как вы думаете, убитый спугнул фальсификатора?

– И был убит, – сказал Арман. – Возможно. Вы представляете, сколько это могло бы стоить, будь это оригиналы?

Куратор нахмурился, размышляя:

– Вермеер оставил очень мало картин. Эта? В Лондоне или Гонконге, вероятно, около ста миллионов долларов. – Он описал полный круг. – Вся коллекция могла бы стоить полмиллиарда, я не говорю о тех картинах, которые у него, вероятно, есть в других домах и офисах. – Он перевел потрясенный взгляд на Армана. – Вы думаете, что…

– Что они все подделки? – Арман кивнул. – Я попросил его помощницу оценить их. Сейчас она находится у него дома с куратором из Музея изящных искусств в Монреале. Они закончат там и перейдут к картинам в офисе.

– Mon Dieu, – прошептал куратор.

У него закружилась голова, он сел и оглядел комнату.

Неожиданно на его лице появилось недоуменное выражение.

– Вы обратили внимание, что все полотна – либо пасторали, либо бытовые? Ни истязаний, ни смертей. Даже сцен охоты нет. Ха. Это не может быть совпадением. Интересно почему.

Арман настолько привык к картинам Стивена, что даже не обращал на это внимания. Ни он, ни Рейн-Мари.

Но теперь, когда куратор указал на такую особенность коллекции, они согласились с ним. Стивен, изгоняющий дьяволов, завесил свои стены от пола до потолка мирными сценами.

– Прошу прощения, что принес вам эту плохую новость, – сказал де ла Кутю. – Вы сообщите властям или это сделать мне?

– Я сообщу. Вы можете пока не распространять эту информацию?

– Конечно. Клара сказала мне, что вы высокий чин в Квебекской полиции. Надеюсь, вы найдете того, кто это сделал.

Он посмотрел на очертания тела на полу.

Они посадили профессора де ла Кутю в такси, и машина тронулась в сторону Лувра.

– Бедняга Стивен, – сказала Рейн-Мари, когда Арман взял ее за руку. – Он будет огорчен.

– Сомневаюсь, – тихо ответил он.

Она посмотрела на него и подумала: Арман смиряется с реальностью того, что Стивен почти наверняка не вернется домой и не узнает, что его коллекция, труд всей его жизни, похищена.

Они дождались просвета в потоке машин на улице Севр и перебежали улицу.

Жак хотел было посадить их за уединенный столик в баре «Жозефина», но Арман показал ему на столик рядом с группой шумных посетителей, говоривших на испанском:

– Может быть, здесь?

Метрдотель поднял брови, но усадил их за этот столик.

Рейн-Мари поймала себя на том, что оглядывает бар, пытаясь понять, в каком месте были сделаны те фотографии, что она видела в архиве. У нее скрутило желудок, и она поняла, почему Зора ненавидела это место.

Была ли Зора одной из того множества заключенных концентрационных лагерей, которых привезли прямо сюда? Искала ли она здесь свою семью, бродя по этим коридорам? В большом танцевальном зале, в барах, ресторанах, в гостевых комнатах? Тщетно.

Когда Жак принял у них заказ и ушел, Арман наклонился к Рейн-Мари. Но едва он собрался заговорить, как пришло еще одно сообщение.

Его телефон лежал на столе, и Рейн-Мари тоже могла видеть текст. Сообщение поступило от миссис Макгилликадди: «Сейчас в офисе. Мы были правы».

Арман отбил ответ: «То же и здесь».

– Вся его коллекция – одни подделки? – спросила Рейн-Мари, широко открыв глаза. – Даже монреальская? Все украдено? Что же случилось?

– Вряд ли картины украдены, – тихо произнес Арман, наклоняясь к ней. – Я думаю, Стивен продал их.

Рейн-Мари потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать это.

– Почему ты так решил?

– Потому что Стивен знал толк в живописи. Он бы сразу понял, если бы была хоть одна подделка, не говоря уже обо всех.

– А зачем он их продал?

– Чтобы без лишнего шума нарастить капитал. Намного. Он не мог тайно обналичить сотни миллионов долларов, но он мог без лишней огласки продать коллекцию. Потом ему пришлось заменить все картины копиями, чтобы скрыть пропажу.

Мысли Рейн-Мари понеслись вскачь.

– Зачем ему понадобились эти деньги? У него начались финансовые трудности?

– Вовсе нет.

– Его шантажировали? Этим досье? И он платил шантажистам, чтобы замять дело?

Арман покачал головой:

– Эту папку нашли несколько недель назад. Для тихой распродажи его коллекции требовались годы. Что бы он ни задумал, планирование было долгосрочное.

– Ты попросил приехать профессора де ла Кутю, но только для подтверждения того, что ты и так уже подозревал.

– Да. И мне кажется, я знаю, на что ушла бóльшая часть этих денег. Когда я говорил с миссис Макгилликадди, она сказала, что обнаружила бумаги в одной из банковских ячеек Стивена. Он переводил деньги Александру Плесснеру. И много денег.

– Для чего?

– На инвестирование. Эти бумаги – ордера на покупку. Подтверждения. Вероятно, он дал Плесснеру распоряжение медленно накапливать активы в нескольких компаниях. Но не сразу. Покупки были растянуты на годы, приобретения в один прием были незаметные, так что никто не поднял тревогу. Когда миссис Макгилликадди просуммировала все вложения, получилось более миллиарда долларов.

– И никто не знал, что это активы Стивена?

Арман отрицательно покачал головой:

– Это похоже на враждебный захват, который осуществляется по миллиметру. Ты когда-нибудь видела игру «Дженга»?

– Конечно. У наших племянников есть такая. Помнишь, на последнее Рождество они играли в нее? Она похожа на цельную башню, но на самом деле состоит из отдельных маленьких деталек вроде небольших бревнышек. Нужно вынимать их по одному, так чтобы все сооружение не рухнуло.

– Верно. Стивен и Плесснер играли в финансовую «Дженгу». Вытаскивали из компании по кирпичику. Он был хитроумный парень.

Рейн-Мари спросила себя, понимает ли Арман, что впервые упомянул Стивена в прошедшем времени.

– А что это за компании? – спросила она.

– Миссис Макгилликадди изучает ордера на покупку, но это сложно, и многие компании идут под номерами.

– Он хотел их контролировать?

– Или всего одну. Возможно, остальные – просто камуфляж, попытка сбить с толку.

– И одна из них – ГХС?

– Non.

– Ну конечно, – сказала Рейн-Мари. – Эта компания стоит гораздо больше, чем даже Стивен мог бы поднять. И директора определенно заметили бы враждебный захват, как бы тонко его ни осуществляли. Но он мог бы купить одну или более дочек ГХС.

Арман показал на нее пальцем: «Молодец».

Точно так же рассуждал и он.

– Но зачем? – Поскольку Арман не ответил, она задала еще один вопрос: – Ты для этого заезжал домой за годовым отчетом? Чтобы узнать, названа ли там какая-нибудь из этих компаний?

– Да. Но в отчете не упоминается ни одна из дочерних фирм.

– Если они вообще есть, – заметила Рейн-Мари.

– Ну, по крайней мере одну мы знаем. «Секюр Форт». А я подозреваю, что есть и много других.

Но имелась еще одна информация, полученная от миссис Макгилликадди. Арман дождался, когда крики за соседним столом достигнут крещендо, и наклонился к Рейн-Мари.

А она наклонилась к нему.

– Шесть недель назад Стивен перевел огромную сумму на свой банковский счет в Париже. Эти деньги были, конечно, заморожены в соответствии с законами о воспрепятствовании отмыванию денег. Но они будут в его распоряжении начиная с завтрашнего утра.

Она знала своего мужа и видела, что это еще не все.

– Продолжай.

Арман помедлил, жалея, что ему приходится говорить об этом. Он вгляделся в ее глаза. Такие знакомые – он знал в них каждое пятнышко. Заглядывал в них в каждый трудный и счастливый момент их совместной жизни. Как заглядывал и теперь.

– Эти деньги были переведены в Инвестиционный торговый банк.

Рейн-Мари застыла как камень. Теперь они остались одни. Вдали от взрывов смеха, звяканья столовых приборов, скрежета стульев по мраморному полу. Шепота тактичных официантов. Вдали от всего знакомого.

В этой глуши их было только двое.

– Банк Даниеля? – прошептала Рейн-Мари.

– Oui.

– Значит, Даниель знал, знает, что они делали?

– Не думаю. Сомневаюсь, что Стивен сказал бы ему. Даниелю незачем было это знать. Чем меньше он знал, тем лучше.

– Зачем Стивену вообще понадобилось привлекать Даниеля? Если он считал, что это опасно, зачем ему втягивать в это нашего сына?

– Он его не втягивал. Полагаю, в то время, примерно шесть недель назад, единственная опасность, которую видел Стивен, состояла в том, что его тщательно продуманный план может не удаться. Что он потерпит неудачу. Но он никак не предвидел того, что произошло.

– Пять недель назад имя Даниеля было поставлено на заявке в архив – кто-то искал папку с досье на Стивена. Это не совпадение. Что-то случилось. Кто-то заметил.

Арман выдохнул:

– Я думаю, ты права. Стивен просчитался. Как только ему стали угрожать этим досье, он понял, что ему следует быть осторожнее. И поэтому, прилетев в Париж, он остановился в «Георге Пятом». Лег на дно.

– И все-таки они его достали. Месье Плесснер убит, Стивен в коме. Боже мой, Арман, неужели Даниелю грозит опасность?

– Нет, если бы они злоумышляли против него, то это случилось бы в тот же вечер, когда они напали на Плесснера и Стивена. – Он взял ее за руку, холодную как лед. – Они подводят его под статью, но для этого он им нужен живой. В их планы не входит устранение Даниеля.

– Ты уверен?

– Да. Он в безопасности. В особенности если мы убедим его отправиться к комиссару Фонтен и рассказать об Александре Плесснере и венчурном капитале. Это будет для них доказательством того, что он понятия не имеет о происходящем.

Рейн-Мари схватилась за телефон:

– Я позвоню и потороплю его.

Но Гамаш остановил ее:

– Давай сядем в такси. Позвонишь оттуда.

Рейн-Мари прошла по длинному коридору, едва не сбиваясь на бег.

– Hôpital Hôtel-Dieu, s’il vous plaît[70], – сказал Арман.

Рейн-Мари прижимала трубку к уху и слышала гудки. Гудки.

Париж мелькал за окном, но она не видела его.

Она посмотрела на Армана, который наблюдал за ней:

– Не отвечает.

– Попробуй еще раз.

Она позвонила снова. По-прежнему нет ответа. Впереди появилось здание больницы. Рейн-Мари позвонила Розлин, и та подтвердила, что Даниель ушел двумя часами ранее, но она не знает, где он. И нет, она не знает, куда он отправился.

– Арман? – сказала Рейн-Мари.

– Мы его найдем.

Мысли его метались. Где же Даниель? Он был так уверен, полностью уверен, что фирме «Секюр Форт» или тому, кто стоит за всем этим, Даниель нужен живым.

А если нет?

Господи, а если нет?

Такси подъехало к входу в больницу. Арман держал в руке телефон. Его уже не волновало, что он может выдать себя.

– Клод? Это Арман. Ты можешь мне сказать, были ли в последние два часа сообщения о насильственных преступлениях? – Он побледнел, не сводя глаз с Рейн-Мари. – Несчастные случаи? Где? – Он поднял руку, успокаивая жену. – Merci. Нет, просто проверяю. Merci.

Он отключился.

– Женщина упала с велосипеда, и на нее наехала машина, но случай не смертельный. Больше ничего.

– Но это не означает…

– Я знаю.

– Мы должны его найти. Должен быть какой-то способ.

– Такой способ есть.

Арман уставился на свой телефон. Он собирался сделать то, чего очень не хотел делать. То, чего Даниель не простит никогда.

Но и без того уже набралось столько непрощеного – что значило еще одно?

Он нажал значок приложения для отслеживания и принялся ждать, уставившись на экран, пока телефон переключался в режим навигатора. На карте Парижа. На острове Сите.

– Но он не работает, – сказала Рейн-Мари. – Показывает нашу локацию.

– Oui. – Арман поднял глаза. Посмотрел на фасад старой больницы. – Даниель здесь.

Полицейский у дверей Стивена впустил их. Даниель сидел рядом с кроватью, держа Стивена за руку. В другой руке у него был телефон.

И Арман увидел ярость в глаза сына.

Глава тридцать вторая

– Нам нужно поговорить, – сказал Арман Даниелю, когда они вернулись в номер Стивена в отеле «Георг V».

Там уже находился Жан Ги, который представил им свою коллегу Северин Арбур.

Они поздоровались, но, прежде чем Бовуар успел что-то объяснить, Арман сказал:

– Excusez-moi, – и обратился к Даниелю: – Пожалуйста, пойдем со мной.

Арман пошел вверх по лестнице, но Даниель оставался стоять, пока мать не сказала ему:

– Иди к отцу. Пожалуйста.

Отец спрашивал у него в такси, был ли он у комиссара Фонтен, но Даниель не стал отвечать. Он замкнулся, как в детстве, когда сердился. Отказывался говорить. Смотреть в глаза. Признавать что-либо и кого-либо.

Теперь он медленно пошел следом за отцом, оставив всех в недоумении.

Оноре спал во второй спальне, а Розлин повела девочек в сад во внутреннем дворе отеля на послеобеденный чай.

Те, кто остался в гостиной, старались не слушать, но все же слышали достаточно.

– В чем дело? – спросил Даниель, когда они вошли в спальню Стивена и его отец закрыл дверь.

– В чем дело? – повторил Арман, поворачиваясь к сыну. – Один человек убит. Другой, вероятно, умирает. Мы в эпицентре преступления, масштаба которого мы не знаем, а ты дуешься?

– Я дуюсь? Ты шпионил за мной. Следил за моими передвижениями. Мой собственный отец подозревает меня в том, что я как-то связан с этим дерьмом. Я не дуюсь, я в ярости, ты, придурок!

– Не смей так говорить со мной, слышишь?

Отец пригвоздил его взглядом, и Даниель опустил глаза. Но не извинился.

– Я очень, очень сожалею о том, что случилось двадцать пять лет назад, – продолжал Арман, едва сдерживая гнев. – Я всем сердцем сожалею об этом. Сожалею, что не понял причин происходящего. Сожалею, что мы потеряли столько времени, которое могли проводить вместе. Но прошлого не вернешь. Я извинился перед тобой и буду извиняться всю оставшуюся жизнь, если хочешь, но сейчас ты должен забыть об этом на время.

– Нет, так легко ты не отделаешься. Ты хоть представляешь, что чувствует человек, когда собственный отец не только подозревает его в преступлении, но и шпионит за ним?

– Да, я воспользовался приложением, чтобы найти тебя. Потому что мы боялись. Твоя мать звонила и звонила тебе. Ты не ответил, и мы стали беспокоиться. А знаешь почему?

Даниель насупился, но ничего не сказал.

– Потому что мы тебя любим. Я использовал навигатор не потому, что подозреваю тебя, а потому, что люблю. И мысль о том, что с тобой что-то случилось, привела меня в ужас. Я бы сделал что угодно, что угодно, лишь бы найти тебя. Защитить. Что угодно. И если это значит, что ты в безопасности, но будешь ненавидеть меня всю жизнь, то я готов заплатить и эту цену. Молю Бога, чтобы ты сделал то же самое для меня.

Его голос упал почти до шепота.

– Если ты и сейчас не понимаешь, как сильно я тебя люблю, то, боюсь, не поймешь никогда.

Внизу в гостиной Жан Ги держал Анни за руку, и они вместе смотрели на лестницу, больше не притворяясь, что не слушают. Они попытались вести между собой пустяшный разговор, но все беседы о погоде были раздавлены словами, летящими сверху.

– Ты хочешь, чтобы я сказал, что понимаю? Что я тоже тебя люблю? – выкрикнул Даниель. – Тебе придется долго ждать, старик.

Рот у Армана слегка приоткрылся, когда он принял этот удар. Резкий вдох и крепко сцепленные руки – больше ничто не говорило о силе боли, которую он испытывал.

– Это не изменит моих чувств к тебе, – сумел произнести он еле слышно. – И никогда не изменит. Я буду любить тебя до смерти. И после.

Он протянул руку. Она едва заметно дрожала, когда он протягивал ее сыну.

Не для того, чтобы пожать, а чтобы просто взять.

Как он делал это, когда переходил со своим маленьким сыном улицу. Или в толпе.

Или когда они шли по лесной тропе, а в зарослях раздавался какой-то шорох.

Чтобы Даниель знал, что он не один. Его отец защитит его, несмотря ни на что.

Он не хотел потерять его.

– Я не ребенок, – отрезал Даниель. – Я в тебе не нуждаюсь. Никогда не нуждался и не буду нуждаться.

Он повернулся спиной к отцу и вышел.

Анни, Рейн-Мари, Жан Ги и Северин встали, когда Даниель спустился.

– Все отлично, – сказал он.

Но Рейн-Мари ему было не провести. Она знала, что такое «отлично».

Арман спустился не сразу. Ему потребовалось время, чтобы плеснуть водой в лицо. И взять себя в руки. А еще он заглянул к Оноре и легонько поцеловал спящего мальчика в лоб.

Идя по лестнице, он услышал слова Даниеля, обращенные к матери:

– Извини, что не отвечал на твои звонки. Я был у Стивена и не хотел, чтобы меня беспокоили. – Потом он повернулся к Северин Арбур. – Мы знакомы?

– Я работаю с Жаном Ги.

Она рассказала, что Бовуар приехал к ней домой и попросил о помощи.

Арман поздоровался с ней и поблагодарил ее за то, что она с ними.

– Присядем за обеденный стол, – предложил он.

Рейн-Мари подошла к Арману, взяла его за руку и прошептала:

– Она и вправду здесь для помощи? Ты говорил, они могут подсадить нам кого-то. Не ее ли?

– Возможно, – прошептал он. – Но это Жан Ги пришел к ней, а не наоборот.

– О чем вы там шепчетесь? – спросила Анни.

– О еде, – откликнулась Рейн-Мари. – О том, что заказать.

– Это хорошо, а то я умираю от голода.

Они заказали сэндвичи, сладкое и напитки.

– Это будет стоить мне второй почки, – прошептала Рейн-Мари.

Арман попросил также принести мольберт, бумагу и фломастеры.

– Если ты еще интересуешься, – сказал Даниель, обращаясь к матери и игнорируя отца, – я был-таки у комиссара Фонтен. Сказал ей, что знал Александра Плесснера. Что он был для меня кем-то вроде наставника в отделе венчурного капитала.

– И как она прореагировала? – спросил Арман.

То, что произошло наверху, на время следовало отодвинуть в сторону. Сейчас были вопросы более важные, требующие быстрого решения.

Даниель повернулся к нему, и на миг Арману показалось, что сын не станет отвечать.

– Похоже, она не была удивлена.

Тон был резким, но все-таки он ответил.

– Вероятно, она и без того уже знала, – сказал Арман. – Она задавала какие-то вопросы?

– Спрашивала, во что мы инвестировали.

– И?.. – спросил Жан Ги.

– Пока мы сделали только одно вложение. В небольшую компанию, которой требовался капитал для роста. Особого результата ждать не стоит. Это пробный вариант для выявления трудностей.

– Как называется компания? – спросил Жан Ги, доставая ручку и блокнот.

– «Вставим».

– Как? – Жан Ги уставился на Даниеля.

– Это название компании. – Даниель улыбнулся. – Ее основали два недавних выпускника политехнического колледжа. Инженеры-механики. Они решили, что так будет забавно. Мы считаем, что это инфантильно. Сейчас мы в процессе согласования нового названия. «Ввинтим».

– Так лучше? – спросила Анни.

– Ну, менее агрессивно, более игриво.

– Да уж, – пробормотала его сестра. – Ничуть не инфантильно.

– А что они изготовляют? – спросила Рейн-Мари.

– Гайковерты со сменными насадками.

– Это такой инструмент? – спросил Жан Ги.

– Да.

– А почему вы выбрали эту компанию? – спросил Арман.

– Месье Плесснер видел в ней потенциал. Это была его идея, не моя.

Ответы Даниеля отцу оставались лаконичными, хотя и становились длиннее.

– И с тех пор ничего?

– Ничего.

– Плесснер больше ничего не предлагал? – продолжал докапываться его отец.

– Ну, мы рассматривали еще две компании. Одна изготовляет шайбы – такие металлические колечки, которые надевают на болты. А другая изготовляет болты и гайки.

– Ух ты, – сказал Жан Ги. – Это интересно.

– Интересно? – удивилась Анни. – Правда?

– Вообще-то, да. В коробке Стивена лежало несколько болтов. Мы думали, они от письменных столов наверху, но, может, это часть разысканий по данному венчурному вкладу.

– Вам это о чем-нибудь говорит? – спросил Арман у Северин Арбур.

Она задумалась, потом отрицательно покачала головой:

– Никогда не слышала об этой компании и никогда не видела упоминания гайковертов в каких-либо документах. Болты там упоминаются, но мы их используем в больших количествах. И гвозди. И шайбы, о которых вы упомянули. Но про гайковерты я не знаю.

Гамаш кивнул, но его задумчивый взгляд задержался на ней.

«Он пытается понять, что знаю я», – подумала она. И подумала о том, что удалось узнать ему.

Арман повернулся к Даниелю:

– Мы можем считать, что за тем капиталом, который вы с месье Плесснером вложили в эту компанию, стоял Стивен.

– Нет, ты ошибаешься. Деньги поступили из некоего фонда, куда они пришли из разных источников.

– Все эти разные источники принадлежали Стивену. Миссис Макгилликадди подтвердила это.

– Правда? – с искренним удивлением воскликнул Даниель. – Но почему он не сказал мне?

– Для тебя так было безопаснее, – сказала Рейн-Мари.

Они рассказали о том, что Стивен распродал свою коллекцию картин, и о найденных миссис Макгилликадди ордерах на покупку, выпускавшихся на протяжении нескольких лет.

Об инвестициях, которые Стивен потихоньку делал в разные компании.

И об огромных фондах, переведенных на его счет в Инвестиционном торговом банке.

– Но с какой целью? – спросила Анни. – Зачем он это делает?

– Мы не знаем. Мы надеялись, что ты прояснишь, – сказал Арман Даниелю.

– Я? – переспросил Даниель. – Ты же не думаешь…

Арман поднял руку:

– Я тебе верю. Но ты знаешь рынки. Знаешь, как действуют такие вещи. Что ты за всем этим видишь?

Тут появился портье с рабочим, который установил мольберт и прикрепил бумагу. Когда они уходили, Арман передал портье конверт.

– Тебе известно, в какие компании вкладывался Стивен? – спросил Даниель.

– Вот что нашла миссис Макгилликадди.

Арман взял зеленый фломастер и, сверяясь с письмами, полученными от миссис Макгилликадди, крупными буквами написал названия компаний на листе бумаги.

– Не видишь знакомых?

Почесывая бороду, Даниель подался вперед, внимательно изучая названия.

– Некоторые я знаю, но тут, похоже, нет никакой связи, никакого плана. А что касается номерных компаний, то я не могу сказать, чем они занимаются и какие ставят перед собой цели. Или есть ли между ними какая-то связь.

– Напоминает тактику широкого охвата, – сказала Анни. – Словно Стивен не знал толком, что именно он ищет, и забрасывал самую широкую сеть.

– Или прятал одну важную покупку среди других, – добавил Даниель.

– Мы тоже пришли к такому выводу, – сказала Рейн-Мари.

Арман повернулся к мадам Арбур, которая разглядывала список.

– Нет, ничего, – сказала она.

– Нам нужно больше информации об этих компаниях. – Арман подчеркнул названия. – Ты сможешь это сделать?

– Безусловно, – ответил Даниель. – Я могу использовать мой допуск из банка и получить информацию об этих компаниях. С номерными будет потруднее, но я попробую.

Гамаш одобрительно кивнул сыну, и Даниель почувствовал, как в нем шевельнулось какое-то давно забытое чувство.

Сейчас он видел перед собой не того человека, который довел до слез его мать. И даже не того чудака, который в кухне помогал готовить еду, или играл в саду с внуками, или сидел у камина с книгой.

Перед ним был опытный следователь с ясным умом и спокойным, но непререкаемым авторитетом.

За таким человеком Даниель мог бы пойти. У него не было никаких претензий к старшему инспектору Гамашу.

Проблемы у него были с отцом.

– А не мог ли Стивен готовиться к враждебному захвату самой ГХС? – спросила Анни.

– Нет, – однозначно ответил Даниель. – Даже если бы он продал все, чем владеет, ему никогда бы не найти столько денег. К тому же компания с такой охраной непременно заметила бы его действия. Ему бы это не сошло с рук. Но если Стивен был связан с венчурными сделками, не стоит ли сообщить об этом комиссару Фонтен? Вдруг это важно?

– Подозреваю, что она уже все знает, – сказал Арман.

– Но как? Я же ей ничего такого не говорил.

– Комиссар Фонтен может знать, потому что она тоже в этом участвует, – заявил Жан Ги.

– Что? – одновременно воскликнули Даниель и Анни.

Северин Арбур подняла руки:

– Постойте, вы хотите сказать, что префектура Парижа несет ответственность за убийство Александра Плесснера?

– Не вся префектура, – ответил Жан Ги. – Но несколько избранных – да, вполне возможно.

– Это просто смешно.

– С чего ты взял, что они виновны? – спросила Анни.

– Когда твои родители нашли тело Плесснера в квартире Стивена, они там спугнули кое-кого.

– Да, я знаю.

– Но ты не знаешь, что их насторожил запах. Который все еще висел в воздухе. Запах мужского одеколона.

– Очень необычный запах, – сказала Рейн-Мари. – Таким одеколоном пользуется Клод Дюссо, префект полиции.

– О-о-о, – простонала Анни. – Это не сулит ничего хорошего.

– И вы подозреваете эту Фонтен только потому, что она – его заместитель? – спросила мадам Арбур. – Тогда логично предположить, что, когда этот парень совершает мошенничество, я тоже несу ответственность? Только на том основании, что я его заместитель? – Она махнула в сторону Бовуара, который недовольно посмотрел на нее.

– Дело не только в этом, – сказала Рейн-Мари. – Супруги Дюссо вчера были у нас в доме – я пригласила их на ужин. И жена Клода сообщила мне, что этот одеколон он получил в подарок от своего заместителя во время их совместной поездки на конференцию в Германию. По словам жены Клода, Ирена Фонтен и себе купила такой же одеколон.

– То есть в квартире Стивена мог быть любой из них, – заметил Даниель.

– Да, – ответил Гамаш.

– Или ни один из них, – возразила мадам Арбур.

– Верно, – признал Гамаш.

– Или оба, – сказал Жан Ги.

Даниель поднялся на ноги и встал рядом с отцом, изучая список компаний, в которые инвестировал Стивен посредством Плесснера.

Арман наблюдал за ним несколько секунд, зная, что сейчас ему предстоит взорвать очередную бомбу.

– И это еще не все. Когда мы встречались у тебя дома с комиссаром Фонтен, она потом захотела поговорить со мной наедине.

Его слушали все, хотя он явно обращался напрямую к Даниелю.

– Да?

– У нее было досье на Стивена, информация, собранная в конце войны. Там оспаривалось его участие в Сопротивлении и выдвигалась версия, будто он симпатизировал нацистам и даже сотрудничал с ними.

– Да ладно. Каждый, кто его знает, скажет, что это смешно, – заявил Даниель.

– Но большинство людей его не знают. Лично не знают. Достаточно всего лишь посеять подозрения, и ущерб уже нанесен, – объяснила его мать. – Мы все знаем, как легко погубить репутацию человека.

Она посмотрела на мужа, который не раз становился объектом подобных атак.

– Мы считаем, что Стивен пришел в компанию и сказал им о том, что ему удалось выяснить, – сказал Арман. – Он потребовал прекратить делать это и потребовал предоставить ему слово на совете директоров. Мы не знаем, что это было, но, вероятно, собранной им информации вполне хватило бы, чтобы их уничтожить. И им пришлось его остановить.

– Они думали, что шантажом можно заставить его замолчать, – сказала Рейн-Мари. – А когда это не получилось…

Они все знали, что произошло потом.

Чего Даниель не знал, так это того, почему они смотрят на него. Все, кроме мадам Арбур, которая смотрела в окно.

– Я была сегодня утром в архиве, проверяла это старое досье, – заговорила Рейн-Мари зловеще мягким тоном. – По их данным, досье на Стивена запрашивалось пять недель назад. И это сделал ты.

– Что? – возмутился Даниель, мгновенно покраснев. – Я ничего подобного не делал. Зачем мне это? Я даже не знал, что на Стивена есть досье в архиве.

Его голос прозвучал немного визгливо.

– Мы тебе верим, – сказал Арман.

– Постойте, – почти выкрикнул Даниель, и в комнате воцарилась тишина, которая позволила ему вникнуть в услышанное. – Это досье было у комиссара Фонтен. Она показывала его тебе, верно? Значит, это она меня подставляет? Это она написала мое имя в запросе, думая, что вы поверите, будто я тоже в этом замешан?

– Может, это действительно сделала она, – сказал его отец. – Но они не знали, что мы в это никогда не поверим, и мы не поверили. Они играют с нами. Показывают нам свои возможности. Это психологическая война.

Жан Ги повернулся к Анни:

– На жаргоне юристов это называется «мозгогребство».

– Еще одно словечко для словаря Оноре, – сказала она, и Жан Ги рассмеялся.

Даниель побледнел:

– Они предвидят каждый наш ход.

– Не каждый, – возразил его отец.

В это время раздался звонок в дверь. Принесли еду и напитки.

Мини-сэндвичи, яйца под майонезом, салат «коронационный цыпленок», копченый лосось и огурцы были поставлены на стол вместе с печеньем и булочками. Взбитым кремом и джемами.

И двумя большими блюдами приправленной картошки фри с майонезом.

Арман расписался в счете и получил от официанта конверт. Открыл его, просмотрел содержимое и спрятал в карман.

Пока они предавались чревоугодию, Арман вытащил из нагрудного кармана ежедневник Стивена и пролистал до наступающей недели. Когда он переворачивал странички, из-под клапана выпал клочок бумаги, засунутый туда Арманом, и, порхая, упал на пол.

Северин Арбур быстро наклонилась и подобрала бумажку, опередив Гамаша. Впрочем, Бовуар заметил, что Гамаш особо и не торопился.

– АФП, – прочитала она, кладя бумажку на стол. – Почерк месье Горовица?

– Да, – подтвердил Гамаш.

– Агентство Франс Пресс?

– Александр Френсис Плесснер. Мы думаем, что это даты встреч Стивена и Плесснера. Стивен точно так же отметил прошлую пятницу, день, когда Плесснер прилетел в Париж. – Он передал бумажку Даниелю. – Эти даты говорят тебе о чем-нибудь?

Даниель просмотрел записи и покачал головой:

– Они даже не стоят в хронологическом порядке. Начинаются с самой последней даты и идут к самой ранней. На протяжении четырех лет.

– Наверное, ничего важного, – сказал Арман, засовывая бумажку под клапан. – Заседание совета директоров ГХС Инжиниринг состоится завтра, – сообщил он, сверившись с записью Стивена. – Стивен не член совета, как же он собирался попасть на собрание?

– У него ничего бы не получилось, – сказал Даниель. – Не смог бы он туда попасть.

– И все же, судя по всему, такие планы у него были. Как бы он смог сделать это?

Даниель покачал головой:

– Нет, это невозможно. Сначала ему пришлось бы стать членом совета.

– А это как бы он смог сделать? – спросил Арман. – Наверно, есть способ.

Даниель смотрел перед собой. Размышлял.

«Так похож на отца», – подумал Жан Ги.

Он сам пытался изо всех сил подражать Гамашу, и то, что кто-то владеет этим даром от природы и не ценит его, казалось Бовуару позором, разбазариванием подарка судьбы.

– Членов совета директоров корпораций часто награждают какими-нибудь льготами, – сказал наконец Даниель. – Роскошная доставка на собрание и всякое такое. А иногда, правда редко, их умасливают акциями компании. Акциями без права голоса, чтобы они никогда не могли собраться и взять управление компанией в свои руки. Но акции все равно достаточно ценные, и их всех можно считать богачами.

– И людьми, лояльными компании, – добавила Анни.

– И слепыми, – заметила Рейн-Мари. – За грудой денег трудно разглядеть мошенничество.

– Значит, Стивену пришлось бы купить акции у членов совета? – спросил Жан Ги.

– Да.

– И члены совета знали бы об этом? – спросила Рейн-Мари.

Даниель обдумал ответ:

– Конкретный член совета директоров непременно знал бы, но председатель совета, высший менеджмент, большинство владельцев – не обязательно. Если акции до последней минуты остаются записанными на члена совета.

– Интересно, – сказал Арман. – По словам миссис Макгилликадди, Стивен несколько недель назад перевел огромные деньги на свой счет в вашем банке. Завтра утром эти деньги будут разморожены.

– Перед самым собранием совета, – заметила Анни.

Даниель несколько раз кивнул, сосредоточенно сдвинув брови:

– Это возможно.

– Но зачем кому-то продавать свои акции и отдавать свое место в совете? – спросила Северин Арбур.

– Ради денег, – ответил Даниель. – Зачем же еще? Стивен предложил бы заплатить вдвое, в пять, в десять раз больше реальной цены акций.

– Скажем, заплатить деньгами, полученными за распродажу бесценной коллекции живописи, – сказал Жан Ги.

Это прозвучало весомо. Наконец-то у них появилось что-то похожее на версию.

– Есть еще одна причина, по которой член совета директоров может продать акции, – сказал Даниель.

– А именно? – спросила Рейн-Мари.

– Стивен мог сделать так, что принятие его предложения показалось бы весьма привлекательным, а отказ привел бы к последствиям очень даже непривлекательным. Кнут и пряник. Например, он мог обратиться к какому-либо члену совета директоров и рассказать ему все, что знает. И что конкретно он собирается вынести на публику. Что-то настолько компрометирующее, что не только приведет к краху компании, но и погубит всех, кто с ней связан.

– Вследствие чего через несколько дней их акции все равно ничего не будут стоить, – добавил Арман.

– Но откуда Стивен мог знать, что этот человек не пойдет прямо к мадам Рокбрюн? – спросила Северин Арбур.

– Он должен был знать данного члена совета лично или обладать какой-то информацией, которая позволяла ему думать, что этот человек согласится, – сказал Даниель. – Дьявол, которого ты знаешь.

– Oui, – сказал Арман.

– А кто входит в совет? – Даниель схватил годовой отчет и нашел состав совета директоров. – Черт побери!

– Что? – спросила Анни.

Даниель передал отчет сестре и посмотрел на родителей:

– Вы видели? Бывшие президенты. Премьеры. Эмиры. Генералы. Эта вот женщина – бывший генеральный секретарь ООН. А вот лауреат Нобелевской премии. Два крупных медиамагната. Это просто какой-то справочник «Кто есть кто». И все они уважаемые, ну или в основном уважаемые персоны.

– Всем им есть что терять, если выяснится, что своей репутацией они прикрывали преступную компанию, – сказал Арман.

– Коллаборанты, – вставила Рейн-Мари.

– Итак, – сказала Анни, – кто из них продал Стивену свои акции в компании?

– Пока что это лишь наши предположения, – предостерег ее Гамаш.

Наступила тишина. Ни один ответ нельзя было считать верным.

– У нас тоже есть новости, – заговорил Бовуар. – Я еще не успел об этом сказать. – Он повернулся к Анни. – Тебе это не понравится. Когда я ушел отсюда часа два назад, я был абсолютно уверен, что этот тип вернулся и наблюдает за нами.

– Охранник из «Секюр Форт»? Тот, за которым ты гнался прошлым вечером?

– Да. Луазель.

– И ты снова бросился за ним в погоню? – спросила Анни. – Одного раза тебе было мало? Ты же сам говорил, что он бывший спезназовец. Он мог тебя убить.

– Но не убил.

– Дело не в этом.

Она перешла на крик. Собрала все, что накопилось: всю свою ярость, все страхи – и швырнула их в него.

– А если бы убил? Не могу себе представить… – Она замолчала, не находя слов. – Что бы мы без тебя делали? – Она положила руки на живот. – Если бы что-то случилось? Что?..

Она уронила голову и расплакалась. Разрыдалась. Мать и отец бросились было к ней, но остановились. Эта роль принадлежала теперь другому.

Жан Ги упал перед ней на колени и обнял ее. Прошептал:

– Прости, прости. Но я должен был знать, какой он получил приказ. Причинить вред тебе? Малышу? Оноре? Я должен был его остановить. Прости.

– Ты не можешь меня покинуть, – прошептала Анни. – Так нельзя… этот ребенок… я не сумею воспитать ее. Ты мне нужен.

– Ты не останешься одна. Обещаю. Обещаю.

Анни и Жан Ги вышли из комнаты и вернулись через несколько минут более спокойными.

– Порядок? – спросил у дочери Арман.

Она кивнула, и он обратился к Жану Ги:

– Анни права. Более молодой ветеран спецназа, хорошо подготовленный, наверняка одолел бы тебя. Всех нас скопом.

– Это было глупо, признаю, – сказал Жан Ги. – Вероятно, ему приказали напугать меня, а не вступать со мной в противоборство. Когда я потребовал от него объяснений, он исчез.

Мадам Арбур опустила голову. Она знала, что это неправда, но под взглядом Жана Ги промолчала. Тем не менее ее одолевали сомнения, не должна ли она сказать что-нибудь.

Вся эта ситуация становилась слишком запутанной.

– Тогда-то я и отправился к вам, – сказал ей Жан Ги. – Чтобы получить ответы.

– А каковы были вопросы? – спросил Арман.

– Втянута ли в эту историю ГХС, – ответил Жан Ги. – Теперь мне кажется, что именно по этой причине Стивен устроил меня туда. Он знает, что мои сильные стороны не в бизнесе и инженерном деле, а в уголовном расследовании. В умении обращать внимание на всякие неправильности. А в ГХС есть неправильности. К сожалению, – он повернулся к мадам Арбур, – я думал, что это вы.

– А я подозревала вас. Нет, в самом деле, зачем брать на работу человека, явно неподходящего для этой работы? Зачем возлагать ответственность на кого-то совершенно некомпетентного?

– Ну, я не был таким уж некомпетентным, – возразил Бовуар. Но под пристальным взглядом мадам Арбур вынужден был уступить.

– Если только, – продолжала она, – они не надеялись, что из-за вашей вопиющей некомпетентности вами легко будет манипулировать. Или если вы были частью этого. Предположим, вас пригласили для обеспечения операции прикрытия. Человек, разбирающийся в преступлениях, наверняка умеет и скрывать их.

– Если уж пошел такой разговор, – нанес ответный удар Бовуар, – то зачем брать компетентного инженера…

– Блестящего инженера.

– …в отдел, где не осуществляется никакого инженерного проектирования? Наверное, для прикрытия, чтобы помешать мне заметить что-нибудь. А что мне еще оставалось думать?

– Ну тут вам нечего опасаться, – сказала мадам Арбур. – Вы вполне способны пропустить что угодно и без моей помощи.

– У них в офисе, наверно, очень веселые рождественские вечеринки, – шепнул Даниель матери.

– В конце концов я осознал свою ошибку, – признал Жан Ги. – Вы сидели там не для прикрытия, вы искали что-то, и я захотел узнать что. Поэтому и пришел к вам домой сегодня днем. Выяснить, что вам известно о люксембургском проекте. Но вы меня удивили.

– Чем? – спросил Гамаш.

– Патагонским проектом, – ответила мадам Арбур. – Я по-прежнему думаю, что и с люксембургским проектом что-то не так, но, как я вам говорила на Эйфелевой башне, ключ к проблеме кроется в Патагонии.

– На Эйфелевой башне? – удивилась Анни. – Зачем вы туда поднимались?

– Мне нужно было место, где бы нас не могли подслушать, – объяснил Жан Ги.

– Идеальное место, – согласился Арман, но Рейн-Мари заметила, что одно лишь упоминание о башне заставило его и Даниеля побледнеть. – Так что насчет Патагонии?

– Подождите, – сказала мадам Арбур, поднимая руки и оглядывая всех. – Если нам пришлось подняться на самую верхотуру Эйфелевой башни, чтобы избежать подслушивания, то что мешает кому-то подслушивать нас здесь?

– Ничего. Я почти готов поручиться, что нас подслушивают, – ответил Гамаш.

– Что? – сказал Даниель. – И мы тут обо всем говорили? Ты шутишь?

– Может, они и не слушали, но мы должны исходить из того, что слушали. Этого не избежать.

– Тогда не лучше ли нам поговорить о погоде, или о хоккее, или о чем там говорят у вас в Канаде? – мрачно пошутила мадам Арбур.

Гамаш встал и подошел к высокому, от пола до потолка, окну:

– В номере могут быть жучки, но, скорее всего, нас подслушивают высокомощными микрофонами из одного из близлежащих зданий.

Он постоял у окна, прежде чем повернуться к остальным.

– Они напали на Стивена, сначала шантажировали его, потом попытались убить. С месье Плесснером им это удалось. Они подставили тебя, Даниель. Видимо, они уже несколько лет делают все, что в их силах, чтобы скрыть, спрятать свои махинации. Я хочу, чтобы они знали, – он немного повысил голос и снова повернулся к окну, – что они потерпели поражение. – Потом он перешел на шепот. – Мы уже идем за вами.

От его дыхания оконное стекло запотело. На этом пятне он нарисовал что-то вроде снежинки, а затем вернулся на свой стул:

– Продолжим.

– Они слышат все, что мы говорим, – сказала Анни, понизив голос. – Они будут знать все, что знаем мы. И чего мы не знаем.

– Да, но… – начал было Жан Ги, и в этот момент дверь распахнулась с громким стуком.

Все замерли, Жан Ги и Арман вскочили на ноги.

В номер со смехом и болтовней вошли Розлин и девочки. Но, увидев лица собравшихся, Розлин остановилась.

Арман немедленно опустил нож, который схватил с подноса. Из руки Жана Ги выпала ложка.

– Что случилось? – спросила Розлин.

– Ничего, – ответил Жан Ги.

– Отлично, Рембо, – сказала Анни, глядя на ложку.

– Ну да, а посмотри, что схватила ты, Бетти Крокер[71].

Анни взглянула на булочку, зажатую в руке. И улыбнулась.

– Ладно, – нерешительно сказала Розлин. – Мы пришли за пальто. Небо проясняется, и мы хотим прогуляться до Триумфальной арки.

Даниель встал, обнял их и сказал, что, вероятно, им лучше оставаться в номере. Розлин хотела возразить, но вгляделась в его лицо и кивнула.

– Пойдемте, девочки. Возьмите ваши книги. Мы поднимемся по лестнице, ляжем в кровать и будем читать.

Потребовались некоторые уговоры и обещание дать поиграть на айпаде, но в конечном счете они согласились.

Даниель проводил их наверх и вскоре вернулся за стол.

– Лучше бы ты оказался прав, – сказал он отцу. – Потому что, если ты ошибся и кто-нибудь пострадает…

Он не закончил.

– Да. – Арман снова смотрел на мадам Арбур. – Расскажите нам, что вы знаете о ГХС.

Вид у нее был испуганный и неуверенный. И она действительно была испугана.

Северин Арбур поднаторела в графиках и схемах. В вещах, имевших конкретный смысл. А если она не видела смысла, то всегда был способ найти неполадки и устранить их.

Инженеры занимались решением проблем.

Но сейчас она столкнулась с проблемой, которую не могла решить. Не могла даже понять. Во всяком случае, понять до конца.

И с каждой минутой почва у нее под ногами становилась все менее надежной. Истерика нарастала.

Северин Арбур взяла себя в руки, сделала глубокий вдох и заговорила:

– Все это началось…

Телефон Гамаша завибрировал, сообщая о получении эсэмэски, и на мгновение Гамаш опустил глаза, потом поднял руку, привлекая внимание:

– Désolé. Одну минуту.

Он развернул телефон так, чтобы все увидели пришедшее сообщение.

«Мы можем встретиться? У фонтана Морей на площади Согласия. В 9 вечера».

Эсэмэска пришла от Клода Дюссо.

Он набрал «Oui».

– Ты сошел с ума? – спросил Даниель.

– Возможно, – ответил отец, но не улыбнулся.

– Он нас слышит, – сказала Анни, оглядываясь, словно префект мог появиться из-за дивана. – Он знает, что мы близки к разгадке. Поэтому и хочет поговорить.

Вместо ответа Арман приложил палец к губам и, поднявшись, дал всем знак последовать его примеру.

Глава тридцать третья

Арман отвел Анни и Жана Ги в сторону. Понизив голос, он сказал дочери:

– Ты должна остаться здесь.

– Нет.

– Извини, но Оноре вскоре проснется. К тому же… – Он показал на живот Анни. – Прошу тебя.

– Куда вы идете?

– Это недалеко, но больше я ничего не могу сказать.

Таким серьезным она его еще никогда не видела.

– Ты не хочешь остаться с Анни? – спросил Арман у Жана Ги.

– Я…

Ему хотелось остаться. Защищать ее. И малыша. И Оноре.

Но быть рядом с Арманом ему тоже хотелось.

И потом, были подробности, известные только ему. Подробности, о которых он должен был рассказать.

– Я…

– Иди с ними, mon beau[72], – сказала Анни. – С твоей семьей ничего не случится. Нас охраняет полицейский, и никто не осмелится нас тронуть, пока нас защищает такой сильный, красивый, мужественный человек. У него наверняка есть громадная пушка.

Жан Ги посмотрел на нее с прищуром, притворяясь озабоченным.

– Иди, – прошептала Анни.

Ее отец отвернулся, и она поцеловала мужа долгим поцелуем.

Выйдя из номера, Жан Ги поговорил с копом и объяснил ему, что если что-нибудь случится с Анни и Оноре, Розлин и девочками, то копу придется иметь дело с ним – с Жаном Ги Бовуаром.

– Entendu, – сказал флик и покрепче ухватил свою автоматическую винтовку. – Je comprends[73].

– Это хорошо, что ты понял, – сказал Жан Ги, пока Рейн-Мари, Даниель и Северин Арбур ждали у лифта. – И никому не говори, что мы уехали.

– Oui. То есть non.

Бедный флик совсем растерялся под напором Жана Ги.

Когда кабина лифта пошла вниз, Рейн-Мари вполголоса сказала Арману:

– Ты ведь не собираешься с ним встречаться?

Он сжал ее руку:

– Мы поговорим об этом.

Но у нее был свой ответ.

Жан Ги молча стоял, глядя, как меняются цифры на табло. Каждый пройденный этаж отмечался звоночком, который должен был поднимать Жану Ги настроение, но только усиливал его беспокойство.

– Ты в порядке? – спросил Арман, когда кабина опустилась до первого этажа и продолжила движение вниз.

– Да.

Позади остался подвал. Потом подподвальный уровень. Чем ниже они опускались, тем сильнее бледнел Жан Ги.

– Ты можешь вернуться, если хочешь.

– Non.

Когда опускаться дальше стало уже некуда, кабина остановилась.

Они вышли, и Арман достал из кармана конверт, извлек из него лист бумаги и ключ.

Он отпер дверь и повел их по тускло освещенному коридору. Остановился, чтобы свериться с нарисованной от руки картой. И пошел дальше, сворачивая то налево, то направо.

Жан Ги следовал за ним, обливаясь холодным потом. «Срывался в бездну страха, в мрак бездонный»[74].

Прекрасное время, чтобы вспомнить эту цитату. Но теперь он наконец понял, что она означает.

Трубы шипели, словно где-то под потолком ползали змеи. Стены потрескивали и постанывали.

Арман остановился перед металлической дверью. Снова сверился с картой и отпер дверь.

Когда загорелся свет, они увидели склад сломанного оборудования. Пылесосы, тележки, ящики.

– Откуда ты про это узнал? – прошептала Рейн-Мари.

Гамаш закрыл дверь, запер ее на ключ и заговорил нормальным голосом:

– От мадам Белан.

– От генерального менеджера? – уточнила Рейн-Мари.

– Oui. Официант передал это мне, когда приносил еду.

– А откуда мадам Белан знала, что вам это понадобится? – спросила мадам Арбур.

– Я отправил ей записку с портье…

– В конверте, который ты ему вручил? – перебила его Рейн-Мари.

– Oui. Я попросил предоставить мне какое-нибудь помещение на самом нижнем уровне, где нет камер. Я знал, что нам рано или поздно понадобится место, где нас не смогут подслушать. Или увидеть.

Даниель пристально посмотрел на этого незнакомого ему человека. Того, кто продумывал ситуацию на много ходов вперед. Того, кто нашел уголок порядка среди хаоса.

Неужели перед ним тот самый человек в банном халате, который готовит яичницу по утрам в воскресенье?

– Почему мы не спустились сюда раньше? – спросил Даниель, когда они поставили ящики в круг.

– Потому что мы хотели, чтобы они нас слышали, – ответил Жан Ги.

– Значит, ты знал об этом ключе? И о плане спуститься сюда?

– Нет, но я доверяю твоему отцу.

Даниель посмотрел на Жана Ги с открытым, нескрываемым изумлением. И у него защемило сердце.

Его отца и этого человека связывало нечто большее, чем чувство товарищества и дружбы. Даже большее, чем кровные узы.

Даниель вдруг понял, что никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет соперничать с Жаном Ги. Когда-нибудь, может быть, но не теперь. Теперь было слишком поздно.

Он уже давно уступил Жану Ги свое место рядом с отцом.

– Поскольку они все равно прослушивали нас, – сказал Арман, – имело смысл использовать это в свою пользу. Говорить им только то, о чем мы хотели их известить…

– …и не говорить всего, что мы знаем, – подхватил Жан Ги. – Пусть они думают, что мы гораздо дальше от истины, чем на самом деле.

– Вы не сказали им правду о Луазеле, – заговорила мадам Арбур. – Это меня озадачило.

– Спасибо, что промолчали, – ответил ей Жан Ги.

– Послушайте, я просто пытаюсь держать голову над водой, – зачастила она. – Я понятия не имею, что происходит.

Сидя напротив нее на ящике, Арман спросил себя, правда ли это. Дополнительное преимущество этого помещения состояло в том, что, хотя ни одно сообщение не могло быть здесь получено, зато и ни одно сообщение не могло быть отсюда отправлено.

Они находились в изоляции. И это было хорошо.

Но при этом они находились в ловушке. И это было плохо.

– Так что там с Луазелем? – спросил Гамаш.

Но прежде чем Жан Ги начал отвечать, Рейн-Мари дотронулась до руки Армана:

– Если собрание в ГХС состоится завтра утром, то члены совета директоров уже должны быть в Париже?

– Да, вероятно. А что?

– И где они остановятся? Большинство из них живут не в Париже.

Арман посмотрел на жену с восхищением. Как же он упустил это из виду?

– В отеле, – сказал он.

– В роскошном отеле, – подчеркнула она.

Жан Ги широко раскрыл глаза:

– Так вот почему Стивен решил остановиться в «Георге Пятом», а не в «Лютеции» или каком-нибудь другом отеле? Он знал, что здесь разместят членов совета директоров.

– Бьюсь об заклад, что Стивен именно здесь договорился встретиться с человеком из совета, – сказал Даниель. – Чтобы поставить точку в сделке и выкупить акции.

– Когда будем уходить, мне придется поговорить об этом с генеральным менеджером, – сказал Арман.

– Я могу подняться прямо сейчас и спросить у нее, – вызвался Жан Ги.

– Неплохая идея, – сказал Арман, потом прищурился. – Ты вернешься?

– Может быть, – кивнул Жан Ги, забирая у Армана ключ и карту.

Затем он посмотрел на дверь. Его дорогу отсюда. Дорогу наверх. И предложил ключ и карту Рейн-Мари:

– Лучше идите вы. Генеральный менеджер знает вас и с большей вероятностью скажет вам то, что мы хотим знать.

– Ты уверен?

Если судить по его виду, то вряд ли. Тем не менее он ответил:

– Oui.

– Быстро иди к лифту, – сказал Арман, напутствуя Рейн-Мари. – Если тебя остановят, крикни, и мы придем.

– D’accord[75].

Он незаметно отдал ей свой телефон и прошептал:

– Возьми его. Когда будешь наверху, загрузятся сообщения.

Рейн-Мари вышла из комнаты. Убедившись, что она безопасно дошла до лифта, Гамаш закрыл дверь.

– Ну хорошо, – сказал он, садясь на ящик и наклоняясь к Бовуару. – Что ты собирался нам рассказать про Луазеля?

– Он вел за мной наблюдение, потому что хотел поговорить.

– Поговорить? – спросил Гамаш. – То есть пригрозить?

– Нет, именно поговорить.

– О чем? – спросил Даниель.

Жан Ги рассказал все. Северин Арбур время от времени вставляла что-то от себя.

– И ты ему поверил, – сказал Гамаш, когда они закончили. – Поверил в то, что теперь он хочет работать на нас. Довольно крутой поворот.

В это время раздался стук в дверь.

– Арман?

Он открыл дверь, Рейн-Мари быстро вошла внутрь и, обняв его, незаметно сунула телефон ему в карман.

– Быстро ты.

Это не сулило ничего хорошего.

– Мадам Белан сразу же меня приняла. По ее словам, члены совета директоров в отеле не останавливались и никакой встречи здесь не предполагается.

– Черт, – расстроился Жан Ги. – А какая хорошая была версия.

– Но?.. – сказал Арман, глядя в горящие от возбуждения глаза Рейн-Мари.

– Но мадам Белан знает, где они остановились и где предполагается встреча. Догадайтесь.

– В «Лютеции», – выпалил Жан Ги.

– Oui.

Они переглянулись. И улыбнулись. Да. Их расследование продвигалось вперед.

Рейн-Мари была введена в курс дела насчет Ксавье Луазеля и желания оперативника «Секюр Форт» перейти на их сторону.

Она внимательно выслушала их, переглядываясь с мужем и вспоминая его предупреждение. О том, что следующее, что попытается сделать противник, – это подсадить им «крота».

И теперь у них имелись два потенциальных кандидата на эту роль. Мадам Арбур и Луазель.

– Ты поверил ему? – спросила она, невольно повторяя вопрос Армана.

– Если честно, я долго колебался, но все-таки решил, что он, скорее всего, говорит правду.

– Скорее всего? – переспросил Даниель. – Разве этого достаточно?

– Это все, что у нас есть, так что да, этого вполне достаточно, – ответил Жан Ги и сразу же обратился к Гамашу: – С Луазелем на нашей стороне и с инсайдерской информацией мы наконец можем составить план.

– Отлично, – сказал Даниель. – «У каждого есть план, до тех пор, пока он не получит удар в лицо». – Заметив их удивление, он пояснил: – Это сказал Майк Тайсон.

– Ты пользуешься советами Майка Тайсона? – спросил Бовуар.

– А ты приглашаешь к нам человека, который может оказаться убийцей? Что хуже?

В этот момент Жану Ги страстно захотелось показать, что такое хороший удар в лицо.

Но, как бы его это ни бесило, он вынужден был согласиться, что Даниель и Майк, возможно, правы. Только самые дисциплинированные или самые упрямые продолжают следовать своему плану после получения первого удара.

Главное – знать, когда лучше изменить план, а когда лучше твердо держаться его.

Пусть и неохотно, Жан Ги признал, что у Даниеля есть право сомневаться в правильности его, Бовуара, действий. Слишком многое было поставлено на карту.

Кто для них Ксавье Луазель – союзник или шпион?

Участник Сопротивления или коллаборант?

– Ты прав, – сказал Жан Ги, к удивлению Даниеля. – Но я думаю, нам придется рискнуть. – Он повернулся к Северин Арбур. – А какие у вас впечатления от Луазеля?

Она задумалась, потом кивнула:

– Я согласна. Мне кажется, он говорит искренне. Он мог бы сдать нас, когда мы сегодня заходили в офис, но не сделал этого. Хочется верить, что он на нашей стороне. Стопроцентно ли это? – Она посмотрела на Даниеля. – Нет. Я инженер и чувствую себя не в своей тарелке, когда имею дело с вероятностями. «Мост, вероятно, не упадет. Самолет, вероятно, полетит». Мы, инженеры, имеем дело с почти стопроцентными определенностями. Но жизнь не схема. Не инженерный проект. Иногда приходится рисковать. А иногда нужно быть тем, кто наносит удар.

Бовуар кивнул Даниелю. И Даниель после паузы кивнул ему в ответ.

– Вы говорите, что сегодня днем заезжали в ГХС Инжиниринг? – уточнил Арман.

– Да, – ответила мадам Арбур. – Все втроем. Луазель делал вид, что по-прежнему следит за нами.

– Зачем вы это сделали? – спросила Рейн-Мари. – Зачем полезли в эту крысиную нору?

– Мы хотели попытаться проникнуть в файлы Кароль Госсет, – объяснила мадам Арбур. – Своими глазами взглянуть на люксембургский и патагонский проекты. Мы надеялись узнать, чем на самом деле занимается ГХС Инжиниринг.

Арман подался вперед:

– Вы и раньше упоминали Патагонию. Что это за проект?

– Семь лет назад региональные власти обнаружили, что заброшенная шахта отравляет питьевую воду в городке вниз по течению, – начала рассказывать мадам Арбур. – Чилийское правительство заключило контракт с ГХС Инжиниринг на строительство водоочистной станции. И предположительно ГХС выполнила работы по контракту.

– Предположительно? – переспросила Рейн-Мари.

– Судя по тому, что проходило через мои руки, на строительство ушло немало времени. Очень много времени. Поначалу я ничего не подозревала, ну, разве что коррупционные схемы правительства, откаты. Обычное дело. Подрядчики затягивают строительство, чтобы получить побольше денег. Я увидела, что ГХС первым делом, даже не приступив к проектированию, заказала образцы воды и провела их анализ, чтобы понять, что поступает в реку из шахты.

– Это кажется разумным, – заметила Рейн-Мари.

– Да. Но неразумным было то, что результаты лабораторных испытаний отсутствовали. Более того, оказалось, что ГХС приобрела шахту и закрыла ее.

– Но зачем ее покупать, если она уже была заброшена и закрыта? – спросил Даниель.

– Вот именно, – кивнула мадам Арбур. – Поэтому я стала присматриваться к этому проекту. Мои подозрения окрепли, когда из Чили начали поступать контейнеры. Согласно документам, в них было оборудование, но для оборудования вес был слишком велик, и место назначения выглядело странным. Таможню они проходили в рекордное время, потом контейнеры перемещались из одного места в другое и в конце концов оказывались на металлургических заводах. Кому нужно расплавлять экскаваторы?

– Они открыли шахту заново, – сказал Жан Ги. – И привозили оттуда руду.

– И скрывали это, – добавила мадам Арбур.

– Но зачем? Что там такое в этой шахте? – спросил Даниель. – Золото?

– Кое-что более ценное.

– Алмазы? – спросил он и, когда мадам Арбур отрицательно покачала головой, сделал еще одну попытку: – Уран?

Мадам Арбур подняла руку, останавливая поток вопросов:

– Редкоземельные металлы.

Даниель откинулся назад на своем ящике:

– Ого. Вы уверены?

– Абсолютно. В отчете одного чилийского геолога мне попалось сделанное невзначай упоминание. Но какие именно металлы, там не говорилось.

– А что это такое – редкоземельные металлы? – спросила Рейн-Мари. – Вроде что-то знакомое.

– Несколько лет назад, – напомнил ей Даниель, – рынок просто помешался на них, когда ученые поняли, для чего их можно использовать.

– Например для чего? – спросил Арман.

Северин Арбур перечислила несколько возможных вариантов применения, от ядерных реакторов до самолетов.

– И сейчас ведутся эксперименты с телекоммуникационными системами следующего поколения, – добавил Жан Ги.

– Черт, – сказал Даниель. – Если бы можно было запрыгнуть в этот вагон, пока он не набрал скорость…

– Да, тогда вы могли бы заработать состояние, – подтвердила Северин Арбур. – Особенность редкоземельных металлов в том, что они, как правило, гораздо прочнее других металлов. Служат дольше, весят меньше и легко адаптируются. Разносторонние. Настоящая мечта инженера.

– Какие конкретно редкоземельные металлы они нашли? – спросил Даниель.

– В том-то и проблема, – сказал Жан Ги. – Поэтому мы и хотели посмотреть лабораторные анализы проб воды. Пока нам это не известно.

– А значит, вы не знаете, для чего они могут быть использованы, – подытожил Арман.

– Именно так, – ответила мадам Арбур.

– И они пытаются скрывать это? – сказала Рейн-Мари. – Не то, что они нашли эти металлы, а то, что они с ними делают? А Стивен и месье Плесснер все узнали?

– Скорее всего, да, – ответил Жан Ги. – Однако, когда мы пришли в ГХС, Луазель помешал нам.

– Но я думал… – начал было Даниель.

– У него не оставалось выбора, – пояснил Жан Ги. – С ним пришел человек из «Секюр Форт». Более высокий чин. И Луазель умно поступил, что пришел с ним. Внешне выглядело так, будто он нас заложил, но на самом деле он исполнял единственную роль, какую мог. Он укреплял свою позицию в присутствии начальства, одновременно защищая нас. Но тут есть кое-что еще. Я узнал этого типа из «Секюр Форт». И вы бы тоже его узнали.

– Я? – переспросил Гамаш. – Кто же он такой?

– Тот самый человек, которого мы видели на записи с камеры наблюдения в отеле и который пил чай с Клодом Дюссо и Эжени Рокбрюн.

Гамаш быстро осмыслил услышанное и спросил:

– Он назвался?

– Да. Тьерри Жирар.

Жан Ги Бовуар не был готов к реакции Гамаша. Редко он видел своего бывшего босса и наставника таким удивленным.

– А в чем дело?

– Тьерри Жирар? – переспросил Гамаш. – Ты уверен?

– Да, – подтвердила мадам Арбур. – А что? Вы его знаете?

Гамаш ответил не сразу. Он размышлял, медленно откидываясь назад, пока не уперся в бетонную стену. Глаза его сосредоточенно сощурились.

– Тьерри Жирар был заместителем Клода Дюссо. Вчера вечером Клод сказал нам, что Жирар покинул префектуру и теперь работает в частном секторе. Но я не знал, что в «Секюр Форт».

Он посмотрел на Бовуара через разделяющее их пространство, как делал это во множестве других комнат, над множеством трупов, в течение многих лет.

– Они оба встречались вчера с Эжени Рокбрюн, – сказал Жан Ги. – Похоже, он до сих пор остается заместителем Дюссо, только теперь в «Секюр Форт».

Он постарался произнести это мягким тоном, зная, что Клод Дюссо и Гамаш знакомы много лет. И что его тесть считал Дюссо другом.

Впрочем, теперь у них имелось более чем достаточно свидетельств того, что их дружба осталась в прошлом.

Все выглядело так, будто Клод Дюссо без лишнего шума, с помощью Тьерри Жирара, своего преданного заместителя, стал фактическим главой «Секюр Форт». Жирар руководил повседневными операциями частной армии, а Дюссо оставался во главе префектуры.

Он обладал абсолютной властью.

Неужели эти двое, каждый сам по себе человек порядочный, каким-то образом деформировали друг друга? Отыскали, вскормили, усилили и оправдали худшее в характерах друг друга? Пока немыслимое не стало приемлемым, не стало нормой.

– Постойте-ка, – заговорил Даниель. – Этот Тьерри Жирар был вторым человеком в префектуре Парижа, до того как им стала Фонтен?

– Oui, – ответил ему отец. – Ирена Фонтен вступила в должность восемнадцать месяцев назад.

Он снова повернулся к Бовуару, но Даниель продолжил:

– Сегодня днем я был в кабинете Фонтен. У нее там повсюду постеры, включая один с изображением гавани Копенгагена. Я сказал что-то об этом. Спросил, нравится ли ей Копенгаген. А она сказала, что никогда не выезжала за пределы Франции.

Бовуар хотел было спросить, какое это имеет отношение к делу, но внезапно понял.

– Кёльн, – сказал он.

– Кёльн, – повторил Арман, кивая и улыбаясь сыну. – Отлично.

– Не понимаю, – удивленно произнесла Северин Арбур.

– Ирена Фонтен не могла купить одеколон Клоду, – сказал Арман.

– Потому что она никогда не выезжала за пределы Франции, – подхватил Даниель.

– Когда Моника Дюссо сказала мне, что его одеколон – подарок заместителя, – вступила в разговор Рейн-Мари, – я предположила, что она имеет в виду комиссара Фонтен. На самом же деле она говорила о Тьерри Жираре, который тоже купил себе такой флакон. Не его ли мы спугнули в квартире Стивена?

– Может быть, – сказал Арман.

Они приближались к истине, но многого еще не знали. А часы тикали. Было уже без четверти шесть. До встречи с Дюссо на площади Согласия оставалось всего три часа.

Единственным оружием Армана была информация, но пока у него имелись только крохи.

Он просмотрел сообщения, которые загрузились в телефон, когда Рейн-Мари ходила наверх.

Жан Ги, рациональный человек, живущий в почти постоянном режиме магического мышления, тоже проверил свой телефон.

Неудивительно, что новых сообщений на нем не обнаружилось.

Не то что на телефоне Армана.

– Что там? – спросила Рейн-Мари, заметив, как муж сдвинул брови.

– Новые сведения от миссис Макгилликадди. Похоже, Стивен распродал всю свою собственность.

– Мы это знаем, – сказала она. – Поддельные картины…

– Non. Все имущество. Все, что имел, – подчеркнул Арман. – Все свои акции, все инвестиции, даже собственную компанию. Он заложил всю свою недвижимость. Ликвидировал все.

– Но это невозможно, – сказал Даниель, придвигаясь к отцу, чтобы прочесть сообщение.

– Он же в больнице, – удивилась Рейн-Мари. – Каким образом?..

– Здесь сказано, что он сделал это в пятницу вечером, – уточнил Даниель, просматривая сообщение. – За минуты до закрытия рынка.

– Миссис Макгилликадди только что это обнаружила, – сказал Арман. – Это не было каким-то неожиданным решением, принятым в последнюю минуту. Стивен явно готовился несколько лет. Это, – он поднял телефон, – было coup de grâce[76].

– В сумме это… – начал Даниель.

– Миллиарды, – сказал Арман.

– А рынки не должны были прореагировать? – спросила мадам Арбур.

Даниель помотал головой:

– Он выставил ордера на продажу с таким расчетом по времени, чтобы их не заметили до открытия европейских рынков завтра утром. К этому времени остановить ордера будет уже невозможно, и у него оставался целый уик-энд на то, чтобы сделать задуманное.

– Но что он мог задумать? – спросил Жан Ги. – Миссис Макгилликадди ничего не говорит?

Арман отрицательно покачал головой:

– Она потрясена так же, как и мы.

– Может быть, это не он выпустил ордера? Может, это кто-то другой? – сказала Рейн-Мари. – Взломал его счета и сделал это.

– Нет, это сделал Стивен. Миссис Макгилликадди перепроверила, прежде чем сообщить мне. – Арман посмотрел на Даниеля. – Что, по-твоему, было у него на уме?

Даниель вернулся на свой ящик, подумал и наконец ответил:

– Купить место в совете – на это ушло бы, ну, сто миллионов, может, больше. Но не миллиарды. У него в голове было что-то другое. Но что? Похоже, он бросил на что-то все свои ресурсы. Если есть ордер на продажу, может быть, есть и ордер на покупку?

– Миссис Макгилликадди проверяет. Можно ли подать ордер на покупку в пятницу вечером, чтобы его реализовали первым делом в понедельник утром?

– Да, конечно. Но запись останется. Где-то останется. У нас, вероятно, есть возможность отследить это, – сказал Даниель, подумав. – Если я съезжу в банк, то смогу проверить, лежат ли все еще деньги на его счете, а если нет, то постараюсь определить, куда они ушли. А еще я смогу проверить эти нумерованные компании, в которые они вкладывались на пару с месье Плесснером.

Арман вытащил свой бумажник и без колебаний отдал сыну старую визитку ЭМНП:

– Это может помочь.

Рейн-Мари проследила за тем, как Даниель сунул визитку в карман пиджака. Она не знала, оценил ли сын по достоинству значение того, что на их глазах сделал его отец.

Арман не особенно ценил вещи. Но были две, которые он считал драгоценными. Одна – его обручальное кольцо. Другая – эта маленькая визитка, с которой он не расставался вот уже полвека.

– Мы должны узнать, к какому члену совета директоров обращался Стивен, если вообще обращался, – сказал Арман.

– Этим могу заняться я, – вызвалась Рейн-Мари. – Определить наиболее уязвимых членов совета. Я позвоню мадам Ленуар со стойки бара и узнаю, сможем ли мы использовать терминалы Национального архива.

– Можно мне пойти с вами? – спросила Северин Арбур. – Я могу быть полезной.

– Non, – сказал Арман. – Жан Ги, ты пойдешь с Рейн-Мари?

– Absolument[77], – ответил Жан Ги.

– А вы пойдете со мной, – сказал он, обращаясь к мадам Арбур. – Я думаю, мы можем тряхнуть их еще немного.

– Как? – спросила она.

– Мы съездим в отель «Лютеция».

– Удар в лицо? – пошутил Жан Ги.

– Начнем с похлопывания по плечу, – с улыбкой сказал Гамаш. – Иногда это пугает сильнее. К тому же, – он повернулся к мадам Арбур, – прежде чем я встречусь с Клодом Дюссо, мне нужно получить от вас побольше информации о патагонском и люксембургском проектах.

– Ты все еще собираешься встретиться с ним? – спросила Рейн-Мари.

– Да, если ничего не изменится. Если Клод еще будет хотеть говорить, а я – хотеть его слушать.

– А если у него на уме что-то большее, чем разговор? – спросила она небрежным тоном. Но ее волнение было очевидно.

– Тогда бы он не выбрал такое людное место, – сказал Арман. – Пригласил бы меня куда-нибудь в узкий переулок. В частный дом. И у меня был бы повод для беспокойства. Но площадь Согласия? Место слишком публичное – там можно только прогуливаться и разговаривать. – Он выдержал ее взгляд. – Поверь мне.

Рейн-Мари кивнула. Она верила ему. Доверяла ему. А вот Клоду Дюссо не доверяла.

– Жан Ги? – спросила она, обращаясь к зятю.

– Я согласен. Место безопасное. Думаю, Дюссо хочет выведать, что нам известно, не раскрывая собственных намерений. Они волнуются.

Арман протянул Рейн-Мари клочок бумажки из ежедневника Стивена, но сначала сфотографировал его.

– Эти даты тоже можешь посмотреть. Проверь, не случилось ли в эти дни чего-то экстраординарного. – Он встал. – Нам пора наверх.

– Уже? – произнес Жан Ги с деланым разочарованием.

Глава тридцать четвертая

– Месье Бовуар? – спросил портье, направляясь к нему через вестибюль гранд-отеля.

– Oui?

Жан Ги, поднявшийся из подземелья, вдыхал сладкий запах свежих цветов в вестибюле и чуть ли не плакал при виде угасающего дня за дверями «Георга V».

– Какой-то человек оставил вам это. – Портье протянул ему конверт.

Бовуар открыл его. На клочке бумаги было написано всего одно слово.

«Неодим».

А ниже две буквы: «КЛ».

Бовуар показал листок остальным:

– Что это значит?

Они столпились вокруг него.

– Неодим – это редкоземельный металл, – пояснила Северин Арбур.

– Очень ценный? – спросил Даниель. – Ах да, это…

Но взгляд отца остановил его.

Сообщение было прислано Ксавье Луазелем. Ему удалось проникнуть в файлы Кароль Госсет и найти результаты лабораторных исследований образцов воды.

– Значит, он на нашей стороне, – сказала Рейн-Мари.

Вроде бы все говорило об этом, однако Арман не спешил с окончательными выводами. Он использовал своих агентов для проникновения в разные организации, и шпионская тактика состояла в сливе некоторого количества правдивой информации в качестве доказательства того, что шпиону можно доверять.

Однако он решил, что по крайней мере этой информации можно доверять.

Итак, ГХС Инжиниринг обнаружила в заброшенной шахте неодим.

– Для чего он используется? – спросил Арман у мадам Арбур.

– Для магнитов.

– Для магнитов? – повторил Жан Ги. – На холодильники?

Инженер уставилась на него.

– Да, – сказала она. – Людей убивают в эпической битве за владение империей магнитиков для холодильников. Послушайте, магниты используются в самых разных областях, а не только для приклеивания логотипа хоккейной команды к вашему холодильнику.

– Сказали бы просто «нет»… – проворчал Бовуар.

Она попала в точку. У него на холодильнике висело несколько магнитиков с логотипом «Монреаль канадиенс».

– Где еще используется неодим? – спросил он.

– Кажется, в компьютерах, – ответила мадам Арбур. – Но есть и множество других применений. Я не специалист.

– Нам нужно больше узнать об этом неодиме, – подумал вслух Арман.

– Нет ничего трудного. – Северин достала телефон.

– Non, – возразил он. – Нам нужно более уединенное место.

– Тогда я могу пойти в архив.

Жан Ги посмотрел на нее. Она уже во второй раз предлагала это.

Почему она так рвалась в архив и почему Гамаш так противился этому?

Бовуар подумал, что знает почему.

Если мадам Арбур – шпионка, ей нельзя быть с ними, когда они узнают, кто из членов совета продал Стивену свое место.

Они были близки к разгадке. Очень близки. Они не могли рисковать.

– Нет, – сказал Гамаш. – Мне нужно, чтобы вы были со мной в «Лютеции», если не возражаете.

Его слова, конечно, звучали вежливо, но их смысл был очевиден.

Закончив разговаривать по телефону, Аллида Ленуар повернулась к своей партнерше:

– Назад в шахту.

Главный архивариус вовсе не хотела этими словами принижать значение своей работы, просто она представляла себе архив в виде многих милей золоторудной шахты. Наполненных сокровищами, приключениями. Чем-то неизвестным, ожидающим, когда его откопают.

– Я с тобой, – сказала Юдифь де ла Гранжер.

Будучи главным библиотекарем Франции, Юдифь де ла Гранжер, как никто другой, знала, что документы, хранящиеся в величественном старом здании, полны очарования, но и опасности.

И этот вечер обещал и то и другое.

Десять минут спустя они встретились у главного входа с Рейн-Мари Гамаш.

– Надеюсь, вы не возражаете, что я взяла с собой Юдифь, – сказала мадам Ленуар.

– Нет, конечно, – откликнулась Рейн-Мари.

Главный библиотекарь была легендой во вселенной Рейн-Мари.

Предки Юдифи де ла Гранжер, принадлежавшие к старой аристократической фамилии, почти тысячу лет назад владели замком, на месте которого теперь располагались архивы и музей.

Миниатюрная, изящная, эта женщина излучала яростную энергию и интеллект. Львица в теле пташки.

– Я надеюсь, вы не возражаете, что я привела с собой моего зятя, – сказала Рейн-Мари, представляя Жана Ги.

Рейн-Мари рассказала, что сейчас он работает в частном секторе в Париже, однако еще не так давно он был высоким чином в отделе по расследованию убийств в Квебекской полиции.

По пути в читальный зал Рейн-Мари увидела, что Жан Ги смотрит в окно, и поняла, на что он смотрит.

На темную точку на фоне заходящего солнца, подобную слепому пятну в глазу.

Беспилотник.

После недавних террористических атак Инвестиционный торговый банк по соображениям безопасности не принимал посетителей в выходные. И охранник отнесся более чем подозрительно к явлению одного из младших администраторов, которому вдруг срочно понадобилось в офис в семь часов воскресного вечера.

А когда, особенно когда Даниель показал визитку ЭМНП, это подозрение только усилилось.

Охранник взглянул на визитку и позвонил куда-то.

– Не могли бы вы подойти ко входу, patron? Тут некто с удостоверением на имя Даниель Гамаш. Но только что он показал мне визитку с другим именем. Да, это подозрительно.

– Нет… – начал было Даниель, но замолчал, когда охранник поднял руку, призывая его к молчанию.

Дверь открылась, и появился старший дежурный. Не говоря ни слова, он несколько секунд разглядывал Даниеля, потом посмотрел на карточку, лежащую на столе перед охранником.

Взяв карточку, он еще внимательнее посмотрел на Даниеля и, к удивлению охранника, сказал:

– Идемте со мной.

Северин Арбур подошла к памятнику Густаву Эйфелю у входа в «Лютецию» и, как всегда, почувствовала восхищение этим героем Франции. Гигантом среди инженеров и новаторов.

Человеком проницательным, смелым, амбициозным.

Пока она всматривалась в лицо выдающегося инженера, Гамаш изучал лица гостей отеля – нет ли среди них кого-нибудь из тех, кто назван в годовом отчете. Рейн-Мари, конечно, оказалась права. Здесь была настоящая крысиная нора.

По меньшей мере один человек из находившихся под этой крышей был причастен к убийству Александра Френсиса Плесснера и к нападению на Стивена.

Они грозили семье Армана, выслеживали ее, преследовали, вынуждали покидать свои дома. И все это для того, чтобы заставить его прекратить расследование.

И он хотел, чтобы они знали: ничего из этого не получилось.

Он не то что не ушел, напротив, он явился к ним. Пришел за ними.

– Мадам Арбур? – позвал он, и они вместе пошли по длинному коридору, слыша, как их шаги эхом отдаются от мраморных поверхностей.

В баре «Жозефина» они нашли столик у стены и заказали выпивку.

Если мадам Арбур наслаждалась красным вином, делая маленькие глотки, то Арман просто выпил виски одним махом и поставил стакан на стол.

– Узнаете кого-нибудь? – спросил он.

Она оглядела других посетителей бара. Состоятельных, хорошо одетых. В основном белых. В основном французов. Таких же, как они.

– Нет.

Но Гамаш кое-кого узнал. Вон там, в тихом уголке, сидела бывшая глава Совета безопасности ООН. Теперь она заседала в совете директоров ГХС Инжиниринг. Рядом с ней находился другой член совета директоров.

А в середине зала, привлекая внимание других, сидел глава медиаимперии, тоже член совета директоров ГХС.

Громкоголосый и смеющийся, дородный и самоуверенный, этот человек притягивал к себе взгляды.

Гамаш продолжал разглядывать людей в зале. Годы и профессиональная необходимость научили его разбираться в лицах. Он узнал многих членов совета по их присутствию в новостных программах в течение долгих лет. И по их фотографиям в ежегодном отчете.

Он подозревал, что некоторые из них, а может быть, и большинство, не имеют ни малейшего представления о том, что творится у них за спиной. Они прилетели в Париж на частных самолетах, поселились в роскошном отеле, их как следует облизали в преддверии формального собрания членов совета.

Но кое-кто из них знал о том, что происходит на самом деле. Вопрос состоял в одном: кто из них? И к кому из них обращался Стивен с мешком денег?

Гамаш оглядывал людей, не скрывая своего интереса, и некоторые из них, заметив, что он их изучает, замирали. Отвечали на взгляд почтенного незнакомца, а потом отворачивались.

Да, часть людей, находившихся в этом зале, безусловно знала о том, что происходит.

Ему оставалось только жалеть, что он не один из них.

– Я никогда не бывала в этом отеле, – сказала Северин Арбур. – Мне представлялось, что здесь все по-другому. Не так уютно.

– Почему?

– Ну ведь это здесь нацисты допрашивали арестованных? – Она уставилась на него жестким взглядом. – Похожая ситуация.

Он поднял брови:

– Вы думаете, я привел вас сюда для допроса?

– А разве нет? Не для пытки – вы для этого слишком цивилизованны. Но вам нужно понять, на чьей я стороне, верно?

Арман улыбнулся и чуть наклонил голову набок.

Она была сообразительна. Умна. Ему придется быть еще осторожнее, чем он собирался.

– Моя работа сделала меня подозрительным, – признался он. – А также научила не делать поспешных выводов. Мне вот что любопытно. По вашему собственному признанию, вы начали подозревать что-то неладное несколько месяцев назад, но так до сих пор и не нашли результатов лабораторных анализов воды. Того, что Ксавье Луазель нашел в считаные минуты.

– Первоначально мои поиски шли в другом направлении, – сказала мадам Арбур. – Как я вам и говорила, сначала мне казалось, что махинации связаны со строительством водоочистной станции. Что подрядчики затягивают ход работ. И только недавно я поняла, что дело не в станции, а в шахте.

Гамаш кивнул и развел руками:

– Ну вот, теперь ясно.

– Послушайте… – Она понизила голос. – Ведь это Бовуар пришел ко мне, помните? Практически вытащил меня из дома. Поверьте, я бы куда с большим удовольствием сидела у себя на диване и смотрела «Позвоните моему агенту!»[78]. Я инженер, а не… – она всплеснула руками и огляделась, – как там это у вас называется.

– Тогда почему вы согласились помочь?

– Откровенно? Если бы я знала, что все так плохо, то я бы и дверь ему не открыла. Я подозревала, что ГХС вовлечено в какие-то мошеннические операции, но… – она перешла на шепот, – не в убийство.

Она явно нервничала. Боялась. Возможно, потому, что в баре «Жозефина» находились ее знакомые. Смотрели, слушали. И она знала, на что они способны.

А возможно, потому, что ее подняли с ее замечательного дивана в замечательном парижском районе, когда она предвкушала замечательный воскресный день, и потащили на вершину Эйфелевой башни, а затем куда-то в чрево «Георга V». Совсем в другой мир. Мир, в котором одни люди убивают других. По причинам пока неясным.

А теперь, вместо того чтобы отпустить ее в относительную безопасность Национального архива, ее привели сюда. На обозрение тех самых людей, встречи с которыми она так старалась избегать.

У нее были все основания бояться. Вот только кого она боялась – его или их?

– А я к этому привык. – Гамаш и не подумал приглушать голос. – Это то, чем я занимаюсь каждый день с утра до вечера. На протяжении десятилетий. Вы находите проблемы и решаете их, я тоже нахожу проблемы и решаю их. Мы оба умеем делать это наилучшим образом.

– Ну да, только ваши проблемы убивают людей.

– Как и ваши, полагаю. – Его задумчивые глаза не отпускали ее взгляда. Потом он все-таки понизил голос: – Вы прекрасно держитесь.

Мадам Арбур опустила глаза на бокал с вином и сделала глубокий вдох. И такой же глубокий выдох.

Происходящее все больше лишалось смысла. И она подумала, не сказать ли ему. Всё.

– А теперь, – произнес Гамаш обычным голосом, – неодим?

Она помедлила мгновение, явно взвешивая варианты. Если она встанет и пойдет к двери, он не сможет ее остановить.

Но мадам Арбур была достаточно умна и понимала, что никаких других вариантов не осталось. Она должна пройти через это до конца.

– У меня только телефон, – сказала она. – Вы хотите, чтобы я посмотрела? А если они хакнули мой телефон? Вы ведь об этом беспокоились, да? И не подслушивают ли нас теперь? – Она огляделась.

– Может быть. Не беспокойтесь о вашем телефоне. Если ничего другого у нас нет, то мы воспользуемся им.

– Вы хотите, чтобы они все знали. – Это было утверждение, а не вопрос.

– Нам от этого никуда не деться. Пришло время, когда они должны чувствовать наше теплое дыхание на их загривках.

– Если мы так близко к ним, – сказала она, доставая свой телефон, – разве это не означает, что и они совсем близко к нам?

– Да. Но они всегда были близко к нам. Изменилось только наше положение – не их. И они это знают. Ну, что у вас?

Он надел очки и придвинулся ближе.

Мадам Арбур ввела название редкоземельного металла в строку запроса на специальном инженерном сайте. И информация посыпалась.

– Ничего, – сказал Жан Ги, откидываясь на спинку стула и глядя на экран.

Они поделили между собой членов совета директоров и искали в базах данных, искали какую угодно информацию, которая указывала бы на того, к кому мог обратиться Стивен.

– А у вас? – спросил он остальных.

Из-за терминалов, далеко отстоящих друг от друга на длинном столе в читальном зале, послышалось:

– Non. Пока ничего.

И снова стук пальцев по клавиатуре.

– Я, пожалуй, возьмусь за даты из записок Стивена, – сказал Жан Ги. – Может быть, это что-то даст.

– В каких записках? – Аллида Леннуар, сидевшая напротив него, посмотрела на листок бумаги. – В материалах агентства Франс Пресс?

Бовуар улыбнулся:

– Non. АФП – это инициалы убитого. Александр Френсис Плесснер.

– Вы уверены? – спросила главный архивариус.

– Абсолютно, но, если хотите попробовать агентство, я возражать не стану.

Несколько минут спустя мадам Ленуар вздохнула:

– Ничего. Я ввела эти даты на сайт агентства, но ничего необычного в те дни не происходило. Протесты в Вашингтоне. Сумятица в Европейском союзе. И ряд обычных трагедий. Беженцев возвращают в руки варварского режима. Крушение самолета над Уралом. Обрушение моста в Испании. Стрельба в двух американских городах.

– Никаких упоминаний о ГХС? – спросил Бовуар.

– Никаких.

– Ни слова о Патагонии или Люксембурге?

– Ни слова.

– Дайте-ка мне взглянуть на это. – Мадам де ла Гранжер подошла к нему и, не дожидаясь, когда он подаст ей бумажку, выхватила ее из его руки.

«Да она муху может убить китайской палочкой для еды», – подумал Жан Ги.

Он встал и подошел к своей теще:

– Есть что-нибудь?

– Пока нет. Никаких скандалов, связанных с кем-либо из членов совета, – сказала Рейн-Мари. – Никаких банкротств. Никакой очевидной потребности в деньгах. Никаких неожиданных крупных приобретений. Но я еще не закончила. А у тебя?

Но она уже знала ответ. И тут ей в голову пришла одна мысль.

– А есть ли среди членов совета кто-нибудь с инициалами АФП? – спросила она и потянулась к отчету.

Они начали вводить имена в поисковую строку, и вскоре обнаружилось, что полное имя Аннет Поппи, бывшего министра иностранных дел Великобритании, – Аннет Форрестер Поппи.

Жан Ги посмотрел на часы – они показывали десять минут восьмого.

– Я знаю этого человека, – раздался над плечом Бовуара голос главного библиотекаря.

Мадам де ла Гранжер показывала на одного из членов совета директоров ГХС Инжиниринг.

– Он сын старого друга нашей семьи. Мы вместе учились в Сорбонне.

Она сдвинула палец, чтобы они могли прочитать его имя: Ален Пино.

Ален Флобер Пино.

Они уставились на фотографию мужчины средних лет, с редеющими волосами и пухлыми щеками.

– Его отец владел газетами, – сказала мадам де ла Гранжер. – Он просил меня подтянуть его сына. В качестве услуги. Я согласилась. Бесполезная трата времени!

– Вы к чему это говорите? – спросила Рейн-Мари.

– К тому, что Ален Пино был ужасным тупицей, хуже не бывает, – ответила главный библиотекарь. – Если считать песок глупым, то Ален – это половина Сахары.

Они уставились на нее.

– А что? Это же правда. Отец парня знал, что я занимаюсь исследовательской работой. Он надеялся, что я смогу научить его сына искать информацию. Подготовлю к работе в газете. Но Алена интересовали только вечеринки. И все же…

Они ждали, пока мадам де ла Гранжер предавалась воспоминаниям.

– Он мне нравился. Года на два моложе меня, избалованный, заносчивый, но безобидный. У него были плохие мозги, но хорошее сердце. – Она снова посмотрела на фотографию. – Накануне его отчисления из Сорбонны отец перевел сына в другой университет, и я потеряла его след.

– А куда он его перевел? – спросил Бовуар.

– Понятия не имею. Куда-то подальше от парижских радостей, больше я ничего не знаю.

– В Монреальский университет? – спросила Рейн-Мари, взглянув на Жана Ги. Она ввела имя Алена Флобера Пино в базу данных архива, и на экране всплыла его биография. – Да, здесь говорится, что он учился в Монреале. Но не в Монреальском университете. В Университете Макгилла.

Рейн-Мари и Жан Ги уставились друг на друга.

Необузданного молодого человека отправляют учиться подальше от дома? Более чем вероятно, что его отец связался с каким-нибудь другом в Монреале, чтобы тот приглядывал за его сыном-идиотом.

Не был ли этим другом Стивен Горовиц? Нет ли тут связи?

Они стали искать более подробную информацию об А. Ф. Пино.

Женат. Трое детей.

Отец умер от рака пятнадцать лет назад.

Сын возглавил компанию и, вопреки желанию своего совета директоров, немедленно вложил деньги в кабельную, телекоммуникационную и интернет-компании.

Он покупал дешево, после банкротства этих компаний, и обратил сотни миллионов в миллиарды.

– Господи, может быть, этот парень идиот-савант[79], – сказала мадам де ла Гранжер. – Хотя никаких проблесков саванта я не замечала.

– Вот, – сказала Аллида Ленуар, показывая на экран. – Шесть лет назад компания Пино купила контрольный пакет акций в…

– Агентстве Франс Пресс, – радостно подхватила Рейн-Мари. – Это наверняка то, что мы ищем.

Жан Ги покачал головой:

– Но у нас пока нет связи между этим парнем и Стивеном. Мы не знаем, что означает аббревиатура в этих записках – то ли Ален Пино, то ли агентство Франс Пресс, то ли Плесснер, то ли кто-то еще.

– Чего-то не хватает, – сказала мадам де ла Гранжер. – Какого-то звена.

– Я напишу миссис Макгилликадди, – сказала Рейн-Мари, – и выясню, знал ли Стивен семейство Пино, а в особенности Алена Пино.

Четверо исследователей сидели каждый в своем круге света, стуча пальцами по клавиатуре: тук-тук-тук. Как будто легкий стук проворных ног, подбирающихся к убийце.

Поглядывая на экран, Даниель сделал несколько записей. Потом вывел другой файл. Сделал еще несколько записей.

Он занимался этим уже почти час. Прочесывал широкие проспекты и тупики. Отсеивал ненужное, сужал круг вероятностей. Начал он с попытки отследить нумерованные компании, и тут ему не слишком везло.

Потом перешел к ордерам на покупку и продажу, конкретно тем, которые откладывались к исполнению до утра понедельника. Таких набирались тысячи. И они стояли не в алфавитном порядке по имени инвестора, а по объему инвестирования.

Ему пришлось просматривать все подряд. Глаза у него болели, внимание начало рассеиваться.

Даниель остановился. Вернулся назад. Что-то потребовало его повторного взгляда.

Он уставился на экран.

Ордер на покупку. Выставлен Стивеном Горовицем в пятницу в конце рабочего дня для исполнения в первую очередь в понедельник утром.

– Черт возьми, – прошептал он.

Ему удалось выяснить, что собирался сделать Стивен со своими миллиардами. Однако побуждения Стивена оставались загадкой.

Даниель настолько погрузился в размышления, что не услышал, как открылась дверь у него за спиной.

Быстрое постукивание пальцев по клавиатуре скрыло тихие шаги позади него.

Он не услышал тихого голоса, советующего старшему дежурному вернуться в свой кабинет. И оставаться там.

Но он почувствовал теплое дыхание на своей шее.

– Неодим довольно часто встречается в Китае. – Глядя на экран своего телефона, мадам Арбур пересказывала то, что было написано на сайте. – В других местах его меньше. Поэтому находка неодима в Патагонии стала важным событием.

– Почему? – спросил Гамаш.

Впрочем, он знал ответ.

Все дело в геополитике. В Китае авторитарный режим, обидчивый и жестокий. Из-за политических махинаций договоренности становились уязвимыми. Режимы менялись, будучи зависимыми от торговых войн и тарифов. И от правительств западных стран, которые ставили права человека выше прибыли.

– Поставки неодима из Китая ненадежны, – сказала мадам Арбур. – Но одна европейская компания, владеющая шахтой в Южной Америке, в которой добывают этот редкоземельный минерал, способна гарантировать поставки.

– Вы говорили о магнитах. Это основное применение неодима?

– Да.

– Звучит довольно безобидно.

– Вы думаете про обычные магниты. А посмотрите-ка на это.

Она нажала «просмотр», и Гамаш увидел, как кусок металла пробил дыню и ударился в металлический лист.

– И вот еще.

На записи взрослый человек, комплекцией похожий на штангиста, пытался разъединить два стальных стержня, прилипших друг к другу.

– Вы можете вернуться к предыдущему видео? – Просмотрев его еще раз, Гамаш спросил: – И это сделал неодимовый магнит?

– Да. Причем довольно маленький.

– Его можно использовать в качестве оружия?

Судя по всему, такой осколок вполне мог пронзить человеческое тело.

– Здесь об этом не говорится. Раньше я ни разу не находила упоминания о том, что редкоземельные металлы могут использоваться как оружие, но, возможно, им найдено какое-то новое применение. Вот послушайте. – Северин продолжила читать: – Неодимовый магнит может поднять вес, в тысячу раз превышающий его собственный.

– Тут сказано также, – заметил Гамаш, заглянув в ее телефон, – что с применением неодима есть проблема.

– Это скорее предостережение. При разогреве или заморозке он разрушается. А под давлением может раскалываться.

– Такой нестойкий?

– Да, если его неправильно использовать.

– А какова сфера его использования? – спросил Гамаш.

Мадам Арбур прокрутила ленту:

– Микрофоны, громкоговорители, жесткие диски компьютеров. Все то, о чем мы уже знаем.

– Вы упоминали новейшие телекоммуникационные системы. Инвестирование подобного рода Стивен непременно заметил бы.

Гамаш откинулся на спинку удобного стула и уставился на маленький экран. Он не видел в этом смысла. Ничто из обнаруженного им до сих пор не было не только противозаконным, но даже просто неэтичным.

Тогда к чему такая секретность? Что скрывает компания?

Судя по тому, что стало ему известно, ГХС добывала редкоземельный минерал и отправляла его на обогащение. А дальше?

Он снял очки и прищурился:

– Вы можете еще раз вернуться ко второму видео?

Мадам Арбур вернулась и на этот раз проиграла ролик полностью. Силач все-таки сумел разъединить два стержня, приложив столь значительные усилия, что это его явно смутило.

– Монетки, – сказал Гамаш.

– Что? – спросила мадам Арбур.

Его зрачки двигались, как будто он смотрел фильм, которого не видел никто другой.

Потом он посмотрел на часы.

Десять минут девятого. Пора отправляться на площадь Согласия, на встречу с Клодом Дюссо. По пути ему нужно будет зайти в одно место.

Но что делать с Северин Арбур?

Взять с собой или оставить здесь, в «Лютеции»?

Если он возьмет ее с собой, а она окажется подсадной уткой, то он всех поставит под удар. Но если она не шпион и он оставит ее в баре, то с ней может случиться что-нибудь ужасное.

Вставая, старший инспектор Гамаш знал, что правильных решений нет.

– Пожалуйста, пойдемте со мной.

Не одна пара глаз провожала их взглядом из бара «Жозефина».

Глава тридцать пятая

– Ничего, – сказала Рейн-Мари, глядя на экран так, словно обвиняла его в намеренном утаивании информации.

Ожидая ответа от миссис Макгилликадди о Стивене и Пино, она вернулась к материалам агентства Франс Пресс, появившимся в те дни, что были указаны в записке Стивена.

Она чувствовала разочарование. Ведь архивные поиски были ее коньком. Нахождение информации. Обнаружение вещей, спрятанных на виду, но незаметных.

Рейн-Мари чувствовала, что упускает что-то важное. Ее раздражало отражение на экране. А не сам экран.

И тут ей пришла в голову одна мысль.

– А если то, что мы ищем, произошло именно в те дни, которые указаны в записке?

– Ну да, – ответил Жан Ги. – Разве мы не это ищем?

– Нет, мы ищем по датам, когда в агентстве Франс Пресс освещались эти события.

– А это не одно и то же?

– Не обязательно, – ответила Рейн-Мари. – Иногда о том или ином событии становится известно не сразу, иногда сообщение о нем задерживается. В особенности если событие происходит в таком отдаленном районе, как Патагония. Мы должны проверить материалы по обе стороны от названной даты.

Через несколько минут она подозвала Жана Ги к своему терминалу.

– Посмотри. Четыре года назад в Патагонии исчез репортер агентства. Это случилось в первую из указанных Стивеном дат, но освещение события состоялось три дня спустя. Вот почему мы не нашли ее с первой попытки.

Услышав ее слова, к ним присоединились Юдифь и Аллида.

– Аник Гуардиола. Двадцать четыре года. Внештатный корреспондент АФП, – прочитала Юдифь. – Исчезла в горах Патагонии, куда отправилась в туристических целях.

– Одна? – спросил Жан Ги.

– Судя по всему.

– Кто же идет в горы в одиночку? Ее нашли? – спросил он.

– Минутку. – Рейн-Мари ввела имя молодой женщины в поисковую строку. – Агентство послало туда своих представителей, – сказала она, читая с экрана. – Они надавили на местные власти.

– Похоже, что полиция, carabineros, не отнеслась к этому происшествию серьезно, – заметила Аллида.

– В конце концов ее тело было обнаружено на дне пропасти, – сказала Юдифь, которая тоже вывела эту историю на экран своего компьютера. – Если посмотрите через неделю, то увидите полный отчет. В заключении полиции написано: «смерть в результате несчастного случая», но АФП не удовлетворило такое заключение. Руководитель их новостной службы сообщил, что при ней не найдено ни телефона, ни компьютера. А после этого… – Юдифь замолчала, прокручивая страничку. – А после этого ничего. История заглохла.

Они переглянулись.

– Заглохла? Копы и газета просто бросили это дело? – спросила Аллида. – Тут что-то не так.

– Да, – сказал Жан Ги, глядя на экран. – Кому-то заплатили, чтобы он замолчал.

– Ты думаешь, ее убили? – спросила Рейн-Мари.

– Я думаю, она обнаружила что-то такое, что другим людям нужно было скрыть, – сказал он, стуча по клавиатуре в поисках информации. – Но что?

Остальные последовали его примеру.

– Есть, – сказала Юдифь.

Не мешая другим вести поиск по фамилии Гуардиола, главный библиотекарь пошла другим путем.

Их удивляло, что все даты в записке Стивена стояли в хронологическом порядке, кроме последней. На самом же деле последняя записанная им дата хронологически была первой. Поначалу они думали, что Стивен перепутал даты, но теперь оказалось – нет, не перепутал.

Это была последняя история, которую он обнаружил. Но первая из случившихся.

– За месяц до исчезновения Аник Гуардиолы она написала о том, что в Колумбии несколько вагонов поезда сошли с рельсов, – сообщила Юдифь. – История была не ахти какая шумная, так что агентство Франс Пресс заинтересовалось ею лишь неделю спустя и выпустило эту новость в виде краткой сводки.

– В Колумбии? Не в Патагонии? – уточнила Рейн-Мари.

– Не в Патагонии. Видите, здесь написано: Колумбия.

– Никто не погиб? – спросила Аллида.

– Non, – ответила Юдифь, просматривая заметку. – Все живы. Это был товарный поезд.

– Везущий руду из неодимовой шахты? – спросил Жан Ги.

– Нет. Зерно.

– Что же могло заинтересовать Аник Гуардиолу? – подумала вслух Юдифь.

– И что заинтересовало Стивена? – добавила Рейн-Мари.

Жан Ги достал телефон. Пора было звонить Арману.

– Oui?

– Patron? Мы нашли кое-что.

Жан Ги не назвался. Хотя он подозревал, что эта предусмотрительность бессмысленна, настроение его улучшилось оттого, что они могли наконец нарушить затянувшееся молчание.

Гамаш и мадам Арбур ехали в такси по Парижу. Они остановились на красный свет, и Гамаш через окно наблюдал за клиентами пивного бара, выходящими на тротуар с пивом и закусками.

Беззаботно.

Впрочем, он знал, что лишь очень немногие люди могут быть по-настоящему беззаботными. Но случались и моменты благодати. Он вспомнил о своем последнем моменте благодати. О вечерней прогулке после ужина в пятницу. До того, как…

Подобно всем тем, кого мучает ночной кошмар, он хотел отмотать время назад. Вернуть треснувшую чашку к ее первоначальному состоянию.

Наконец загорелся зеленый, и такси поехало дальше в ночь. А он стал слушать Жана Ги.

– Похоже, Стивен действительно имел в виду агентство Франс Пресс, когда писал аббревиатуру АФП.

Жан Ги рассказал Гамашу о сходе поезда с рельсов в Колумбии. Об исчезновении репортера, которая написала об этом, о том, что ее тело было найдено на дне пропасти в Патагонии.

– Близ шахты?

– Мы пытаемся выяснить. Местная полиция списала это на несчастный случай.

– Репортер была одна?

– Похоже. Агентство послало людей для расследования. Они обнаружили, что при теле не оказалось ни телефона, ни ноутбука. В номере отеля, который она сняла, их тоже не нашли.

– Ее убили.

– Судя по всему, хотя местные власти не согласились с этим и не стали расследовать ее смерть. В конечном счете история эта заглохла.

– Вот как?

– Видимо, местным копам дали взятку.

– Она искала что-то, – сказал Гамаш. – Но что? Может быть, расследовала ту железнодорожную аварию, может быть, что-то другое. А по другим датам что-нибудь есть?

– Работаем. – Жан Ги помолчал, не зная, стоит ли продолжать, ведь их телефоны наверняка прослушиваются. Но он чувствовал, что они уже прошли точку невозврата. – Вы знаете Алена Пино?

– Этого парня из медиа? Да. Он в совете директоров ГХС Инжиниринг. Я только что видел его в «Лютеции». Почему ты спрашиваешь?

– Его компания владеет агентством Франс Пресс.

Последовала пауза – Гамаш впитывал информацию и взвешивал, что бы это могло значить.

– Но знаете ли вы его лично? – спросил Жан Ги.

– Non. А что, должен знать?

Жан Ги рассказал ему об Университете Макгилла и возможной связи со Стивеном.

– Рейн-Мари отправила миссис Макгилликадди вопрос, знаком ли Стивен с этим Пино. Они могли познакомиться лет тридцать назад или больше. Стивен никогда о нем не упоминал?

– Если и упоминал, то я не помню. Если он приглядывал за месье Пино в то время, то, наверное, познакомил бы нас. Мы ведь приблизительно одного возраста, non?

– Он на пару лет моложе, но да, я об этом тоже подумал.

Жан Ги был немного разочарован. Возможно, Ален Пино и Стивен Горовиц вовсе и не были знакомы. Если бы их знакомство состоялось, то Стивен почти наверняка познакомил бы этого гуляку со своим гораздо более спокойным крестником.

– Вероятно, в то время я был вдали от университета, – сказал Арман. – Дай мне знать, если найдете еще что-нибудь.

– А у вас есть новости?

– Похоже, неодим, называемый редкоземельным металлом, на самом деле не так уж и редок. Это мощнейший магнит, но не более того. Мы ищем связь с телекоммуникациями. И по-прежнему непонятно, почему ГХС хранила в тайне свою находку.

– Может быть, такова корпоративная культура. Они не очень-то любят рассказывать о своем бизнесе.

– Может быть.

Они оба знали, что последние слова Жана Ги сказаны для ушей тех, кто может их прослушивать. На самом деле никакой тайны тут не было. Это было прикрытием.

– Рейн-Мари далеко? Дай мне ее на пару слов.

– Арман? – услышал он голос жены. – Жан Ги рассказал тебе о наших находках?

– Да, вы нашли гораздо больше, чем мы. Даниель не звонил?

– Нет пока. Хочешь, чтобы я ему позвонила?

– Нет, я сам. Дай мне знать, когда миссис Макгилликадди напишет о Стивене и месье Пино.

– Непременно. Арман…

– Oui?

– Все в порядке?

– Да. Мы едем. Уже подъезжаем.

Он не стал говорить ей, к чему они подъезжают.

Пусть ГХС умела хранить секреты, но по сравнению с главой отдела по расследованию убийств они были младенцами.

Однако ключевым моментом было знание, какую информацию слить, а какую придержать.

Гамаш позвонил Даниелю. Услышал гудок. Еще гудок. И записанный голос Даниеля – низкий, веселый, дружелюбный, приглашающий его оставить сообщение.

– Даниель, это отец. Позвони, когда сможешь.

Впереди он видел свой дом. А в нем – то, на поиски чего он мчался через весь Париж.

Поскольку молчание было уже нарушено, Жан Ги решил сделать еще один звонок.

Услышав голос Анни, он успокоился. До этого момента он понятия не имел, в каком напряжении пребывает.

– Все в порядке? – спросил он.

– В полном. Оноре и девочки поели, приняли ванну, и мы их сейчас укладываем. Ты знаешь, что тетушка Рут научила его песенке?

– Боже мой, что на этот раз?

Первыми словами их сына были не «мама», и не «папа», и не «молоко», и не «пожалуйста».

Спасибо тетушке Рут и ее утке Розе: первым словом, произнесенным Оноре, было слово «фак». Он выкрикнул его громко и отчетливо. Посреди вечеринки с гостями. Несколько раз.

Анни и Жан Ги попытались объяснить, что на самом деле он говорит «дак», но его произношение было настолько идеальным, что никто им не поверил.

Оноре восторгался своей тетушкой Рут и ее уткой Розой, он поглощал и запоминал все, что они говорили.

– Вот послушай, – сказала Анни и поднесла телефон к сыну.

Тот пел высоким, чистым голосом:

– «Что нам делать с пьяным моряком?»

– Старинная моряцкая песня? О господи, – вздохнул Жан Ги. – Но какой прекрасный у него слух!

– Да, на это нужно обратить внимание.

– Ты в порядке? – повторил он.

– Да.

За несколько минут до этого у Анни был приступ боли. Она сказала себе, что это из-за несварения. Хотя сердце и то, что немного пониже, подсказывали ей, что это никакое не несварение.

Она чувствовала, как в ней нарастает паника, но ничего не сказала Жану Ги. Еще рано. Пока у нее нет полной уверенности.

– Расскажу больше, когда увидимся, – пообещал Жан Ги.

– Приезжай, когда сможешь, – откликнулась она.

«И поскорее. Как можно скорее».

Он попрощался, слыша на заднем плане голос сына: «То вверх, то вниз бросает нас…»

– Пальто можете не снимать, – сказал Арман, когда они вошли в квартиру. – Мы на минуту.

– Мне хватит времени воспользоваться туалетом? – резко спросила мадам Арбур.

Она явно не привыкла к тому, что ее таскают по городу, словно мешок интеллектуально неполноценной картошки.

– Oui. Certainement[80], – ответил Арман. – Это рядом со спальней.

Она вышла, и он достал коробку из больницы. Она стояла там, где он ее и оставил предыдущим вечером, – рядом с креслом в гостиной. Арман снял крышку, заглянул внутрь.

И отпрянул в удивлении.

В коробке что-то прибавилось. И хотя оно было завернуто в материю, он знал, что это такое.

Он развернул пистолет так, чтобы не оставлять на нем отпечатков. Не из этого ли оружия убили Александра Плесснера? Неужели его теперь собираются подставить?

Арман понюхал ствол. Из пистолета давно не стреляли, но это ничего не значило.

С помощью платка он освободил магазин.

Пистолет был полностью заряжен. Но…

Он достал одну пулю. Она оказалась нестандартной.

Разрывная пуля? Незаконная, безжалостная. Эффективная, если желаемый эффект состоял в том, чтобы проделать дыру в человеческом существе.

Нет. Это было нечто совсем иное.

Несколько секунд Арман смотрел на пулю, лихорадочно размышляя.

Вернув пулю в магазин, он огляделся. Кто-то проник в их квартиру между тем временем, когда они с Рейн-Мари забегали сюда по пути в Лувр, и этой минутой. Изменилось ли что-то еще? Добавилось? Убавилось? Без основательных поисков трудно было сказать. А времени на поиски у него не осталось.

Кто это сделал? Клод Дюссо? Ирена Фонтен? Тьерри Жирар?

Ксавье Луазель?

И для чего? Он посмотрел на оружие в своей руке. Для чего оно здесь?

Журчание воды в туалете прекратилось, у Армана оставались секунды на то, чтобы решить, что ему с этим делать.

Он сунул пистолет в карман пальто и снова склонился над коробкой. Потом остановился. И передумал.

Быстро подойдя к книжному шкафу, он вытащил несколько книг с верхней полки и спрятал пистолет за ними.

Когда появилась Северин, Гамаш рылся в коробке.

– Это что? – спросила она, подходя к нему.

– Вещи, которые лежали на столе у Стивена, и те вещи, которые были при нем, когда его сбила машина, а больница отдала нам. Следователи оставили себе его ноутбук и телефон, все остальное здесь.

– И что вы ищете?

Квартира немного удивила ее. Она была меньше, чем предполагала Северин Арбур. Большинство важных людей, особенно мужчин, любили дома, соответствующие их положению на карьерной лестнице. Положению, которое обычно было на пару ступенек ниже, чем считало их эго.

Мадам Арбур увидела маленькую квартирку с балками на потолке, книжными шкафами и камином. С паркетным полом, выложенным классической «елочкой».

В гостиной стоял старинный дубовый стол с удобным диваном и креслами. Кухня за аркой выглядела компактной и старомодной.

Квартира показалась ей спокойной, даже умиротворяющей. Здесь пахло кофе и деревом. Домом.

– Неодим, – ответил Гамаш.

Он вынул из кармана несколько монет и бросил их в коробку.

Это было довольно странно, и на миг ей даже пришло в голову, что он, вероятно, не в себе.

Но он выглядел абсолютно здравомыслящим.

Перемешав содержимое коробки рукой, он вытащил монетки, а с ними несколько болтов и гаечный ключ.

– Ничего.

И она поняла. Если бы какой-нибудь предмет в коробке был из неодима, он бы притянул к себе металл. И намагнитил бы тот металл, к которому прикасался.

Гамаш сел на стул и посмотрел на мадам Арбур:

– Так что же намагнитило монетки?

– Какие монетки?

– У Стивена в кармане были два слипшихся канадских пятицентовика. Мы думали, что они склеились и клей очень сильный, но, когда я увидел это видео о неодиме, я понял, что они, вероятно, намагничены.

– А это означало, что у вашего друга был образец неодима, – сказала она. – Именно неодим может намагнитить монетки. Вы думали, что в коробке есть какой-то предмет из неодима?

– Я надеялся.

Теперь было ясно, что его крестный вынашивал свои подозрения много лет. Потратил последние драгоценные годы жизни и громадные части своего состояния, чтобы собрать доказательства. Привлек на помощь инженера и своего верного друга Александра Плесснера.

Он продал все, что у него было, заложил дом, все посвятил этому делу.

Но что он обнаружил? Корпоративный шпионаж? Или что-то связанное с неодимом?

Гамаш понял, что они практически ничего не знают.

Он посмотрел на часы.

Без четверти девять. Время идти на встречу.

Но он не был вооружен – ни информацией, ни чем-либо иным. Он посмотрел на книжный шкаф. Неужели он только что совершил фатальную ошибку?

Но дело уже было сделано.

Он еще раз позвонил в банк Даниелю. И опять Даниель не ответил.

– Что-то случилось? – спросила Северин Арбур.

– Нет.

Арман посмотрел на свой телефон и включил приложение. Через секунду увидел локацию Даниеля.

И выдохнул.

Даниель находился в банке. Вероятно, перевел свой телефон в режим «авиа».

– Я еду на встречу с префектом Дюссо, – сказал Арман.

– Могу я теперь пойти домой? – спросила Северин Арбур.

– К сожалению, нет.

– Вы все еще мне не доверяете? Что я должна сделать, чтобы вы поверили?

– Дело не в этом, – сказал он, хотя, конечно, именно в этом и было дело. – Дома вы не будете в безопасности. Безопасно для вас быть среди людей. Вам нужно попасть в архив. Там вам будет отлично.

– Отвратительно, Тошнотворно, Лейкозно, Истерично, Чахоточно, Нудно, Омерзительно?

Гамаш удивленно посмотрел на нее, и она объяснила:

– Бовуар рассказал мне о вашей квебекской деревне. Он много про нее рассказывал. Очевидно, там живут отличные люди.

Они вышли из квартиры и быстро пошли по темным улицам района Маре, безуспешно пытаясь избегать луж на пути в архив.

Арман рассмеялся:

– Они действительно отличные. Как и я.

Он позвонил жене, и, когда они подошли к массивным воротам, Рейн-Мари и Жан Ги уже ждали их по другую сторону ограды.

Арман удивился той волне эмоций, которая нахлынула на него. И той пропасти, которая существовала между ними, той неизмеримой дистанции между «там» и «здесь».

– Позвольте мне пойти с вами, – сказал Жан Ги.

– Клод хочет поговорить со мной с глазу на глаз.

– Ну и что, я могу быть поблизости. Наблюдать на расстоянии.

– И что ты будешь делать? – спросил Арман.

Не вдаваясь в подробности, они оба знали, что если до этого дойдет, то Арман будет мертв еще до того, как упадет на землю, а Жану Ги не останется ничего другого, кроме как самому подставиться под пулю.

– Оставайся здесь, – сказал Арман. – Я выйду на связь, как только смогу.

Уходя от них на встречу с Дюссо, он остро ощутил свое одиночество.

Глава тридцать шестая

– Великолепно, правда? – сказал Клод Дюссо, остановившись рядом с Арманом. – Почти завораживает.

Они смотрели на фонтан Морей на площади Согласия. Он был подсвечен в темноте, и казалось, что струи, вырывающиеся из пастей прыгающих дельфинов, состоят из ртути, а не из воды.

– Да, – согласился Арман.

Он много лет не останавливался, чтобы полюбоваться этим фонтаном, проходил мимо на своем пути от Елисейских Полей к саду Тюильри.

Но сегодня он смотрел на фонтан. И обратил внимание, что центральная часть громадного фонтана покоится на мифических фигурах, представляющих собой океаны, и все эти фигуры расположились на корабельных рострах.

Символ Парижа? Судно, которое швыряют волны, которому грозит катастрофа, но которое не тонет.

– Когда я был мальчишкой, – заговорил Дюссо, – никто не бросал монетки в фонтан, загадывая желание. Кажется невероятным, но кое-кто считает, что это действенный метод.

Следом за этими словами раздалось бульканье.

– Правда, вреда от этого тоже никакого, – сказал Дюссо, наблюдавший за тем, как его монетка пошла ко дну. – Ты тоже можешь загадать желание.

– Зачем ты меня позвал, Клод?

Неожиданно резкий вопрос не сбил с толку префекта Дюссо. Он кивнул, признавая, что притворяться больше не нужно:

– Я подумал, что пришло время нам поговорить. Наедине.

– А мы здесь одни? – спросил Гамаш.

– А ты как думаешь?

Дюссо посмотрел в одну сторону, потом в другую и двинулся вокруг фонтана.

– Я думаю, настал момент истины, – сказал Гамаш, шагая рядом с Клодом. – Ты ведь замешан в этой истории, да?

Они медленно шли, наклонив головы друг к другу. Минута дружеского общения между двумя старыми приятелями.

Так могло показаться со стороны. Реальность же, как это нередко случается, была совсем иной.

– Возможно, – ответил Дюссо.

Арману стоило немалых усилий держать себя в руках, находясь так близко к человеку, который почти признал свою роль в покушении на Стивена. В хладнокровном убийстве Александра Плесснера, пожилого невооруженного человека.

Вокруг них кипела жизнь. Прожектора заливали светом великолепные фигуры фонтана. Проезжали автомобили. Вдалеке звучали резкие французские сирены. Туристы делали селфи на фоне статуй.

Арман слышал обрывки разговоров и взрывы смеха.

Но в основном его слух ловил слова и едва уловимые движения человека, идущего рядом с ним.

Префект остановился перед Луксорским обелиском. В нижней части этой огромной колонны виднелись знаки, ошибочно принимаемые многими за древние иероглифы; на самом же деле это были диаграммы, иллюстрирующие процесс доставки этого монумента, созданного три тысячи лет назад, из Египта в Париж. И его установку на этом месте.

– Удивительно, на что способны инженеры, – сказал Дюссо. – Что бы мы делали без них? Они настоящие волшебники.

– Чего ты хочешь?

– Ты знаешь, что обелиск стоял здесь и во времена Большого террора? – Дюссо посмотрел на своего спутника. – Ну конечно же, ты знаешь. Ты ведь историк. Тебе известно, что на этом самом месте стояла мадам Гильотина. Людовик Шестнадцатый, Мария-Антуанетта и много других людей простились здесь с жизнью. Вот на этом самом месте. – Он посмотрел на смеющихся людей, делающих селфи. – Ты думаешь, они знают? Ты думаешь, им не все равно?

Дюссо перевел взгляд на Гамаша:

– Ты умный человек, но вряд ли можешь себе представить, к чему ты подошел так близко.

– О нет, я кое-что знаю. – Гамаш посмотрел на Дюссо с нескрываемым отвращением. – Я видел запись с камеры наблюдения. Ты пытался ее стереть, но у исполнителей это плохо получилось. В пятницу днем ты вместе с Тьерри Жираром приходил в «Георг Пятый». Вы встречались с Эжени Рокбрюн. Ты возглавляешь «Секюр Форт», где Жирар снова твой заместитель. Ты заказал убийство Стивена и месье Плесснера. Именно ты стоишь за всем этим.

Дюссо кивнул, признавая очевидное:

– Жаль, что ты нашел это видео. – Он запрокинул голову и принялся разглядывать золотую пирамиду на самой верхушке обелиска. – Ты знаешь, что верхушка обелиска, изготовленная в шестом веке до нашей эры, была украдена из Луксора? Та, что стоит там сейчас, сделана относительно недавно. Люди ошибочно принимают ее за подлинную. Но…

– Зачем мы здесь?

– Я не знаю, зачем ты пришел. Мне это кажется очень рискованным. Я действительно участвовал в той встрече, но было бы серьезной логической ошибкой соединять факт моего чаепития в кругу друзей с обвинением в убийстве. Ты так не думаешь? Не делай слишком больших допущений. Именно допущения ведут к ошибкам.

– Ты отрицаешь это?

– Я просто хочу сказать, что ты знаешь не все. Далеко не все. Один раз я пытался тебя предупредить, но ты не послушал. Александр Плесснер мертв, а Стивен Горовиц умирает. – Дюссо помолчал, но Арман не стал возражать. – То, что ты делаешь, ведет лишь к ухудшению ситуации.

– Ты забыл про Аник Гуардиолу.

– Ты знаешь про нее?

– Знаю. И Стивен знал.

– Ах, как плохо. – Клод Дюссо понизил голос. – Вы с Рейн-Мари должны забрать семью, сесть на самолет и вернуться в Монреаль. Прошу тебя, сделай это, бога ради.

– Ты знаешь, что я этого не сделаю, так что не трать понапрасну время.

– Ты дурак. Единственное утешение состоит в том, что, возможно, уже все равно слишком поздно. Для тебя. Для твоего сына.

Арман замер:

– Для Даниеля?

Дюссо развернулся и пошел в сторону Сены. Но Арман догнал его, схватил за руку и повернул к себе.

– Что ты сделал? – спросил он. – Где Даниель?

– В безопасности. – Дюссо выдержал его взгляд. – Но ты понимаешь, что они могут сделать. И сделают. Ты ведь не знаешь всего, что они уже сделали. Эти трое – Плесснер, Горовиц, журналистка, – они даже не вершина айсберга. Ты не представляешь, какой властью обладают эти люди. А теперь, из-за твоего крестного, они готовы на все.

– Ты угрожаешь мне смертью Даниеля?

Дюссо не ответил, даже не моргнул, и Арман понизил голос:

– Если с головы моего сына упадет хоть волос, на твою голову обрушится ад.

– Слишком поздно, – сказал Дюссо. – Ад уже здесь. У ада есть одна забавная особенность. Мы считаем, что он существует в виде огня и серы и что некое наше преступное деяние приведет нас туда. На самом же деле ад может быть таким же мягким, как рай. – Он огляделся. – Иногда мы даже не подозреваем, что забрели в ад, и понимаем это слишком поздно.

– Где Даниель?

Дюссо посмотрел на него:

– Ты должен знать кое-что, Арман. Я пытался тебе помочь. Если что-то случится с Даниелем или с кем-либо из твоей семьи, то вина ляжет не на меня. На тебя.

– Где Даниель?

– Ты влез сюда, ты и твоя маленькая команда, словно труппа любительского театра, устраивающая шоу. – Дюссо покачал головой. – Ты думаешь, ты такой умный, когда поднимаешься на верхотуру Эйфелевой башни или спускаешься в подвал, чтобы перешептываться о Патагонии. Ты думаешь, что двигаешься вперед, но это иллюзия. Ты даже не видишь грузовика, который мчится на тебя. Он уже в двух футах, его не остановить. Ты и твоя семья для этих людей не больше чем козявка, раздавленная на ветровом стекле.

Гамаш ухватил Клода Дюссо за грудки, почти оторвав его от земли. Приподнял его так, чтобы глаза смотрели в глаза на расстоянии в миллиметры.

– Где мой сын?

– Опусти меня. – Голос Дюссо был приглушен складками пальто. – Или все закончится прямо сейчас.

Гамаш ухватил его еще крепче. А потом, вопреки всем своим инстинктам, разжал пальцы, отпуская пальто.

Дюссо практически признал, что Армана держат под прицелом снайперы. Если его пристрелят, то все будет потеряно.

Если он хочет, чтобы у Даниеля, у всех у них, оставался какой-то шанс, он должен мыслить ясно. Действовать рационально.

Гамаш сделал несколько глубоких вдохов и взял под контроль глухой стук в груди:

– Ты попросил об этой встрече до того, как взял в заложники Даниеля. Тебе что-то надо.

Дюссо вскинул брови: Гамаш пришел в себя гораздо быстрее, чем он ожидал.

– Из этого есть один выход.

Гамаш понял смысл того, что сейчас произошло. Это была обычная полицейская техника. Запугивать, угрожать, усиливать давление и повышать ставки до тех пор, пока объект не начинает сходить с ума от ужаса.

А потом предложить выход.

Понимая это, он понимал и то, что эта техника работает. Он был в ужасе и отчаянии. И он слушал.

– Какой выход?

– Они хотят получить кое-что. Одну вещь, которая есть у твоего крестного.

– Ту, которую Тьерри Жирар искал в квартире Стивена? Ту, что связана с неодимовой шахтой?

Дюссо сжал губы.

Арман видел, что его информированность оказалась для Дюссо неожиданностью. Не все шло так, как спланировал Дюссо. Но не все шло и так, как надеялся Арман.

Оба получили удары. И теперь обоих пошатывало.

Но Арман знал, что на нем синяков гораздо больше. Даниель в руках Дюссо. А значит, он, Гамаш, тоже в руках Дюссо.

Но Клод сказал, что шанс есть.

– Ты хочешь, чтобы я нашел улику, спрятанную Стивеном. Поэтому ты и захватил Даниеля. Чтобы быть уверенным, что я сделаю это.

– Да, дополнительный побудительный мотив. Эту вещь необходимо найти до завтрашнего собрания совета директоров.

– И если я найду?

– Я думаю, что смогу убедить их освободить твоего сына и отпустить вас всех из Парижа.

Арман уставился себе под ноги. Потом поднял голову и коротко кивнул. Словно поверил ему.

– Мне нужно увидеть Даниеля.

Дюссо вытащил свой телефон.

– Non. Я сказал, увидеть. Мне нужны… – Знакомая фраза, которую Арман так часто использовал во время переговоров с бандитами, захватившими заложников, застряла у него в горле, так что на мгновение он почувствовал вкус рвоты во рту. – Мне нужны доказательства того, что он жив.

Дюссо смерил его взглядом:

– Иди за мной.

Он развернулся и быстрым шагом пошел прочь от призраков площади Согласия.

Десять минут они шли молча, Арман Гамаш следовал за Дюссо по бульвару Сен-Жермен. Мимо молодых любовников и пожилых мужчин и женщин, идущих под руку.

Но одна пожилая женщина поймала его взгляд и ободряюще улыбнулась. Словно знала, что все будет хорошо.

Еще долго после того, как эта женщина исчезла, отец Даниеля вызывал в памяти взгляд ее ясных добрых глаз. Он знал, что это иллюзия, заблуждение, но этот взгляд утешал его, пока он шел в темноте.

Когда они свернули на бульвар Распай, Арман понял, куда они идут. Куда отвезли Даниеля.

В этом была жестокость и одновременно доброта. Арман почувствовал тошноту и облегчение.

Они привезли Даниеля в квартиру Стивена. В то место, куда Даниель приходил много раз. С этой квартирой у Даниеля были связаны счастливые воспоминания, и там ему, возможно, было не так страшно.

Но для Армана это стало еще одним надругательством. Его собственное безопасное место осквернено и уже никогда не будет очищено.

Когда они пришли, их встретила мадам Фобур.

– Я так рада была увидеть Даниеля. Надеюсь, вы не возражаете, что я впустила его с друзьями в квартиру месье Горовица. К тому же у него была визитка ЭМНП. – Она подошла поближе к Арману. – Не то чтобы в ней, в визитке этой, была нужда – я бы его и так пропустила.

Из открытой двери ее квартиры наружу проникал свет, а вместе с ним запах имбиря и мелассы.

– Есть новости о мистере Горовице?

– К сожалению, нет. Я ненадолго, но Даниель с друзьями останутся до утра. Какие-то там у них срочные дела.

– Конечно.

Она кивнула Дюссо и проводила обоих мужчин взглядом, вытирая руки о передник.

Они прошли через двор, сели в кабину лифта, и тут Гамаш повернулся к Дюссо:

– Как ты оказался частью этого? Что случилось?

– Не прикидывайся святошей, Арман. Посмотри вокруг. Какая разница между этим делом и табачными компаниями? Или фармацевтами, продающими лекарства, которые, как прекрасно известно этим фармацевтам, убивают людей? Или авиакомпаниями, которые знают, что перевозят людей на опасных самолетах? Или строительными компаниями, устанавливающими падающие лифты? А как насчет строящихся атомных электростанций? Как насчет инженеров, продолжающих использовать дефектные и низкопробные материалы? Как насчет правительств, которые ради прибылей снижают требования к компаниям? Они убивают тысячами, сотнями тысяч. И не смотри на меня так. Не говори мне, что тебе не приходилось сознательно подвергать опасности невинные жизни, оправдывая это тем, что ты поступаешь так ради высшего блага. Где та черта, которую нельзя пересекать?

– И это твои оправдания? Я тебе скажу, где эта черта. Она погребена под горой трупов тех людей, которых ты помогал убивать.

Лифт вздрогнул, остановившись, и Дюссо рывком открыл металлическую дверь-гармошку.

– Ты не можешь победить. Поскольку ты отказался уезжать, то теперь тебе остается только сражаться за то, чтобы проиграть как можно достойнее и потерять как можно меньше. Если они решат, что тебе известно, какие улики есть у Горовица, но ты не хочешь о них говорить, то они убьют Даниеля немедленно. На твоих глазах. А потом отправятся в архив, найдут там всех и перебьют. А потом дело дойдет до «Георга Пятого»…

– Хватит!

– …и они убьют там всех. Одного за другим. Пока ты не выдашь то, что у тебя есть.

– И ты это сделаешь? – в ужасе спросил Арман. – Ты позволишь им сделать это?

– Я не смогу остановить их, даже если очень захочу. Проклятье, Арман, они – грузовик, а ты – козявка. Ты и твоя семья в миллиметре от лобового стекла.

– Но я не знаю, что нашел Стивен. Может быть, ничего. – Арман был близок к панике. – Может быть, у него были только подозрения и никаких твердых доказательств. Может быть, он надеялся, что членов совета директоров будет достаточно припугнуть. – Он уставился на Клода Дюссо, чувствуя, что впадает в отчаяние. – Может быть, и искать-то нечего.

– Тогда молись о том, чтобы было что искать и чтобы ты это нашел.

Дюссо постучал, потом открыл дверь в квартиру Стивена.

Четверо мужчин, стоявших там, повернулись к ним. В одном из них Гамаш с отчаянием узнал Ксавье Луазеля.

В руках у него была штурмовая винтовка. Направленная на Даниеля.

Глава тридцать седьмая

Арман оттолкнул Дюссо в сторону.

Ксавье Луазель перенаправил винтовку на него, но Дюссо махнул рукой, и тот отошел в сторону.

Арман обнял Даниеля и прижал к себе, шепча:

– Прости меня, прости.

Он чувствовал, как дрожит Даниель, вцепившись в отца. Наконец Арман отстранился от сына и, удерживая Даниеля на расстоянии вытянутой руки, осмотрел его лицо, все в крови и синяках.

Потом он повернулся к трем громилам-охранникам:

– Кто это сделал?

– Я, – раздался голос из столовой. И оттуда вышел Тьерри Жирар. – Он не хотел нам говорить, что обнаружил в банке. Но потом, – Жирар улыбнулся, – потом сказал.

– Папа, прости.

– Они и так знали, – прорычал Арман. Он повернулся к Жирару. – Ты ведь уже знал, что он там обнаружил, верно? Но все равно бил его, садистская ты тварь.

Гамаш сделал шаг вперед, но замер на месте, услышав позади металлический щелчок предохранителя.

Он повернулся к сыну.

Глаза Даниеля широко раскрылись от ужаса, когда он почувствовал холодок металла у виска.

– Вы правы, – сказал Жирар обыденным, почти непринужденным голосом. – Мы знали. Но вы лучше любого другого способны оценить преимущество свидетеля, готового к сотрудничеству. Иногда людям полезно увидеть во своей полноте преимущество сотрудничества. И недостатки отказа от сотрудничества.

Гамаш с ненавистью впился взглядом в Жирара:

– Я тебя убью.

– Ах-ах, изволили сойти с вашего любимого пьедестала, старший инспектор? – сказал Жирар. – И как вам нравится тут, в навозе, вместе со всеми нами?

– Ты лучше обыщи его, – посоветовал Дюссо. – Убедись, что он не вооружен.

Гамаш гневно смотрел на Луазеля, пока тот обыскивал его.

– Ничего нет. – С этими словами Луазель ударил Гамаша прикладом винтовки в солнечное сплетение, и тот упал на колени.

– Папа?

Арман поднял руку, показывая, что ничего страшного не случилось. Потом поднялся на ноги и при этом бросил взгляд на Клода Дюссо.

Префект слегка приподнял брови. В удивлении. В раздражении. Недоволен ударом Луазеля? Нет.

Клод Дюссо рассчитывал, что Луазель найдет пистолет.

Теперь Арман понял, что это Дюссо подбросил пистолет ему в квартиру. В коробку с вещами Стивена. Где Гамаш должен был найти его. И что сделать?

Воспользоваться им? Или попытаться воспользоваться? Если так, то зачем обыскивать? Зачем давать ему пистолет только для того, чтобы отобрать?

Может быть, Дюссо предполагал, что Арман вытащит оружие еще на площади Согласия? Придя в ярость, когда Дюссо скажет ему про Даниеля?

Если бы он сделал это, его бы немедленно застрелили тяжело вооруженные полицейские, патрулирующие площадь.

Еще одна смерть.

Этого ли хотел Дюссо?

Но нет, в его рассуждениях чего-то не хватало. Он не нужен им мертвый. Он им нужен живой, чтобы найти улику, спрятанную Стивеном.

Зачем же тогда Клод Дюссо оставил пистолет в его квартире? И неужели он в самом деле предполагал, что глава отдела по расследованию убийств Квебекской полиции не заметит, какие пули в магазине?

– Папа, Стивен… – начал Даниель.

Луазель опять поднял винтовку, и Даниель съежился от страха.

– Пусть он расскажет отцу о том, что обнаружил в банке, – сказал Дюссо. – Месье Гамашу нужно знать это, если он хочет нам помочь.

Арман посмотрел на Даниеля и тихо, ласково проговорил:

– Расскажи мне.

Таким же голосом он говорил, укладывая Даниеля в постель: «Расскажи мне, как ты провел день».

И маленький мальчик рассказывал. Слова полноводной рекой текли из ребенка, который повсюду находил чудеса.

Гамаш слушал об облаках небывалой формы, о кучах осенних листьев, о снежных крепостях, которые строил и защищал вместе с друзьями Даниель. О первых нарциссах в парке, о брызгах фонтана в жаркий летний день.

– Расскажи мне, – проговорил Арман сейчас.

И Даниель рассказал:

– Стивен в пятницу дал поручение банку подать ордер на покупку за пять минут до закрытия биржи в Нью-Йорке. Он вложил все свои деньги в две холдинговые компании ГХС.

– Номерные компании?

– Oui.

– И чем эти компании занимаются?

– Одна выпускает инструмент и краску. Но ее основной актив – металлургический завод.

Мысли Армана понеслись вскачь.

На металлургический завод привозят руду. Руду добывают в шахтах. Это указывает на ГХС, что в свою очередь указывает на Патагонию.

Что указывает на редкоземельные металлы.

Что указывает на неодим.

Взгляд Армана упал на карман Даниеля.

«Боже мой, – подумал он. – Вот где они».

Пятицентовики. Монетки, которые он тщетно искал в коробке. Не склеенные, а сцепившиеся друг с другом, как магниты.

Арман вспомнил Оноре, гуляющего в саду, и его мощный бросок. Вспомнил, как запаниковал Жан Ги, решив, что его сын сунул эти монетки в рот. Вспомнил, как Даниель, стоявший поодаль, нагнулся и подобрал монетки. Положил их в карман на хранение. Подальше от рук и ртов других детей.

Там они и лежали до сих пор. И на Даниеле был тот же самый пиджак.

Если бы Дюссо увидел монетки и понял, что они такое…

Если бы они нашли пятицентовики у Даниеля и решили, что он скрывает от них эти монетки…

Арман быстро взвесил варианты. Он достал платок и посмотрел на Даниеля, потом на Дюссо.

– Я могу?..

Дюссо кивнул.

Гамаш подошел к Даниелю и вытер кровь с его лица, а Даниель ухватил его за руки и то ли прошептал, то ли простонал напряженным тонким голосом:

– Я не храбрец, папа. Мне страшно.

Арман притянул его к себе и крепко прижал.

– Я здесь. Все в порядке. Ты со мной. – Он отстранил сына и посмотрел ему в глаза. – Ты смелый парень. Ты все еще держишься. Большинство бы уже лежали на полу. Вспомни Супермена.

Даниель неожиданно издал хрипловатый смешок.

В свои шесть лет он пространно объяснил отцу, что сначала Супермен был совершенно неуязвим. Но потом его создатель («А это был канадец», – возбужденно сказал Даниель) понял, что это ошибка.

«Им нужно было придумать что-то такое, что могло бы причинить ему боль», – с серьезным видом объяснил маленький мальчик.

«А ты знаешь почему?» – спросил тогда отец.

Даниель сказал, что ему надо подумать.

Два дня спустя, когда они шли в парк на детскую площадку, он сунул свою ладошку в руку отца и сказал:

«Потому что человек не может быть смелым, если не боится».

«Oui», – согласился его отец, и Даниель побежал играть с другими ребятами.

– Пожалуйста, папа, – проговорил Даниель, – скажи мне, что ты служил в спецназе.

– Я делал кое-что получше. – Арман наклонился к сыну и, понизив голос еще больше, сказал: – Я обучал спецназовцев.

Он отошел и посмотрел на платок. Рейн-Мари подарила ему этот платок на Рождество. Теперь на нем была кровь их сына.

Он уже собирался убрать платок в карман, как вдруг Жирар стремительно заломил ему руку назад, чуть не сломав пальцы. Гамаш поморщился и вывернулся, разжав пальцы и выронив платок.

Жирар поднял его и осмотрел. Ничего не найдя в складках, кинул его обратно Гамашу.

Он мог бы просто попросить показать ему платок. Или выхватить его из руки Гамаша.

Но вместо этого Тьерри Жирар предпочел причинить ему боль, и Гамаш подумал: а в какой мере заместитель Дюссо подчиняется своему боссу?

– Ты должен до завтрашнего утра, до семи тридцати, найти то, что прятал Стивен Горовиц, – сказал Дюссо. – Собрание совета директоров начинается в восемь. Эта вещь нужна нам до восьми.

– Вы искали ее несколько недель и ничего не нашли, – сказал Гамаш. – А я должен найти ее за считаные часы?

– Думаю, ты сумеешь это сделать, – сказал Дюссо. – С учетом мотивации.

Гамаш посмотрел на него ненавидящим взглядом:

– Если ты действительно хочешь, чтобы я добился успеха, то мне нужно больше информации. Что на уме у ГХС? Я должен знать, что ищу.

– Ты умен, – сказал Дюссо. – Уверен, ты сразу поймешь, как только увидишь. – Он посмотрел на часы. – Сейчас десять пятьдесят три, у тебя почти девять часов.

– Мне понадобится помощь. Пусть кто-нибудь пойдет со мной.

– Ты имеешь в виду кого-то конкретного? – спросил Дюссо.

– Даниеля.

Дюссо улыбнулся:

– Я это предвидел. Мой ответ – нет. Он остается в безопасности с нами.

– Тогда Бовуар. Позволь мне привлечь Бовуара. Когда мы вдвоем, у нас есть шанс.

Дюссо подал Жирару едва заметный знак, и они вдвоем отошли в угол посовещаться.

Наблюдая за ними, Гамаш ясно видел, что старший из этих двоих, безусловно, Дюссо, а громила Жирар в полном его подчинении. То, что должно было стать облегчением, на самом деле вызвало у него еще большую тревогу.

– Бери своего Бовуара, – сказал Дюссо, возвращаясь к нему.

Гамаш протянул руку за своим телефоном. Жирар вернул ему трубку и приказал:

– Переведи в режим громкой связи.

Арман заметил несколько вызовов и эсэмэсок от Рейн-Мари. У него было сильное искушение прочесть их, но он понимал, что сначала должен позвонить.

После первого же гудка он услышал возбужденный голос Жана Ги:

– У Анни начались роды. Мы едем в больницу.

Эмоции были так сильны и противоречивы, что у Армана на миг закружилась голова. Словно его крутили на центрифуге.

– Allô? – сказал Жан Ги. – Вы меня слышите?

– Oui. Анни в порядке?

– Привет, папа, – раздался ее голос. – Я в машине с Жаном Ги и мамой. Ты приедешь?

– Как только смогу. Я с Даниелем, и мы сейчас обсуждаем наши дальнейшие шаги. Рейн-Мари?

– Я здесь, – послышался ее голос. – У тебя все в порядке? Даниель с тобой?

– Salut, Maman, – откликнулся Даниель. – Все отлично.

Услышав бодрый голос своего окровавленного сына, Арман подумал: как же так случилось, что он не считает себя храбрым?

– Аллида и Юдифь все еще там. И Северин тоже, – сказала Рейн-Мари. – Нам не удалось найти связь между датами в записке Стивена и компанией. К сожалению.

– Ничего, не беспокойся, мы что-нибудь придумаем. Сейчас есть вещи поважнее. Анни?

– Да, папа.

– Мы приедем, как только сможем. Я тебя люблю.

– И я тебя люблю, папа, – сказала она, хотя он различил в ее голосе разочарование и легкое замешательство, оттого что отец не спешит в больницу, чтобы быть рядом с ней.

– Постойте, – сказал Жан Ги. – Вы мне позвонили. Вам что-то нужно?

– Простая проверка. Пожалуйста, пожалуйста, дай мне знать о ребенке и Анни.

– Ну, вы успеете приехать сюда, прежде чем это случится. – И после паузы: – У вас все в порядке? Чего хотел Дюссо?

– Это был зондаж. Он пытался выудить, что нам известно.

– Значит, он замешан во всем этом?

– Я не уверен. Слушай, это может подождать. У тебя сейчас происходит нечто гораздо более важное. Если мы не приедем до ее появления на свет, скажи твоей дочери, что дядюшка и дед любят ее.

– Скажете сами. Арман…

Но Гамаш отключился, прежде чем Жан Ги успел произнести еще хоть что-то.

– Мои поздравления, – сказал Жирар, забирая у него телефон. – Счастливый денек.

Он прочел письма и эсэмэски, потом протянул телефон Дюссо, и тот тоже прочел.

Рейн-Мари пыталась дозвониться до Армана, чтобы сообщить об Анни.

– Жаль, что Бовуар не может помочь тебе. Боюсь, что твои шансы на успех, и без того небольшие, рассыпаются в прах. – Дюссо отдал телефон Гамашу.

– Мне нужна карточка ЭМНП. – Арман подошел к Даниелю. – Я отдал ему мою.

Засунув руку в карман Даниеля, он нащупал карточку, пошарил в поисках монет.

– Дайте-ка посмотреть, – сказал Жирар, когда Арман вытащил руку из кармана.

В руке была только карточка.

– Может быть, послать с ним одного из них? – спросил Жирар, показывая на охранников.

– Non, нет нужды. Что он может сделать? Убежать? Обратиться в полицию? – Дюссо улыбнулся. – Все, что нам нужно, – это документы. Мне все равно, как он это сделает, но он будет действовать быстрее и эффективнее, если никто не будет сидеть у него на хвосте.

Арман повернулся к Даниелю:

– Мне нужно уйти, но я вернусь вовремя. Обещаю.

Он притянул Даниеля к себе, обнял. И прошептал:

– Я так горжусь тобой. Я тебя люблю.

Даниель кивнул.

Глава тридцать восьмая

Арман отпер дверь в их квартиру в Маре и сразу же подошел к книжному шкафу.

Пистолет по-прежнему находился там.

Он сунул его в карман пальто, запер дверь и вышел на улицу.

Но куда идти? Он понятия не имел, где Стивен и Плесснер спрятали улику, если она у них вообще была.

Может быть, Стивен и Плесснер обнаружили аферу – привлечение денег инвесторов под лживым предлогом, будто неодим будет использован в телекоммуникационных системах нового поколения?

Или все было по-честному и ГХС просто хотела защитить свой технологический прорыв, обещавший принести им миллиарды долларов?

Или речь шла о корпоративном шпионаже? Мошенничестве? Отмывании денег?

Что нашла в горах Патагонии молодая журналистка? И какое отношение ко всему этому имеет сход поезда с рельсов в Колумбии четыре года назад?

Что-то в этом было. Что-то достаточно жуткое, чтобы пойти на убийство. И теперь у Армана оставались считаные часы, чтобы узнать, что же это такое.

Арман стоял на тротуаре перед домом и смотрел то в одну сторону, то в другую.

Он действительно не знал, куда идти.

Наконец он повернул к Сене и пошел вперед, пытаясь замедлить свои бешено скачущие мысли, направить их ход в нужное русло.

Что им известно?

В какой-то момент Клод Дюссо дал понять, что он в курсе их разговора о Патагонии, который происходил в казематах под отелем «Георг V».

Это означало, что он знает все, о чем они говорили. А из этого вытекало, что среди них был информатор.

И это мог быть только один человек. Северин Арбур.

Что еще говорил Дюссо? Что смерти, о которых известно Гамашу, даже не верхушка айсберга. ГХС несет ответственность за гораздо большее количество смертей. В почти невообразимом масштабе.

Гамаш остановился, внезапно поняв, что стоит напротив больницы Отель-Дьё, где сейчас Анни рожает ребенка, а Стивен лежит при смерти.

Он сошел с тротуара и двинулся было ко входу. Но тут же повернул обратно.

Нет, он не поддастся почти непреодолимому искушению войти.

Это решение было настолько мучительным, что по его телу прошла дрожь, но он все же повернулся спиной к больнице и пошел дальше, кинув взгляд на собор Парижской Богоматери.

Потом он повернулся спиной и к собору, хотя позволил мыслям задержаться на героизме мужчин и женщин, которые бросились внутрь спасать экспонаты. Которые боролись с огнем, невзирая на грозившую им опасность.

Ад, может быть, и опустел, но среди людей тоже имелись свидетельства божественного. Хитрость, которой научил его Стивен много лет назад в саду Музея Родена, состояла в том, чтобы уметь видеть и то и другое.

Страшные деяния лежали на поверхности. Божественные нередко приходилось искать.

«И какие из них окажут большее влияние на тебя, garçon?» – услышал он голос Стивена и даже почувствовал его палец, упершийся ему в грудь.

Гамаш вдруг обнаружил, что стоит в полном одиночестве на мосту Сердец. Он остановился, чтобы заглянуть через край. Чтобы охладить и успокоить мысли. Вытянув руку, он нащупал старый камень, холодный камень парапета и посмотрел вниз на темную воду.

Клод Дюссо предложил ему загадать желание. И вероятно, ему тоже стоило бросить монетку в фонтан Морей. Конечно, это было высшим проявлением иронии – назвать место, где Террор забрал столько жизней, площадью Согласия.

Сколько пожеланий, сколько лихорадочных молитв остались безответными. Если только не считать ответом скольжение ножа гильотины. Любопытно, какое желание мог загадать Дюссо?

Гамаш повернул в сторону площади Согласия. Разум его наконец успокоился. Остановился на одной мысли.

Почему Дюссо пригласил его именно туда? К этому фонтану? К знаменитой колонне, занявшей место гильотины?

Арман стал мысленно перебирать все, что сказал ему Дюссо. И что сделал Дюссо.

У него распахнулись глаза.

– Боже мой, – прошептал Гамаш.

Он махнул проезжающему мимо такси. Ему нужно было вернуться на площадь Согласия, но по дороге он остановился у отеля «Лютеция».

Ален Пино уже покинул бар «Жозефина». В других барах и ресторанах гранд-отеля его тоже не было. На стойке регистрации Гамашу назвали номер, который снимает Пино.

Он подошел к портье:

– Скажите, месье Пино не бронировал в ресторане столик на сегодняшний вечер?

– Non, monsieur.

Арман знал, что это может быть и не так. Конфиденциальность была важной частью работы портье.

– Я буду вам весьма признателен за помощь, если вы найдете мне ресторан на сегодняшний вечер, – сказал он, пододвигая в сторону портье купюру в сто евро.

– Большинство наших гостей принадлежат к частным клубам.

– Я всегда хотел поступить в один из них. У вас есть предложения?

Он отошел от стойки с коротким списком в руке. В одно из названий портье ткнул пальцем.

«Cercle de l’Union Interalliée». То, что генерал де Голль называл французским посольством в Париже.

– Чем могу вам помочь, месье? – спросила у него тихим голосом хорошо одетая женщина, когда он вошел в частный клуб.

Гамаш слышал об этом месте, но прежде никогда сюда не заходил.

Клуб в Восьмом округе представлял собой место встреч дипломатов, политических деятелей, промышленников. Элиты Парижа.

Иными словами, советов директоров большинства крупных корпораций Европы.

Арман быстро, инстинктивно оглядел помещение.

Высокие потолки. Роскошный декор не изменился с прошлого века. И все же в его величии ничто не померкло.

Все здесь говорило о мощи и славе.

В этих стенах на протяжении столетия принимались решения, которые изменяли мир к лучшему или худшему.

Женщина у дверей наметанным глазом оценила этого человека. Ухоженный. Хорошее пальто, классический покрой. Без галстука, но в крахмальной белой рубашке, и под пальто пиджак от портного.

Элегантный мужчина. Явно имеющий немалый вес в обществе. Но такими были все, кто заходил в эту дверь. Иначе они не прошли бы дальше порога.

– Oui, merci. Я ищу одного из ваших клиентов. Месье Пино. Алена Пино.

– Может быть, вы член эквивалентного клуба? Например, монреальского «Мон-Руаяль»?

Как тонко дала она ему понять, что узнала в нем квебекца.

– Non. Я всего лишь клиент. Так месье Пино здесь?

– Я не могу вам сказать.

– Понимаю. Если бы он был здесь, не могли бы вы передать ему это?

Гамаш протянул ей визитку, и ее лицо озарилось улыбкой.

– Bienvenue[81]. Это, – она подняла его визитку ЭМНП, – и есть ваше членство в клубе. Вы не возражаете?

Выбрав бордово-синий галстук от Пьера Кардена, она дождалась, когда он завяжет узел, и жестом показала, чтобы он следовал за ней по широкой лестнице.

Наверху она сказала ему, понизив голос:

– Подождите здесь, пожалуйста.

Они находились у входа в просторную комнату, в которой отдельными островками стояли группки диванов и кресел.

Женщина подошла к компании мужчин и женщин, в которых Гамаш узнал членов совета директоров ГХС.

Пино поднял глаза на женщину-портье, когда та наклонилась и подала ему карточку. Затем он обвел взглядом комнату.

Остановился на Гамаше.

Поднявшись, Ален Пино сказал несколько слов собеседникам и последовал за женщиной к Гамашу.

Он был тучный и краснолицый от избыточного потребления вина и изобильных трапез в течение многих лет. И все же в нем ощущалась какая-то сила. Он, безусловно, был личностью.

Пино посмотрел на Гамаша и спросил у портье:

– Есть свободная комната?

– Конечно. Прошу за мной, джентльмены.

Они привела их в уютную комнату, стены которой были уставлены книжными шкафами. Там стояли два больших кожаных кресла с отпечатками тел, как будто в них все еще сидели призраки давно умерших членов клуба, не желающих расставаться с этим святилищем.

В камине лежали поленья, и портье, прежде чем уйти, зажгла их.

На приставном столике стоял графин с коньяком и пузатые стаканы.

– Принести вам что-нибудь? – спросила женщина.

– Non, Marie, merci. Полагаю, у нас будет разговор с глазу на глаз.

– Конечно, месье Пино.

Пино закрыл дверь и обратился к Гамашу:

– Я видел вас сегодня в «Лютеции». Кто вы? И… – он вернул ему визитку, – откуда у вас это?

– Меня зовут Арман Гамаш.

Глаза Пино широко раскрылись, он усмехнулся:

– Так вы Арман. Знаменитый Арман. Я ревновал его к вам много лет. Десятилетий. Сын Стивена.

Значит, Пино и Стивен все же знали друг друга, и, судя по всему, знали очень неплохо. Арман выдохнул, почти охнул. В первый раз чуть ли не за целую вечность он почувствовал облегчение. Наконец-то они пришли к чему-то. По крайней мере, он на это надеялся.

– Крестный сын, – поправил его Гамаш.

– Стивен не делал этого различия.

Он протянул руку, и Арман пожал ее, чувствуя ее упругую силу. Силу человека, которому всегда всего мало.

Алену Пино следовало бы родиться королем, а может, он и был королем в другой своей жизни. Гамаш мог бы представить, как он, закованный в тонны доспехов, сидит верхом на огромном, пошатывающемся под его весом боевом коне. Ведет свое войско в атаку, рубя и калеча любого, кто встанет на его пути к тому, чего он хочет.

Но времена теперь настали другие, и для того чтобы максимально приблизиться к той, прежней, власти, человек вроде Пино должен был оседлать не коня, а какую-нибудь огромную корпорацию. И такой корпорацией было агентство Франс Пресс, которое представляло собой власть, стоящую за властью. Оно могло создавать и губить политиков, правительства, промышленников. Корпорации.

И создавало, и губило.

– Значит, вы знаете Стивена? – сказал Арман, отказавшись от коньяка. – Я не был уверен.

Усаживаясь в кресло перед огнем, он взглянул на стоящие на каминной полке часы в виде кареты.

Одиннадцать тридцать.

– Он никогда не говорил вам обо мне? – спросил Пино. – Вероятно, нет. – Ошибиться в его разочаровании, даже обиде, было невозможно. – А вот о вас он говорил. – Пино подался к Гамашу. – Он?..

– В больнице. В критическом состоянии. Вы знаете, что случилось?

– Да. Дорожное происшествие. Водитель скрылся. Ужасно. Я пытался посетить его, но меня даже близко к нему не подпустили. – Глаза Пино, скрытые за складками морщинистых век, взыскующе смотрели на Гамаша. Проницательно. Исследовали собеседника. – Я полагаю, это не несчастный случай.

– Нет. Я там присутствовал. Это было спланированное покушение.

– Mon Dieu, – сказал Пино, откинувшись на спинку кресла. – Merde. Кто же мог пойти на такое? – Он помолчал несколько секунд, вглядываясь в Гамаша. – Вам что-то известно об этом? Стивен говорил мне, что вы возглавляете Квебекскую полицию.

– Возглавлял. Теперь я глава отдела по расследованию убийств.

Пино вскинул брови:

– Это не похоже на карьерный рост.

– Это и не было ростом. – Гамаш не стал развивать эту тему. – Вы слышали, что в одной квартире в Седьмом округе вчера утром было найдено тело?

– Нет.

Конечно, он не слышал. Полиция пока не давала этого сообщения.

– Там убили человека. Это произошло в квартире Стивена, убитого звали Александр Плесснер.

– О, черт. Я знаю месье Плесснера. Стивен познакомил нас несколько месяцев назад. Господи, да что же это такое? Что происходит?

Лицо Пино меняло цвет с красного на багряный. Гамаш подумал, не придется ли ему до окончания разговора делать Пино искусственное дыхание.

Насколько защищено его сердце под слоями амбиций и фуа-гра?

– Не знаю, – ответил Гамаш. – Надеюсь на вашу помощь.

– Как я могу помочь? – спросил Пино.

– Что вам известно о ГХС Инжиниринг?

– А-а, вот оно что.

– Что вы имеете в виду? – спросил Гамаш.

– Я член совета директоров. Стивен пожелал выкупить мой пакет акций, чтобы самому стать одним из директоров. Я спросил его, зачем ему это нужно, но он не ответил.

– Как давно это было?

Пино задумался:

– Шесть или семь месяцев назад.

Приблизительно в это же время Жану Ги предложили работу в ГХС, подумал Арман. Стивен приводил свой план в действие.

– И вы согласились? Даже не зная, зачем он это делает?

– Конечно.

– Почему?

– Потому что он попросил. Мне больше ничего и не требовалось. – Пино посмотрел на Гамаша. – А вам потребовалось бы?

Арман едва заметно улыбнулся и отрицательно покачал головой.

– Я был готов сделать это немедленно, но Стивен хотел подождать до последней минуты, до того утра, когда должно состояться собрание совета директоров. Он попросил, чтобы я хранил это в тайне. Вы не знаете, что он собирался сделать?

– Нет. Но вот что я нашел в его ежедневнике. – Арман показал Пино фотографию клочка бумаги. – Мы думаем, что АФП – это агентство Франс Пресс. Эти даты вам что-нибудь говорят?

Пино несколько секунд разглядывал фотографию:

– Да. Вот эта. Тогда исчез один из моих репортеров.

– Аник Гуардиола. В Патагонии.

– Вам что-то известно про нее?

– Мне известно, что ее смерть списали на несчастный случай. Но почти наверняка это был не несчастный случай. Что там произошло на самом деле?

– Я не знаю. Не знаю в подробностях. Мне следовало позадавать больше вопросов, когда ее тело было найдено. Проявить больше любопытства. Именно так я стал членом совета директоров ГХС. Ну, вы знаете.

Арман не знал. Но он знал достаточно, чтобы промолчать и позволить Пино говорить дальше.

– Полиция в Патагонии сказала, что это был несчастный случай. Я послал туда расследователей. Они обнаружили, что отсутствуют ее ноутбук, ее телефон и все ее записи. Но потом ее тело кремировали. Мы оказывали давление на власти, однако… – Он поднял свои мясистые руки.

– А о чем она собиралась написать?

– О качестве воды. Мы проследили ее встречи с различными корпорациями, в том числе и ГХС. В компании были очень откровенны, сказали, что она посещала предполагаемое место расположения водоочистной станции и шахту, которую они закрыли. Их очень встревожила ее смерть. Тогда они и предложили мне место в совете директоров. Как жест открытости и доброй воли.

Он сделал резкий вдох и долгий выдох.

– Это случилось четыре года назад. Похоже, они знали меня лучше, чем я сам. Их предложение взывало к моему эго. Меня ослепили имена других членов совета. Я был совершенно одурачен.

– И когда вы поняли, что все не так, как оно кажется?

– Только когда Стивен попросил меня уступить ему мое место в совете.

– Уступить? – переспросил Гамаш. – Он собирался уплатить вам сотни миллионов, не так ли? Вряд ли тут можно говорить о подарке.

– Вы многое знаете.

– Это верно, – сказал Гамаш, чье терпение таяло. – У меня есть информация. Пожалуйста, прекратите напускать туман. У нас нет времени.

– Да, он платил за акции, но не мне. Был создан трастовый фонд для жертв. Часть денег была отложена в пользу семьи моей убитой журналистки. Можете проверить.

– Жертв? Жертв чего?

– Не знаю. Я спросил Стивена, но он только сказал, что об этом станет известно на собрании совета директоров.

Арман кивнул, осмысливая услышанное. Похоже было, что Стивен придерживал информацию.

– Вы слышали что-нибудь о неодиме?

– Это редкоземельный металл, да? Мы выпустили о нем ряд статей пару лет назад. Они были очень популярны. А что?

– Шахту в Патагонии, приобретенную ГХС и вызвавшую интерес у Аник Гуардиолы, не закрыли. Компания добывала там неодим. Видимо, журналистке стало известно об этом.

Брови Пино взметнулись.

– Ха. Если это так, то мы имеем дело с сенсацией. ГХС не сообщала об этом совету директоров. Почему она хранила подобные сведения в тайне? Почему то, что Аник Гуардиола обнаружила эту информацию, стало для них проблемой? Ведь добыча неодима не объявлена вне закона?

– Я думаю, дело не в минерале, а в том, как они его использовали. Я думаю, молодая журналистка узнала слишком многое и ее убили, чтобы она не раскрывала рот. Стивен обратил внимание на опубликованную ею статью о поезде, сошедшем с рельсов в Колумбии. Не знаете, что это за история?

– Нет, понятия не имею. Вам придется мне напомнить. А для чего используется неодим?

– Батарейки. Ноутбуки. Жесткие диски, – перечислил Гамаш. – Но есть предположение, что этому металлу нашли и другое применение. Вы не знакомы с какими-нибудь инженерами, не работающими на ГХС, кто мог бы это знать?

– Моя невестка инженер. Работает в «Лавален». – Он вытащил телефон и позвонил.

Насколько было известно его невестке, никаких революционных новостей об использовании неодима не появлялось.

– Спросите ее, мог ли этот металл привести к сходу поезда с рельсов, – подсказал Гамаш.

Пино задал ей этот вопрос. Поморщился, выслушав ответ. Поблагодарил невестку и отключился.

– Она говорит, чтобы стащить поезд с рельсов, понадобился бы мультяшный магнит. По-моему, она решила, что я рехнулся.

Гамаш взглянул еще раз на записи Стивена:

– Этот сошедший с рельсов поезд каким-то образом связан с убийством журналистки. И другие даты тоже важны.

Пино встал:

– Мы должны это проверить. В архиве агентства Франс Пресс хранятся все старые материалы. Мы можем съездить туда.

Арман тоже поднялся:

– Вы можете получить доступ к вашим файлам откуда угодно?

– Да. Когда я ввожу пароль, мне верят, – улыбнулся владелец АФП.

– Bon. Тогда извинитесь перед вашими гостями, а я жду вас у входной двери.

Пино присоединился к нему минуты две спустя.

– Пришлось оставить трех недоумевающих друзей, включая бывшего премьер-министра Италии. Хотя, подозреваю, недоумение – его перманентное состояние. Я намекнул, что еду на встречу с любовницей. Надеюсь, они не увидят нас вдвоем.

– Ну, это еще не самое плохое, – сказал Арман.

– И то верно, – рассмеялся Пино. Он подал едва заметный знак, и шофер в ливрее поспешил к лимузину. – Мы можем воспользоваться моей машиной.

– Не стоит, – сказал Гамаш и попросил швейцара вызвать им такси, сказав, куда нужно будет ехать.

– La Défense, s’il vous plaît, – сказал швейцар водителю.

Пино открыл было рот, но, увидев строгий взгляд Гамаша, закрыл его.

Они проехали квартал, когда Гамаш наклонился вперед и сказал водителю:

– Но сначала нам нужно на площадь Согласия.

– Oui, monsieur.

– Я думал, мы едем в мой офис, – сказал Пино.

– Non, – ограничился коротким ответом Гамаш.

Пино устроился на заднем сиденье, размышляя о том, что уже много лет, даже десятилетий он не передвигался по Парижу в чем-либо ином, кроме собственного лимузина или вертолета.

Этот новый опыт ему не нравился.

На площади Согласия Гамаш быстро подошел к фонтану Морей. На глазах у водителя и Пино он снял туфли и носки, закатал брюки и забрался в фонтан.

Он засучил рукава и, опустив руки в ледяную воду, принялся шарить по дну, пока не нашел то, что искал.

Когда он вышел из фонтана, к нему подошла женщина и протянула ему монетку в два евро:

– Купите себе еды, месье.

– Merci, mais…[82] – начал было Гамаш, но она уже растворилась в ночи.

– И что это было? – спросил Пино, когда дрожащий от холода Гамаш вернулся в машину.

Всем своим видом призывая к молчанию, Арман раскрыл кулак.

На его ладони лежали два канадских пятицентовика. Крепко сцепленные вместе.

Глава тридцать девятая

Анни переводила дыхание после очередной схватки, и Жан Ги воспользовался возможностью выйти из палаты, чтобы принести ей воды со льдом. И самому прийти в себя.

Рейн-Мари вышла следом за ним.

– Арман уже должен быть здесь, – сказала она, понизив голос. – Почему его нет? Что-то случилось?

– Не знаю, – признался Жан Ги. – Но я уверен, что он был бы здесь, если бы смог.

– Что-то случилось. – Рейн-Мари оглянулась на закрытую дверь в маленькую отдельную палату, где ее дочка рожала собственную дочку. – Я ему позвоню.

Арман ответил мгновенно.

– Все в порядке? – спросил он без всяких преамбул.

Она почувствовала облегчение, услышав его голос, озабоченный, но и только.

– Да, все хорошо. Но это продлится еще несколько часов. Анни молодец. Зато Жан Ги сводит нас с ума.

Арман сумел выдавить из себя смешок:

– Именно это и делают мужья и отцы. Женщина теряет воды, а мужчина – разум.

Рейн-Мари рассмеялась:

– Уж ты-то точно потерял. Ты просто с ума сошел. Когда родился Даниель и у тебя спросили, не хочешь ли ты перерезать пуповину, ты расплакался. Я думала, ты его никогда не отдашь акушерам. – Молчание на линии. – Арман?

– Да, – сказал он. – Я это хорошо помню.

– Ты где? Я слышу шум.

– Я в такси, но приехать пока не могу. Позвони, если что-то случится. Скажи Анни, что я ее люблю. Скажи Жану Ги, чтобы сделал глубокий вдох…

– И глубокий выдох. Арман…

– Oui?

– Все хорошо?

– Да. Я приеду. Обещаю тебе.

Когда он отключился, Пино спросил:

– Ваша жена?

– Да. Моя дочь рожает. Они в больнице.

– Вы должны быть с ними.

Арман сжал в руке монетки и загадал желание, глядя на Париж – прекрасный, тревожный, яркий Париж, мелькающий за окном.

Когда они остановились перед башней ГХС в Ла-Дефанс, Арман расплатился с таксистом, потом ухватил за руку Пино, который направился было к башне, и повел его в другую сторону. К метро.

– Держите крепче бумажник, – велел Гамаш, – и никому не смотрите в глаза.

– Что?

Если Алену Пино не понравилась езда в такси, то здесь ему предстояло кое-что похуже.

Полчаса спустя они вышли на станции метро «Отель-де-Виль». Гамаш торопливо зашагал по темным пустынным улицам района Маре. Пино тащился за ним.

– Я думал, мы поедем в АФП, – сказал он в десятый раз. – Это совсем в другую сторону.

– Просто идите за мной.

Этот обходной маневр сжирал драгоценное время, которого Арману и без того не хватало. Но ему нужно было сбить с толку тех, кто отслеживал его передвижения по сигналу телефона, что не сработало бы в глубинах метро.

Теперь, когда он вышел на поверхность, они снова будут знать, где он находится, но им потребуется несколько минут, чтобы засечь его. Неразбериха была его другом. Ничего страшного, пока она не у него в голове.

– Это Национальный архив, – сказал Пино, глядя на ворота. – Что мы здесь делаем?

Арман попросил охранника позвонить мадам Ленуар, потом ответил Пино:

– Нам нужна помощь, чтобы найти эти даты в вашем архиве и выяснить наконец, что узнали Стивен и месье Плесснер.

Появилась Аллида Ленуар, и их пропустили внутрь.

– Мы больше ничего не нашли, – сказала она по пути в читальный зал.

– Где мадам Арбур? – спросил Гамаш.

– Все еще с нами.

– Хорошо.

Она оглянулась на крупного человека, с трудом поспевающего за ними:

– Вы ведь Ален Пино. Вы возглавляете агентство Франс Пресс.

– Я им владею, – просипел он. – А вот возглавляю ли я его, это еще вопрос. – Он остановился перед входом в читальный зал. – Боже мой! Это же…

– Юдифь де ла…

– Гранжер, – подхватил он и поспешил к ней с распростертыми руками. – Сто лет вас не видел. Тысячу. – Он поцеловал ее в обе щеки, улыбаясь во весь рот. – Что вы здесь делаете?

Она рассказала, он одобрительно кивнул и сказал, обращаясь к Гамашу:

– Хорошо. С Юдифью на борту у нас есть шанс. Она – лучший исследователь в бизнесе.

Пока Аллида и Юдифь готовили терминалы, Гамаш подозвал к себе Северин Арбур:

– Вы не возражаете, если я взгляну на ваш телефон?

Недоумевая, но без всякого волнения она протянула ему телефон.

Ален Пино подключился к собственному архиву, попутно поясняя:

– Как вам известно, мы храним в архиве все, что было опубликовано в прессе. Но может быть, вы не знаете, что мы также архивируем материалы, которые были набраны, но так и не появились в печати, а кроме того, исследования и заметки репортеров.

– Пожалуйста, отдайте мой телефон, – сказала мадам Арбур, протягивая руку.

Но вместо того, чтобы вернуть ей телефон, Гамаш спрятал его себе в карман.

Он знал, что она весь день сливала Клоду Дюссо информацию. Теперь с этим было покончено.

Пока они ехали в метро, пока Пино бормотал ругательства, Гамаш продолжал обдумывать то, что сказал ему Дюссо. И что сделал.

И что на самом деле могли означать эти монетки, брошенные в фонтан Морей.

Когда Гамаш обнимал Даниеля, не в первый, а в один из последующих разов, он засунул руку ему в карман. Чтобы вытащить оттуда намагниченные монетки.

Однако пятицентовиков там не оказалось.

Он попробовал еще раз, когда извлекал визитку ЭМНП. Однако и в этот раз ничего не обнаружил.

Но потом, на мосту Сердец, у него все сложилось в голове. Он понял, что за монетки бросил в фонтан Клод Дюссо.

По-видимому, Дюссо нашел их в кармане Даниеля и, вместо того чтобы отдать их, взял себе, а потом выбросил в фонтан.

Вот почему он хотел встретиться с Гамашем именно там. Чтобы незаметно избавиться от монеток. Спрятать их в таком месте, откуда их можно будет потом забрать.

Монетки были частью доказательства того, что все дело в неодиме.

Чем руководствовался префект? Вел ли он двойную игру со своими нанимателями? Планировал ли шантажировать их, утаив часть доказательств?

Или они были страховкой на тот случай, если компания обнаружит его двойную игру?

Гамаш начал подозревать, что все сказанное Дюссо этим вечером, все им сделанное было просчитано. Но что в итоге? К чему это привело?

Арман знал, что если он даст неверный ответ, то результат будет катастрофическим.

Но одно он знал точно. Клод Дюссо был самым хитрым и, следовательно, самым опасным человеком во всей этой картине.

Намного превосходящим всех остальных.

Ален Пино стучал по клавиатуре своего терминала. Он дал Аллиде и Юдифи доступ к архиву АФП. И теперь все трое целиком ушли в работу.

Статьи и репортерские записки по этим датам имели широкий, фактически глобальный тематический охват – от катастрофы самолета на Украине до различных дорожных происшествий и беспорядков, подстегиваемых страхами перед изменением климата и вводом в строй атомных электростанций, призванных помочь в решении экологической проблемы.

Какой-то общей темы или нити не было.

– Отдайте мне телефон, – потребовала Северин Арбур.

– Идемте со мной, – сказал Гамаш, отводя ее в сторону.

Он вытащил из ее телефона сим-карту и сунул себе в карман.

– Зачем вы это сделали? – спросила она, когда он протянул ей телефон. – Без симки он бесполезен.

– Неужели? – спросил он. – А как насчет приложения для отслеживания?

Он мог бы нейтрализовать и эту функцию, но не хотел настораживать того, кто вел мониторинг ее телефона и сразу бы понял, что она разоблачена.

Мадам Арбур попыталась изобразить непонимание:

– Какое отслеживание? Кто-то манипулировал с моим телефоном?

Гамаш поднял брови и пристально посмотрел на нее.

Она побледнела:

– Это не то, что вы думаете.

– Правда? Потому что я думаю, что вы передавали информацию тем самым людям, которые усеивают Париж трупами. Тем самым людям, от которых нам отчаянно нужно было скрывать информацию. Вы сдали им информацию, и в результате мой сын был схвачен, избит, и теперь его держат в заложниках.

– Я не знала. Я не хотела… – пролепетала она.

– Скажите мне теперь, что вы знаете о ГХС? Что вы скрывали?

– Ничего. Я ничего не знаю.

– Вы лжете.

Он шагнул к ней, и она съежилась.

И Арман Гамаш, добрый и порядочный человек, понял, что заставляет добрых и порядочных людей прибегать к пыткам. Когда время на исходе, а ставки слишком высоки.

Потому что именно это хотел он сделать теперь. Сделать что угодно, лишь бы выбить из нее информацию и спасти Даниеля.

Он был так потрясен этим осознанием, так напуган своим искушением, что сделал шаг назад. И на всякий случай сцепил руки за спиной.

– Скажите мне, что вам известно. Немедленно.

Северин Арбур смотрела на него с откровенным ужасом в глазах.

«Она боится, что я сейчас начну выколачивать из нее информацию».

Но, несмотря на ужас, в ней оставалась и решимость. Она не желала говорить. По крайней мере сразу.

Что могло быть настолько важным, что она предпочла бы побои, лишь бы не открывать рта?

– Идемте со мной, – сказал он и взял ее за руку.

Они вернулись к остальным.

– Мне очень жаль, но у нас ничего не получилось, – сказал Пино.

– Мы не можем найти то, что связывало бы эти даты и эти материалы, – сказала Юдифь де ла Гранжер.

Подтянув стул, Гамаш сел и просмотрел страницы, переходя от одной даты к другой, затем к следующей…

Внезапно он откинулся на спинку стула, словно его кто-то легонько оттолкнул. Челюсть у него слегка отвисла.

– Что у вас? – спросила мадам де ла Гранжер.

Она уже видела прежде этот взгляд, когда какой-нибудь исследователь находил наконец то, на поиски чего потратил десятилетия. Обычно какую-то совершенно банальную строчку в непонятном тексте, которая придавала всему другой смысл.

Она наклонилась ближе к экрану, чтобы прочитать статью, так поразившую старшего инспектора.

В статье рассказывалось об авиакатастрофе на Украине полтора года назад. Мадам де ла Гранжер помнила этот случай. Пассажирский самолет упал в центре города. Триста тридцать человек погибли.

Но Гамаш уже занимался следующей датой и связанной с ней серией материалов.

Наконец он обратился к мадам Арбур:

– Чем занимается ГХС Инжиниринг в Люксембурге? – Не дождавшись от нее ответа, он сказал: – Строит фуникулер, верно?

– Но про фуникулер нет ни одной истории, Арман, – сказал Пино.

– Да, – ответил Гамаш. – Пока нет. Зато есть вот что.

Он прочел короткую новость из Чикаго о лифте, который пролетел тридцать два этажа и убил двух человек, находившихся в кабине.

Он поднял голову и посмотрел на часы. У него оставалось чуть больше трех часов.

Северин Арбур увидела, что он идет к ней, и попятилась, но он прошел мимо нее, словно в трансе, и начал расхаживать по читальному залу. Почти по-звериному. Как большая кошка в клетке. В поисках выхода. Взад-вперед. Взад-вперед.

«Что сказал Клод Дюссо?

Думай. Думай.

Спокойно. Спокойно. Думай. Думай».

С каждым шагом вперед он мысленно возвращался назад. К тому, что сказал глава Парижской префектуры, когда они сидели в коридоре section d’urgence[83].

Потом, позднее, над телом Александра Плесснера.

В своем кабинете в Тридцать шестом и в номере «Лютеции».

За ужином у них дома прошлым вечером.

Во время их разговора у фонтана.

Во время их короткого разговора в доме Стивена, когда они поднимались к Даниелю и людям, удерживающим его.

Арман сунул руки в карманы. Правой рукой нащупал пистолет. Оружие почти наверняка подложил ему Клод Дюссо. Или кто-то по приказу Дюссо.

В другом кармане он нащупал две монетки. Соединенные магнитной силой, более мощной, чем все иное, известное инженерам. Известное в инженерном и проектном деле.

Эти монетки были брошены в фонтан. Рукой Дюссо.

Куда бы ни посмотрел Гамаш, всюду был префект.

Несмотря на все усилия Гамаша не поддаваться на манипуляции, не поддался ли он им на самом деле? Думая, что прокладывает свой собственный путь, не шел ли он у кого-то на поводу? На поводу у Дюссо?

Гамаш продолжал ходить по залу, погруженному в полумрак, освещенному только пятнами света у каждого компьютерного терминала. Время истекало, но он не мог спешить. Терпение. Терпение. С терпением приходит сила.

Ему нужно думать. Думать.

Разглагольствуя о самонадеянности Гамаша, Дюссо потребовал объяснить ему, в чем разница между смертями, вызванными деятельностью ГХС, и смертями, причиной которых стали другие отрасли промышленности. Там, где людей убивали десятками тысяч, и это сходило им с рук. Убивали у всех на виду.

Авиалинии, перевозившие пассажиров на самолетах, которые были опасны.

Фармацевтические компании, которые оставляли в продаже опасные лекарства.

Вся табачная промышленность.

Лифты, падающие на землю.

Инженеры, использовавшие некачественные материалы.

Гамаш резко остановился и уставился в темноту. Потом повернулся к остальным, сидевшим в пятнах света и смотревшим на него.

Некачественные материалы.

Это они были причиной падения лифтов. Причиной падения самолетов. Причиной схода поездов с рельсов. Проблема состояла не в проектах, а в материалах.

Неодим.

В каждую из дат, отмеченных Стивеном, произошла та или иная крупная авария. Включая первую – сход поезда с рельсов, о котором написала Аник Гуардиола.

Он повернулся к Арбур и впился в нее взглядом.

Его лицо побледнело. Глаза были широко открыты.

– Эти несчастные случаи, – сказал он, проходя мимо Арбур к терминалу Пино. – Вот что расследовала ваша журналистка в самом начале. Вот почему ее убили. Она задавала слишком много вопросов. Я ошибался. Вовсе не Стивен привлек Плесснера. Наоборот, это Плесснер привлек Стивена. Это он продиктовал Стивену даты.

Гамаш сел и принялся проматывать истории АФП обратно.

– Падение самолета восемнадцать месяцев назад, – сказал он. – И еще одно, четыре месяца спустя, это следующая дата. – Он вывел на экран нужную страницу. – Разные авиалинии, разные марки самолетов. Во втором случае погибли двести тридцать человек. Эти аварии кажутся ничем не связанными, но что, если это не так? Посмотрите: взорвавшиеся автомобили, охваченные пламенем. И опять разные модели. Обрушение моста зимой в Альпах. Отказ страховочного механизма лифта. Расследования каждого из так называемых несчастных случаев, даже крушения самолета, не привели ни к каким убедительным выводам и заглохли сами по себе.

– Так называемых несчастных случаев? – переспросила мадам де ла Гранжер. – Вы считаете, что это были диверсии? Или даже террористические атаки?

– Нет, – сказал Гамаш, глядя на экран. – Я думаю, что первое происшествие – сход поезда с рельсов в Колумбии – действительно было несчастным случаем. Да и остальные происшествия нельзя назвать преднамеренными. По крайней мере, нельзя назвать их целенаправленными. Но в то же время они были неизбежны.

– Что вы хотите сказать? – спросил Пино.

– Он говорит, что ГХС несет ответственность за все эти несчастные случаи, – объяснила Аллида Ленуар. – Или как уж их там называть.

– Я хочу сказать, что все эти годы с того дня, как в Колумбии поезд сошел с рельсов, компания знала, что что-то не так. Но ничего не сделала, чтобы устранить причину, – сказал Гамаш. – Я предполагаю, что ГХС Инжиниринг использует неодим для изготовления чего-то обычного. Настолько обычного, что оно применяется повсеместно.

Он вернулся к истории с крушением самолета.

– Что происходит с самолетом на высоте тридцати пяти тысяч футов? Мы все видели полетные карты и видели отчеты по скорости, высоте и температуре за бортом.

– Она может доходить до минус шестидесяти, а то и ниже, – сказала Юдифь.

– Все замерзает. Самолет сконструирован так, что должен выдерживать это. Но что, если один из элементов не выдерживает? У неодима много преимуществ, но есть один недостаток. Он может раскалываться при перегреве или замораживании. Я думаю, именно это и происходит. – Он посмотрел на Северин Арбур. – Не так ли?

Но она промолчала. Не сказала ни слова. Она тоже была очень бледна.

– Черт побери, – выругалась мадам Ленуар. – Они знали и не остановили производство?

Гамаш перевел взгляд на Алена Пино:

– Что случилось бы, если бы ГХС признала свою ответственность?

– На раннем этапе? После крушения поезда? – Пино немного подумал. – Ничего особенного. Ведь никто не погиб.

– Почему же они не сделали этого? – спросила мадам де ла Гранжер.

– Это отрицание, – предположил Пино. – Они не хотели ничего видеть.

– Я думаю, это зашло гораздо дальше отрицания, – сказал Гамаш. – К тому времени, когда поезд по какой-то причине сошел с рельсов, этот элемент уже был встроен в множество всевозможных вещей по всему миру. В сотни, тысячи, сотни тысяч, может быть, миллионы разных предметов и устройств. Некоторые из них не создавали никаких проблем, но некоторые создавали. А отзыв продукции привел бы к катастрофе для компании.

– И поэтому они закрыли на все глаза? – сказала Юдифь де ла Гранжер. – Зная, что будет дальше? Что погибнут тысячи?

– Они не думали, что кто-то установит связь этих происшествий с компанией, – сказал Пино. – Ведь никто так и не сделал этого. Сколько самолетов взлетает в воздух в этот самый момент с…

– Мы должны остановить это, – перебила его Аллида Ленуар.

– Но мы даже не знаем, в чем изъян, – возразила Юдифь. – Не знаем, что они изготовляют.

Они переглянулись, но ни у кого не нашлось ответа. В какой-то момент Гамаш подумал, что это имеет отношение к универсальному гаечному ключу или к болтам в коробке Стивена. Но это вряд ли. Они не были изготовлены из неодима.

Тем не менее что-то у Стивена было. Что-то намагнитило канадские пятицентовики.

– Нам нужны доказательства, – сказал Гамаш. – Мы не можем запретить авиаторам во всем мире подниматься в воздух. Над нами посмеются, как над сумасшедшими. О господи…

– Что? – спросила Юдифь, заметив, что лицо старшего инспектора исказилось от ужаса.

– Кое-что, о чем упоминал Дюссо. Атомные электростанции, вводимые в строй. Некоторые уже действуют.

– Проклятье, – прошептала Юдифь, рухнув на стул.

– Самолеты замерзают, – сказала Аллида. – А ядерные реакторы перегреваются. И если в них присутствует неодим…

Гамаш представил себе карту, которую показывали в новостях, – карту строительства новых атомных электростанций по всему миру.

В Колорадо. В Аризоне. В Онтарио и Манитобе. В Великобритании и Франции. В Китае. Повсюду. Следующее поколение, более безопасное. Им гарантирован максимум безопасности. Они вводятся в строй, чтобы понизить потребление углеводородного топлива. Их конструкции проверены и перепроверены. И даже самые рьяные защитники окружающей среды пусть и неохотно, но все же дали добро.

Однако проблема состояла не в конструкции. Причиной катастрофы мог стать материал. Почти чудодейственный редкоземельный металл, который обещал повысить эффективность.

Повысить безопасность.

Если взорвется один или несколько этих реакторов…

– Мы должны остановить это, – повторила Аллида.

– Мы должны выяснить, с чем имеем дело, – уточнил Арман. – Нам нужны доказательства.

– А мы не можем просто сказать им, что дело в неодиме? – спросил Пино.

– Неужели кто-то закроет атомные станции, посадит самолеты, остановит лифты в офисных зданиях по всему миру на основании одного только нашего заявления про неодим? – сказал Гамаш. – Нет, конечно. Мы должны точно знать, что именно они встроили во все эти системы.

– Если у Горовица и Плесснера были доказательства, почему они не подняли тревогу? – спросила Юдифь. – Не обратились к властям?

– У них имелись подозрения, но потребовались годы и сотни миллионов долларов, чтобы заполучить улику, – ответил Гамаш. – Нечто неопровержимое, совершенное. Нечто такое, чего не смогут игнорировать ни члены совета директоров – а многие из них в кармане у ГХС, – ни власти.

С улицы до них доносились звуки. Париж оживал. Начиналась новая рабочая неделя. Гамаш посмотрел на часы – 4:37. Осталось меньше трех часов.

Гамаш повернулся к Северин Арбур:

– Я думаю, вы…

Но ее не было. Пока они были заняты у компьютера, она исчезла где-то в темноте архива.

– Черт, – сказал Гамаш и вскочил так резко, что уронил стул. – Мы должны ее найти.

– Зачем? – спросила мадам де ла Гранжер. – Вы думаете, она что-то знает?

– Она работает с Клодом Дюссо, – ответил Гамаш. – Она весь день передавала ему информацию о нас.

– Что? – прошептала Юдифь с ужасом.

– Мы ее найдем, – сказала Аллида. – Я знаю каждый дюйм в этом здании.

– Она не могла уйти далеко, – сказал Гамаш ей вслед. – Я запер дверь, когда мы вошли.

Пино взял его за руку и развернул лицом к себе:

– Вы только что упомянули Клода Дюссо. Вы имели в виду главу Парижской полиции? Этого Дюссо?

– Oui.

– Вы хотите сказать, что за всем происходящим стоит глава этой долбаной Парижской полиции?

– Да, префект. Вы его знаете?

– Не так чтобы хорошо. Встречался с ним в обществе, в опере и на благотворительных мероприятиях. Мы делали репортажи о нем и о реорганизации префектуры, которую он провел после смерти своего предшественника. Он кажется хорошим, порядочным человеком. Зачем он ввязался в это?

– Деньги. Власть, – сказал Гамаш, глядя на Пино. – Вы должны понимать, что это такое.

Пино вперился в Гамаша проницательным взглядом:

– Если вы найдете эту улику, что вы с ней сделаете?

– Вы знаете.

– Передадите им?

– Чтобы спасти сына. Да.

– Я не могу этого допустить.

Арман почувствовал вес пистолета в своем кармане.

– Вы не сможете меня остановить.

– Они все равно убьют его, Арман. И не только его. Вас. Меня. Их. – Алан Пино кивнул в сторону главного библиотекаря, которая стояла на четвереньках, заглядывая под стол, и главного архивариуса, которая то появлялась, то исчезала в темных проходах между книгами, картами, документами.

– И всех, кто имеет отношение к этому делу, – сказал Арман. – Включая мою жену, дочь, зятя.

– А «несчастные случаи» будут происходить и дальше.

– Да.

– Черт, – раздался из темноты голос Аллиды.

А через доли секунды донесся глухой удар – это Юдифь де ла Гранжер попыталась встать и ударилась головой о столешницу.

– Что там? – спросила она.

– Дверь, соединяющая архив с музеем, открыта. Вероятно, она вышла этим путем. Она в музее. Но там охрана, а двери, выходящие во двор, заперты. Ей по-прежнему не уйти.

– Однако там есть телефоны, – заметил Гамаш. – Она может позвонить Дюссо и рассказать ему все, что мы знаем.

– Хреново, – сказала мадам де ла Гранжер.

– Я никогда не слышала, чтобы ты так бранилась, – удивилась мадам Ленуар. – Ты всегда говорила, что брань – убежище недоумков.

– Я ошибалась, – отрезала мадам де ла Гранжер.

– Нам нужно уходить отсюда, – сказал Пино.

– Еще рано, – возразил Гамаш. – Мы должны найти те доказательства, которые имелись у Стивена и Плесснера.

– Постойте, – сказала Юдифь. – Вы думаете, они здесь? В архиве? Мы ищем ссылки не просто так, а потому, что вы считаете, будто здесь находятся те самые доказательства в вещественной форме?

– Где бы вы спрятали книгу? – спросил ее Гамаш.

– В библиотеке.

– А документ?

– Здесь, – ответила Юдифь. – Среди других документов.

– Но это не единственный архив во Франции, – возразила Аллида. – Во Франции множество архивов. Почему вы считаете, что месье Горовиц спрятал бы доказательство именно здесь?

– Потому что он хотел, чтобы мы могли это доказательство найти, а здание Национального архива расположено за углом от нашего дома. Рейн-Мари его хорошо знает. Если Стивен решил спрятать свой документ в архиве, то непременно в этом.

– Что-то слишком много «если», – заметила Юдифь.

Аллида повернулась вокруг себя, оглядывая бесконечные ряды папок:

– Мы даже не знаем, откуда начать…

– Скорее всего, он спрятал их относительно недавно, – сказал Арман. – После того, как они подали липовый запрос от имени Даниеля. Значит, в течение последних пяти недель.

Мадам Ленуар пригласила всех подойти к столу архивариуса:

– Запросы фиксируются здесь, но их поступают тысячи со всего мира. Невозможно просмотреть все.

– А по имени мы не можем найти?

– По имени документа?

– Нет, по имени того, кто подавал запрос.

– Можем. – Она показала ему, как это делается.

Пальцы Армана застучали по клавиатуре.

– Он не стал бы использовать свое имя. Или имя Плесснера. И все же… – Он ввел их имена. – Попробовать стоит.

Таких имен в запросах не оказалось.

– Чье еще имя он мог использовать? – спросил Пино. – Ваше?

Арман ввел свое имя. Ничего.

Они столпились вокруг него, глядя, как он вводит новые и новые имена. Рейн-Мари. Даниеля. Анни. Его отчаяние нарастало. Проявляло себя во все более невероятных запросах.

Зора. Флоранс. Оноре. Потом – Пино.

Ничего.

Потом Роден. Кале. Граждане. Ариель. Фердинанд. Канарис. Лютеция. Эсташ де Сен-Пьер. Люксембург. Розье.

У него иссякали идеи.

– Ну какое, ну какое, – бормотал он. – Стивен, какое имя ты использовал? Что ты придумал?

Арман уставился в экран. На черную мигающую палочку курсора.

Какое имя, какое слово?

Он вспомнил свой разговор со Стивеном в саду Музея Родена, вспомнил явную оговорку своего крестного. Стивен прекрасно знал, что его крестник не делал предложение Рейн-Мари в Люксембургском саду.

Это был сад…

– Жозефа Миньере, – пробормотал Арман, набирая имя.

И компьютер выдал ему ответ.

Глава сороковая

– Жозеф Миньере, – прочитала Юдифь де ла Гранжер. – Кто это такой?

– Один из праведников, – ответил Гамаш.

– Документ был запрошен в одиннадцать двадцать пять утра, вернули его почти мгновенно, – сказала мадам Ленуар, показывая на время. – Им пользовались всего двадцать минут.

– А что это за документ? – спросила Юдифь.

Они видели только номер папки.

Главный архивариус набрала этот номер и покачала головой, то ли удивленно, то ли насмешливо:

– Ему удалось запросить самый темный из наших документов. Никто, кроме вашего друга, не заказывал его вот уже несколько десятилетий или даже веков. А может быть, вообще никогда не запрашивал.

– И что это за документ? – спросил Пино, наклоняясь к экрану. – «Обзор количества гвоздей ручной ковки, изготовленных в Кале в тысяча пятьсот двадцать третьем году»? Это и есть доказательство? Гвозди в Кале? Что за бессмыслица!

«Кале, – подумал Арман и улыбнулся. – Граждане, ах ты, старый дьявол».

– Нам нужно увидеть эту папку, – сказал он. – Где она?

Мадам Ленуар показала вниз:

– В чистилище. Там хранятся документы, которые нельзя выбросить, но которые вряд ли когда-нибудь увидят дневной свет.

– Этот документ увидел. И сравнительно недавно. Вы можете проводить нас туда?

Мадам Ленуар записала номер, и они последовали за ней в очередную массивную дверь, которую Гамаш тихонько запер, как только они вошли.

Когда зажегся свет, они увидели нечто больше похожее на склеп, чем на архив. Сводчатые кирпичные потолки, земляной пол. Но температура и влажность оставались неизменными, и свет дня сюда не проникал. Идеальное место для хранения очень старых, хрупких документов.

Аллида Ленуар принялась искать нужную папку.

– Вы действительно считаете, что Стивен спрятал доказательства здесь? – спросил Пино, оглядываясь.

– Нет.

– Нет? Но вы же сказали…

– Я знаю, что я сказал, но, увидев название этой папки, я подумал, что у него могла возникнуть другая идея. Полагаю, что само доказательство он упрятал как можно дальше от себя, как можно дальше от Парижа. Разве вы поступили бы иначе?

– Вероятно, – сказал Пино. – Так где же оно?

– В Кале. Вот почему он попросил эту папку. Его не интересуют гвозди Кале. Да и кого они могут интересовать? Он сообщает нам, сообщает мне, где спрятал доказательства.

– Где-то в Кале? – повторил Пино. – Но это большой город. Как мы узнаем, где найти эту вещь, даже если допустить, что она там.

Гамаш окинул взглядом бесконечное подвальное хранилище. Он уже не видел главного архивариуса.

– Это работает? – спросил он, кивая на компьютерные терминалы.

Мадам де ла Гранжер села и стукнула по нескольким клавишам. Компьютер ожил.

– Найдите, пожалуйста, Кале, – попросил Гамаш. – Вы ведь хорошо знаете Стивена, Ален. Посмотрите, есть ли там какое-то место, куда он мог бы пойти? Мы с ним часто говорили о «Гражданах Кале». Может быть, там есть музей. Поищите.

– А вы что будете делать?

– Я собираюсь найти мадам Ленуар.

Терзаемый сомнениями, Ален Пино все-таки сел рядом с мадам де ла Гранжер, и они вдвоем отправились на виртуальные поиски. Арман тем временем пошел искать главного архивариуса.

Он нашел ее в боковом ответвлении, глубоко в шкафу.

– Вот, – сказала она, протягивая папку Гамашу.

Он надел очки и принялся быстро листать страницы. Потом во второй раз, медленнее. Наконец он поднял голову и посмотрел в ее взволнованные глаза:

– Ничего. – Он снял очки и протер глаза. – Я надеялся, что эта папка скажет нам, где он спрятал доказательство в Кале. Может быть, даже записку оставил.

Он посмотрел на часы. 6:35. Оставалось меньше часа. Он принял решение и закрыл папку.

– Вы можете подержать здесь остальных? – спросил он, сунув папку под мышку.

– А вы?..

– Я поеду с этим туда, где они держат моего сына. – Прежде чем она спросила что-то еще, он сказал: – Время на исходе, а я должен привести им хоть что-нибудь.

Аллида Ленуар посмотрела на толстую папку:

– Вы знаете, что похищение документа, в особенности такого ценного, где указано количество гвоздей в Кале в тысяча пятьсот двадцать третьем году, является уголовным преступлением?

– И я узнаю всю сокрушительную мощь французского закона, – с улыбкой сказал Гамаш. – Я запер дверь, когда мы вошли. Отсюда есть другой выход?

– Есть. Пользуются им нечасто. Нам сюда. Вероятно, этот выход приказал сделать второй герцог, чтобы незаметно подглядывать за конюхами.

Гамаш последовал за ней в помещение, которое на первый взгляд заканчивалось тупиком. Но при внимательном рассмотрении стенная панель оказывалась массивной дверью.

– Отсюда вы пройдете на второй этаж музея. Прежде там была спальня герцога. Когда спуститесь на первый этаж, сверните направо. Там есть коридор, ведущий к боковой двери. Она будет заперта, но вы увидите аварийный рычаг.

– Merci. Заприте за мной. Что бы ни случилось, не выпускайте их.

– Почему?

– Здесь им будет безопаснее.

Она посмотрела на него и кивнула:

– Вы хотите, чтобы я продолжала поддерживать вашу военную хитрость с Кале?

– Военную хитрость?

Мадам Ленуар посмотрела на папку, которую он прижимал к себе:

– Потребность в гвоздях в тысяча пятьсот двадцать третьем году была, вероятно, чертовски высока. Папка оказалась неожиданно толстой. – Она сделала паузу. – В отличие от моего ума. Он довольно тонкий.

– Да, – с улыбкой сказал Гамаш. – Очень тонкий.

Он вышел в дверь и включил фонарик своего телефона. Перепрыгивая через две ступеньки, он услышал, как повернулся ключ в скважине.

Теперь возврата назад не было.

– Где Гамаш? – спросил Ален Пино.

– Ушел.

– Ушел? Куда?

– Как? – спросила Юдифь де ла Гранжер.

– В том конце есть дверь. Он ее увидел и вышел.

– Тогда пойдем и мы, – сказал Пино, вставая.

– Не получится.

– Как это не получится?

– Он нас запер.

– Зачем? – удивилась Юдифь де ла Гранжер.

– О, черт! – воскликнул Пино. – Эта папка, которую он нашел. Там ведь документы, верно? Он отдаст эти документы им.

– Не говорите глупости, – оборвала его мадам де ла Гранжер. – Он этого никогда не сделает.

– Не сделает? Тогда почему он на свободе, а мы здесь в ловушке?

– Не в ловушке, – поправила его мадам Ленуар. – В безопасности.

– Это он вам так сказал? – спросил Пино, глядя на запертую дверь. – Вам это кажется безопасностью?

Гамаш знал, что приближается к поверхности, потому что его телефон начал вибрировать.

И начал выдавать его местоположение.

Он посмотрел на уровень заряда аккумулятора. Прошло уже больше суток с тех пор, как он заряжал его, и зарядка упала до четырех процентов.

Включив режим низкого энергопотребления, Гамаш преодолел последние двадцать ступеней, остановился наверху и выключил фонарик.

На счету было каждое мгновение. На счету был каждый процент зарядки его телефона. Но Гамаш потратил время и заряд аккумулятора на то, чтобы просмотреть полученные сообщения.

Роды Анни близились к завершению. Похоже, ей собирались делать кесарево сечение. К этому методу нередко прибегали, если роды затягивались. Врачи предпочитали не продлевать нагрузку на сердце ребенка.

Арман отправил короткие послания Рейн-Мари и Жану Ги. Слова поддержки Анни и свидетельство того, что с ним все в порядке.

«С любовью, – написал он. – Папа».

Убрав телефон в карман, он посмотрел в щель приоткрытой двери и прислушался.

Нельзя было допустить, чтобы его теперь остановили. Он нащупал пистолет в кармане.

Но использовать его против охранников музея он не собирался.

Пригнувшись, Арман толкнул дверь и быстро вошел в спальню герцога. До него донесся какой-то звук, и он спрятался за высокой кроватью.

Мимо прошел охранник и остановился у открытой двери. Не музейный охранник. Этот человек был в форме «Секюр Форт» и в полном боевом снаряжении.

С автоматической винтовкой.

Гамаш попятился и опустился на колени. Положил папку на пол, открыл ее и сделал несколько фотографий, используя драгоценный остаток заряда. Потом отправил фото Жану Ги, Изабель Лакост и себе.

Теперь он знал. Знал, чтó они прячут. И другие тоже должны знать об этом. На всякий случай.

Он извлек из папки бóльшую часть документов, засунул их под ковер и проверил телефон.

Оставалось три процента зарядки. А часы показывали без пяти семь.

Нужно было выбираться отсюда. Охранник расположился на вершине мраморной лестницы, а теперь Гамаш увидел и остальных.

Включая и того, которого знал.

Ксавье Луазель со штурмовой винтовкой в руках оглядывал помещение.

Искал его.

Гамаш заглянул в соседнюю комнату. Там стояли большие выставочные щиты с морскими картами. Необыкновенными, нарисованными от руки картами известного мира, созданными шесть столетий назад. На них было показано расположение земель, воды и драконов.

На лестнице послышался топот. Маленькая армия пришла в движение. И двигалась в его сторону.

Нужно было действовать сейчас или никогда.

Он открыл поисковик на своем телефоне и ввел «Квебекская полиция, рейд на фабрике». Когда появилось видео на Ютубе, он включил громкость на полную.

Потом нажал кнопку воспроизведения и послал телефон по полированному полу в соседнюю комнату, безмолвно благословляя зимы в маленькой квебекской деревне, когда соседи пытались научить его, дрожащего от холода на льду замерзшего озера, тонкому искусству керлинга.

Его телефон с оставшимся процентом зарядки проскользил по комнате и остановился под выставочным стендом, пустая картографическая комната наполнилась звуками криков и выстрелов.

Эхом отражаясь от мраморных полов и стен, эти звуки создавали впечатление, словно убийственная схватка велась между морскими существами и драконами, сиренами и демонами.

Охранники «Секюр Форт» бросились в эту комнату, держа наготове штурмовое оружие, и ворвались туда боевым строем.

Гамаш не стал дожидаться того, что будет дальше. Рванув в противоположном направлении, он помчался вниз по лестнице, слыша позади знакомые звуки выстрелов. Знакомые взрывы лизали его подошвы. Он слышал знакомые приказы. Свои приказы. Горячее дыхание на его шее было его собственным дыханием. Его голос звучал на записи. Приказывал подчиненным продвигаться вперед. Все глубже в здание фабрики.

А потом – знакомые крики боли. Падали раненые, убитые. Его агенты. Они преследовали Гамаша, словно призраки. Как делали это каждый день на протяжении многих лет.

Он налег на аварийный рычаг и выскочил на солнечный свет.

– Прекратить огонь, – скомандовал главный. – Здесь никого нет. Это запись. Принесите ее мне.

Луазель лег на живот и достал телефон. Отдавая телефон главному, он увидел человека, бегущего вдоль стены дворца.

– Вот он! – прокричал Луазель, прикладом винтовки выбил стекло и начал стрелять.

Гамаш не оглянулся. Не посмотрел назад. Он продолжал бежать, хотя пули попадали в колонны, в стену, в землю вокруг него.

– Черт, Луазель, уложи его! – прокричал старший.

Гамаш добежал до громадных чугунных ворот. Луазель прицелился, но было слишком поздно. Гамаш протиснулся в ворота и, прихрамывая, исчез на улице Архивов.

– Ты все испортил, – рявкнул главный, злобно глядя на своего бойца. – Догони его и не промахнись на этот раз.

– Слушаюсь, месье.

Луазель посмотрел на телефон, который продолжал проигрывать запись боя на фабрике.

На экране появились знакомые кадры: старший инспектор тащит в безопасное место своего раненого заместителя. На скорую руку останавливает кровотечение из раны, наклоняется, целует раненого в лоб и шепчет человеку, который, возможно, умирает: «Я тебя люблю».

И тут телефон сдох.

Кто спасет его, Ксавье Луазеля, если его тяжело ранят?

Он огляделся и понял, что никто из присутствующих здесь не станет это делать.

Кто шепнет ему в его последнее мгновение «Я тебя люблю»?

Глава сорок первая

– Вы не больны, приятель? – спросил водитель такси, посмотрев в зеркало заднего вида.

Его пассажир сидел вполоборота, глядя в заднее окно и пытаясь перевести дыхание.

– Все в порядке, – ответил Гамаш со всхлипом и повернулся к водителю. – Как можно быстрее.

Часы показывали 7:19. Они грозились убить Даниеля в 7:30. Гамаш почти не сомневался, что их слова не были пустой угрозой.

Они, конечно, убьют их обоих, когда получат то, что им надо.

Он прижал к себе папку и усилием воли стал замедлять дыхание.

Гипервентиляция и обморок редко улучшают ситуацию.

Глубокий вдох. Задержка. Медленный, долгий выдох.

Она ехали по узкой улочке, забитой машинами в утренний час пик. Им нужно было перебраться на другой берег Сены через остров Сите – из Третьего округа в Седьмой. Из Маре в самый дальний угол Сен-Жермен-де-Пре.

По навигатору водителя Арман видел, что от места их отделяют двенадцать минут. С такой скоростью он опоздает.

– Я отдам вам все деньги, какие у меня есть, если вы доставите меня туда до семи тридцати.

– Час пик, – проворчал водитель, потом посмотрел на руку, просунувшуюся между сиденьями и сжимающую пачку евро.

Он нажал на гудок и прибавил скорость.

Арман откинулся на спинку сиденья и стал рыться в кармане в поисках своего айфона, чтобы позвонить Рейн-Мари, потом вспомнил, где сейчас его телефон.

– Можно воспользоваться вашим телефоном?

– Что? Нет. Мне он нужен как навигатор. Вы хотите туда добраться или нет?

Гамаш швырнул в таксиста сотню евро:

– У вас есть второй. Дайте его мне.

Он был готов достать пистолет, когда водитель передал ему свой телефон.

– Ладно, приятель. Успокойтесь.

Гамаш позвонил, но ответа не последовало. Рейн-Мари была то ли слишком занята, то ли не хотела отвечать на звонок с неизвестного телефона.

Он позвонил Жану Ги. С тем же результатом.

Потом он еще раз позвонил Рейн-Мари. На этот раз она ответила:

– Oui?

– Это я.

– Арман, где ты?

– Как Анни?

– Они с Жаном Ги в хирургии. Ей решили делать кесарево.

– Она в порядке?

– Думаю, да.

– Внучка?

– Не знаю. – Рейн-Мари немного помолчала, стараясь держать себя в руках. Наконец она повторила: – Где ты?

Арман посмотрел направо и увидел больницу Отель-Дьё. Сердце его билось в грудной клетке. Прижималось к ней. Тянулось к больнице. Несколько мгновений ему казалось, что оно может вырваться наружу.

– Я в такси, еду к Даниелю. Будем с вами, как только сможем.

– У тебя все хорошо, Арман? А у Даниеля? Арман, что происходит? С какого телефона ты звонишь?

– У моего сел аккумулятор. Я попросил телефон у водителя. Я тебя люблю. Мне пора.

– Я тебя люблю, – сказала она, и телефон замолк в его руке.

Арман отдал телефон водителю, а тот отдал ему деньги:

– У меня тоже есть дочь.

Он свернул в переулок, сокращая дорогу на три минуты.

Арман смотрел прямо перед собой, пытаясь увидеть, что будет дальше. Пытаясь увидеть точную последовательность событий, которые должны произойти. Верна ли его догадка?

Если нет, то никакое планирование не поможет.

Они подъехали к дому Стивена, когда у него оставалось чуть больше минуты.

Перепрыгивая через две ступеньки, Гамаш поднялся к квартире Стивена и принялся колотить в дверь.

Ему открыл один из охранников «Секюр Форт». Арман посмотрел ему за спину и увидел Даниеля посреди гостиной. Жирар держал пистолет у его виска.

Даниель стоял, крепко зажмурившись, и дрожал всем телом.

– Нет! – выкрикнул Арман.

Даниель открыл безумные глаза:

– Папа?

– Остались секунды, – заметил Жирар, опуская пистолет.

– Ты вернулся, – сказал Даниель, и у него подогнулись ноги.

Арман бросился вперед и подхватил сына, замедлив его падение на пол, и теперь они оба стояли на коленях.

– Вероятно, это было ошибкой, Арман.

Голос Клода Дюссо, ленивый и мягкий, донесся до него через комнату. Дюссо сидел на диване, положив ногу на ногу. Его рука покоилась на пистолете, лежащем рядом с ним. Он чувствовал себя здесь как дома. Ему явно было совершенно все равно, если бы Даниеля сейчас убили.

Он медленно поднялся, подошел к Гамашу и поднял папку, выпавшую из-под руки Армана:

– Посмотрим, что ты нашел.

– Как ты? – спросил Арман у сына.

Он не стал спрашивать, истязали ли его. Наверняка истязали. Мало кто знал лучше Гамаша, что хуже всего те раны, которые не всегда видны. Раны не физического свойства.

Руки Даниеля дрожали, дыхание было частое, поверхностное. Его налитые кровью глаза были прикованы к отцу.

– Ты вернулся, – прошептал Даниель.

Арман прижал Даниеля к себе. Крепко прижал. И прошептал:

– Я всегда буду возвращаться.

Потом он немного отстранился и, глядя в глаза Даниелю, сказал:

– Мы можем сделать это.

И Даниель понял, что означают его слова.

Они означали падение с ледяной горки. Пустоту за перилами балкона. Стремительное падение с обрыва.

Но им не придется встречать это в одиночестве. И эта мысль давала спокойствие, даже утешение.

Арман помог Даниелю подняться на ноги и перевел взгляд на Клода Дюссо. Его нервные окончания покалывало, когда он смотрел, как Дюссо возвращается на диван и открывает папку.

В этот момент в дверях появился Ксавье Луазель. Ни минуты не колеблясь, он широкими шагами прошел по комнате, поднял винтовку и ударил Гамаша прикладом по голове, отчего тот рухнул на пол.

– Папа! – прокричал Даниель, но Луазель навел на него винтовку:

– Ну-ну, малыш. Не балуй. – Он повернулся к Гамашу. – Это за то, что выставили меня неумехой перед моей командой.

– Ладно уж, – сказал Жирар, протягивая руку, чтобы удержать Луазеля от дальнейших действий.

Дюссо с явным интересом наблюдал за происходящим с дивана.

– Что случилось? – спросил он.

Луазель описал бегство Гамаша из Национального архива, в ответ раздался смех префекта.

– Признай, Луазель, он тебя умыл.

Гамаш поднялся на одно колено и попытался встать на ноги, держась за голову. Его волосы окрасились кровью.

– Это было нетрудно, – прохрипел он.

– Ах ты, сука! – Луазель рванулся к Гамашу.

– Хватит, – остановил его Дюссо, как дедушка, успокаивающий ребенка, который съел слишком много конфет. – Сейчас есть дела поважнее.

Он вернулся к чтению. Арман внимательно посмотрел на Дюссо. Он опустил руку в карман и нащупал пистолет.

Но время еще не пришло. Почти пришло. Почти. Но не совсем.

Вместо оружия он достал из кармана носовой платок и прижал его к голове.

– Ты нашел эту Арбур? – спросил Жирар.

– Она пряталась в музее, – ответил Луазель, взяв себя в руки. – Я о ней позаботился.

– А остальные?

– В подвале.

– Сколько их?

– Три тела. Пока что. Командир руководит мокрой работой.

Три, подумал Гамаш. Арбур. И двое других. Кто смог уйти? Ленуар? Де ла Гранжер? Пино?

– Они были безоружны, – сказал Гамаш, гневно глядя на Луазеля. – Прятались. Не представляли для вас никакой угрозы. Это что, просто игра для вас? Прятки, да? Так когда-то играл здесь, в этой самой квартире, мой сын Даниель. Ты помнишь, Даниель?

Даниель, пребывавший в сумеречном состоянии, кивнул. Он не понимал, почему отец так пристально смотрит на него.

– Когда у вас будут дети, молодой человек, – проговорил Гамаш необычно мягким голосом, глядя на Луазеля, – и когда они будут играть с вами в прятки, вспомните этот день. Вспомните, что вы сделали.

– А, так вы вернулись? – раздался голос Клода Дюссо. – Это хорошо.

Все посмотрели в сторону двери.

Вошел Ален Пино. Немного помятый, но вовсе не такой мертвый, каким он мог бы быть.

Видя, как изменилось лицо отца, Даниель спросил:

– Папа, что происходит? Кто это?

– Валяй, – сказал Дюссо. – Скажи ему.

Гамаш уставился на Пино, прожигая его взглядом:

– Это тот самый кусок дерьма, который предал Стивена.

– Знаешь, а ведь это первое крепкое слово, которое я от тебя услышал, Арман, – заметил Дюссо. Потом обратился к Пино: – Вам остается только надеяться, что он никогда не сможет добраться до вас. Потому что тогда вы вряд ли выживете.

– Алену Пино принадлежит агентство Франс Пресс, Даниель, – сказал Арман. – Он состоит в совете директоров ГХС Инжиниринг. Он стоит за всем этим.

– Ну, я получал некоторую помощь, – сказал Пино. – В том числе и от Стивена.

– Он пришел к вам со своими подозрениями, – сказал Гамаш.

– Пришел.

– Он вам доверял, – продолжил Арман. – А вы его предали. Приказали убить его и Плесснера.

– Нет. Я передал право принимать эти решения моей охранной компании. – Он кивнул на Жирара. – Я тут ни при чем.

– Это к нему обратился Стивен? – спросил Даниель. – С предложением выкупить его место в совете директоров.

– Да, – подтвердил Арман.

– Насколько я понимаю, доказательство все же было в этой папке. – Пино кивнул на бумаги в руках Дюссо.

Дюссо поднял папку:

– Все здесь. Служебные записки, пометки на полях чертежей. Сообщения отдельных расследователей, разумеется не получившие хода. Убийственные, если не сказать больше.

– И вы принесли их сюда, зная, что мы с ними сделаем, – сказал Пино. – Вряд ли ваш крестный одобрил бы подобный поступок. Он был готов умереть, защищая эти сведения, а вы просто сдали их. Может, я и предал его, но и вы тоже. Хорошо, что вы не участвовали в Сопротивлении, Арман. Вы бы всех сдали.

– А почему вы так уверены, что не закончите жизнь на какой-нибудь парижской мусорной свалке? – спросил его Гамаш. – Как одна из разновидностей токсичных отходов.

– А потому, что я распоряжаюсь теми сотнями миллионов, которые Стивен заплатил мне за место в совете директоров. – Заметив реакцию Армана, он улыбнулся. – Да. Он фактически передал мне эти деньги, решив, когда мы встретились тем утром, что я сдам ему место в совете директоров. Как и вы, он понятия не имел о том, что происходит на самом деле.

– Вы в этом уверены? – спросил Гамаш.

– Ну, он умирает, а вы с вашим сыном стоите тут под прицелом. Вряд ли это входило в ваши планы.

– Верно. Но вряд ли это входило и в ваши планы. Я подозревал вас, но надеялся, что мои подозрения ошибочны.

– Чушь собачья! – взорвался Пино. – Вы меня ни минуты не подозревали.

– Ошибаетесь. Почему бы еще я стал просить мадам Ленуар запереть вас в подвале?

– А вот это уже интересно, – сказал Жирар, у которого явно не было времени на Алена Пино. – И что его выдало?

– Нападение на Стивена вечером в пятницу, – сказал Гамаш, глядя на Пино. – Кто-то должен был знать, где будет находиться Стивен. Он проявлял большую осторожность. Он знал, что за ним следят, поэтому и не остановился здесь, в своей квартире. Но кто-то узнал, что он будет в «Жювениль». Вы. Именно с вами он встречался за рюмкой в тот день. В его ежедневнике записано: АФП. Сокращение для агентства Франс Пресс, но это еще и ваши инициалы. Какое-то время это сокращение сбивало нас с толку. Мы думали, что АФП – это Александр Френсис Плесснер. А эти заметки с датами, которые он сделал? Это ведь те самые даты, по которым он просил вас поискать документы в вашем архиве.

– Верно, – сказал Пино.

– Но вы, конечно, сказали ему, что ничего не нашли. И в этом была ваша ошибка. Стивен знал, что в ваших архивах что-то есть. И тогда он начал подозревать вас.

– Невозможно, – возразил Пино. – Я бы узнал. Когда мы с ним встречались в пятницу днем, он был такой же, как всегда. Я попросил его принести с собой доказательства, чтобы я убедился своими глазами, прежде чем принимать окончательное решение.

– И он их принес?

– Нет. Сказал, что оставил их здесь, в своей квартире.

Гамаш смерил его презрительным взглядом:

– Провал в памяти у старика? Вы и в самом деле глупы. – Гамаш повернулся к Жирару. – Это тогда у вашего плана стали отваливаться колеса? Ведь планировалось, что наезд на Стивена произойдет, когда он будет возвращаться домой после встречи с Пино. Но поскольку он не принес доказательств, вам пришлось менять планы. – Он снова повернулся к Пино. – Стивен сообщил вам о своих планах на ужин? Очень сомневаюсь. Так как же вы узнали? Из его ежедневника?

– Я заглянул в него, – сказал Пино.

– И что вы тогда сделали, Жирар? – Голос Армана звучал спокойно, но его мозг быстро работал. Пытался держать их в напряжении, пытался оставаться на шаг впереди. – Постойте, не говорите мне. Вы пришли в его квартиру, думая, что Стивен будет здесь, чтобы переодеться к ужину. Вы могли выбить из него улики, а потом убить. Но план опять не удался. Вместо Стивена вы наткнулись на Плесснера. Но… – Его мысли замерли и изменили направление. – Нет, тут я ошибся, да?

Он повернулся к Даниелю:

– Жирар не мог прийти в квартиру, потому что находился в «Георге Пятом» и пил чай с тобой, – он посмотрел на Дюссо, – и с главой ГХС Инжиниринг.

Глаза Жирара сощурились, губы сжались. Но Дюссо слушал почти с удовольствием:

– Я же говорил, что было бы ошибкой недооценивать его.

– Мадам Рокбрюн хотела знать, почему у вас все пошло наперекосяк? – спросил Гамаш.

– Нет, не совсем так. Ее не интересовали подробности, она лишь хотела быть уверенной, что проблема будет решена.

– Однако проблема не решилась. На самом деле ситуация только ухудшилась, – сказал Гамаш. – Доказательств вы не нашли, один из ваших оперативников застрелил Плесснера, и выдать это за несчастный случай стало невозможно. Потом вы нахалтурили с нападением на Стивена. Наверное, ты пережил несколько неприятных часов, пока сидел со мной в больнице. Ты поэтому торчал там столько времени? Чтобы выведать, насколько я осведомлен?

– И чтобы убедиться, что Горовиц не придет в себя, oui, – сказал Дюссо. – Ну и тебя утешить, конечно.

– Merci.

– Я пришел сюда на следующее утро, чтобы увидеть все своими глазами, – сказал Дюссо. – И тут появился ты с Рейн-Мари.

– Значит, все-таки это был ты. Мы сомневались, ты или Жирар.

– Если бы это был я, ты бы уже лежал в гробу, – заметил Жирар. – Это одна из немногих ошибок, которые допустил префект.

– Он прав, – сказал Дюссо. – Мне, вероятно, следовало прикончить тебя тогда же. Правда, в таком случае у нас не было бы этого. – Он похлопал по папке, лежащей рядом с ним на диване.

– Я прочитал эти бумаги, – сказал Гамаш с волнением в голосе. – Тысячи погибших в так называемых несчастных случаях, и это продолжалось годы и годы. Ты – глава префектуры. Ты должен был остановить это, но бездействовал. Что же с тобой случилось? Как ты дошел до этого?

Он вгляделся в лицо старого друга, пытаясь найти ответ на этот главный вопрос. На мгновение его острый взгляд скользнул в сторону папки и вернулся обратно.

– Я? – Дюссо удивленно посмотрел на него. – При чем тут я? Я был всего лишь вторым лицом в префектуре, когда это началось. Я не имел к этому никакого отношения. Тогда.

– Продолжай.

– Как оказалось, когда месье Плесснер и месье Горовиц накопили достаточно свидетельств, чтобы возникли вопросы, но недостаточно, чтобы испытывать уверенность, они обратились к моему предшественнику в префектуре, Клеману Прево. Они надеялись, что он сможет начать расследование. Ты с ним встречался.

– Да. Он был не только твоим предшественником, но и наставником, – заметил Гамаш.

– Верно. Он не сомневался, что Горовиц и Плесснер действуют из самых лучших побуждений, но ему требовались доказательства. Он начал задавать вопросы. Потихоньку. Неудобные вопросы. А потом, два года назад, произошел несчастный случай. Беднягу сбила машина, когда он переходил улицу, выйдя среди бела дня из бара. И – вуаля – я сделался префектом.

– Ты уже тогда работал на них? – спросил Гамаш.

– Нет. Тогда я ничего этого не знал.

– Так что же произошло? Что изменилось?

– Я присутствовал на похоронах месье Прево. Это были государственные похороны. Впечатляющие. Ты ведь тоже присутствовал, кажется.

– Да, – сказал Гамаш.

– Но на семейном приеме тебя не было?

– Нет. Прием предназначался только для самых близких друзей и коллег. А я не был ни тем ни другим.

– А я был там, – сказал Дюссо. – Маленькая квартирка на две спальни в доме без лифта в Восемнадцатом округе. Уютная, опрятная. Аккуратная, как и ее хозяин. И я увидел свое будущее. Вспомнил все наши жертвы, Арман. Мои. Моей жены. Моих детей. Все то, что мы отдали людям, которые этого и не заметили, которым было все равно. И за все это – квартира на две спальни в доме без лифта.

– Клеман Прево был порядочным человеком, – сказал Арман.

Эта простая констатация заставила Дюссо замолчать на секунду.

– Он был мертвым человеком.

– Его убили, – сказал Гамаш. – И когда ты начал работать на них?

– Жирар ушел из полиции в «Секюр Форт», стал заместителем начальника службы. Мы с ним встречались за рюмкой, и он взахлеб рассказывал о своей работе. Мне это показалось интересным. Даже завораживающим. Международные связи, бизнесы, клиенты. И конечно, деньги.

– Значит, вы его рекрутировали? – спросил Гамаш у Жирара.

– Мне не пришлось этого делать, он сам меня попросил.

Гамаш вернулся к Дюссо:

– И когда ты понял?..

– Что часть работы состоит в крышевании криминальной деятельности? – Дюссо задумался. – Довольно быстро. По сути, я подрабатывал по совместительству, как и многие другие полицейские. Днем отбывали свою смену, а по ночам действовали где-нибудь как охранники. И мой вариант ничем не отличался от других. Я работал начальником Парижской префектуры, а подрабатывал в крупнейшей частной охранной фирме Европы. В качестве консультанта.

– В качестве ее главы, – сказал Гамаш.

– В моем контракте этого не говорится.

– Но реальность часто отличается от того, что прописано в контракте, и вам это хорошо известно, – сказал Гамаш, посмотрев на Алена Пино. Потом снова обратился к Дюссо: – И ты делал то, что они просили?

– Нам пора, patron, – сказал Жирар, постучав себя по запястью.

Дюссо раздраженно посмотрел на него, но в остальном проигнорировал его слова.

– Поначалу просьбы были мизерные. Улаживание проблем со штрафами за нарушение правил движения. Снятие обвинения с избалованного дитяти богатого клиента. Постепенно просьбы стали становиться более значительными. И тогда я кое-что понял.

– Что?

– Что мне все равно. Что деньги, комфорт, безопасность перевешивают все остальное.

– Они убили Клемана Прево. Твоего наставника. Главу префектуры. Они убили его. Что может перевесить это? – спросил Гамаш.

– Дело было сделано, – ответил Дюссо. – Я реалист. Воскресить его было нельзя.

– Ты работал на людей, убивших человека, которым ты восхищался. – Ярость, которую Гамаш до сих пор сдерживал, прорвалась наружу. – К тому времени ты, вероятно, уже знал, что они виновны и в других преступлениях, других убийствах. Как ты это оправдываешь? Неужели мир сошел с ума?

Дюссо поднялся и кивнул охранникам, которые подняли оружие.

Арман встал перед Даниелем:

– Я одного не понимаю. Какую роль во всем этом играла Северин Арбур? Она работает на тебя. Или работала. Зачем ее убивать?

Дюссо сделал движение рукой, и Луазель и другие охранники чуть опустили оружие.

– Ты такой умный, – заговорил Жирар. – Кем она, по-твоему, была?

Гамаш мысленно сложил воедино отдельные части:

– Ее работа состояла в том, чтобы скрывать все сведения об использовании неодима и о происшествиях. Обеспечивать хранение тайны, чтобы никто не смог ее раскрыть.

Жирар улыбнулся.

«Чего-то я не понял, – подумал Гамаш. – Что-то не сходится».

Он остановился. Размышляя. Наблюдая. Взвешивая.

Затем на его лице появилось удивленное выражение.

– Кароль Госсет.

Судя по улыбке Дюссо, он попал в точку. Гамаш кивком показал на папку:

– Эти электронные письма и заметки – от нее. И ей. Она в этом не участвовала. Наоборот, она подозревала что-то. Вот почему она согласилась принять Бовуара, когда Стивен попросил об этом. Вот почему она приняла на работу Арбур, выдающегося инженера, и посадила ее в отдел, занимающийся надзором. Она знала, если что-то есть, Северин Арбур обязательно найдет. Мадам Арбур ничего не прикрывала, – сказал Гамаш. – Она считала, что работает на полицию, которая пытается раскрыть преступление.

Дюссо кивнул:

– Я обратился к ней, предупредил насчет Бовуара и попросил о помощи. Она без колебаний согласилась. Ведь я же в конечном счете префект.

– Вы подставляли Кароль Госсет, – сказал Гамаш. – Если бы что-то не сложилось, вся вина легла бы на нее.

– Кто-то ведь должен быть виноват, хотя ей это вряд ли понравилось бы, – сказал Жирар. – Могла бы и с собой покончить.

– Сегодня в архиве, когда я заговорил с Арбур напрямик, она начала прозревать правду.

– Она позвонила нам, – кивнул Жирар. – Тогда мы и решили не ждать, пока вы найдете документы, и приступили к активным действиям.

– Уже почти восемь, – сказал Дюссо.

Сунув папку под мышку, он кивнул охранникам, и те подняли оружие.

– Папа? – пробормотал Даниель.

– Постойте, – сказал Гамаш. – Вы кое-чего не понимаете, потому что не знаете об этом. У Стивена и Плесснера была еще одна улика, неопровержимая. Часть оборудования, изготовленная из неодима. Та самая вещь, которая и вызвала все проблемы.

– Он лжет, – заявил Дюссо.

– У меня есть доказательство, – сказал Гамаш, безуспешно пытаясь скрыть свое отчаяние. – Они держали его у себя. Иначе что могло так сильно намагнитить эти монетки?

– Какие монетки? – спросил Жирар. – О чем он говорит?

– Ни о чем, – сказал Дюссо. – Так, треплет языком. Пытается выиграть время. Убейте его. Сейчас же.

– Если ты это сделаешь, – сказал Гамаш, выставив перед собой руку, – ты его никогда не найдешь.

– Нечего тут искать, – возразил Дюссо.

– Тогда зачем ты выбросил монетки в фонтан на площади Согласия? Ты хотел вернуться и забрать их позднее. Держать их у себя для шантажа.

– Какие монетки? – повторил Жирар.

– Те, что лежат у меня в кармане.

Гамаш потянулся рукой в карман, но Жирар остановил его и дал знак одному из охранников.

Ничего другого Гамашу и не требовалось. Как только вооруженный охранник опустил оружие и протянул к нему руку, Гамаш схватил его за запястье. Вытащив из кармана пистолет, он быстро произвел два выстрела.

Кровь окрасила одежду на груди Клода Дюссо, его отбросило назад, и он рухнул на пол.

– Беги! – крикнул Арман Даниелю.

Он услышал, как хлопнула дверь, и в этот же миг автоматная очередь сразила охранника, которого Гамаш использовал как щит. Они оба упали. Мертвое тело охранника придавило его к полу.

Падая, Гамаш выронил из руки пистолет.

Даниель захлопнул дверь. Но остался в квартире.

Он знал, что от охранников ему не убежать. И от их пуль тоже. И отца он оставить не мог. Его единственная надежда – спрятаться.

Прятки. Детьми они играли здесь в прятки с Анни.

О чем его отец только что напомнил ему.

Об игре, которой их научила бабушка Зора.

Она снова и снова заставляла детей искать хорошие места, где можно спрятаться. Не под кроватью. Не в чулане. Не за занавеской. Слишком очевидно.

Это была игра, но Зора неизменно вносила в нее какое-то напряжение. И такое же напряжение услышал он сейчас в голосе отца. Когда отец напоминал об их игре.

В один прекрасный день они с Анни спрятались особенно успешно. Их родители и Стивен, не зная, что это игра, занялись их поисками. Сначала волнуясь, потом нервничая на всю катушку, потом в состоянии ужаса. Дети исчезли. Пропали.

А когда они со смехом появились, отец и мать, бледные как полотно, сказали, что дети испугали их до смерти.

Даниель вспомнил, что это за место. Фальшивый шкаф в гардеробной в спальне Стивена. Внешне он выглядел как комод с ящиками, но на самом деле у него была дверь как у шкафа, и за ней открывалось довольно большое пустое пространство. Достаточное для двух детей.

И теперь Даниель, очень взрослый человек, распахнул дверь, втиснулся внутрь и захлопнул ее за собой. Ему едва хватило места.

Ни одного свободного сантиметра и очень мало воздуха. Но все-таки он был внутри.

Сквозь трещину в двери он видел то, что происходило в гостиной.

Ален Пино прятался за креслом.

На полу лежало тело Клода Дюссо.

А отец Даниеля пытался выбраться из-под тела убитого охранника.

Жирар сунул свой пистолет в кобуру и поднял оружие с пола.

– Вставай.

Дыхание Даниеля стало резким и прерывистым, когда он увидел, как его отец поднимается на ноги.

– Ушел, – доложил Луазель, вернувшись в комнату.

– Не мог он уйти! – рявкнул Жирар. – Он наверняка где-то здесь.

Но когда Луазель собрался идти на поиски, позвав с собой другого охранника, Жирар сказал:

– Нет, погоди. У меня есть идея получше.

Он отошел и прицелился в Гамаша.

Арман с вызовом вскинул голову, глядя ему в глаза.

Но Жирар не стал стрелять. Он прокричал:

– Даниель Гамаш! Выходи немедленно, или мы застрелим твоего отца!

– Нет, Даниель!

– Давай, Даниель, – приказал Жирар. – Или он умрет прямо сейчас.

Даниель в ужасе смотрел на них.

Если он выйдет, Жирар убьет их обоих. Если не выйдет, то умрет его отец. На его глазах. А потом они найдут его. И все равно убьют.

Он закрыл глаза и шагнул через край.

– Ладно, ладно, – сказал он и выбрался из своего укрытия.

– Ах, Даниель, – прошептал его отец.

– Это была ошибка, молодой человек, – сказал Жирар.

Он кивнул охраннику, и тот навел винтовку на Даниеля.

– Нет! – закричал Арман и прыгнул на охранника, который только-только нажал на спусковой крючок.

Ему удалось отвести ствол в сторону, и пули ушли в пол.

В этот момент начал стрелять Жирар. В упор. Три выстрела. Бах. Бах. Бах.

– Отец! – крикнул Даниель.

Сердце у него бешено билось, мозг готов был взорваться, и, когда его отец рухнул, он упал на колени.

Жирар выпустил в Гамаша еще две пули. Чтобы наверняка.

– Нет, нет, – прошептал Даниель, ползя по ковру. – Папа?

– Вот хрен, – выругался Ален Пино, выйдя из-за кресла и уставившись на тела.

Жирар нагнулся над Гамашем и пошарил у него в карманах. Когда он выпрямился, в его руке что-то было.

– Ха, так вот они, монетки. Он был прав. Они намагничены. Где-то они соприкоснулись с неодимом.

– Значит, где-то существует неопровержимая улика, – сказал Пино. – А вы только что убили единственного человека, который знает где.

– Вот именно. Значит, теперь ее никто не найдет. – Жирар посмотрел на часы. – С минуты на минуту начнется собрание совета. Мы должны доставить туда вас и документы.

– А что с ним? – Пино кивнул на Даниеля, который обнимал отца и плакал.

Жирар поднял папку с пола:

– Луазель, ты знаешь, что делать.

Даниель услышал, как закрылась дверь и раздался знакомый теперь звук взводимого оружия.

Он обнял отца, нежно баюкая его и шепча:

– Я с тобой. Все хорошо. Я с тобой.

Запах сандалового дерева и розовой воды облаком окутал Даниеля, и он перенесся в прошлое.

Он лежит в кровати, уютно устроившись в объятиях отца. Они вместе читают про Бабара[84].

«Еще немного, еще немного, пожалуйста, папочка. Я не хочу спать. Пока не хочу. Не уходи от меня».

«Я от тебя никогда не уйду».

Даниель чувствует, как его целуют в лоб, и слышит низкий, мягкий голос: «Спи крепко. Я тебя люблю».

Поцеловав отца в лоб, Даниель прошептал:

– И я тебя люблю.

Спускаясь по лестнице, Жирар и Пино услышали выстрелы.

– Вот она.

Медсестра передала Жану Ги розового плачущего ребенка, завернутого в одеяло. Он прижал девочку к груди, принялся убаюкивать ее, и по его щекам покатились слезы. Он поцеловал дочку в лобик и сказал:

– Я тебя люблю.

Глава сорок вторая

Собрание совета директоров объявили открытым.

Примерно двадцать минут продолжались разговоры за крепким кофе и шутливые расспросы о том, как прошла ночь в Париже. Главным объектом шуток стал Ален Пино, который приехал весь растрепанный, в том же костюме, в котором его видели предыдущим вечером, к тому же немного больной с виду.

Тьерри Жирар положил папку перед Эжени Рокбрюн.

– Это?.. – спросила она, глядя на Жирара поверх очков.

Еще одно проявление силы. Никаких контактных линз.

– Oui. Все здесь. – Он наклонился и прошептал: – Были кое-какие попытки устроить свару, но мы навели порядок.

– А где месье Дюссо?

– К несчастью, ночью произошла серия террористических нападений, фактически убийств, погиб префект полиции, который беседовал со своим коллегой из Квебека, и еще несколько человек. Полиция вскоре будет приведена в полную готовность.

– Префект погиб? – уточнила мадам Рокбрюн деловым тоном.

– Oui.

Глава корпорации коротко кивнула:

– Fluctuat nec mergitur. Париж будет скорбеть о нем.

– Виновные будут найдены.

– Живыми?

– Кто может это сказать?

Глава корпорации посмотрела на Жирара. Они оба могли это сказать. Потом ее глаза прошлись по ряду лиц вдоль длинного стола.

– А он?

Жирар проследил за ее взглядом, остановившимся на Алене Пино.

– Как вам известно, журналисты и руководители медийных организаций тоже нередко становятся жертвами атак. Луазель…

Мадам Рокбрюн подняла руку, останавливая его:

– Merci.

Отпустив Жирара, председатель совета директоров сделала большой глоток свежевыжатого апельсинового сока, выровняла лежащие перед ней бумаги и открыла собрание.

Знаменитости заняли свои места за столом, на котором когда-то подписывал официальные документы Людовик XIV.

– Не думаю, что это займет много времени, – сказала мадам Рокбрюн. – Кое-кому из вас явно нужно выспаться.

Раздался веселый гул голосов, и все глаза остановились на Пино, который благодарственно поднял чашку с кофе.

Произнеся обязательные рутинные слова, председатель собрания сказала:

– Я уверена, что у вас было время изучить ежегодный отчет. Если хотите, я могу прочитать его вслух…

В ответ раздались протестующие голоса.

– Тогда я предлагаю проголосовать за его принятие.

Предложение было выдвинуто, поддержано и принято единогласно.

Раздался стук в дверь, и два официанта принесли свежие напитки и фрукты, круассаны, сыры и копченую лососину.

Если другие члены совета и заметили грязноватую папку перед председателем, то никак на это не прореагировали.

Мадам Рокбрюн на несколько секунд открыла ее, но изучать содержимое не стала. Зачем? Ей было достаточно слов Жирара: «Все здесь».

Официанты ушли, но дверь в помещение осталась открытой.

Один из членов совета вежливо повернулся и вежливо попросил закрыть ее. Не дождавшись никакой реакции и не услышав тихого щелчка закрывающейся двери, он снова посмотрел в ту сторону. Его примеру последовали и другие.

Неожиданно в дверях появился молодой человек.

– Мне кажется, – сказал он, обращаясь к Алену Пино, – что вы заняли мое место.

Другие члены совета посмотрели на АФП, который сидел, широко раскрыв глаза.

– Кто вы? – спросила председатель.

– Меня зовут Даниель Гамаш. И я новый член вашего совета.

– Черта с два, – отрезала мадам Рокбрюн. – Позовите охрану. Если нужно, вызовите полицию.

– Полиция уже здесь, – сказал Клод Дюссо, входя в комнату.

Он уставился на Пино, у которого был такой вид, будто его хватил удар. В то время как Эжени Рокбрюн, сидевшая во главе стола, побелела так же, как ее волосы.

Потом префект оглядел комнату.

В его взгляде не было ни торжества, ни даже отвращения.

Одно лишь презрение.

Вот как выглядели современные дьяволы. Они походили не на корчащихся существ, изображенных Роденом, а на добрых, достойных, безмолвных людей.

Подойдя к главе корпорации, Дюссо положил в папку листы, извлеченные из-под обюссонского ковра в Музее архива.

– Вот теперь все на месте, – сказал он.

Отец легонько, чтобы не разбудить, поцеловал Анни в лоб.

И все же она шевельнулась.

– Папа? Ты видел ее?

– Она красавица, Анни.

Как только Жирар и Пино вышли из квартиры, Луазель поднял винтовку.

– Какого хрена ты делаешь? – завопил другой охранник «Секюр Форт».

– Бросай оружие, – велел Луазель.

– Что?

– Бросай, говорю.

Клод Дюссо поднялся с дивана.

– Стреляй, – приказал он Луазелю. – Они должны услышать.

– Отец? – сказал Даниель в изумлении, когда его отец застонал и пошевелился, постепенно приходя в сознание.

Луазель направил свою винтовку в сторону пустого дивана и выстрелил.

Арман широко раскрыл глаза.

– Даниель? Господи, Даниель. – Он обнял сына, крепко прижал к себе. Потом отпустил его, провел руками по его голове, по плечам. – Ты цел?

– А ты? – Даниель прижал руку к окровавленной груди отца, глядя на него широко открытыми глазами.

– О, слава богу, – прошептал Арман. – Прости. Я не мог тебе сказать.

– Что сказать? Я не понимаю. Ты цел? И вы тоже?

Он посмотрел на Клода Дюссо, который подошел к охраннику на полу и проверил его пульс. Пульс не прощупывался.

– Относительно целы, – сказал префект, ногой отбрасывая в сторону винтовку охранника. – Главное, живы. Ты как? – спросил он Гамаша, который сумел подняться на колени.

– Во всяком случае, не мертв, – с трудом выговорил Гамаш.

– Я думал… – начал Луазель, явно такой же растерянный, как и Даниель. Он перевел взгляд с Дюссо на Гамаша. – Каким образом?

Даниель согнулся пополам, и его вырвало.

Арман погладил сына по спине, успокаивая его:

– Мы в безопасности. Все кончилось. Мы в безопасности.

– Я думал, тебя убили. Я думал, что сейчас умру, – прорыдал Даниель, кашляя и отплевываясь.

– Ш-ш-ш, – сказал его отец, не для того, чтобы остановить слезы, а просто в утешение.

– Но как? – повторил Луазель, глядя на большие красные пятна на груди Дюссо, на груди Гамаша, на его голове и спине. – Краска?

– Нет. – Дюссо закатал рукав и показал прокол на руке в том месте, где у него забирали кровь. – Фальшивую кровь Жирар быстро распознал бы. Я зарядил его пистолет пулями, наполненными настоящей кровью.

– Пистолет Жирара? – спросил Луазель.

– Нет, его. – Дюссо показал на Армана, который поднялся на ноги и теперь стоял, согнувшись от боли. – Я оставил пистолет в твоей квартире, Арман, надеясь, что ты найдешь его и будешь держать при себе. А когда пистолета при тебе не оказалось…

– Прошлым вечером? Да, его со мной не было, – сказал Гамаш, выпрямляясь. – Я не сразу понял, что у тебя на уме. На чьей ты стороне. Ты знал о нападении на Стивена и месье Плесснера?

– Oui. Но предотвратить их я не мог. – Два человека, которым в жизни не раз приходилось принимать страшные решения, смотрели друг на друга. – Прости, Арман.

– Ты должен понимать, почему я сомневался, – сказал Арман.

– А как ты меня раскусил? – спросил Дюссо.

– Когда я нашел монетки в фонтане, то сначала заподозрил, что ты выбросил их, чтобы их не было у Даниеля и чтобы сохранить их как доказательство. Я не видел иной причины, зачем тебе было делать это, да еще и на моих глазах, так чтобы я увидел. Но все же сомнения оставались. На самом деле я не был уверен до тех пор, пока ты не начал читать документы в папке.

– Так поздно? – отметил Дюссо.

– Oui. В папке не было никаких особых доказательств. Большинство бумаг я вытащил и спрятал в музее. Поскольку ты ничего об этом не сказал, последние сомнения исчезли. Всю дорогу сюда я пытался сообразить, как все это может сработать. Я видел единственный способ: Жирар должен обыскать меня и забрать пистолет. А потом выстрелами из этого пистолета убить меня и Даниеля. Поскольку он не сделал этого, мне пришлось импровизировать.

– То есть застрелить меня, – сказал Дюссо.

– Притвориться, что я тебя застрелил.

– Как ты понял, что он на нашей стороне? – спросил Даниель, посмотрев на Луазеля.

– Когда он ударил меня в живот, то явно смягчил удар. Я уже тогда был вполне уверен. И даже этот удар, – он прикоснулся к голове, – был сделан по касательной, чтобы вызвать кровь, но не более. Впрочем, я понял это еще раньше.

– Откуда? – спросил Луазель.

– В Архиве, когда я бежал, а вы стреляли в меня и промахивались. Поверьте мне, ни один спецназовец, прошедший специальную подготовку, ни за что не промахнется. Насколько я понимаю, Арбур, Ленуар и де ла Гранжер в безопасности?

– Да, – кивнул Луазель. – Перед уходом я арестовал командира. Остальные быстро сдались, как я и думал. У них сердце не лежит к такой работе. И никакого чувства долга.

– Ну, – сказал Дюссо, глядя на молодого парня, – кое у кого оно есть.

– Да, месье.

– Если ты знал, что эти двое на нашей стороне, – спросил Даниель у отца, – то почему ты так долго тянул с этим? Зачем рисковать, ведь Жирар и другие охранники могли нас убить?

– Почти что и убили, – сказал Гамаш. – Я думаю, Жирар убил бы меня, если бы ты не вышел. Это их отвлекло. Дало мне шанс. Ты спас мне жизнь.

– Мы не могли остановить их раньше, – сказал Дюссо. – Против Жирара и Пино у нас были улики, а против ГХС – нет. Они подставляли под удар Кароль Госсет. Нам нужно было, чтобы Жирар и Пино принесли эту папку главе компании. Чтобы она приняла папку. Нам требовалось доказательство того, что преступление в компании осуществляются на самом верхнем уровне. К тому же Пино должен был сесть за стол совета. И если уж мы заговорили об этом, то нам пора. Заседание вот-вот начнется.

– Сначала нужно взять доказательства, – сказал Арман и сообщил, где он их спрятал.

– А ты разве не идешь? – спросил Дюссо.

– Нет. – Он повернулся к Даниелю. – Вместо меня пойдешь ты.

Объяснив сыну, что он должен будет сделать, Арман добавил:

– Слава богу, что ты работаешь в банке. Это нужно сделать максимально корректно, и ты для этой роли подходишь, как никто другой.

Даниель покраснел как рак и кивнул:

– Я все сделаю.

– А ты что собираешься делать? Сидеть на лавочке и попивать «Перно»? – спросил Клод.

– И почему мне постоянно задают этот вопрос? – возмутился Арман. – Нет, я поеду познакомиться с внучкой.

Арман заехал в свою квартиру, мечтая по-быстрому принять душ, переодеться и проглотить две таблетки аспирина, чтобы голова не болела. Вообще-то, у него болело все тело.

Кроме сердца.

Он позвонил Рейн-Мари и рассказал ей обо всем, что случилось. Она передала это Жану Ги. Одна Анни пока оставалась в неведении – приходила в себя.

– Папа, ты ее видел? – спросила теперь Анни хрипловатым голосом. – Ее зовут Идола.

– Идола, – прошептал ее отец. – Идеально. Она идеальна.

Он посмотрел на Жана Ги:

– Дашь мне ее подержать?

Отец Идолы поднялся и осторожно передал дочку деду, заглянув ему в глаза:

– Мы в безопасности?

– Oui.

Арман подержал внучку у себя на руках и неохотно вернул отцу.

Жан Ги сел и, закрыв глаза, принялся баюкать дочку, чувствуя, как ее сердце бьется рядом с его, а маленькие ножки упираются в рваный шрам на его животе.

Даниель обошел вокруг стола и, остановившись рядом с Аленом Пино, прошептал ему на ухо:

– Вы сидите на моем месте.

– Что тут происходит? – спросила председатель.

– Он продал свое место в совете, – объяснил Даниель.

– Это ложь, – возмутился Пино. – Я понятия не имею, кто он такой.

– Прекрасно знаете, месье. Всего несколько минут назад вы пытались меня убить.

– Это какая-то нелепица, – сказал Пино, обращаясь к своим коллегам по совету.

– Вы участвовали в заговоре с целью убийства главного архивариуса и главного библиотекаря, а также одного из сотрудников ГХС, мадам Северин Арбур, – сказал Клод Дюссо. – А также вы покрываете преступную халатность ГХС Инжиниринг, приведшую к гибели десятков тысяч людей.

В зале заседаний совета поднялся гвалт, прозвучали требования к главе компании сделать что-нибудь.

– Прошу тишины! – потребовал Дюссо.

Он вкратце объяснил им происходящее.

Сход с рельсов поезда в Колумбии. Вопросы, задаваемые журналисткой. Ее посещение водоочистной станции и старой шахты. Как следствие этого, ее убийство в Патагонии. Недавнее нападение на финансиста Стивена Горовица. Убийство Александра Плесснера.

– Но с какой целью? – спросил бывший президент Франции.

Клод Дюссо вкратце, точными словами рассказал им про шахту. Про неодим. Про тайные поставки руды. Про использование редкоземельного металла в самолетах, которые потерпели катастрофу.

Перечисляя трагические эпизоды, префект чувствовал, как в нем начинает закипать неконтролируемая ярость. Голос его зазвучал громче, когда он начал рассказывать про обрушившиеся мосты. Про сошедшие с рельсов поезда и упавшие лифты.

Дойдя до последнего пункта, он все-таки потерял контроль над собой:

– И атомные электростанции.

Он шарахнул кулаками по столу с такой силой, что все члены совета вздрогнули, и прокричал, срываясь на визг:

– Да бога ради! О чем вы только думали?

Глаза его наполнились слезами, и он замолчал. Взял себя в руки.

– Вы знали. Некоторые из вас знали. – Он посмотрел на мадам Рокбрюн, которая встретила его взгляд без малейшего смирения. Потом повернулся к Алену Пино. – Ты, кусок дерьма, ты знал об этом. И ты позволил этому продолжаться.

В зале воцарилась полная тишина. И он спросил себя, кто из этих людей сожалеет о погибших и о тех, кто еще, может быть, погибнет. А кто думает только себе.

– Несколько лет назад к вам обратился Стивен Горовиц и сообщил о своей озабоченности, не так ли? – заговорил Даниель, давая префекту возможность перевести дыхание. – Вы обещали разобраться, но вместо это развернули операцию прикрытия. И когда он понял это и собрал улики, вы начали против него кампанию, которая закончилась покушением на его жизнь вечером в пятницу.

– Это ложь, – заявила Эжени Рокбрюн. – Клевета.

– Это правда, – возразил Клод Дюссо. – Месье Горовиц распродал свою коллекцию живописи. Собрал сотни миллионов долларов и на эти деньги выкупил место месье Пино в совете.

Глава компании отрицательно покачала головой и улыбнулась:

– Вас неправильно информировали. Места в совете предоставляются бесплатно. Они не продаются.

– Но биржевые опционы, к которым прилагается место, очень даже продаются. Они не должны продаваться, была договоренность о том, что они не продаются. И Стивен знал, что ему нужно обратиться к кому-то, кто отличается особой жадностью.

Все глаза устремились на Алена Пино.

Под взглядами своих коллег по совету он покраснел как рак:

– Ну да, он обратился ко мне. Потому что мы старые друзья. Он был мне кем-то вроде отца, наставника. Большинство из вас это знает.

Кто-то закивал, но большинство сидели с каменными лицами.

– Он хотел стать членом совета, но я ему, конечно, отказал, – продолжал Пино. – До меня доходили слухи о его нацистском прошлом, и я понимал, что это будет только порочить ГХС и всех, связанных с компанией.

Упоминание о нацизме произвело эффект. Даниель и Дюссо почувствовали, что прилив негодования сходит на нет. Растут симпатии к Пино. Раздался согласный шепоток:

– Правильно.

– Молодец.

– Merci.

– Стивен Горовиц никогда не был нацистом, – отрезал Даниель. – Напротив. Он работал на Сопротивление.

– Ну да, – сказал кто-то из членов совета. – Как и Петен.

Ущерб был нанесен. Сомнение проникло в комнату.

– У меня есть доказательство, – сказал Пино, наращивая свое преимущество. – Досье на Горовица, которое вы сами и обнаружили, месье префект, в Национальном архиве.

– Это не доказательство, – сказал Клод и посмотрел на главу компании. – Вы использовали это досье, чтобы шантажировать Стивена Горовица, заставить его прекратить расследование.

– Он обратился ко мне со своими безумными идеями, – заговорила мадам Рокбрюн. – У этого бедняги явно деменция на ранней стадии. Я пригласила его на ужин, заверила его в том, что все будет в порядке, и мы расстались друзьями. Так мне, по крайней мере, казалось. Но он возвращался со все более и более безумными обвинениями. Мне жаль, месье префект, что вы поверили бреду этого несчастного старика.

Клод Дюссо не отступал:

– Стивен Горовиц и Александр Плесснер долгие годы вели свое расследование и наконец нашли доказательство. Оно здесь. В этой папке.

Глава компании посмотрела на папку, потом оглядела сидящих за столом:

– Боюсь, что нашему префекту тоже требуется проверка у доктора. В этой папке исследование о производстве гвоздей в Кале в тысяча пятьсот двадцать третьем году.

Это сообщение было встречено смехом облегчения.

– А вам эта папка не кажется толстоватой? – сказал Дюссо. – Видимо, там выпускали слишком много гвоздей. Нет, эту папку нашли сегодня утром там, где ее спрятал месье Горовиц. В ней внутренние документы ГХС, переписка, чертежи. Внешние расследования, которые были приостановлены под давлением корпорации. А также записки, имеющиеся в агентстве Франс Пресс, касательно убийства репортера в Патагонии.

– Это смешно, – заявила мадам Рокбрюн. – Если у вас есть какие-то доказательства, мы будем рады их изучить. Назначьте встречу с моим помощником. А пока что у нас тут собрание совета директоров, и нам нужно закончить важное дело. Охрана! – крикнула она. – Удалите отсюда этих людей!

Никто не отозвался на ее призыв.

– Никто не придет, – сказал Дюссо. – А месье Гамаш имеет право присутствовать. Он теперь член совета директоров.

– Ни в коем случае. Я не продавал ему моего места, – повторил Пино.

– Тогда, может быть, вы объясните, что это такое? – Даниель положил на стол бумагу. – Стивен вложил это в папку вместе с другими доказательствами.

Пино посмотрел на бумагу, и голова у него слегка закружилась.

Стивен говорил ему, что это бланк таможни и акцизной службы, разрешающий перевод такой крупной суммы из Канады во Францию.

Ален Пино доверял Стивену. Ален Пино недооценивал Стивена.

В конечном счете старик провел его, дав подписать договор о продаже своего места в совете.

– Даже если эта бумага законна, – сказал Пино, сопротивляясь из последних сил, – то акции принадлежат Горовицу, а не вам. А Горовиц в коме.

– Верно. И пока он в таком состоянии, у моего отца есть полномочия доверенного лица. И он уполномочил меня занять это место. Прошу вас освободить его.

– Вы идиот, – зарычала глава компании на побледневшего Пино.

Префект полиции подошел к владельцу агентства Франс Пресс:

– Ален Пино, вы арестованы по обвинению в убийстве Александра Плесснера и покушении на жизни Стивена Горовица, Аллиды Ленуар, Юдифи де ла Гранжер и Северин Арбур.

Потом он повернулся к Эжени Рокбрюн и медленно, тщательно зачитал обвинения, выдвинутые против нее.

Глава сорок третья

Арман и Рейн-Мари сидели по обеим сторонам кровати Стивена и держали его худые руки.

Попискивали приборы. В аппарате искусственного дыхания, издавая слабый свист, поднимались и опускались мехи. На экране монитора мигали какие-то медицинские сообщения, смысла которых Гамаш не понимал и не пытался понять.

Они понимали только одно.

Время пришло.

Оно пришло по всем человеческим резонам.

– Мы нашли доказательства, которые ты спрятал в папке, – сказал Арман. – Даниель сейчас на собрании совета директоров.

Он помолчал, словно надеялся на ответ.

– Гвозди в Кале, – сказал он, улыбнувшись. – Очень умно. Жозеф Миньере. Записки агентства Франс Пресс об убийстве репортера. Те связи, что вы с месье Плесснером установили между неодимовой шахтой, заводами-производителями, принадлежащими ГХС, супермагнитами и несчастными случаями. Все в этой папке. И окончательная улика. Неопровержимая. Я чуть не упустил ее. Вы с Плесснером оказались слишком умны для меня.

– Она у тебя, Арман? – спросила Рейн-Мари.

Он отрицательно покачал головой:

– Но я точно знаю, где она. Ты прижал их к стенке, Стивен. Ты и месье Плесснер добились своего.

Поиск правды стоил Стивену его состояния. Стоил ему жизни. Однако дело было сделано. Ради спасения жизни других людей. Если бы место в совете директоров не утопило этих гигантов, то это сделал бы враждебный захват двух дочерних компаний ГХС.

На долю Армана выпало выпустить эту торпеду. Что он и сделал как опекун Стивена, перед тем как войти в больничную палату.

В начале торгов на Парижской бирже прошла покупка Стивеном нефтеперерабатывающего завода и завода по производству инструментов и красок. И это давало ему или его наследникам доступ к документам ГХС.

С последующим их оглашением.

Стивен бросил все свои авуары на захват этих компаний. Он понимал, что, делая это, он топит себя.

За спиной Рейн-Мари появился врач и поймал взгляд Армана.

– Месье Гамаш?

– Еще минуту, пожалуйста, – попросил Арман. – Мы ждем кое-кого. О, вот и она.

Вошел Жан Ги с ребенком на руках.

– Это твоя правнучка, – сказал Арман.

Жан Ги встал рядом с Арманом. Со своим наставником. И во многом почти отцом. Он спрашивал себя, смог бы он сделать то, что предстояло сделать Арману.

Арман встал, продолжая держать руку Стивена, и сказал:

– Пришло время отпустить его.

После этого он сел на стул, потому что ноги его ослабели.

Если то, что он собирался сделать, было правильно, то почему оно казалось таким неправильным?

И даже не неправильным. Отвратительным. Ужасным. Кошмарным.

Впрочем, иногда «правильное» таким и кажется.

Когда аппарат искусственного дыхания отключили вместе со всеми капельницами, трубками и аппаратурой, в палате воцарилась тишина.

Остался один Стивен.

Жан Ги наклонился и поместил девочку в изгибе руки Стивена.

– Ее зовут Идола, – прошептал Арман. – Ее назвали в честь Идолы Сен-Жан, которая боролась за равные права для всех. Она никогда не сдавалась. Никогда не сгибалась.

– Ее имя означает «внутренняя правда», – сказал Жан Ги.

Он заглянул в неправильные глаза, сплющенное личико их дочери с синдромом Дауна.

Они знали об этом диагнозе еще на раннем этапе беременности. И сделали свой выбор. На всю жизнь. Так же, как Арман сейчас сделал свой выбор. До конца жизни.

В этот момент на другом конце Парижа стали раздаваться звуки электронных оповещений, когда один за другим члены совета директоров получали срочные сообщения.

Даниель посмотрел на Клода Дюссо, и тот кивнул в ответ.

Дело было сделано.

Ордер на покупку, обнаруженный Даниелем в банке, был реализован.

Электронные звуки извещали о быстром приближении выпущенной торпеды к огромной компании.

Арман достал любимую книгу стихов Стивена и начал читать:

– «Я сижу, где посажена, созданная / из камня и желаемого, выданного за действительное…»

Чтобы спасти свои шкуры, если не получалось души, члены совета проголосовали за закрытие ГХС Инжиниринг.

Их должны были видеть на стороне добра. На стороне ангелов.

Регуляторы, общество должны были знать: как только совету директоров стало известно, что ГХС Инжиниринг занимается убийствами, укрывательством, что компания несет ответственность за смерть тысяч людей вследствие несчастных случаев, которые можно было предотвратить, – члены совета действовали быстро и решительно.

Они проголосовали за обращение к властям и регуляторам с требованием.

Закрыть вновь построенные атомные электростанции.

Посадить самолеты и остановить подвижный состав, изготовленный на заводах ГХС.

Обследовать мосты и лифты.

Когда главу компании Эжени Рокбрюн увели, совет проголосовал за организацию фонда для выплаты компенсаций жертвам и их семьям.

Проголосовали и за назначение Кароль Госсет действующим управляющим ГХС, уполномоченным ликвидировать компанию.

– «Будто в разгар твоего кошмара, / твоего последнего, – тихо читал Арман, – добрая львица / придет с бинтами в пасти…»

Когда Даниель вышел из комнаты, Ксавье Луазель подошел к нему:

– Вы повели себя невероятно храбро, когда вышли из своего укрытия ради отца.

– Храбро? Да я был так испуган, чуть не обделался.

– Но все же вы сделали это.

– Не могу поверить, что мой отец допустил, чтобы я подумал, будто он умер.

– Он не изображал мертвого. Выстрел с такого расстояния даже такими патронами не шутка. Его вырубило. Я знаю разницу между тем, кто притворяется, и тем, кто на самом деле лежит без сознания. И чтобы вы знали: он не догадывался о том, что Жирар поднял его пистолет. Когда он прыгнул спасать вас, он понятия не имел, что пули поддельные. Он знал, что умрет.

Луазель перевел взгляд на префекта, который руководил арестами, потом снова посмотрел на Даниеля:

– Не стыдитесь правды. Это удивительно, когда один человек готов умереть за другого.

Клод Дюссо подошел к ним и, похлопав Луазеля по плечу, сказал:

– Приходите ко мне в конце недели. Обсудим ваше будущее.

– Oui, patron.

– «…и вылижет тебя от лихорадки», – сказал Арман.

Он уже не читал. Он знал наизусть это стихотворение, написанное много лет назад их соседкой Рут. Одно из его – не только Стивена – любимых.

Стивен оставался неподвижным и безмолвным.

Арман наклонился к крестному и тихо, чтобы никто не услышал, проговорил:

– «И за загривок нежно поднимет твою душу / и осторожно в темень рая отнесет».

Он поцеловал его в лоб и прошептал:

– Спасибо. Счастливого пути, мой дорогой. Я тебя люблю.

– Excusez-moi, – сказал доктор и, наклонившись над Стивеном, приложил стетоскоп к его груди.

Потом выпрямился.

Глава сорок четвертая

Считалось правильным, что сад, названный в честь человека, который прятал у себя евреев во время оккупации, и сам должен быть почти скрытым.

Но Гамаши знали, как его найти: он находился близ улицы Розье.

В саду Жозефа Миньере в это четверговое утро середины октября было тихо, и весь сад почти целиком принадлежал им.

Девочки слопали блинчики, купленные у Омара, и теперь носились как сумасшедшие между деревьями и скамейками, гоняясь друг за дружкой, визжа и смеясь.

Анни держала на руках Идолу, баюкала ее, а Оноре пытался вырваться на свободу, хотя отец крепко держал его за руку. В конце концов Жан Ги отпустил его, и мальчик присоединился к играм своих двоюродных сестренок в этом саду, защищенном со всех сторон стенами домов.

Взрослые остановились в проходе между оживленной улицей и садом. Стоя полукругом перед мемориальной доской, они читали все имена подряд. Отмечая возраст тех, кого месье Миньере не сумел спасти.

Детей Маре, отправленных на смерть. Не вернувшихся домой.

Потом Гамаши присоединились к своим детям.

Арман и Рейн-Мари по привычке остановились в том самом месте, где более тридцати лет назад он сделал ей предложение, а она приняла его. Они смотрели, как играют их внуки.

Октябрьское утро было прохладным, и Арман поправил одеяло на коленях старика в кресле-каталке.

– Пошел к черту, все отлично, – проворчал Стивен в ответ на его заботу.

Арман улыбнулся ему. Он выпрямился как раз вовремя, чтобы увидеть приближающуюся к ним женщину приблизительно его лет.

– Excusez-moi, – сказала она, поправляя на себе свитер. – Я живу в этой квартире, – она показала на ряд высоких окон на втором этаже, – и увидела вас здесь.

– Désolé, – сказал Даниель. – Дети вас беспокоят?

– Нет-нет. Ничуть. Напротив. Этот сад и создавался для детей.

Она опустилась на колени, достала из кармана фотографию и положила на одеяло, укрывавшее ноги Стивена.

Стивен взял фотографию, внимательно рассмотрел ее, опустил на колени и заглянул в глаза женщины:

– Арлетт?

– Дочка Арлетт. Арлетт умерла четыре года назад, но держала эту фотографию рядом со своей кроватью. Мой отец не возражал. Он знал, что всем в этой жизни обязан человеку с фотографии. И я вместе с ним.

С потрескавшейся, выцветшей фотографии смотрела молодая женщина в пальто и широких брюках. Она улыбалась, но в ее глазах была печаль. Рядом с ней стоял молодой человек, обнимая ее за плечи.

– Это вы, верно? – спросила женщина. – Вы ведь Арман?

– Non, – начала Анни, но Стивен оборвал ее:

– Oui. Так меня называли во время войны.

Рейн-Мари взглянула на своего Армана, который с недоумением смотрел на Стивена. Он и не догадывался, что его назвали в честь крестного.

– Мама сказала мне, что «Арман» означает «воин», – сказала женщина. – И еще она сказала, что вы были настоящим воином.

– Мы оба были воинами. Мое настоящее имя – Стивен. А ваша мать? Я знал ее только как Арлетт.

– Ее звали Элен, – сказала женщина. – Она искала вас после войны, но вы исчезли.

– Oui. Уехал в Канаду. Вот моя семья.

– Ваш сын? – спросила она, повернувшись к Арману.

Стивен начал было объяснять, но теперь уже Арман прервал его и сказал:

– Oui. А это его внуки и правнуки.

– Вы хорошо прожили дарованную вам жизнь.

Она поцеловала его в щеку и ушла.

На следующий день они сели в самолет, вылетающий в Канаду.

Вещи Даниеля и Розлин были отправлены в Монреаль кораблем.

Они возвращались домой.

Как и Стивен. Но его дом теперь был с Арманом и Рейн-Мари. И не только по общему желанию, но и по необходимости. Он потерял все.

Стивен был уничтожен. Стивен был счастлив.

Когда доктора отключили его от аппаратуры жизнеобеспечения, Арман остался сидеть с ним, наблюдая, как цвет возвращается на лицо старика, как становится глубже и ровнее его дыхание.

Потом они с Рейн-Мари отправились в квартиру Стивена, где Ирена Фонтен давала указания криминалистам.

– Бог ты мой, – сказала она, увидев Армана. – Какой разгром. Префект поехал домой переодеться, но он успел мне рассказать, что происходит. Потребуются месяцы, а может, и годы, чтоб во всем этом разобраться.

Фонтен огляделась. Тело охранника уже унесли, и теперь здесь работали криминалисты.

– Простите, что не поверила вам, старший инспектор, – сказала она.

– Вы знали про операцию, которую проводил префект?

– Даже не догадывалась. Он держал это в тайне. Наверное, у него не было другого выхода. Жаль, что он не доверял мне.

– Нет, Ирена, я вам доверяю, – сказал префект, вошедший в этот момент в квартиру. – Но я никого не мог посвятить в это дело. Так же, как мой предшественник не мог посвятить меня в то, что делал он. – Потом он обратился к Гамашу: – Как месье Горовиц?

– Мы отключили систему жизнеобеспечения.

– О, Арман, прими мои соболезнования… – начал было Клод.

– Он жив, – перебил его Арман. – Доктора говорят, что он набирается сил.

– Боже мой! – воскликнул Дюссо. – Он просто несокрушим.

– Может быть, даже вечен, – сказала Рейн-Мари, и Арман рассмеялся.

– Пришли за его вещами? – спросила Фонтен.

– Non, – сказал Арман. – Я пришел, чтобы представить вам окончательное доказательство.

– Ты хочешь сказать, что ты не просто языком трепал? – спросил Дюссо. – Оно существует?

– Оно не только существует, оно все это время находилось здесь.

Арман подошел к стене, снял с нее маленькую акварель и вручил ее Рейн-Мари. Потом достал из ящика с инструментом отвертку, вывинтил шуруп из дюбеля и сжал его в кулаке.

– Отойдите подальше, пожалуйста, – попросил он, и агенты в комнате остановили свою работу и отошли.

Повернувшись к лампе, стоящей на другом конце комнаты, Гамаш раскрыл кулак. Шуруп пулей пролетел по воздуху, ударил в лампу и опрокинул ее.

– Ничего себе, – сказал один из криминалистов. – Что это за штука такая?

Клод Дюссо подошел и принялся рассматривать шуруп, прилепившийся к лампе:

– Доказательство.

– Плесснер приезжал сюда в пятницу, чтобы вывинтить и забрать его, – сказал Арман. – Но не успел это сделать. Убийцы считали, что нужно искать какие-то бумаги, однако самое неопровержимое доказательство все время было рядом с ними. Всего один шуруп.

– Как же ты догадался? – спросила Рейн-Мари.

– Не сразу. Мне показалось странным, что в вещах Стивена обнаружились болты. И я подумал, что дело в них. Но те, что находились в коробке, не были изготовлены из неодима. Наверное, они с Плесснером собрали целую коллекцию обычных шурупов и болтов и вложились в компанию венчурного капитала, где служил Даниель…

– «Вставим», – сказала Рейн-Мари, и комиссар Фонтен посмотрела на нее недоумевающим взглядом.

– …чтобы прикрыть свой истинный интерес. Я выкинул из головы все эти винты-шурупы, потому что они не были намагничены. Но у Стивена благодаря Плесснеру имелся настоящий шуруп.

Он подошел к одной из больших картин и снял ее.

– Видите? – Он показал на стену. – Крюк для картин.

– И что? – спросила Фонтен. – У меня такие дома есть. Что в нем необычного?

– Ничего, – ответил Гамаш, вешая картину на место. – Странно то, что он использовал этот шуруп с дюбелем, чтобы повесить маленькую, незначительную картинку. Почему? Обычно такие дюбеля используются для больших, тяжелых картин. Зачем использовать его для маленькой? Но есть и другой вопрос – на чем она висит.

Рейн-Мари развернула картину, которую держала в руках, задней стороной:

– Это нейлоновая леска, а не проволока. А маленькие крючочки сделаны из пластмассы.

– Именно. Я думал, это потому, что картина явно недорогая. Но потом мне пришло в голову, что причина совсем в другом. Стивен повесил эту картину на самую ценную вещь, какой теперь владел.

– И она висела всего в нескольких футах от убийц? – сказала Фонтен. – Что было бы, если бы они ее нашли?

Арман и Рейн-Мари вернулись в больницу, где двенадцать часов спустя Стивен пришел в сознание.

Первыми, кого он увидел, были Арман и Рейн-Мари, а за ними на стене висела маленькая безмятежная акварель.

– Вы ее нашли, – прохрипел Стивен.

Глава сорок пятая

На землю уже опустились сумерки, когда они сели в машины в Монреальском аэропорту и направились на юг, через реку Святого Лаврентия, в сторону границы с Вермонтом, но не прямо к ней.

Съехав с автострады, маленькая процессия сменила несколько дорог, каждая из которых была у́же предыдущей, и наконец оказалась на грунтовой дороге.

Здесь не было дорожных указателей. Навигатор показывал, что они съехали с известных дорог и оказались в какой-то непроезжей глуши. Но они знали, что не потерялись.

Совсем наоборот.

На гребне холма Арман остановил машину, и по обоюдному и молчаливому согласию они с Рейн-Мари вышли из машины. Помогли выйти Стивену.

Они втроем постояли на вершине холма в этот холодный октябрьский вечер. Падал мелкий снежок, и отсюда виднелись тянущиеся до горизонта леса и переходящие один в другой холмы. А внизу, словно на огромной ладони, раскинулась маленькая деревушка.

Желтый, как сливочное масло, свет лился из окон каменных, кирпичных и обшитых вагонкой домов, окружающих деревенский луг, побелевший от выпавшего снега. В свежем вечернем воздухе ощущался легкий запах кленового дымка из труб.

А в самом центре деревни раскачивались на ветру три громадные сосны.

Рейн-Мари дотронулась до руки Армана и показала вниз.

Кто-то зажег свет в их доме, широкая передняя веранда была залита светом.

Они вернулись в машину, медленно спустились вниз и проехали вокруг деревенского луга, мимо магазина месье Беливо, пекарни, бистро.

Они увидели Оливье и Габри, разговаривающих с клиентами. Когда мелькнул свет фар их машины, Габри повернулся, толкнул локтем Оливье, и они оба помахали Гамашам.

В книжном магазине Мирны было темно, но наверху, в ее чердачном жилище, горел свет.

Розлин и Даниель остановились следом за родителями, Жан Ги и Анни – за Розлин и Даниелем. Все вместе они выгрузили из машин багаж и детей.

Один за другим подходили местные пожать им руки.

Клара Морроу открыла свою дверь, и к ним через луг напрямик бросился Анри. Его большие уши-радары были выставлены вперед, хвост мотался из стороны в сторону как сумасшедший. Пес промчался по занесенной снежком травке и врезался в Армана, чуть не сбив его с ног.

Следом прибежал Фред, перебирая своими старыми ногами со всей возможной скоростью, а за ними, замыкая эту тройку, спешила Грейси на коротких ножках.

Стивен, которого с одной стороны поддерживала Рейн-Мари, а с другой – Рут, сказал:

– В ваш дом забежал бурундук.

– Это не бурундук, глупый вы старик, – сказала Рут. – Это барсук. Господи, как ужасно вы выглядите. Вы уверены, что не померли?

– Если я помер и вы здесь, то, наверное, мы в аду.

Рут рассмеялась, а Роза, плетущаяся вразвалочку рядом с ней, пробормотала «фак, фак, фак».

Анни и Жан Ги занимались устройством Оноре и Идолы, пока Розлин и Даниель купали девочек и надевали на них фланелевые пижамки.

Когда дети вернулись, камин уже был растоплен, а дом наполнился ароматами пастушьего пирога, принесенного Габри и Оливье.

На старом сосновом столе в кухне появился громадный букет из осенних цветов и листьев от Мирны. Она же принесла свое фирменное изделие – пирожные по-канадски.

Разлили выпивку, и Клара, Рут, Мирна, Габри и Оливье стали рассказывать приехавшим о том, что произошло в деревне, пока они отсутствовали.

Оноре заснул, притулившись к Рут, Роза устроилась у него на коленях, а девочки сидели с Мирной и Кларой.

Габри держал на руках Идолу, осторожно баюкая ее.

– Я хочу такую, – тихо сказал он Оливье.

– Ты сам такая, – ответил Оливье.

Клод Дюссо внес в дом чемоданы, а Моника распахнула шторы и открыла окно.

Их маленький дом в Сен-Поль-де-Ванс оставался пустым вот уже несколько месяцев подряд.

Дюссо был занят в Париже, расследовал дело ГХС. Отвечал на вопросы о его собственной роли. В конечном счете было решено, что ему следует ради префектуры отойти в сторону. Сойти с пьедестала. Отступить куда подальше.

– Уходи в отставку, Клод, – сказал ему министр внутренних дел. – Будешь выращивать розы. Наслаждаться жизнью.

Это было представлено как вознаграждение за десятилетия службы. Но все знали, что это наказание. Последствие.

Тем не менее ни Клод, ни его жена не сожалели о своих действиях. Правда, Клод был сильно огорчен тем, что не смог предотвратить убийство Плесснера и нападение на Стивена Горовица.

– Вот почтовая открытка от Ксавье Луазеля, – сказала Моника, просматривая почту, лежащую на обеденном столе. – Он согласился на работу, которую ты нашел для него, но не на ту, что в Париже.

– Non? – сказал Клод, еще шире распахивая шторы и окно, чтобы проветрить помещение.

Их дом выходил окнами на пологие холмы Лазурного берега, в сторону Средиземного моря, почти видимого вдали.

– Нет. Он поступает в полицейский комиссариат Ниццы. В нескольких километрах от нас.

– Хм. Интересно почему?

Моника посмотрела на мужа и улыбнулась:

– Не знаю. – Она вернулась к открытке. – Послушай-ка. Он стал брать уроки игры на саксофоне. И, судя по всему, он влюблен.

– В саксофон?

Клод открыл балконные двери на каменную террасу и вышел. Ощутил солнце на лице, вдохнул свежий воздух с запахом лимона из рощи внизу.

– В учительницу, – ответила Моника. – Он бы хотел приехать с ней в какое-нибудь воскресенье. Ой.

– Что там?

– Письмо из банка. – Она вскрыла конверт. – Что-то странное.

– Что? Это касается нашего кредита на дом? Только этого и не хватало.

– Нет. – Моника вышла на террасу и показала ему бумагу. – Тут сказано, что кредит погашен.

И в самом деле, это был счет к оплате на нулевую сумму.

– Интересно, кто это сделал? – подумал вслух Клод.

Арман надел пальто и шляпу, открыл дверь, позвал собак. И Грейси. Ту, которая была то ли куницей, то ли кем-то еще. Впрочем, это не имело значения. Она была членом семьи.

Собаки выбежали из дома, проскользили по занесенному снежком крыльцу.

Дети были накормлены и уложены в постель. Пока они засыпали, им читали сказки. Им было удобно и тепло под пуховыми одеялами, хотя прохладный ветер надувал затянутые шторы.

Даниель стоял в темноте у кровати дочерей и смотрел в окно на отца, который шел по краю деревенского луга.

Потом он засунул руку в карман кардигана и вытащил помятый конверт. На нем рукой отца было написано: «Даниелю».

Это был тот самый конверт, который отец вручил ему несколько лет назад на горе Мон-Руаяль. Решив, что в конверте деньги и не самое деликатное послание о том, что он не может толком обеспечить семью, Даниель так и не вскрыл конверт.

Отцу он сказал, что выбросил его, а на самом деле запихал в дальний конец ящика письменного стола и нашел, только когда они уже собирали вещи.

И вот теперь он вскрыл его. Внутри оказалась короткая записка и кое-что еще.

Он перевернул конверт, и оттуда выпало маленькое распятие на тонкой серебряной цепочке.

Мой дорогой Даниель. Эту цепочку с распятием твой дед и мой отец носил во время войны. Он всегда говорил, что этот амулет защитил его. Он подарил мне его на девятилетие. Последний и самый дорогой подарок от отца, не считая, конечно, подарка его любви. Он сказал мне, что это защитит меня. С тех пор я носил его. А теперь я хочу передать его тебе.

С любовью,

твой отец

Зажав распятие в кулаке, Даниель смотрел, как Жан Ги поспешает по снегу за его отцом. Потом, поцеловав своих спящих девочек и шепнув им, что любит их, Даниель спустился по лестнице и сел рядом со Стивеном, который клевал носом у огня.

– Что это там у тебя? – спросил Стивен.

– Тебе девяносто три, и тебя сбила машина. Разве ты не должен уже ослепнуть и впасть в маразм?

Стивен рассмеялся:

– К твоему сожалению, эта машина, кажется, вбила в меня немного здравого смысла.

Он кивнул, показывая на цепочку в руке Даниеля. И Даниель рассказал ему все.

– Позволь посмотреть.

Когда Даниель отдал ему распятие, Стивен рукой показал Даниелю, чтобы тот повернулся, и, застегнув цепочку у него на шее, прошептал:

– Ты должен видеть в нем то, что оно есть.

– Талисман?

– Истину.

– Не возражаете, если я составлю вам компанию? – спросил Жан Ги, догнав тестя.

– Ничуть, – ответил Арман.

Их ботинки поскрипывали на снегу, а лицо пощипывало, когда на него легонько падали и таяли большие влажные снежинки.

– Я сегодня говорил с Изабель, – сказал Жан Ги, выпуская изо рта облачка пара. – Она ввела меня в курс дел.

– Хорошо.

– Я могу начать в понедельник, если вы не возражаете. Как по-вашему, это не создаст неловкости? Ну, мое возвращение в отдел и разделение с Изабель ролей ваших заместителей?

– Знаешь, если она способна тебя выносить, то и я смогу, – сказал Арман. Он остановился и посмотрел на Жана Ги. – Ты уверен, что Анни не будет возражать против твоего возвращения?

– Из Парижа? Тут и вопроса нет. Здесь наш дом. Мы хотим, чтобы наши дети росли здесь. Здесь, в Квебеке.

– Я имел в виду твое возвращение в Квебекскую полицию, – пояснил Арман. – В отдел по расследованию убийств.

Жан Ги улыбнулся:

– Вы думаете, я бы возвратился, если бы Анни возражала? Это она сама предложила. Она сказала, что мы должны быть вместе. Вы и я. Она говорит, это судьба.

– Ты в это веришь?

– В судьбу? – Жан Ги задумался, потом кивнул.

Правда, он не заставил себя произнести это вслух, но его мимика говорила сама за себя.

– Я думал о деле Трамбле…

Они продолжили прогулку вокруг деревенского луга, разговаривая об убийствах, а собаки и Грейси прыгали и катались в свежем снегу.

Анни с Идолой на руках в компании с Розлин и Рейн-Мари отправилась в бистро, и теперь было видно через окно, как они вместе с Кларой, Мирной и Рут сидят у ревущего огня в камине.

Перед каждой лежали кусочки лимонного пирога с безе.

– Прежде чем ты уйдешь, – сказал Стивен, когда Даниель надел пальто, – помоги мне кое с чем.

Опираясь на руку Даниеля, Стивен прошел по коридору в спальню на первом этаже. Там лежали его чемоданы, частично распакованные. Он покопался в одном, вытащил оттуда мешковатый свитер и развернул его – в нем оказалась маленькая акварель.

– Сюда, пожалуйста, – показал Стивен.

Даниель вбил крючок в стену и взял картину, собираясь ее повесить.

– Нет, – сказал Стивен, забирая у него картину. – Я повешу сам. А ты иди.

Когда Даниель ушел, Стивен перевернул картину и увидел почерк Арлетт.

«Арману с любовью».

Он достал ручку и аккуратно добавил два слова. Теперь надпись читалась так: «Моему сыну Арману с любовью».

Потом Стивен Горовиц повесил акварель туда, где он мог видеть ее первым делом, проснувшись утром и в конце дня. В конце своих дней.

И знать, что, хотя его путешествие было долгим, в конце он все же пришел домой.

– Хотите зайти? – спросил Жан Ги, когда они заглянули в окно бистро.

– Non, я иду домой, – сказал Арман. – Мы оставили Даниеля одного со Стивеном.

– И с его тростью, – добавил Жан Ги, который уже не раз получал удары означенным предметом.

Арман проводил глазами зятя, присоединившегося к остальным в бистро у огня. Он прочел по губам Рут слова приветствия в адрес Жана Ги: «Привет, тупица».

Рейн-Мари запрокинула голову и рассмеялась.

Арман улыбнулся, потом закончил круг по лугу.

Его взгляд вобрал в себя темные леса и светящиеся дома, три громадные сосны и мягкий снег, падающий с небес, словно небеса разверзлись и все ангелы соединялись с ними. Прямо здесь.

– Папа.

Арман повернулся.

Благодарности

В первый раз Майкл взял меня в Париж в 1995 году. Мне тогда было тридцать шесть, и мы с ним встречались уже пять месяцев. Его пригласили прочесть лекцию на конференции по детской лейкемии в Тулузе, и он спросил у меня, не хочу ли я составить ему компанию. Когда я пришла в сознание, то сказала: «Да, да, да, пожалуйста!»

Мы вылетели из Монреаля в метель, чуть не опоздали на самолет. Откровенно говоря, Майкл был человек довольно рассеянный в том, что касается деталей вроде времени отправления самолетов, поездов, автобусов. Да что говорить, он опаздывал почти на все встречи. Во время этого путешествия я поняла, что у каждого из нас есть свои сильные стороны. Моя состояла в том, что я могла вовремя доставлять нас на все встречи. А его – делать эти встречи занятными.

В наш первый вечер в Париже мы пошли в замечательный ресторан, а после – прогуляться. В какой-то момент он сказал: «Я хочу показать тебе кое-что. Посмотри-ка сюда».

Он показал на ствол одного дерева.

Вообще-то, я видела деревья и прежде, но мне показалось, что в этом дереве есть что-то необычное.

«Подойди поближе, – сказал он. – Посмотри, куда я показываю».

Было уже темно, и мой нос практически уткнулся в его палец, экий счастливчик.

Потом его палец медленно, медленно начал двигаться, скрести кору. Глаза у меня сошлись на переносице, оттого что я следила за его пальцем, который вскоре покинул дерево и показал в воздух.

Я посмотрела туда, куда показывал палец, и увидела Эйфелеву башню. Ярко освещенную на фоне черного неба.

До конца дней мне не забыть этого мгновения, когда мы с Майклом увидели Эйфелеву башню. И этот милый человек, зная, какое волшебное действие оказывает это видение на женщину, которая никогда не предполагала увидеть Париж, сделал это еще более волшебным, так как преподнес в виде сюрприза.

К. С. Льюис писал, что мы можем создавать ситуации, в которых бываем счастливы, но мы не можем создавать радость. Она просто приходит.

В тот миг меня охватила полная и совершенная радость.

Менее чем за год до Парижа я была убеждена, что лучшая часть моей жизни позади. Никогда еще я так не ошибалась. В тот год я протрезвела, встретила Майкла и влюбилась в него, а к тому же попала в Париж.

Мы просто об этом не знаем. Суть здесь в том, что нельзя останавливаться. Радость может встретить вас за поворотом.

Я попыталась передать это чудо. Этот душевный трепет. Эту любовь к какому-то месту не просто потому, что ты влюблен в него, но еще и потому, что оно хранит воспоминания для этой книги.

Эту любовь к Парижу, которую я обнаружила в себе вместе с Майклом. Такой же любовью болен и Гамаш.

Это книга о любви, об ощущении принадлежности. О семье и дружбе. О том, как жизнь формируется нашим восприятием, причем не только нашими воспоминаниями, но и тем, как мы его запоминаем.

Она о выборе, который мы делаем. И о мужестве.

После этого мы с Майклом еще несколько раз возвращались в Париж. Но после его смерти я не была там. Не хватало душевных сил.

Однако в своем сердце я знала, что время пришло. Пришло время Арману и Рейн-Мари посетить Даниеля и Розлин. Анни и Жана Ги. И внуков. В Париже.

Пришло время вернуться в Париж.

Пришло время покинуть комфорт и безопасность Трех Сосен и встретить то, что меня ждет.

В первый раз, когда я решила вернуться в Париж, чтобы собрать материал для книги «Все дьяволы здесь», я понимала, что не могу отправиться туда одна. Я спросила моего доброго друга Ги Коте, не сможет ли он поехать со мной, быть моим гидом по Парижу, показать мне места, которые я обычно не вижу там.

Места, о которых знают Гамаши, а я – нет.

И мы с ним сняли квартиру в Маре, в которой когда-то жила бабушка Армана и которую Гамаши унаследовали от нее. Потом я спросила, не присоединятся ли к нам Кирк и Уолтер, наши большие друзья. И они присоединились.

Потом мой квебекский издатель Луиза Луазель сказала, что она в это же время собирается в Париж. И она тоже присоединилась к нашей маленькой группе.

Внезапно то, что было чревато эмоциональным потрясением, стало восприниматься как безопасное. И забавное. Я больше не была одна.

Я очень, очень благодарна Ги. За все его исследования, за ланчи и кофе, что мы съедали и выпивали в Ноултоне, готовясь к поездке. За книги и карты, которые он купил мне и над которыми мы с ним размышляли вместе.

А когда мы оказались в Париже – за те радости, что у нас были, когда мы исследовали этот необыкновенный, сияющий город.

Спасибо вам, Кирк и Дуглас, что приехали, с вами все стало более значимым и привлекательным. И спасибо за то, что на протяжении многих лет всегда готовы были прийти на помощь. Майкл думал о них как о сыновьях. И они отвечали на его любовь.

Спасибо тебе, Луиза Луазель из «Фламмарион Квебек», за всю твою помощь, включая и организацию встреч в Париже с Эриком Юнгом, бывшим полицейским под прикрытием в Париже, а теперь автором детективов, и с Клодом Кансе, бывшим главой Уголовной полиции Парижа.

Ги, Луиза и я сидели в отеле «Лютеция», а Клод и Эрик пересказывали истории расследований в Париже. Истории преступлений. Или преступников. Рассказывали о событиях ужасающих и забавных. О том, как устроена префектура Парижа.

Клод стал для меня вдохновением, хотя и чисто литературным: с него я списала образ префекта полиции в этой книге.

Во время того первого исследовательского путешествия в Париж (я возвращалась туда несколько раз для дополнительных исследований) случилось кое-что еще. Один общий друг представил меня Дори Гринспэн, автору кулинарной книги и колумнисту «Нью-Йорк таймс мэгэзин».

Она и ее муж Майкл живут в Штатах, и у них есть квартира в Париже. Как-то вечером они пригласили нас к себе выпить, а потом на ужин в один из их любимых маленьких ресторанов.

«Жювениль».

Никто из нас не знал прежде ни Дори, ни Майкла. Мы шли по Парижу в этот ресторан, и мы с Дори шагали в ногу, бок о бок. И когда добрались до ресторана, нас уже связывала прочная дружба.

С ее помощью я открыла для себя Париж, которого никогда бы не узнала без нее. Я нашла родственную душу.

А еще я познакомилась там с Эриком Зенудой. Он водил меня по Маре и рассказывал малоизвестную историю этого района. Он тоже стал моим другом.

Я надеюсь, вы уже прочитали книгу, прежде чем познакомиться с «Благодарностями», потому что сейчас последует несколько спойлеров.

Огромная благодарность Стивену Джарисловски, в какой-то степени являющемуся прототипом Стивена Горовица. Я хочу пояснить, что Горовиц – вымышленный персонаж, особенно в том, что касается описания его семьи во время войны. Это описание было следствием моего волюнтаристского решения, никак не связанного с реальным Стивеном.

Я должна указать, что в одной из предыдущих книг у Горовица есть дети. В этой книге детей у него нет. Боюсь, что я совершила ошибку при первом появлении Горовица, наделив его чрезмерными биографическими подробностями, чего не следовало делать.

Урок выучен. Дети уничтожены.

Как всегда, огромная благодарность моей помощнице Лиз Дерозье. Коллеге и дорогому другу. Без ее помощи, без ее неизменной поддержки я бы не смогла делать то, что делаю. Какой это подарок судьбы – любить того человека, с которым работаешь.

Спасибо моим американским издателям в «Минотавр букс» и «Сент-Мартинс пресс». Моему новому редактору Келли Рагланд, одной из протеже Хоуп. Рекламному агенту Саре Мельник. Полу Хочману, отцу виртуального бистро, и не только. Дэвиду Ротстайну, художнику этой замечательной обложки. Энди Мартину, издателю. А еще Дженнифер Эндерлин, Салли Ричардсон и Дону Вейсбергу из СМП.

Спасибо Джейми Бродхерст и всей команде из «Рейнкоуст букс» в Ванкувере.

Огромное спасибо Линде Лайал в Шотландии.

Спасибо Данни и Люсси, владельцам книжного магазина «Броум-Лейк букс» в моей деревне и организаторам ежегодных предварительных продаж.

Спасибо моему давнему агенту Терезе Крис за помощь на протяжении многих лет и моему новому агенту Дэвиду Джернету.

Спасибо Рокки и Стиву, Оскару и Брендану, Аллиде и Джуди, Харди и Дону, Хиллари и Биллу, Челси и Марку, Йону, Шиле Роджерс, Энн Кливс, Рису Боуэну и Уиллу Швальбе.

И моей семье – Робу, Оди, Дугу, Мэри, племянницам и племянникам, которые, хотя и удивлены и потрясены моим успехом, никогда еще не забывали поздравить меня.

Эта книга посвящена, как вы, вероятно, заметили, Хоуп Деллон. Хоуп редактировала все книги про Гамаша, начиная с «Самого жестокого месяца». Несколько лет назад она заболела, но продолжала редактировать мои книги из дома.

Каким бы особенным ни было слово «друг», какими бы всесильными ни были понятие и реальность дружбы, они и близко не могут передать отношений между мной и Хоуп. Это была интеллектуальная и эмоциональная близость, основы которой коренятся в тесном сотрудничестве над тем, что нам обеим очень дорого.

Хоуп поняла, что продолжение этой работы выше ее сил, и объявила о своей отставке в этом году. Но за ланчем в Нью-Йорке она согласилась быть моим Первым читателем. Взять на себя ту роль, которую прежде всегда исполнял Даниель.

И потому она прочла «Все дьяволы здесь» прежде кого бы то ни было, даже прежде Лиз. И поделилась со мной своими мыслями. Всегда проницательными. Основательными. Даже добрыми. Но ясными. Сказала, что ей нравится, а что – нет. Мы должны были собраться в доме ее близкого друга Салли Ричардсон, много лет являющейся издателем «Сент-Мартинс пресс», чтобы отметить отставку Хоуп. Но за две недели до этого у Хоуп случился инфаркт, и она умерла. Ее возлюбленный Чарли и дочери Ребекка и Эмма стояли у ее смертного одра.

Потеря огромная. Как и ее вклад в литературу. В книги, которые она редактировала и улучшала, включая и мои книги. Невосполнимая потеря для писателей, с которыми она работала, которых улучшала, включая и меня. Для молодых редакторов, которых наставляла.

Хоуп была страстным защитником всего, что имело отношение к литературе: от библиотек до книжных магазинов, от театров до книг всех жанров.

Сердце мое разбито оттого, что Хоуп нет с нами, но я утешаю себя тем, что иногда представляю, как она сидит вместе с Майклом у камина в бистро. Ждет нас.

Я пишу эти строки, поглядывая на один из ее многочисленных подарков. Это подушка с надписью:

ДОБРО СУЩЕСТВУЕТ.

Сноски

1

Лимонная тарталетка (фр.).

2

Османизация – градостроительные работы, проводившиеся в Париже в период Второй империи (третья четверть XIX века) по поручению Наполеона III под руководством барона Османа (префекта департамента Сена) и во многом определившие современный облик города.

3

Горячий шоколад (фр.).

4

Здесь: мальчик (фр.).

5

Булочки с изюмом (фр.).

6

Да, пожалуйста (фр.).

7

Мороженое (фр.).

8

Булочка-улитка с изюмом (фр.).

9

Высокая мода (фр.).

10

Здесь: ухоженность (фр.).

11

«Круг межсоюзнических связей» (фр.).

12

Здесь: баш на баш (лат.).

13

Здесь: в общем (фр.).

14

Строки из стихотворения англо-американского поэта Уистена Хью Одена (1907–1973) «Как-то вечером я вышел» («As I Walked out One Evening»).

15

Видите ли (фр.).

16

Вступительная строка песни с таким же названием, авторы Алан Дж. Лернер и Фредерик Лоу.

17

Нет, мои маленькие обезьянки (фр.).

18

Винный бар (фр.).

19

Мясная французская закуска (фр.).

20

Название блюда из мерлузы (хека).

21

Хорошо (фр.).

22

Доброму боженьке (фр.).

23

Nein – нет (нем.); opshtel – хватит (идиш); wasser – вода (нем.); bouillant – кипящая (фр.). Автор не замечает, что ее персонаж говорит на четырех языках – к трем названным прибавляется еще и английский.

24

(Не) взорвись (идиш).

25

Бернард Мейдофф (1938–2021) – американский бизнесмен, был обвинен в создании, возможно, крупнейшей в истории финансовой пирамиды. В 2009 году приговорен судом Нью-Йорка к 150 годам тюремного заключения.

26

«Энрон» – крупнейшая энергетическая компания США, занималась подделкой своих бухгалтерских документов, вследствие чего была объявлена банкротом. Ее основателем был предприниматель Кеннет Лей.

27

Здесь: больные на голову (идиш).

28

Мем из фильма «Звездные Войны».

29

Постоялец (фр.).

30

С удовольствием (фр.).

31

Я тоже (фр.).

32

Дом пять на улице Рекамье, пожалуйста (фр.).

33

Туалетная вода (фр.).

34

Извини (фр.).

35

Закончено (фр.).

36

Инсценировки (фр.).

37

Из открытого письма Эмиля Золя президенту Франции с обвинениями армии в коррупции.

38

Признаю свое поражение, мой друг (фр.).

39

Да (фр.).

40

Старый пердун (идиш).

41

Старина (фр.).

42

Телячья голова (блюдо французской кухни).

43

Рынок Красных Детей (фр.). Расположен в квартале Маре.

44

Национальное квебекское блюдо, картошка фри с соусом и сыром.

45

Непременно (фр.).

46

Девиз Парижа: «Его бьют волны, но он не тонет» (лат.).

47

Перевод М. Донского.

48

Дерьмо (фр.).

49

Парфюмерная вода (фр.).

50

«Звезда смерти» – боевая космическая станция из вселенной «Звездных Войн».

51

Защита, оборона (фр.).

52

Рив Гош – неофициальное название части города, находящейся на левом берегу Сены.

53

Квартал (фр.).

54

Не за что (фр.).

55

Правда? (фр.)

56

Антитеррористическое подразделение Национальной жандармерии Франции.

57

Сайерет Саткаль – спецподразделение Генерального штаба Армии обороны Израиля (ЦАХАЛ); САС – Специальная авиадесантная служба Великобритании. Далее упоминаются «морские котики» США и Вторая объединенная оперативная группа – элитные войска специального назначения Канадских вооруженных сил.

58

По-семейному (фр.).

59

Мадлен – героиня серии детских книг Людвига Бемельманса.

60

Отец и сын (фр.).

61

Лимонный пирог (фр.).

62

Вот (фр.).

63

Великолепно (фр.).

64

Бедная (фр.).

65

Все в порядке, шеф? (фр.)

66

Спасайся, кто может (фр.).

67

Квебекские колыбельные (фр.).

68

Лотарингский крест – геральдическая фигура, представляющая собой крест с двумя поперечинами.

69

Пер Ноэль – французский аналог русского Деда Мороза.

70

В больницу Отель-Дьё, пожалуйста (фр.).

71

Бетти Крокер – бренд и вымышленный персонаж рекламной кампании по кулинарным рецептам. Под этим брендом выпускается печенье.

72

Мой красавец (фр.).

73

Ясно. Я вас понял (фр.).

74

Строки из стихотворения английского поэта Фрэнсиса Томпсона «Гончий пес небес». Перевод Я. Пробштейна.

75

Договорились (фр.).

76

Здесь: завершающий удар (фр.).

77

Конечно (фр.).

78

«Позвоните моему агенту!» – французский телесериал, выходивший в эфир на протяжении 2015–2020 гг.

79

Савант – человек с отклонением в развитии, имеющий при этом выдающиеся способности в какой-либо области знаний.

80

Да. Конечно (фр.).

81

Добро пожаловать (фр.).

82

Спасибо, но… (фр.)

83

Отделения скорой помощи (фр.).

84

Имеется в виду книга французского писателя Жана де Брюноффа о слоненке по имени Бабар.

Content

Луиза Пенни
Все дьяволы здесь

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Благодарности

Сноски