Анна Каролина

Защитник

Глава первая

– Один из нас сегодня умрет, – говорит Ясмина, обхватывает коктельную соломинку бледно-розовыми губами и делает глоток коктейля «Джин Физз».

Николас смотрит на нее с другой стороны стола:

– Тебе все покоя не дает предсказание той гадалки?

Она откидывается на спинку стула, обтянутую бордовой искусственной кожей:

– Да, не дает. Уж слишком много ее предсказаний сбылось. Например, она сказала, что я буду изучать что-то связанное с экономикой, а еще у меня будут трудности с отношениями…

Николас вздыхает. Скользит взглядом по густой рождественской елке у входа, украшенной красными шарами и гордой звездой на верхушке. Потом пытается прочитать, что написано на пивных этикетках, которыми обклеена стенка у барной стойки. Они сидят в местной пивной в Транеберге. Этим вечером здесь в центре внимания рождественский шведский стол, накрытый вдоль одной из обитых панелями стен. Немногочисленные посетители, которые по разным причинам предпочли отмечать Рождество в баре, то и дело наполняют тарелки.

Николас, конечно, любит свою сестру-двойняшку, но иногда она вбивает себе в голову очень уж странные вещи и становится невыносимой. Как раз сейчас такой случай: гадалка сказала, что одному из них никогда не исполнится тридцать. Ясмина вовсе не из тех, кто отказывается руководствоваться здравым смыслом или, как некоторые предпочитают называть столь глупое поведение, проявляет свое духовное начало, но с тех пор, как около года назад она сходила к провидице, эта идея крепко засела у нее в голове.

– Гадалки всегда говорят что-нибудь эдакое, что можно истолковать по-разному, – пытается возразить Николас и подносит бокал с «Гиннессом» ко рту. – Ерунда все это.

– Может, и так. Но я все равно чувствую: что-то должно случиться.

Николас смотрит на часы в мобильном телефоне. 21:03. – Итак, ты всерьез думаешь, будто кто-то из нас умрет в течение трех часов.

Ясмина убирает за ухо прядку длинных темных волос:

– Ну ладно, может, я и преувеличиваю. Но тебе не кажется, что здесь совсем не весело?

– Совсем не кажется. – Николас рассматривает сестру, пытаясь понять, не беспокоит ли ее что-то еще.

Но нет, в последнее время у него, наоборот, сложилось впечатление, что она спокойна и даже иногда бывает в приподнятом настроении.

– Ладно, – предлагает он, – составим друг другу компанию до полуночи и докажем, что гадалка – просто обманщица.

– Ха! – Ясмина пожимает плечами. – А что нам еще остается? Отправиться к семейству Моретти и поздравлять их с Рождеством?

Николас с сестрой улыбаются друг другу, словно соревнуясь, чья улыбка шире. Праздновать Рождество с семьей? Да ни за что! Ему приходит в голову мысль, что нужно было поменять фамилию на Карлссон или что-нибудь в этом роде. Хотя что бы это изменило?

Не желая показаться невежливым, он поднимает бокал и салютует выпивохе, который сидит за несколько столов от них. Алкаш уже третий раз пытается привлечь его внимание – даже для алкогольного забвения нужна компания. Почему бы и нет? Все-таки сегодня сочельник.

Когда пьяница в поношенной футболке вылезает из-за стола и направляется к ним, Николас успевает пожалеть о своем поступке. Он с удивлением понимает, что мужчина обут только в деревянные башмаки, на ногах у него нет даже носков. Все эти условности типа «приодеться к Рождеству» явно прошли мимо него.

– Это ведь ты? – ухмыляется пьяница, обнажая дырку на месте переднего зуба. – Николас Моретти, футболист? – Он необычно произносит слова – так говорят в землях, где живут мумми-тролли, то есть в Финляндии, – да и язык у него заплетается, и в конце концов он лишь приветственно потрясает кулаком, не справившись с продолжением фразы. – Ты играл в какой-то команде в России. Ведь так? А потом взял и испарился, совсем как та чертова зарплата.

– Ну, может, и так…

– А о чем ты думал, когда подался к русским? Тебя мобилизовали, что ли? – Он смеется своей собственной шутке и слишком уж близко подсаживается к Николасу.

Ясмина наклоняется над столом и говорит, пытаясь перекричать глухой гул голосов и рождественскую музыку:

– Мы с братом кое-что празднуем сегодня. Так что просим нас извинить.

Алкаш пристально смотрит на нее, будто она говорит по-японски или по-инопланетянски, а потом толкает Николаса под руку так, что тот расплескивает пиво по красной скатерти:

– Слушай, а вот тот матч чемпионата Европы против Испании… Тебе ведь ничего не мешало, ты должен был пробить по воротам, а не пасовать.

Николас берет салфетку и невозмутимо вытирает мокрые пятна. Ох уж эти знатоки!

– А потом, в следующем раскладе, против тебя было двое защитников, но тогда ты пробил. Какого черта?! Ты как рассуждал? Ну теперь-то я пробью, потому что я какого-то хрена не пробил в первый раз. Так, что ли? Моретти пробил, но мяч у него никуда к черту не полетел.

– Слушай, я с удовольствием поговорю о футболе, но в следующий раз. Мы тут с сестренкой кое-что отмечаем, сказали же уже.

– В смысле, у вас дети, что ли, будут? – Не получив ответа, финн поочередно таращится на них обоих, а потом поднимается, опираясь о стол сжатыми кулаками: – Ну с Рождеством вас тогда. Черт!

Он медленно уходит и подсаживается к пожилой паре, чьи тарелки наполнены шведскими фрикадельками, селедкой и традиционной запеканкой «Искушение Янссона».

Пожилая женщина отшатывается, когда финн наклоняется вперед и трогает брошь у нее на груди – фигурку ангела, отливающую красным. Выражения их лиц явно свидетельствуют о том, что и с ними финн тоже надолго не задержится. – Ну, что будем праздновать? – Николас усмехается, глядя на сестру.

– Может быть, то, что нам завтра исполняется по тридцать лет? – Она шевелит соломинкой кусочек лимона в бокале.

– Какой неудачный день, чтобы праздновать день рождения, – Рождество.

– Ну да, так и есть. – Ясмина поднимает бокал: – С Рождеством, братик. И поздравляю заранее. За нас, за единственных здравомыслящих Моретти.

– И за Дугласа, – произносит Николас, отпив из бокала и слизнув пену с верхней губы.

Ясмина продолжает, выпив еще глоток:

– За нашего младшего братика, благо он еще не облажался так, как мы. – Она берет свою сумочку. – А между прочим, знаешь что? Меня пригласили на временную позицию в агентство инноваций, где я работала прошлым летом. Там с марта кто-то уходит в отпуск по уходу за ребенком.

– Поздравляю. У нас тогда действительно есть повод, чтобы отметить.

– А то! Пошли. – Она поднимается, многозначительно помахивая перед ним сумочкой, и удаляется.

Николас понимает, что это означает, а еще понимает, что этого делать не следует. Но все равно залпом допивает остатки пива и идет за сестрой к туалету, где свободны все три кабинки. Свет здесь приглушен, а несколько горящих свечей на полочке над умывальником источают аромат корицы. Ясмина толкает его внутрь средней кабинки и закрывает за ними дверь. Насыпает четыре дорожки белого порошка на крышку унитаза.

– Откуда это у тебя?

– Как будто тебе не все равно.

Она опускается на колени, подбирает волосы и зажимает пальцем одну ноздрю. Втягивает порошок через обрезанную коктельную соломинку. Меняет ноздрю. Вдыхает. Поднимается и вытирает нос тыльной стороной ладони.

– Угощайся. – Она протягивает соломинку Николасу и тот ее берет, хотя и не хочет этого.

Он не употребляет уже месяц. К тому же папаша обещал ему работу в секретариате футбольного клуба, но только при условии, что он будет держаться подальше от наркотиков. Все тело нетерпеливо зудит, гудит каждый нерв… Только сегодня, всего разочек… Все-таки сегодня сочельник.

Николас втягивает дорожки решительно и уверенно, чтобы не успеть ни о чем пожалеть.

Твою мать! Все равно ему не хочется на эту каторгу, которую выбил для него папаша в какой-то отчаянной попытке снова склеить их отношения. Джорджио оскандалился, и ничего уже нельзя исправить, сколько ни старайся.

Когда наступает приход, глаза Ясмины блестят, как у ребенка, который только что открыл свой лучший рождественский подарок. Николасу вспоминаются коньки, которые им подарили в детстве на Рождество, когда им было лет пять или шесть. В те времена все было хорошо, тогда мама была еще жива и они были совершенно обычной семьей.

– С чертовым Рождеством, дорогая двойняшка!

Волосы Ясмины зацепились за туалетный ершик, и они вываливаются из кабинки, заходясь в приступах смеха. Николас не понимает, как это произошло, но, когда сестра поворачивается к нему, ершик болтается у нее на волосах. Неожиданно они оказываются лицом к лицу с финном, который, похоже, следил за ними.

Он стоит, прислонившись к умывальнику, и, прищурившись, внимательно их разглядывает:

– У вас еще есть?

Николас хочет ответить, но Ясмина становится прямо перед алкашом:

– Мне нужно руки помыть.

Он скользит по ней взглядом, задерживаясь на сумочке:

– Дайте мне немножко, и я никому не скажу.

Ясмина смеется:

– А что, ты думаешь, я могу тебе дать? – Движением руки она просит его отойти в сторону.

Глаза мужчины опасно темнеют.

– Мы уходим, – говорит Николас, идет к двери и приоткрывает ее. – К черту его!

Мужик выглядит опасным, настоящий маньяк, но, что еще хуже, Николас знает: Ясмине нравится вступать в перепалки. Это ведь просто алкоголик, хочет сказать Николас сестре, но в последнее мгновение решает придержать язык за зубами. Не нужно никого провоцировать.

Финн – мужик крепкий, руки у него грубые, видно, прежде чем погрузиться в алкогольный туман, он занимался тяжелым трудом.

– Чертовы молокососы, – бормочет финн им вслед, когда Ясмина наконец следует за братом.

Он придерживает для нее дверь и сам уже почти выходит из туалета, как она ловко протискивается мимо него обратно и бросает что-то в финна.

Что это было?

Только не это! Унитазный ершик. Финн издает дикий вой.

Они несутся к своему столу и в спешке одеваются. Выбегают из пивной, натягивая на себя куртки, срезают путь через темную пустую парковку.

– А, черт, шарф забыла! – Ясмина останавливается и осматривается.

– Черт с ним.

– Но он же совсем новый.

– Мы не будем возвращаться. Забудь. Это ему рождественский подарок.

Она театрально вздыхает, но не отстает от Николаса, который продолжает быстро скользить по снежной каше. Только бы финн за ними не погнался. Он быстро оглядывается через плечо – никого! Но тут Николас что-то замечает краешком глаза. Смотрит наверх, на многоэтажный дом, стоящий немного в отдалении, где в каждом окне горят свечи в рождественских подсвечниках. В одном из окон он видит кошку. Наверное, это она и промелькнула? Кошка просто огромна, и, чем больше Николас смотрит на нее, тем больше она становится. Наконец кошка двоится и превращается… в двух кошек.

Он закрывает глаза. Понимает, что это приход.

Да какая разница, две кошки, одна кошка? Лишь бы от мумми-тролля сбежать.

Они переходят улицу, смеются над приключением с унитазным ершиком и выясняют, в какую часть тела финна он угодил.

– Жаль, но всего лишь в плечо, – говорит Ясмина.

– И куда мы сейчас направимся? – спрашивает Николас, когда у него промокают ботинки и он наконец понимает, какая на улице холодная и промозглая погода. – Может, к тебе?

– Логично. Я живу неподалеку. – В глазах Ясмины мелькает страх. – Ты ведь останешься до полуночи?

– Само собой, – отвечает Николас, хотя ее беспокойство и смешно. – А что у тебя есть?

Сверху раздается скрежещущий звук, и он приседает на корточки, инстинктивно закрыв руками голову. Раздается удар по асфальту – всего в нескольких сантиметрах от них падает ледяная глыба, разлетаясь на острые, как стекло, осколки.

– Какого ч… – Николас бросает взгляд наверх, на черепицу дома, рядом с которым они находятся.

С края крыши угрожающе свисает еще один кусок льда. Он прикрывает собой Ясмину.

– Я же сказала! – произносит она с паникой в голосе. – Одному из нас никогда не исполнится тридцать.

– Ну же, успокойся. – Николас обнимает сестру одной рукой, и в этот момент слышит еще какой-то странный звук и поворачивает голову в его сторону.

На этот раз это не кусок льда, а деревянные башмаки финна, грохочущие по асфальту.

Николас беззвучно чертыхается, толкает Ясмину локтем в бок и мотает головой в сторону, мол, пора сматываться.

Они уходят по пешеходной части тротуара, то и дело оглядываясь. Но финн не сдается, продолжает метаться между уличными фонарями, отбрасывая длинные тени, следует за ними, пошатываясь, но целеустремленно.

– Не надо было тебе бросать в него ершик, – запыхавшись, говорит Николас сестре.

Они переходят железнодорожные пути и направляются к площади Альвикс-торг, сбегают вниз по лестнице к остановке скоростного трамвая, где стоят несколько человек и смотрят им вслед.

Снова взгляд через плечо. Какого черта?! Финн с грохотом сбегает вниз по лестнице, перескакивая через ступеньки, а последние и вовсе преодолевает одним большим прыжком.

Вот ведь упрямый паразит! Чего ему еще надо?

Глава вторая

Спустя несколько минут они вбегают в прихожую квартиры Ясмины, запирают за собой дверь и переводят дыхание. Николас, согнувшись, упирается руками в колени и прислоняется к стене, ловит растерянный взгляд сестры и понимает, что они думают об одном и том же. Что за сумасшедший!

Николас аккуратно выглядывает в окошко рядом с дверью и с облегчением понимает, что снаружи пусто. Возможно, им удалось оторваться от проклятого алкаша.

Они снимают верхнюю одежду, и Ясмина клятвенно обещает, что больше ни с кем не будет скандалить.

– Хочется в это верить, – говорит Николас, поднимается по лестнице на второй этаж, где и находится студия площадью сто квадратных метров.

Он обычно говорит, что Ясмина снимает крутую двухэтажную квартиру, но она всегда снижает градус пафоса, утверждая, что это самая обычная квартира, ведь на первом этаже нет ничего, кроме прихожей.

Николас давно задается вопросом: откуда у сестры деньги на все это? Бедная студентка платит за квартиру четырнадцать или шестнадцать тысяч в месяц. Понятно, что у него есть кое-какие догадки по этому поводу, но он тактично воздерживается от расспросов. Пока Ясмине хорошо и ее все устраивает, он не будет вмешиваться.

На втором этаже Ясмина включает рождественскую музыку, зажигает свечи в подсвечниках и танцует сама с собой, двигаясь по краю пушистого ковра. За ее спиной виднеется возвышение, на котором она устроила кровать. Прямо на полу лежат два матраса в окружении подушек, одеял и пушистых накидок. Интерьер выглядит так, будто какая-то фея махнула волшебной палочкой и все стало белым, серым и розовым.

Высокие окна со шпросами, кухонный островок со столешницей в тон серым лакированным дверцам ящичков, несколько столиков, табуретки и пуфики.

Через мгновение она берет в руку невидимый микрофон и подпевает Томми Чёрбергу под высокие ноты «О святая ночь». Николас идет к холодильнику и вытаскивает две банки пива. Морщится, когда Ясмина берет особенно высокую ноту. Откупоривает банку зубами, протягивает одну бутылку сестре, и в этот момент голос подает попугай Ясмины. Николас подходит к позолоченной клетке, свисающей с крюка под потолком рядом с кухонным островком, и смотрит на серого жако:

– Привет, Пелле. Как у тебя сегодня дела?

– Пошел в жопу, – скрипит птица.

– Вот как. Ты не в настроении?

– Пошел в жопу.

Он поворачивается к Ясмине:

– Тебе нужно научить его чему-нибудь еще, кроме «пошел в жопу», – кричит он, чтобы перекричать песню.

– Уже научила.

– Что?

Она танцует, скользя по полу, подстраиваясь под новую мелодию – «Вифлеемскую звезду» на стихи Виктора Рюдберга[1].

Николасу кажется, что внизу, в прихожей, раздается какой-то звук, и он шикает на сестру. Кто-то стучит? Ясмина замолкает, и теперь звук слышен отчетливее. Да, кто-то стучит в дверь.

– Кто бы это мог быть? – шепчет он.

– Не знаю.

Ясмина тихонько пробирается к лестнице.

– Подожди. А вдруг это он? Тот финн?

В глазах Ясмины плещется паника. Николас знает, о чем думает сестра, про себя проклиная ту ведьму, чьи слова засели у нее в голове. И все равно не выдерживает и смотрит на часы в мобильном телефоне.

22:13. До полуночи остается чуть меньше двух часов, и тогда предсказанная опасность минует. Он спускается за Ясминой в прихожую и стоит у нее за спиной, пока та смотрит в глазок.

– Это Санта-Клаус, – говорит она со смехом. – Думаю, я его знаю.

И она открывает замок.

– Нет, подожди!

Николас не успевает остановить сестру. Ясмина открывает дверь, и на пороге появляется человек, наряженный Санта-Клаусом. Он стоит на приступке и раскачивается, как флагшток на сильном ветру. Два шага назад, шаг вперед. У него огромный живот… или это подушка, которую он подложил под камзол. На носу очки в серебристой оправе. Человек не может сфокусировать взгляд на них и заплетающимся языком произносит:

– Нельзя ли тут разжиться рюмочкой?

Николас протискивается мимо Ясмины и берется за дверную ручку:

– Похоже, тебе уже хватит.

Николас пытается закрыть дверь, но гость засовывает в дверной проем ногу в сапоге:

– Эй, а чего это ты такой неприветливый? Я ничего плохого не имел в виду.

– Не сомневаюсь, но все-таки будь так добр, убирайся восвояси.

Санта-Клаус не двигается. Понял ли он вообще, что сказал Николас? Незнакомец, похоже, не совсем в себе и держится за дверь, чтобы стоять прямо. Николас отпихивает его ногу и пытается захлопнуть дверь, но что-то по-прежнему мешает ей закрыться.

Пальцы Санта-Клауса! Он изрыгает проклятия, распахивает дверь и вталкивает Николаса в тесную прихожую. Они врезаются в стену между вешалок и курток. Ясмина вскрикивает. У Николаса нет шансов: Санта-Клаус весит килограммов на пятьдесят больше и крепко держит противника за руки. Только если удастся оттолкнуть его обратно к двери, к приступку, может, тогда получится от него отделаться. Николас упирается пятками в пол, напрягает свои сильные ноги футболиста и делает бросок вперед. Ноги его скользят из-за мокрых носков, но понемногу он продвигается вперед… шаг… другой. Хватается за дверной косяк, третий шаг делает по инерции. Они оба скатываются с приступка, Санта-Клаус падает на спину, Николас оказывается сверху. Сквозь длинную бороду слышатся вздох и бульканье, как будто легкие незнакомца лопаются. После этого он замирает.

Николас откатывается в сторону. Он потянул плечо, но в остальном в порядке.

– Что за хрень?! – Ясмина падает на колени, прикладывает ухо к губам Санта-Клауса, щупает ему пульс. – Что ты натворил?!

Николас смотрит на лежащего у его ног человека, на съехавшую набок бороду, на разбитые стекла очков. Как будто сквозь пелену он видит, как Ясмина кладет ладони незнакомцу на грудь и начинает считать вслух, одновременно ритмично надавливая на грудную клетку: один, два, три, четыре, пять, шесть…

В голове Николаса роится тысяча мыслей. Санта-Клаус мертв. И это он его убил.

Одиннадцать, двенадцать, тринадцать… Он не хотел, это он…

На семнадцатом счете Санта-Клаус вздрагивает. Ясмина отклоняется назад, тяжело дышит, ждет, внимательно следя за незнакомцем. То же делает и Николас – ждет. Неотрывно смотрит на грудь незадачливого пьяницы. Двигается ли она? Дышит ли он? Через несколько секунд Санта-Клаус снова вздрагивает. Николас выдыхает, складывая перед собой руки в благодарственном жесте. Издав еще несколько свистящих звуков, незнакомец отталкивает Ясмину. Она торопливо вскакивает, перебирается поближе к брату, и только теперь он понимает, как у него замерзли ноги. Носки насквозь промокли, и они Ясминой оба переминаются с ноги на ногу.

Санта-Клаус тяжело поднимается, плохо держась на ногах, но так и остается в полусогнутой позе, упираясь руками в колени. Он пыхтит, откашливается, раскачивается, не понимая, что с ним приключилось.

– Если что, черт, наверное, я… – Он поправляет очки на переносице. – Если что, черт, наверное, я слегка перебрал, извините, если что…

Он вываливается на улицу, держась за поясницу.

– Я пошел, черт, спасибо.

Николас и Ясмина пятятся обратно в квартиру, видят, как незнакомец спотыкается о стойку для велосипедов и исчезает за живой изгородью можжевельника.

Чертов Санта!

Боковым зрением Николас улавливает какое-то движение на улице, смотрит в сторону дома на другой стороне улицы и видит, как за шторой быстро исчезает голова. Или это опять галлюцинация? Как та кошка? Он фокусирует взгляд и понимает, что кто-то действительно выглядывает из-за шторы. Пожилая женщина с волнистыми волосами.

Что за черт! Только бы она не позвонила полицаям.

Ясмина и Николас входят в прихожую, Николас запирает дверь и для верности дергает ручку.

Ну и вечерок!

– Дерьмо! – бормочет Ясмина, пока они снова поднимаются на второй этаж квартиры. – Дерьмо, дерьмо, дерьмо!..

Николас направляется прямиком к холодильнику:

– Мне нужно выпить что-то покрепче. У тебя, кроме пива, что-нибудь есть?

– Нет, но я знаю, что тебе нужно.

Произнеся еще раз «дерьмо», Ясмина приносит сумочку, которую до этого бросила на кухонный островок, роется в ней и возвращается назад, уже немного оправившись от состояния шока, в котором пребывала. Она подходит к брату, пританцовывая под песню Джорджа Майкла «Последнее Рождество». Показывает кулак, в котором что-то зажато.

– Что это такое?

Ясмина раскрывает ладонь, на которой лежат несколько светло-желтых таблеток:

– Прими две.

– Это бензодиазепины? Рогипнол?

– Просто прими.

Он проглатывает таблетки, запивая только что открытым пивом. Не отрывая губ от горлышка бутылки, спрашивает:

– Что это был за кретин?

– Он живет за несколько домов отсюда. Я думала, он нормальный, болтали с ним пару раз на улице.

– Чертов клоун!

Ясмина наклоняет голову, проглатывает таблетку и скользит к кухонному островку, ступая, как балерина. Делает пируэт, бросается на мраморную столешницу, извивается и эротично обнимает ее.

Николас садится на диван, откидывается на спинку. Хотел бы он расслабиться так же, как сестра, стать таким же сумасшедшим. Все-таки они вместе лежали в утробе, давились одними и теми же околоплодными водами. Но генам до этого, похоже, нет никакого дела, общая у них только внешность. Смуглая кожа и темные волосы от итальянца-отца, стройные фигуры – от матери. Они всегда выглядели моложе своих лет, и Ясмине это всегда нравилось. Но Николаса это не радовало. Кому охота, чтобы его всю жизнь считали миленьким мальчиком?

Ясмина подходит к нему с миской фундука, ставит ее на стол, отодвигает его ноги, чтобы освободить себе место на диване, берет орех и ковыряет его кухонным ножом. Николас вздрагивает от одной мысли, что у нее может соскользнуть рука.

– А щипцов для орехов у тебя нет?

– Где-нибудь валяются, но и так сойдет. Ой! – Из свежего пореза на ладони начинает сочится кровь.

Ясмина морщиться и подносит ладонь ко рту.

– Давай сюда. Я попробую.

Ясмина протягивает брату нож, Николас кладет орех на стол и ударяет по нему рукояткой. Орех отлетает в сторону и катится по полу.

Выругавшись, он откладывает нож в сторону, неверными шагами идет на кухню и начинает рыться в ящиках. Среди поварешек и венчиков находит щипцы для орехов:

– Держи.

Ясмина берет щипцы и раскалывает скорлупу. Спрашивает брата, хочет ли он орех, но пол вдруг ускользает из-под ног. Кажется, что они плывут на пароме среди высоченных волн. Он расставляет ноги, чтобы держать равновесие, раскидывает руки:

– На «Титанике». Мы на «Титанике».

– Что ты несешь? Иди сядь.

– Ты что, не видишь? Все качается.

Ясмина усаживает его на диван:

– Да, ты прав. Мы тонем, тонем…

Они разражаются хохотом, но все быстро проходит, когда «Титаник» переворачивается.

– Что это за таблетки?

– Что надо, гарантирую. – Она скрещивает два пальца.

Ну и хрень! Николас кладет голову на колени сестре, чтобы справиться с приступом головокружения. Ждет, что вот-вот преодолеет очередную жизненную веху. Тридцатник. Еще чуть-чуть, и можно праздновать. Он тянется за телефоном и проверяет время – 23:37. Бросает взгляд вверх, на сестру, но та спит с приоткрытым ртом, откинувшись на спинку дивана. Отлично. Теперь ей не о чем беспокоиться. До двенадцати осталось всего двадцать минут.

Разве что-то еще может произойти?

Глава третья

Николас просыпается и чувствует на щеке что-то липкое. Вернее, просыпается именно от того, что чувствует на щеке что-то липкое. Он не понимает, что причина, а что – следствие, он лежит в чем-то мокром, а когда приподнимает голову и щурится, то как будто отрывает ухо от мокрой впитывающей салфетки.

Где это он? Обивка кресла с рисунком под зеброву шкуру, пустые пивные бутылки на столе, серые кухонные ящички. У Ясмины. У сестрицы дома. Он видит рядом с собой ее расслабленную руку, пальцы согнуты так, что ногти, накрашенные красным лаком, указывают прямо в потолок. Точно, они уснули, и его голова лежит у нее на коленях. Он разворачивает голову и смотрит ей в лицо. Снова быстро кладет голову на место. Закрывает глаза. Что это было?! Образы мелькают под закрытыми веками.

Наверняка показалось. Да и что это вообще были за таблетки? Вечно он не может отказаться.

Он снова поворачивает голову. Открывает глаза как можно медленнее, но галлюцинация не исчезает.

Голова Ясмины свисает, как у мертвой курицы, повсюду кровь. Он вскакивает с дивана и смотрит на сестру. Она заваливается на сторону и падает лбом в диванные подушки, так что видна только половина ее лица. Пряди темных волос испачканы кровью.

Он отходит на шаг назад, закрывает лицо руками, но почти сразу же заставляет себя опять посмотреть на Ясмину. Этого не может быть!

Николас осторожно подходит к сестре и проводит кончиками пальцев по волосам. Они тут же окрашиваются кровью, и он для верности трет их друг о друга. Да, это кровь.

Странный шум в ушах, из-за которого он отключается, никуда не исчез.

Ему было четырнадцать, когда это случилось в последний раз, но Николас помнит все так ясно, как будто это было вчера. Та же паника, то же желание бежать куда глаза глядят, но невозможность пошевелиться, невозможность понять, что нужно делать. К лицу приливает кровь, тело охватывает жар.

«В „Скорую“! – проносится мысль сквозь наркотический дурман. – Нужно звонить в „Скорую“».

Он наклоняется вперед, берет сестру за плечи, осторожно трясет:

– Ясмина, очнись.

Но он знает, что она никогда уже не очнется.

Сестра мертва. Убита. Он видел рану на шее, когда она упала на диван. И кровь. Розовые диванные подушки стали красными, красный цвет везде – на столе, на ковре, у него на одежде, на футболке, на джинсах. Цвет кричит о смерти прямо ему в лицо.

Осознание приходит внезапно, и он сдерживает нечеловеческий крик, уткнувшись лицом в сгиб локтя.

Ясмина мертва. Он не знает, куда ему бежать, не может справиться с охватившими его чувствами. Боль. Боль такая, что можно сойти с ума. Как будто его вот-вот разорвет на миллионы атомов.

Взгляд цепляется за что-то, что лежит у него под ногами. Нож. Тот самый нож, которым они пытались колоть орехи. Он испачкан кровью.

Николас опускает локоть, вытирает слюну, вытекающую из уголков рта, и до него медленно доходит, что все это означает.

Его посадят за убийство.

На рукоятке ножа его отпечатки пальцев, его одежда измазана кровью сестры, и он здесь один. Больше никого нет.

Где-то посреди приступа шока и паники мозг переключается в режим самосохранения. Ясмина мертва, а ему нужно убираться из квартиры как можно скорее.

Он поднимает нож и засовывает его за пояс. Собирает бутылки со стола и бегом относит их к мойке. Вытирает их тряпкой, бросает в мусорную корзину под раковиной. Потом проходится везде и с особым усердием вытирает места, где могли остаться его отпечатки пальцев. Действует в основном наугад: кухонный островок, холодильник, мойка… Идет в ванную. Открывает воду, набирает пригоршню и брызгает себе в лицо. Трет лицо, проводит пальцами по волосам. Смывает кровь с волос. Вода в раковине окрашивается в розовый цвет, убегает в слив, как раненое облачко. Он вытирается полотенцем, вешает его обратно на крючок, бежит к лестнице. Не может удержаться и снова бросает взгляд на диван. Когда он видит сестру, к горлу подступает комок. Там лежит его душа, его двойняшка.

Прерывисто дыша, Николас сбегает вниз, в прихожую, и натягивает на себя пальто. Плотно закрывает дверь, ищет кожаные перчатки. Находит их в кармане. Надевает и уже хочет было открыть дверь, но тут его пронзает мысль – дверь. По спине пробегает холодок и подступает к затылку. Он делает шаг вперед, проверяет ручку. Да, дверь по-прежнему заперта. Никто больше не мог войти в квартиру. Получается, это и правда он… Нет, невозможно! Он бы никогда не смог убить Ясмину.

Ужас обволакиевает его, как холодное одеяло. Он вспоминает таблетки, которые они проглотили… потом все закружилось… тонущий «Титаник»… Что же там было, в этих чертовых таблетках?

Он отпирает замок, вытирает ручку рукавом. Уже почти выходит, но замечает что-то красное на полочке для обуви, подходит поближе и присматривается. Колпак Санта-Клауса. Колпак чертова Санта-Клауса!

Николас мгновение смотрит на колпак, берет его и натягивает на голову. Вдруг ему не удалось смыть всю кровь?

Он выскальзывает на улицу и закрывает дверь. Торопливо уходит прочь, осматриваясь по пути, внимательно вглядываясь в окна ближайших домов, особенно в то, где прошлым вечером за шторой пряталась женщина. Николас не понимает, что она хотела увидеть, не знает, куда идти. Только бы подальше отсюда. Наверное, он может уехать из Альвика на скоростном трамвае. Засовывает руку в карман, ищет телефон – ничего. Останавливается, засовывает руку в другой карман – пусто. Телефона нигде нет. Ритм сердца сбивается. Он лихорадочно озирается, а потом его взгляд останавливается на двери сестры. Ну не хрень ли! Наверняка забыл его внутри.

Николас бежит назад, дергает дверь. Заперто. Само собой, а как иначе?

Кретин! Он ищет что-то, чтобы разбить окошко рядом с дверью. Находит цветочный горшок с увядшим цветком, берет его и внимательно осматривается. Поблизости никого, в большинстве окон темные, в некоторых только светятся электрические подсвечники, которые не выключают на ночь. Кстати, который час? Он не имеет ни малейшего представления. Но в такое время все соседи наверняка спят.

Он бьет горшком по стеклу, и оно осыпается на лестницу, так что под ногами хрустит. Слишком громко. Хотя сознание Николаса и затуманено наркотиками, алкоголем и какой-то панической пустотой, он полностью отдает себе отчет в том, что звук слишком громкий. Но он должен забрать свой телефон во что бы то ни стало. Николас аккуратно просовывает руку в получившееся отверстие, нащупывает замок и поворачивает его. Вытаскивает руку, тихо выругавшись, потому что чувствует боль в запястье. Рассматривает порез на руке, появившийся аккурат между рукавом пальто и перчаткой. Приходит к выходу, что ничего страшного.

Наверху Ясмина все так же лежит на диване, завалившись на бок и уткнувшись в лбом в подушки. Естественно, она там. Она же мертва! Но Николас до сих пор не может осмыслить произошедшее, да и не хочет – ему слишком плохо.

Он оглядывает комнату, подходит к журнальному столику, ему кажется, что телефон должен быть там. Но нет. Он ищет на полу, на кухонном столе, в мойке, и только тогда до него доходит, где он мог его оставить. Николас заставляет себя поднять ногу сестры, шарит между диванными подушками и наконец нащупывает пропажу. Хотя телефон черный, на нем как-то уж слишком хорошо видны пятна крови, особенно на экране. Он вытирает экран клочком бумажного полотенца, который потом засовывает во внутренний карман пальто.

Снаружи свирепствует северный ветер, вокруг Николаса вьется метель и снежинки танцуют в свете уличных фонарей. Он придерживает воротник и бежит по безлюдной улице, то и дело поскальзываясь. Немного замедляется, когда спускается по лестнице к Альвикс-торг. Его бьет нервная дрожь. Он смотрит в сторону скоростного трамвая, собираясь сесть на первый попавшийся, но ничего не видно. Тут же станция метро, но не понятно, через сколько минут прибудет поезд. Раздается звук мощного двигателя.

Николас поворачивает голову, машет автобусу, который как раз отъезжает от площади.

Остановись же, черт бы тебя побрал! Остановись!

Автобус замедляет ход и открывает двери. Николас запрыгивает внутрь, наплевав на то, какой это маршрут. Вытаскивает мобильный, чтобы купить билет, нажимает на экран, ждет, пока загрузится приложение. Ужасно слабый сигнал. Водитель автобуса смотрит на него пристально из-под густых бровей.

– Подождите, я сейчас.

Николас роняет телефон, но успевает его подхватить, прежде чем тот падает на пол. Снова нажимает на экран, наконец-то покупает билет и смотрит на пятнышко в правом углу. Не сразу понимает, что это кровь.

– Идите и сядьте, а то упадете.

Николас кивает водителю, пошатываясь, идет в глубь салона, пока автобус набирает ход. В салоне еще три человека – молодая пара в самом конце и пожилой мужчина на несколько рядов впереди, он сидит, вперив пустой взгляд в окно. Николас устраивается рядом со средним выходом. Перчаткой стирает пятнышко с телефона. Замечает, что шофер время от времени поглядывает на него в зеркало заднего вида.

Видно ли по его лицу, что с ним произошло? Что он только что обнаружил свою сестру убитой и сбегает с места преступления? Нет, ему это только кажется.

Когда автобус резко поворачивает, к горлу подступает тошнота и желудок сжимается. Он зажимает рот, сглатывая желчь, от которой горит горло. Но вскоре не выдерживает – его вот-вот вырвет – и бросается к дверям:

– Мне нужно выйти! Остановите автобус!

Визжат тормоза, Николас хватается за спинку сиденья, чтобы не упасть. Он выпрыгивает из автобуса, замечает, что находится поблизости площади Ульвсунданплан, и сломя голову бежит к ближайшим кустам, изо всех сил сдерживая рвотные позывы. Его выворачивает на землю, брызги попадают на брюки и на обувь. Николас сразу не распрямляется, ждет следующего приступа, и он приходит через несколько секунд. После этого он переводит дыхание, вытирает рот тыльной стороной ладони. Замечает, что перед глазами болтается белый помпон, забрызганный кровью.

Он срывает с себя колпак Санта-Клауса и запихивает его под пальто.

Откуда взялась кровь? Наверное, запачкался, когда искал на диване телефон. Заметил ли это водитель автобуса или кто-то из пассажиров? Ему не удается додумать эту мысль, потому что рядом слышен звук останавливающегося автомобиля.

Полицейского автомобиля.

Николас делает несколько неуверенных шагов в сторону. Не может быть. Несмотря на то что его снова охватывает паника, он вспоминает одну вещь. Нож. Он засовывает руку за пояс, нащупывает рукоятку ножа, достает его и быстрым движением выбрасывает в кусты. Выпрямляется, изо всех сил пытается стоять прямо и выглядеть прилично.

Два полицейских в форме вылезают из автомобиля и подходят к нему – полноватая женщина с серебристыми волосами, торчащими из-под фуражки, и парень примерно одного с Николасом возраста. Парень рыжий, лицо его покрыто веснушками, которые напоминают Николасу о пятнышке на экране телефона. Но он же оттер его? Правда ведь? Николас понимает, что влип, и земля начинает уходить из-под ног. Кровью покрыта его одежда под пальто, руки, волосы… Все ли он смог отмыть? Фигуры полицейских плывут перед глазами, луч света от фонаря наклоняется, дом на другой стороне улицы заваливается на сторону… да вообще все вокруг заваливается на сторону.

– Ого!

Что-то подхватывает его в воздухе, и когда он через мгновение приходит в себя, то понимает, что стоит на коленях, а полицейские поддерживают его с двух сторон. Постепенно возвращаются очертания предметов, он чувствует коленями холодный снег, видит ботинки полицейских.

– Как вы себя чувствуете? – Веснушчатый полицейский кладет ему руку на плечо. – Выпили слишком много?

Николас непроизвольно вздрагивает, потому что к горлу снова подступает тошнота. Но на этот раз ему удается сдержаться.

– Как вас зовут?

– Николас… Николас Моретти.

– Я ведь вас узнал. «Юргорден»?

Николас утвердительно мычит. Не знает, хорошо это или плохо, что полицейский его узнал.

Может, за поимку знаменитостей дают «звездочки». Хотя какая же он знаменитость? Играл в высшей лиге несколько лет назад, и сейчас его уже мало кто узнает.

– Но потом вы перешли в ФК «Краснодар», так ведь? – продолжает рыжий полицейский и помогает Николасу подняться на ноги. – Ну и как оно там? Хоть разрешают цвет собственной одежды выбирать?

Прежде чем Николас успевает ответить, вмешивается женщина-полицейский:

– Вы сегодня принимали наркотики?

Николас несколько раз моргает, а потом отрицательно качает головой.

– Похоже, что принимали. – Она зажигает фонарик и светит ему прямо в глаза.

Николас пытается расслабиться, заранее зная, что это уже не поможет. Размер зрачков нельзя изменить усилием воли.

Полицейская выключает фонарик и засовывает его обратно в чехол на поясе. В отличие от коллеги она не расположена к светской беседе.

– Что у вас с собой? Наркотики? Что-то острое, на что можно наткнуться?

– Нет, только телефон, ключи и типа бумажник.

– Типа?

– Ну да, может, чек какой завалялся, но ничего острого. Он бросает быстрый взгляд в сторону кустов, зная, что этого делать не следовало, но нож притягивает его взгляд как магнит. Так всегда бывает, когда врешь, он о таком слышал. И все-таки не похоже, чтобы полицейские что-то заметили. Он направляет все свои усилия на то, чтобы выглядеть как можно более невинно. Вдруг сработает?

– Достаньте все, что у вас есть в карманах, – говорит женщина-полицейский, все больше напоминающая ему надзирательницу из нацистской Германии.

Николас выворачивает карманы. После этого полицейские отводят его к своему автомобилю и приказывают положить ладони на крышу. Руки у него дрожат, и он прижимает руки как можно сильнее, чтобы это было не очень заметно.

Надзирательница обыскивает его, начиная сверху и спускаясь вниз по пальто, проверяет под мышками, ощупывает внутренний карман с правой стороны.

Николас застывает, когда она нащупывает колпак Санта-Клауса, возможно, даже задерживает дыхание. Ему кажется, что она задерживается на колпаке на мгновение дольше, но продолжает спускаться вниз, к ногам.

Николас бесшумно выдыхает, а полицейские говорят что-то про наркотики и про закон о лицах, находящихся под воздействием психоактивных веществ. Николас не знает, что это за закон, но ничего хорошего упоминание закона о преступлениях, связанных с наркотиками, не предвещает. Во всяком случае, не сейчас. Только не сейчас.

– Вам придется проехать с нами в отделение, – говорит надзирательница. – Мы считаем, что вы слишком пьяны, чтобы позаботиться о себе самостоятельно. Потом посмотрим, понадобится ли тест на наркотики.

– Но я ничего не принимал.

– Конечно нет. А я не служу в полиции.

У Николаса сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Это все происходит не с ним. А что, если убежать? Нет, тогда его точно заподозрят в чем-то серьезном. Но он быстро бегает.

Николас бросает взгляд на квартал одноэтажных домов в отдалении, размышляя о том, что за ним есть озеро. Он знает, что, несмотря на наркотики и алкоголь, все равно разгонится практически до такой же скорости, что и раньше. Он оценивает телосложение полицейских, их физическую форму. С надзирательницей все понятно, она низкого роста и крепкого сложения, наверняка физически сильная, но уж точно никакой не спринтер. А вот его поклонника, любителя футбола, нельзя недооценивать. К тому же они вооружены. А если его застрелят? Мысли роятся в голове, как злые пчелы, и прежде чем Николас успевает решиться, женщина-полицейский открывает заднюю дверцу автомобиля, цепляет за подголовник кожаную накидку и расправляет ее на сиденье.

И вот он уже сидит в машине, с ним обращаются предусмотрительно, потому что он может запачкать все вокруг себя, а на одежде у него кровь собственной сестры.

Мысли проносятся так быстро, что Николас не успевает ни за одну из них зацепиться. Все, что ему удается, это вперить пустой взгляд в стекло, пока автомобиль отъезжает от места. За рулем сидит надзирательница, а веснушчатый тип рядом с ним на заднем сиденье. Они не успевают проехать и несколько метров, как включается полицейский радиопередатчик.

– Район три-три, ноль. Попытка взлома по адресу Вэктарстиген 23 Б, Борис, в Альвике. Преступник предположительно убежал минут десять назад. Информатор следил за ним до площади Альвикс-торг, где он сел на автобус номер 1 12, направляющийся в сторону станции Спонга. 323150, я вижу, что вы в Ульвсунде. Прием.

Надзирательница берет рацию и подносит ко рту:

– Мы будем на месте через минуту. Прием. – Она откладывает рацию, включает сирену и разворачивается, когда другие автомобили проезжают мимо.

Николас цепляется за сиденье, чтобы не упасть на бок. Сердце ухает вниз. Взлом на Вэктарстиген 23 Б. Это адрес Ясмины! Кто-то его заметил, кто-то даже следовал за ним, видел, как он запрыгнул в автобус. Он отгоняет прочь навязчивые мысли и пытается сосредоточиться на том, что говорят полицейские. Голос в передатчике приказывает нескольким патрулям отправиться на место и посылает два наряда, чтобы остановить автобус 1 12. Передают ориентировку на розыск преступника, и это заставляет Николаса сжаться на заднем сиденье, хотя описание и не вполне совпадает.

«Мужчина двадцати – тридцати лет, стройного телосложения, рост примерно один метр восемьдесят пять сантиметров. Одежда темного цвета и колпак Санта-Клауса на голове».

Николас сильно прижимает руку к груди, к тому месту, где, как огромная опухоль, прощупывается колпак Санта-Клауса. Одновременно он осознает, что, может, в колпаке и кроется его спасение, примета, на которой сконцентрировал внимание так называемый информатор, упустив при этом другие детали. Одежда темного цвета… Ну пальто, пожалуй, да, но джинсы-то у него светло-голубые.

Клауса. Одновременно он осознает, что, может, в колпаке и кроется его спасение, примета, на которой сконцентрировал внимание так называемый информатор, упустив при этом другие детали. Одежда темного цвета… Ну пальто, пожалуй, да, но джинсы-то у него светло-голубые.

На высокой скорости они проскакивают мимо светофора на площади Ульвсундаплан, в окнах промышленных зданий отражается синий свет полицейской мигалки.

Веснушчатый полицейский наклоняется вперед к коллеге:

– А с законом о лицах, находящихся под воздействием психотропных веществ, что будем делать?

– Подъедем, посмотрим, что там такое, если все будет очевидно, можем поменять приоритеты.

– Может, нам его сразу выпустить? Что, если придется участвовать в погоне?

– Нет, похоже, свидетель не вполне уверен в том, что видел. Наверняка там ничего и нет или какая-нибудь ерунда. Если же у нас в автомобиле есть кто-то, кто подпадает под закон о веществах, то, глядишь, не придется писать рапорт о взломе.

Николас переводит взгляд с одного полицейского на другого, пока они обсуждают его судьбу. Они его отпустят? Или о чем они вообще говорят? Полицейский, который любит футбол, похоже, настроен позитивно, так что когда он снова откидывается на заднее сиденье, то даже пожимает плечами, обращаясь к Николасу, как будто извиняясь. Но здесь, похоже, все решает надзирательница.

Его обычное невезение.

Автомобиль резко притормаживает, поворачивает налево, направо, снова налево. За деревом виден зеленый дом на несколько квартир, где живет Ясмина, где лежит ее тело.

Николас возвращается на место преступления.

Глава четвертая

Во рту у него пересохло, но он все равно пытается сделать глотательное движение, пытается утопить мысли о смерти сестры в желудочном соке. Но это не помогает. Она мертва. И вот теперь, когда он сидит один в полицейском автомобиле напротив ее дома, на Николаса накатывает полное осознание произошедшего. Футболка прилипает к телу, капельки пота текут по вискам, сердце колотится так, что он дрожит всем телом. Это может быть и из-за наркотиков, но в основном из-за охватившего его ужаса. Может быть, лучше сдаться, объяснить, как все произошло. Но нет, они никогда ему не поверят.

Снаружи появляется еще один полицейский автомобиль, и два полицейских в форме осматривают безлюдную придомовую территорию, светят фонариками на фасад. Надзирательница и конопатый только что вскрыли дверь ломиком и исчезли в квартире. На полицейской волне по-прежнему говорят о взломе, утверждается, что окно около входной двери было разбито цветочным горшком, по полу рассыпана земля.

Николас наклоняется вперед и смотрит на переднее пассажирское сиденье, где лежат его вещи – телефон, ключи и бумажник. Он фокусирует взгляд, чтобы рассмотреть, действительно ли стер кровь с экрана, потому что не уверен в этом. Сейчас стало неочевидно, что это кровь, но совершенно ясно, что с экрана что-то пытались стереть. Впрочем, разве не все телефоны выглядят одинаково? Они все в жирных отпечатках, остатках еды и разного рода жидкостях. Он откидывается назад, сидит в неудобной позе, чуть завалившись набок, потому что руки скованы за спиной. Прежде чем выйти из автомобиля, полицейские надели на него наручники – наверное, не хотели рисковать.

Да еще и дверь заперли. Впрочем, это не мешает Николасу пытаться извернуться и дотянуться до ручки, но, когда он нажимает на нее, ничего не происходит.

Снова оживает рация. Полицейские остановили автобус, но никто из пассажиров не подходит под описание подозреваемого. Однако водитель рассказал, что молодой человек в колпаке Санта-Клауса сошел на улице Ульвундавэген.

Николас хватает ртом воздух. Теперь он действительно влип.

Он рассматривает надзирательницу и конопатого, когда они выходят из квартиры, замечает, что их движения стали более быстрые, оживленные. Они что-то жестами показывают своим коллегам, держатся более напряженно. Надзирательница подносит рот к рации, которая торчит у нее из нагрудного кармана, и ее голос проникает сквозь дверцу и гремит внутри автомобиля, как гром:

– Мы обнаружили в квартире труп женщины. Это убийство.

Произнося слово «убийство», она смотрит на полицейский автомобиль, в котором сидит Николас. Смотрит с серьезным, даже обвиняющим выражением лица.

У него в глазах вспыхивает молния. Она думает, что это он убил женщину в квартире. Свою собственную сестру! Да они хоть знают, что это его сестра? Он всхлипывает, подавляет рвущиеся наружу рыдания и пытается встретиться с надзирательницей взглядом по большей части для того, чтобы не пропустить ничего из происходящего. Но вместо того чтобы пойти к нему – а он был убежден, что она это сделает, – она достает телефон и кому-то звонит.

Желудок сводит судорога, но внутри уже ничего нет, только кислотный рефлюкс, обжигающий отчаянием, паникой и облегчением. Именно облегчение жжет его изнутри сильнее всего. Крошечный шанс, что он справится. Ведь если бы они подозревали его в убийстве, то тут же бы задержали? Да он уже задержан, напоминает сам себе Николас. Но не за убийство. И они хотели его даже отпустить.

Улицу заливает свет множества синих мигалок, все вокруг заполняется людьми в форме, которые натягивают ограничительные ленты и переговариваются по рациям. Гражданский автомобиль останавливается поближе к лентам, долговязый мужчина с фотоаппаратом снует туда-сюда и ищет хорошие ракурсы для фотографий.

Николас догадывается, что это журналист, потому что его все время прогоняют. В нескольких окнах появляются головы зевак, некоторые даже решаются выйти на улицу, кто-то даже в банном халате и резиновых сапогах на босу ногу.

Почему они его здесь оставили? Николас ничего не понимает, но, может быть, это к лучшему.

Из-за спин полицейских выныривает пожилая женщина с мохнатой собачкой, она тянет собаку за поводок, чтобы приблизиться к полицейскому в штатском, одетому в куртку-парку цвета хаки, мешковатые брюки и аккуратную шапочку, плотно сидящую по голове. Николас заметил его некоторое время назад. Ему примерно столько же лет, сколько Николасу, и вообще они похожи, вот только лицо у полицейского более смуглое. Он держит у уха мобильный телефон и увлеченно разговаривает с кем-то, но при этом жестами показывает некоторым из своих коллег, что им следует делать. В его манере держаться чувствуется уверенность в себе, и, если бы они играли на одном поле, Николас хотел бы видеть его товарищем по команде, а не соперником.

Когда женщина приближается к нему, полицейский в штатском кладет телефон в карман куртки и делает шаг ей навстречу; кажется, ему плохо слышно, что она говорит. Собачонка испуганно отпрыгивает от его ботинок, жмется к ногам хозяйки, и обе они дрожат. Женщине наверняка холодно, на ней ведь только тонкая кофта.

Николас замечает, что полицейский в штатском явно интересуется тем, что говорит женщина, и внутри него растет неприятное чувство. Полицейский тем временем заинтересованно кивает и смотрит в том направлении, в котором указывает женщина.

Именно туда и побежал Николас, когда вышел из квартиры.

Он сглатывает. Значит, эта женщина и есть информатор, это она за ним и следила? В следующее мгновение она указывает на окно, в котором он прошлым вечером, когда дрался с Санта-Клаусом, заметил движение занавески.

Само собой. Старуха, которой больше нечем заняться, кроме как следить за соседями. Да ее еще и понесло куда-то.

Николас стискивает челюсти, понимая, что проиграл, но ничего не может сделать, уже ничто не имеет значения.

Разговаривая с женщиной, полицейский в штатском делает пометки в блокноте. Время идет, проходит пять минут… а может быть, и все двадцать, которые кажутся Николасу вечностью. Что она ему рассказывает? Что она видела? Наконец они заканчивают разговор, и противная старуха удаляется, таща за собой собачонку, а полицейский направляется в сторону автомобиля, где сидит Николас. Он отворачивается, надеясь на тонированные стекла, и так сильно сжимает большой палец в кулаке, что тот начинает пульсировать. Тогда Николас наконец разжимает кулак и снова смотрит в окно автомобиля.

Старушенция ушла. Когда максимальное напряжение спадает, он переводит дыхание. Щиплет себя за спину, куда может дотянуться. Он должен убедиться, что все это происходит на самом деле – вся эта сцена, что разыгрывается сейчас снаружи. Чувствует себя в дурном автокинотеатре, где занял место в первом ряду.

Николас настораживается, когда полицейский в форме подходит к автомобилю и заглядывает внутрь, чтобы убедиться, что зрение его не обмануло. Выправка у полицейского военная. Он идет вразвалку, подходит ближе, наклоняется к стеклу и смотрит на Николаса в упор. Затем подзывает конопатого и показывает пальцем на Николаса:

– А это еще кто?

Николас слышит только обрывки ответа: что-то про закон о веществах и о том, что он уже какое-то время сидит в автомобиле.

– Закон о веществах! Сколько он уже здесь сидит?

Конопатый смотрит на наручные часы, стушевывается под суровым взглядом коллеги, что-то бормочет в ответ.

– Отпустить?! – бушует тот. – Он был лишен свободы более чем на час! Ты же понимаешь, что его нельзя отпускать.

К ним присоединяется надзирательница, и они втроем что-то обсуждают, какую-то пакость по отношению к Николасу. Полицейский раздражен, впрочем, это и понятно. Он резко взмахивает рукой и тычет пальцем в сторону собеседников. К сожалению, похоже, что здесь решает он, у него погоны потяжелее, чем у патрульных, а конопатый и надзирательница просто кивают в ответ на то, что он говорит.

Накал страстей наконец стихает, и, когда надзирательница садится за руль и говорит, что они едут в отделение, Николас не может вымолвить ни слова.

Веснушчатый полицейский запрыгивает на заднее сиденье рядом с Николасом, на лице у него застыло виноватое выражение.

– Все равно придется побыть в вытрезвителе и сделать тест на наркотики. Мне жаль.

– А насколько это необходимо? – задает вопрос Николас. – Я чувствую себя лучше, уже час прошел, я сам справлюсь.

– К сожалению, все пошло не так, как мы планировали.

Когда автомобиль отъезжает, Николас опускает голову и смотрит себе на пальто, хочет понять, могла ли кровь исчезнуть сама по себе. Надеется, что да.

Глава пятая

Он видит и слышит все, что происходит в приемнике, где идет оформление, хотя в голове продолжают всплывать и наслаиваться друг на друга картины прошедшего вечера. Ясмина с унитазным ершиком в волосах, танцующая и поющая под «О святая ночь», ее тело, заваливающееся на диван… кровь.

Николас сидит на деревянной скамье в помещении спартанского вида, где обстановку составляют только два письменных стола со стационарными компьютерами и защитными прозрачными перегородками, отделяющими столы от скамьи, где размещают задержанных. Один из них Николас. Но в отличие от других, полицейские оставили его одного под присмотром дежурного, сказав, что ему следует подождать, потому что сначала им нужно заняться другими делами.

– Убийство, сами понимаете, – объясняет конопатый и еще раз пожимает плечами, как будто извиняясь. – Мы должны ввести руководство в курс дела и доложить основные сведения, потому что приехали на место первыми.

Чтобы справиться с отчаянием, Николас молча начинает солидализироваться с другими задержанным, пребывающими в отделении. Длинноволосый парень, который слил дизельное топливо из грузовика. Парочка наркоманов, чью машину остановили, а в ней оказалась гора рождественских подарков, явно появившихся после кражи со взломом накануне. Скандальная полька, которую нашли спящей на скамейке в парке. Николас догадывается, что ее задержали по той же причине, что и его, потому что она не могла позаботиться о себе сама. Но в отличие от него под ее клетчатым пальто нет пятен крови, оставшихся после убийства.

Открывается дверь, и на пороге появляется женщина в короткой юбке и на высоких каблуках. Ее сопровождает совершенно лысый, несмотря на молодой возраст, полицейский. Зато борода у него растет отлично. Он высокий и крепкий. Облачен он в стандартную полицейскую форму, на ногах – сандалии марки «Биркеншток». У него столько же звездочек, сколько у того копа, который ходит вразвалку. Наверное, это какой-то старший офицер, догадывается Николас и снова смотрит на привлекательную женщину. Ей здесь совсем не место, и разговаривает она по-другому – четко, ясно. К тому же выглядит знакомой. Темные волосы спадают по шубке красивыми локонами до уровня лопаток.

Из того, что слышит, Николас делает вывод, что она адвокат и пришла сюда на встречу с клиентом. Дежурный проводит ее по коридору мимо ряда белых дверей, а лысый офицер обращается к Николасу:

– А вы кто?

Николас бросает взгляд через плечо, но за ним только стена. Офицер заговорил именно с ним.

Николас пытается смочить слюной сухой язык, чтобы ответить, но полицейский у перегородки опережает его:

– Это по закону о лицах под влиянием психотропных веществ. Его привезли Тарья и Робин.

Тарья и Робин. Это что, так зовут надзирательницу и конопатого?

Старший офицер что-то неразборчиво бурчит себе под нос, и по тому, как решительно идет обратно к двери, можно судить, что он немало раздражен.

Николас вертится на месте. Его мочевой пузырь вот-вот лопнет. Он оглядывается в поисках туалета. Вот было бы здорово туда попасть! Там он смог бы умыться, может быть, спрятать футболку в каком-нибудь контейнере для мусора, смыть большую часть крови. Николас привлекает внимание дежурного, когда тот снова возвращается из коридора:

– Можно мне в туалет? Скоро прямо в штаны напружу.

Треугольное лицо дежурного расплывается в широкой ухмылке.

– Ты думаешь, я вчера родился, что ли?

Настроение у Николаса портится еще больше, он сникает, дышит все чаще, ему действительно начинает казаться, что он вот-вот умрет. Но очевидно, что Николас хорошо скрывает приступ паники, потому что никто ничего не замечает, включая Тарью и Робина, которые через мгновение возвращаются назад со старшим офицером. Теперь, когда известны их имена, они кажутся более человечными. Но довольными в любом случае не выглядят, особенно старший офицер.

– Это по закону о лицах под влиянием психотропных веществ, говорите?

– И еще мелкое правонарушение, связанное с наркотиками, – вставляет Тарья. – Мы подозреваем собственное потребление.

– Вы его обыскали? При нем наркоты нет?

– Нет.

– Что «нет»? Вы его обыскали?

– Да, обыскали. – Тарья нервно потирает руки.

– Мы не нашли никакой наркоты, но у него налицо признаки употребления.

– И за ним уже числится три мелких правонарушения, связанных с наркотиками, – добавляет Робин.

– Ну ладно тогда, он тут уже и так слишком долго сидит, так что…

Кто-то появляется сзади и перебивает их, у Николаса появляется железный привкус во рту, когда он видит, кто это. Полицейский в штатском, именно его он видел у дома сестры, тот самый, против которого он не хотел бы играть в футбол. Он шепчет что-то на ухо офицеру, а тот вертит в руках удостоверение, которое висит у него на шее на ленточке. Офицер просит полицейского в штатском сделать паузу и снова возвращается к Николасу, который все отчетливее понимает – добром это не закончится. Черт! Офицер задает вопросы о том, как Николас себя чувствует, сколько он выпил, какие наркотики употреблял. Николас отвечает как можно более осторожно, и не только потому, что не хочет рассказывать слишком много, но и потому, что его мозг превратился в спутанный клубок мыслей. На что теперь будет похожа его жизнь? Без Ясмины, единственного человека, с кем он мог поговорить. Кто желал ей зла? Кто ее убил? Посадят ли его за убийство? Что подумают люди? Что подумают его фаны? У него теперь не так много фанов, но есть маленькая группка, которая ему по-прежнему предана. Но самое главное, что подумает его семья? Папа, младший брат. Среди этой каши мыслей он замечает, что полицейский в штатском странно на него смотрит, изучает его каким-то нехорошим взглядом, будто что-то знает.

Николас избегает смотреть ему в глаза, коротко отвечает на вопросы о том, что делал в Ульвсунде:

– Я ехал домой. Живу в Сольне.

Офицер удовлетворяется ответами – похоже, у него нет времени выслушивать всю его биографию. Потом велит Тарье снять с него наручники, объясняет, какие анализы у него возьмут, и говорит, что его оставляют в камере-вытрезвителе как минимум до утра.

– Это на самом деле необходимо? – Николас, растирая красные отметины на запястьях, пытается подавить охватившее его отчаяние и говорить спокойно. – Я уже нормально себя чувствую.

– Несколько часов сна вам совсем не повредят.

Офицер разворачивается на каблуках, и они вместе со следователем отходят на некоторое расстояние, так что трудно расслышать, о чем они говорят.

– Найдено орудие убийства!

Николас в упор смотрит на полицейского за письменным столом прямо перед собой, который только что выкрикнул эту новость так, будто выиграл главный приз в лотерею.

– Нашли нож, весь в крови, в кустах около площади Ульвсундаплан.

Николас вцепляется в скамейку. Этого не может быть… Не может быть!

Он замечает, как полицейский в штатском что-то говорит офицеру, поглядывая на него. Затем они вместе с офицером подходят ближе, спрашивают Тарью:

– Вы задержали его на улице Ульвсундавэген?

– Да.

– А точнее?

Тарья сглатывает, по щекам ее расплываются красные пятна.

– В паре сотен метров от площади Ульвсундаплан.

Хотя Николас смотрит на Тарью, он чувствует, что полицейский в штатском не отрывает от него пронзительного взгляда, и слышит раздражение у него в голосе, когда тот спрашивает:

– Во сколько вы его там обнаружили?

Робин достает блокнот из кармана брюк, листает его и находит ответ:

– В два сорок семь.

Следователь делает шаг в сторону Николаса:

– Информация о взломе поступила в два пятьдесят четыре, через семь минут после того, как вы обнаружили этого парня всего в километре от места преступления, на том же месте, где мы теперь нашли нож, и, если я не ошибаюсь, там как раз проезжает автобус сто двенадцатого маршрута.

Николас так напрягается, что, кажется, его сейчас разобьет эпилептический припадок.

– Встаньте, – приказывает полицейский в штатском.

Николас продолжает сидеть. Есть ли у него право протестовать?

– Вы не слышали? Я хочу, чтобы вы встали и сняли пальто. В этот раз Николас подчиняется. Он намеренно долго возится с верхней пуговицей, наконец-то расстегивает ее – нельзя же тянуть до бесконечности. Начинает возиться со следующей. Какой у него выбор? Больше всего он хотел бы сбежать оттуда, но куда?

Он распахивает пальто, бросает взгляд вниз, на окровавленную футболку.

Тишина. Только Тарья тяжело дышит, понимая, что не справилась с работой.

Полицейский подходит ближе, вытаскивает что-то из внутреннего кармана пальто.

Колпак Санта-Клауса.

Он влип. Окончательно влип.

У Николаса отключается мозг, как будто кто-то выключил рубильник.

Он бежит к ближайшей двери, дергает ручку, но ничего не получается. Мечется и наконец получает удар по затылку. Падает, ударяется об пол. На него наваливаются несколько человек, властные голоса кричат:

– Лежать! Покажи руки! Руки покажи!

Глава шестая

Следующие часы проходят в мутном тумане, время от времени из него всплывают серьезные, изучающие его лица. Полицейские, которые занимаются его делом, полицейские, которых он видел на месте преступления, полицейские, которые привозят других задержанных, полицейские, которым просто любопытно.

Полицейский в штатском и криминалист забирают его одежду, фотографируют его анфас и в профиль, с правой стороны, с левой стороны. Помещают его пальцы в устройство, которое считывает отпечатки, берут тампоном пробы слюны, документируют травмы – порез на запястье, шишка на голове. Шишка наверняка появилась тогда, когда он боролся с Санта-Клаусом, вот только тогда он удара не почувствовал. Ссадины, начинающие проявляться синяки. В какой-то момент в процессе дактилоскопии ему удается услышать, что полицейского в штатском зовут Саймон Вейлер. Он занимается расследованиями тяжких преступлений, и Тарья и Робин уже передали ему дело Николаса. Теперь оно не квалифицируется как нахождение под воздействие психотропных веществ, вместо этого Николаса подозревают в убийстве.

Убийстве родной сестры.

Новая футболка, которую ему выдали, промокла от пота и противно липнет к коже, когда он садится на стул в комнате для допросов, куда его привели.

Саймон устраивается по другую сторону стола, в руке у него дымящаяся чашка с кофе:

– Вы точно не хотите кофе?

Николас отрицательно мотает головой: ему совсем не хочется кофе, ему кажется, что он вообще никогда больше не сможет ничего съесть или выпить.

Без всяких сомнений, они считают, что это сделал он. Все указывает на него.

Николас фокусирует внимание на том, что Саймон пишет в лежащем перед ним блокноте. Читать вверх ногами не очень удобно, но похоже, что это какие-то рассчеты, может быть, время. После этого Саймон откладывает ручку, останавливает взгляд своих карих глаз на Николасе и сообщает, что тот является подозреваемым в убийстве Ясмины Моретти.

– Вы признаете свою вину или отрицаете?

Николас пробует слова на вкус. Признаете или отрицаете? Раньше ему уже три раза задавали этот вопрос. Вы признаете или отрицаете? Тогда его подозревали в преступлениях, связанных с наркотиками, и все было безнадежно. Уже тогда он представлял себе сообщения в СМИ, осознавал с каждым мгновением тающие шансы найти работу, чувствовал стыд – он разрушил собственную жизнь ради нескольких дорожек кокаина. Но теперь… Убийство! Это сравняло его будущее с землей.

«Все, что вы скажете, может быть использовано против вас». Фраза фиксируется где-то на периферии сознания. Наверное, лучше молчать.

– Эй, Николас, – Саймон щелкает пальцами у него перед лицом, – вы слышали мой вопрос? Вы признаете или отрицаете свою вину в убийстве Ясмины Моретти?

– Отрицаю.

Во взгляде Саймона явно сквозит недоверие.

– Значит, отрицаете.

– Да.

Саймон записывает что-то в блокнот:

– Ладно. Прежде чем мы продолжим, я должен проинформировать вас о праве на присутствие адвоката. Вы хотите воспользоваться этим правом?

– Думаю, да.

– Желаете привлечь кого-то конкретного?

«Желаете…» Саймон так просто это произносит, как будто речь идет о выборе соуса к кебабу. Томатный или чесночный?

– Или мы пригласим общественного защитника, – объясняет Саймон, не получив никакого ответа. Он стучит ручкой по столу – похоже, задумался над чем-то. – У нас сейчас в полицейском участке находится один адвокат. Ангела Кёлер. Наверное, вы ее заметили в помещении приемника?

Ангела Кёлер. Николас вспоминает красивую женщину на высоких каблуках. Он наверняка имел в виду ее. И теперь Николасу удается выяснить ее имя.

Она регулярно выступает по телевидению, рассказывает о женщинах – жертвах преступлений, изнасилованиях и прочих бытовых ужасах.

Саймон ставит локти на стол:

– Она просила передать, что с удовольствием перекинется с вами парой слов.

– Вот как…

– Да. Так что дело за вами. Но чтобы найти кого-то другого, понадобится время. А она уже здесь, как я и сказал.

Николас задумывается. Выиграет ли он от того, что допрос прервется? Они ведь все равно его не выпустят. А она уже здесь, и она адвокат.

– Ладно. Я поговорю с ней.

Через несколько минут в комнату входит Ангелина Кёлер. Элегантная, уверенная, благоухающая изысканными духами. Каблуки делают ее сантиметров на десять выше, а ведь она и так высокая, точно около метра восьмидесяти.

Саймон оставляет их одних. Ангела садится на свободный стул, изящно закинув ногу на ногу. Она сидит с прямой спиной, взгляд ее лучистых глаз ясен. Когда она говорит, то преувеличенно четко произносит каждое слово, отчего над ее губами, покрытыми красной помадой, собираются тонкие морщинки.

– Вас подозревают в убийстве, но я могу помочь…

Она позволяет словам достичь сознания Николаса, но не оставляет времени на раздумья.

– Для вас это наверняка неожиданность, но я знала Ясмину. Она обратилась ко мне примерно полгода назад и попросила о помощи. У нее были проблемы с каким-то преследователем, сталкером, у которого оказалось несколько ее очень личных фотографий.

Николас смотрит на адвокатессу в упор. Он не ослышался?

– Вы знали мою сестру? – спрашивает он.

– Да. Так что, когда я услышала, что ее убили, в первую очередь подумала на этого сталкера. Может быть, вы знаете, кто он? Ясмина что-то рассказывала о нем?

Николас качает головой. Пытается отогнать мысль о том, что сестра его обманула. В нынешних условиях это представляется несправедливым. И все равно он не может не удивляться ее скрытности. Они ведь всегда и всем делились друг с другом. Ну, почти всем.

Ангела дернулась, как будто хотела еще что-то сказать, и еще более пристально посмотрела на Николаса:

– Давайте сначала выясним одну вещь. Это вы убили Ясмину?

Николас громко сглатывает. У него перед глазами встают рана на шее у сестры, окровавленный нож, которым они пытались колоть орехи, перед тем как он отрубился.

– Нет… – шепчет он.

– Хорошо. Стойте на этом. У меня ведь есть некоторая интересная информация, которой нет у копов. Ясмина так и не заявила в полицию на этого сталкера, не решилась. Но я знаю, что он существует, и я могу его найти. Конечно, если вы хотите, чтобы я вам помогала?

– Вы имеете в виду как адвокат?

– Да, конечно. Вы соглашаетесь на мою защиту, общество оплатит мою работу, а я сделаю все, что в моих силах, чтобы освободить вас от обвинения. Сразу скажу, это будет непросто. Вы уж постарались влипнуть по полной, ничего не скажешь. Но, судя по тем немногим фактам, которые мне известны, полиция тоже допустила грубые промахи при задержании. Хотя бы то, что они привезли вас на место преступления. – Ангела улыбается. – Поверьте мне, я им спуску не дам, я им еще долго буду в кошмарах сниться даже после того, как они выйдут на пенсию.

Она меняет ногу. Светлые нейлоновые чулки, которые поблескивают в свете люминесцентной лампы, вызывают у Николаса ассоциацию с Шерон Стоун в «Основном инстинкте». Совсем не к месту, конечно. Но, может быть, это его личный способ справиться со стрессом, инстинкт самосохранения.

– Договорились? – спрашивает Ангела.

– Думаю, да.

– Отлично. Я хочу, чтобы вы вкратце рассказали о том, что случилось.

Николас опускает взгляд на стол, долго изучает отпечаток кофейной кружки Саймона.

– Мы были дома у Ясмины, немного выпили, она танцевала и пела рождественские песни. Затем мы уснули на диване, а когда я проснулся… – Он говорит громче. – Когда я проснулся, она была мертва, а моя голова лежала у нее на коленях. Похоже, я полностью отключился.

– Из-за наркотиков, которые вы приняли?

– Э…

– Итак, вы хотите сказать, что кто-то убил Ясмину, пока вы спали, уткнувшись ей в колени?

– Да! – вскидывается Николас, но потом тут же переводит взгляд в стол. Он и сам понимает, насколько неправдоподобно звучат его объяснения: он спал, уткнувшись в колени сестры, а в это время кто-то перерезал ей горло. – Похоже, у меня был передоз, я ничего не помню.

– Только не говорите на допросе, что у вас был передоз. В этом состоянии с людьми что угодно можно случиться, они становятся агрессивными и склонными к насилию. Таких ассоциаций у полицейских возникнуть не должно. А что вы принимали?

– Я не знаю. У Ясмины были какие-то желтые таблетки… может, бензодиазепины.

– Нужно выяснить. Если что, то анализ крови покажет. Ну ладно, тогда мы можем объяснить, почему ваша одежда покрыта кровью. Ваша голова лежала у нее на коленях, когда ее кто-то убил. Но есть еще нож. Это вы потеряли его в кустах, когда вас рвало?

– Да.

– Вы можете утверждать, что увидели его случайно и подняли, чтобы посмотреть, что это такое. Это объяснило бы наличие на нем ваших отпечатков пальцев. – Ангела выпрямилась. – Слушайте, вы были покрыты кровью Ясмины с головы до ног, так что лучше сразу признаться. Да, так и поступим. Вы признаетесь, что были там и… А действительно, зачем вы забрали нож из квартиры сестры?

Николас съеживается еще больше:

– Я запаниковал. Я не думал…

– Просто хотели спрятать орудие убийства?

– Думаю, да.

– Вы думаете? Нет, так не пойдет. Вы запаниковали. Четко донесите эту мысль до полиции. Вы только что увидели свою сестру с перерезанным горлом и находились в шоковом состоянии. Да, так все и было.

– Да, конечно. – Ангела останавливает на нем взгляд, и Николас откашливается. – Да, я был в шоке.

– Хорошо. Вы не знаете, были ли у Ясмины недоброжелатели? Ревнивый бойфренд, например?

– Нет, она была одна.

Николас вертится на стуле. Зачем он врет? Он же знает, что в жизни Ясмины время от времени появлялись мужчины, и немало; даже если сестра не говорила об этом напрямую, он догадывался, что именно за счет своих ухажеров она оплачивала аренду квартиры. Но он не хочет говорить об этом. Ясмина заслуживала уважения после смерти.

– Тогда так… – Ангела поднимается и протягивает ему руку. – На данный момент хватит. Во второй половине дня полиция снова будет вас допрашивать, и я буду на допросе присутствовать. Перед допросом я советую вам вспомнить малейшие детали того вечера, подумать как следует, может быть, что-то сыграет в вашу пользу.

Они пожимают друг другу руки, и адвокатесса собирается уходить.

– Послушайте, вот еще что… – останавливает ее Николас таким слабым голосом, что сам его едва узнает.

Она оборачивается, уже стоя в дверях.

– Был один человек, который нас преследовал, когда мы шли из ресторана домой к Ясмине. Он был в деревянных башмаках на босу ногу, а до этого Ясмина его немного разозлила.

Потом он рассказывает о кокаине, который они нюхали в туалете, о том, как разозлился финн, когда они с ним не поделились, об унитазном ершике, который Ясмина бросила в него.

– Хорошо, разберемся с ним, – говорит Ангела, ничем не показав, что история с ершиком была хоть чем-то примечательной. – Ничего не говорите полиции о финне, сначала нужно его найти. Для вас это может оказаться решающим обстоятельством.

– Но ведь, – подает голос Николас, – это ведь идет мне на пользу. Может, это он убийца?

– Все так. Но полицейские убеждены, что Ясмину убили вы, так что они не будут тратить много времени на допросы какого-то алкоголика, а в результате он насторожится и создаст себе алиби, которое нам будет не пробить. Позвольте сначала мне заняться им.

Ангела решительно смотрит на Николаса, давая ему понять, что тому не стоит больше подвергать сомнению ее идеи. Так что он покорно кивает, размышляя при этом, может ли защитник побуждать своих клиентов ко лжи. Работает ли это? По всей видимости, да. Иными словами, успех за теми, кто не следует правилам досконально.

Дежурный выпускает Ангелу, и, когда Николаса ведут в камеру, он чувствует, что настроение его несколько улучшилось. Ему кажется, что Ангела Кёлер верит в него, несмотря ни на что, а значит, является единственным человеком в мире, который в него верит. Возможно, у него есть шанс. Может быть, это финн убил Ясмину или сталкер, о котором говорила адвокатесса.

Наверняка кто-то из них.

Глава седьмая

Эбба прячет голову под подушку, зарывается в матрас, но пронзительный звук повторяется. Кто это звонит в дверь в такую рань? Шершавый язык царапает нёбо, она чувствует кислый привкус во рту. Ее что, вчера вырвало?

Снова звонят, в тишине звонок ревет, как мотоцикл без глушителя. Она заворачивается в одеяло, делает вид, что ее не существует. Она хотела бы исчезнуть. Все было бы настолько проще, если бы ее вдруг не стало. Тогда она не чувствовала бы себя так мерзко, как сейчас. И не было бы этой изматывающей головной боли после перепоя, усиливающейся в такт с упрямым ревом звонка.

Какого черта, кто это приперся?! Убирайся!

Она сбрасывает одеяло, свешивает ноги с кровати и встает. Немедленно начинает кружиться голова, и ей приходится опереться на прикроватную тумбочку.

– Иду, иду, – бормочет Эбба, когда звонок звучит еще раз.

Она осматривается в поисках халата, но понимает, что он ей не нужен. Она уснула, не раздеваясь, прямо в рубашке и кожаных брюках.

Она тащится в прихожую, пытаясь взбить светлые волосы, и открывает наконец дверь.

– Доброе утро. – Посетительница протягивает руку для рукопожатия. – Ангела Кёлер, адвокат. Мы много раз встречались, когда я представляла интересы Оливера Сандгрена.

Когда Эбба слышит имя Оливера Сандгрена, перед глазами все плывет.

Она смотрит на стоящую перед ней стильную женщину и борется с чувством все усиливающейся дурноты.

Дорогая шубка, элегантные туфли на высоких каблуках. Макияж, на который точно было потрачено не меньше часа. Модная прическа. Одна из лучших адвокатов Швеции.

– У меня есть для вас работа, – продолжает Ангела. – Можно зайти на пару минут?

Эбба не успевает ответить и несется в туалет, где склоняется над унитазом. Белый фаянс окрашивается в цвет вчерашнего свекольного салата, все остальное уже трудно идентифицировать. Между приступами рвоты ее мучают вопросы: какого черта Ангела Кёлер? и почему она упомянула Оливера Сандгрена? разве она уже не хлебнула достаточно дерьма из-за того, что произошло, из-за чего она была вынуждена сдать полицейское удостоверение?

Эбба сливает воду, полощет рот водой с разведенной в ней зубной пастой и возвращается в прихожую. Входная дверь закрыта, Ангела Кёлер позволила себе войти. Эбба обнаруживает ее стоящей у окна гостиной, прямо позади одного из кресел-бабочек, и смотрящей куда-то поверх красно-коричневых крыш и речки Бэлльстоан, которая вьется вниз по холму. На кресле навалена грязная одежда, которая почему-то лежит здесь, а не в корзине для белья. Эбба надеется, что Ангела каким-то волшебным образом не заметит эту кучу.

Адвокатесса поворачивается, услышав шаги Эббы:

– У меня сейчас ровно три минуты. Я хочу, чтобы вы начали работать на меня в качестве частного детектива. Утром я взялась за дело – дело об убийстве, которое произошло сегодня ночью в Альвике. Моего клиента зовут Николас Моретти, и он подозревается в убийстве своей сестры. Все доказательства против него, но полиция бездарно сделала свою работу, и это еще мягко сказано. Так что у меня хорошие шансы вытащить его. Проблема в том, что одна я не успеваю сделать все, у меня куча других дел. Поэтому я предлагаю вам эту работу, а потом, если все пройдет удачно, могут последовать и другие заказы… кто знает? Что скажете?

Сквозь слипшиеся от туши ресницы Эбба бросает на Ангелу скептический взгляд. Пытается понять, что красотка только что сказала. Работа? Для нее?

– Я знаю, что Хелльберг пытался обвинить во всем вас, – продолжает Ангела, не давая Эббе ответить. – Но это не по вашей вине Оливер встал перед движущимся поездом. Именно Хелльберг надавил на прокурора и потребовал принять решение о принудительных мерах.

Эббе показалось, что на нее несется поезд, совсем как это случалось в самые первые месяцы, когда ее охватывал леденящий душу ужас. Видения приходили постоянно: когда она спала, когда закрывала глаза, когда смотрела телевизор… Чтобы стереть эти картины из памяти, потребовалась, казалось, целая вечность. Ее не было там, когда все случилось. Тем не менее картина все равно вставала у нее перед глазами. И теперь, год спустя, Ангела говорит, что это была вина Хелльберга, ее бывшего начальника. Эбба слышит, что адвокатесса снова произносит какие-то слова, пытается сосредоточиться на звуках ее голоса и понять, что та от нее хочет.

– Меня впечатлила ваша работа, хотя я и представляла интересы Оливера. – Кривая улыбка. – И не только тот случай. Я вообще следила за вашей работой и ни за что не хотела бы вести защиту по вашим делам. Теперь, конечно, никто меня не проведет, но вы виртуозно работали с подозреваемыми, выводя их на чистую воду, вам нравится расставлять ловушки, о которых никто другой бы не додумался, и я считаю, что вы заслуживаете большего, чем то, что имеете сейчас.

Ангела скользит взглядом по одежде Эббы, и та осознает, что вся рубашка у нее испачкана свекольным салатом. И наверняка на ней еще и пятна красного вина.

Эбба отряхивается, больше инстинктивно, а не потому, что думает, будто это как-то может помочь.

Ангела делает шаг в сторону Эббы:

– Я знаю, каково это – не чувствовать почвы под ногами, я сама была в такой ситуации. Может быть, вы помните волну ненависти, которая обрушилась на меня после поста в социальных сетях.

Эбба старается припомнить, ей кажется, она знает, о чем говорит Ангела: адвокатесса тогда неудачно высказалась о детях-беженцах. Но Эбба ни в чем не уверена – в те дни она сама находилась в ситуации, когда проблемы окружающего мира кажутся сущей ерундой по сравнению с собственными бедами.

Ангела подошла ближе, взяла Эббу за подбородок тремя пальцами и изучающе посмотрела на нее:

– Мы с вами прекрасно дополнили бы друг друга. Вы знаете, как работать с тяжкими преступлениями и владеете всеми процедурами.

– Тяжкие преступления? – быстро реагирует Эбба, хотя прекрасно понимает, что убийства попадают в отдел расследования тяжких преступлений.

– Так и есть. Именно Йон Хелльберг и ваши бывшие коллеги расследуют это дело.

У Эббы непроизвольно дергается губа. От мысли о том, что придется снова с ними встречаться, у нее сводит все тело. Ангела только что сказала, что именно Хелльберг… Эбба ничего не понимает. Это действительно он?.. Не имеет значения. Именно она так жестко давила на Оливера на допросе, что он свел счеты с жизнью. Она больше никогда не сможет снова взглянуть в глаза коллегам. И все равно не может сдержаться и спрашивает:

– Вы сказали, Николас Моретти? Это…

– Бывший футболист «Юргордена», потом играл в профессиональном клубе в России, теперь начинающий наркоман и подозревается в убийстве своей сестры. Я трактую ваше любопытство как заинтересованность. Вы будете получать тридцать тысяч в месяц, а если выиграем дело, возможна дополнительная премия.

– Подождите. Я пока не сказала, что заинтересована.

Ангела накидывает на плечи шубу, смотрит на наручные часы:

– Скоро у меня допрос нашего клиента. После этого я поеду на место преступления. Будьте там в одиннадцать, если хотите поступить со своей жизнью разумно. Вэктарстиген, 23 Б.

Она поворачивается и идет в прихожую, поднимает из-под входной двери пачку писем и, насмешливо вскинув брови, вручает их Эббе.

На конверте, который лежит сверху, виден логотип Государственной исполнительной службы Швеции по имущественным взысканиям.

– Я очень хочу начать работать с вами. Надеюсь, что вы рассмотрите мое предложение. – Ангела многозначительно смотрит на Эббу, прежде чем открыть дверь и уйти.

Эбба закрывает дверь за нежданной гостьей, прислоняется к стене и стоит так до тех пор, пока на лестнице не стихает эхо от каблуков Ангелы. Это действительно произошло? Ей никогда еще не встречалась такая целеустремленная женщина.

Из прихожей видно часы в кухне – без десяти восемь. Визит Ангелы кажется еще менее реальным. Без десяти восемь утра в день после Рождества Ангела Кёлер приехала в пригород, в Мариехелль. Ее целеустремленность достойна похвалы. Однако ей придется поискать кого-то другого.

Чем Эбба может быть полезна адвокатскому бюро? Она же полицейский… Точнее, была им. Но в ней тем не менее осталось еще достаточно от полицейского, чтобы не желать защищать убийцу.

Глава восьмая

Комната для допросов тесна для четырех человек. Николас сидит скрючившись, рядом с ним адвокат. Должно быть, за прошедшие часы она съездила домой и переоделась, потому что теперь на ней красуется зеленое платье-костюм. На другом конце стола сидят Саймон Вейлер с коллегой. Коллега представился как комиссар Йон Хелльберг и пожал Николасу руку, отчего его запястье захрустело.

Они начали с формальностей, и Саймон рассказал, что побывал дома у семьи Николаса и сообщил о смерти сестры. От этого у Николаса побежали мурашки по телу. Он подумал об отце. Как он воспринял это чудовищное известие? А Дуглас, младший брат Николаса? Он любил Ясмину. И он любит Николаса. Но теперь он, возможно, думает, что именно брат убил сестру. Николас вытирает капельки пота, выступившие над верхней губой, у него дрожат руки – может быть, от возбуждения, а может, от наркотического опьянения, которое постепенно проходит.

По требованию Саймона он в общих чертах рассказывает о том, что происходило вечером, о баре, в котором он сидел с Ясминой, о том, как они пошли к ней домой, о желтых таблетках, о том, как они повалились на диван. Однако об агрессивном финне он не упоминает, хотя слова вот-вот сорвутся с языка. Но ведь Ангела хотела сначала все про него выяснить, и здесь он должен положиться на адвокатессу. Потому что в этой комнате никто, кроме нее, не верит в его невиновность, это видно по лицам следователей, хотя они и стараются сохранять беспристрастный вид. В их взглядах читается абсолютная уверенность – Николас лжет. Хуже свои чувства скрывает Хелльберг, который словно бы наблюдает за всем со стороны.

– Итак, – говорит Саймон, – если я правильно понял, когда вы проснулись и увидели сестру, вас охватила паника и вы попытались скрыть улики?

– Да.

– Вам не пришло в голову позвонить сто двенадцать?

– Я хотел позвонить, но мне никто бы не поверил.

Саймон кивает:

– А когда вы вышли из квартиры, то поняли, что забыли там мобильный телефон. Почему вы зашли обратно, чтобы забрать его? Вернее, вломились?

– Мне нужен был телефон, я хотел купить билет.

– И по этой причине вы вломились обратно в квартиру?

– Да.

– А вы случайно вломились в квартиру не за тем, чтобы убить сестру? Поспорили о чем-то и решили вернуться и убить ее?

Какое-то неясное тяжелое чувство мечется внутри у Николаса, как дикий зверь. Напоминает о том, что его сестра мертва.

– Нет конечно, – выдавливает он из себя.

– Хорошо. Вы говорите, что затем сели в автобус. Но вам почти сразу стало плохо, и вы сошли. Вы можете объяснить, как нож оказался в кустах в том месте, где вас нашел полицейский патруль?

Николас пытается поймать взгляд Ангелы, и она утвердительно кивает.

– Я был в шоке, получил моральную травму, можно сказать. Я ведь только что увидел рядом с собой родную сестру с перерезанным горлом, я был в шоке. Я знал, что меня упекут за решетку, поэтому выбросил нож.

– Итак, вы хотели скрыть орудие убийства от полиции.

Ангела слегка покашливает, поэтому Николас хорошенько задумывается, прежде чем ответить:

– Я не знаю, был ли этот нож орудием убийства, но на нем была кровь, так что я так подумал.

Саймон недобро поглядывает на него и на Ангелу, записывает что-то в блокноте перед собой и начинает с нового абзаца, получив утвердительный кивок от Хелльберга:

– При обыске у вас во внутреннем кармане нашли колпак Санта-Клауса. Откуда он у вас?

Николас моргает, пытается собраться, придумать, что ответить. Ведь пожилая женщина из дома напротив все видела, и она разговаривала с Саймоном около квартиры Ясмины. Николас решается рассказать о конфликте с Санта-Клаусом. Когда он заканчивает, Саймон откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди, через футболку проступают рельефные мышцы.

– Это как в том фильме, «В постели с Сантой».

– Так и есть, – говорит Николас, когда вспоминает, о каком фильме говорит Саймон. – Санта был пьяным в стельку.

Хелльберг распрямляется, вперивает взгляд в Николаса и в первый раз берет инициативу в разговоре на себя:

– И кто же этот Санта? Было бы неплохо, если бы мы могли с ним побеседовать.

– Я не знаю, думаю, кто-то из соседей.

– Тогда расскажите, как он выглядел.

Николас описывает проклятого Санта-Клауса максимально точно, насколько ему позволяет память. В конце концов, это может принести ему пользу.

– Вы должны его проверить, – заключает Николас. – А что, если это он сделал?

На губах Саймона появляется легкая улыбка.

– Непременно так и поступим.

Йон Хелльберг сохраняет беспристрастный вид, и лишь его еле заметная ухмылка указывает на то, что он ни секунды не верит тому, что говорит подозреваемый.

Все оставшееся время допроса Николас дает как можно более краткие ответы на вопросы и, когда его спрашивают, откуда у Ясмины были средства на оплату такой дорогой квартиры, просто пожимает плечами. Ему ведь тоже это интересно, хотя он и догадывается. Он знает только то, что квартирой владеет пожилая супружеская пара, а у Ясмины контракт субаренды. Об этом он и говорит.

Саймон непрестанно делает пометки в блокноте. Задает еще несколько вопросов. Закончив, захлопывает блокнот и выходит из комнаты вместе с коллегой. Только в этот момент Николас замечает, насколько взвинченна Ангела.

Она специально с грохотом отодвигает стул, выпрямляется и поправляет шарф, который повязан у нее на шее:

– О чем еще ты мне не рассказал?! Какой еще Санта-Клаус всплывет дальше?

Николас качает головой. Сдерживается и не рассказывает того, что надо было бы рассказать, но не сразу. Сначала он хочет посмотреть, как будет развиваться сюжет с этим Санта-Клаусом.

Глава девятая

«И не думай, что мне есть до тебя дело. Как хорошо, что все закончилось. Свинья! Она лучше меня трахается? Ну и с чертовым Рождеством тебя!»

Мучаясь от пульсирующей головной боли, Эбба пролистывает эсэмэски, которые она, по всей видимости, отправила вчера Йенсу. Конечно, она помнит, что писала какую-то чушь. Но чтобы так много? Последнее сообщение раздражает ее больше остальных: «Извини, пожалуйста, перезвони».

До какого отчаяния можно дойти? Йенс не ответил ни на одно сообщение.

Эбба отбрасывает мобильный на одеяло, залезает под него и закрывает глаза. Если ее не видно, то ее как бы и нет. К сожалению, это так не работает. В голове с грохотом, словно через мельничные жернова, перемалываются мысли. Неужели новая партнерша Йенса лучше ее в постели? А ведь он никогда не жаловался. Наоборот, их частенько заносило. Они пробовали такие позы, что перед ними спасовал бы самый гибкий фанат йоги. Но почему тогда он от нее ушел? Может быть, она была слишком занята работой? По крайней мере в самом конце, теперь она это понимает. Печально известный рюкзак, набитый дерьмом, который она тащила с работы домой к своему партнеру. А ведь на тот момент они были вместе уже восемь лет.

– А о чем-нибудь, кроме Оливера, мы можем поговорить? – спросил Йенс однажды в субботу за завтраком, когда они намазывали на булочки мармелад. – Это уже начало доставать. Если ты не вывозишь, можешь уволиться.

Эбба так и поступила. Но было уже поздно, Йенс трахал бабу с татуировками на предплечьях и пирсингом в одной брови. Неосознанно ей приходит в голову вопрос: есть ли у той бабы пирсинг между ног? Но она гонит от себя эту отвратительную картину. В тот же момент ей приходит в голову мысль, она откидывает одеяло и внимательно смотрит в прихожую. Ей приснился сон. Ангела Кёлер предложила ей работу. Она опирается на локти, видит перед собой адвокатессу, ее шубку и каблуки. Нет, это был не сон. Ангела действительно была здесь.

Эбба подпихивает подушку под спину. Кликает по новостным сайтам: она должна убедиться, что не сошла с ума. И с явным облегчением понимает, что на любом сайте верхнюю строчку занимает новость про убийство в Альвике.

«Известный футболист задержан за убийство!» – гласит один из заголовков. В других значится: «Жестокое убийство в Стокгольме», «Юргоден шокирован».

В репортаже с места преступления журналист в клетчатой кепке рассказывает, что недалеко от Альвика задержали Николаса Моретти, в квартире неподалеку нашли мертвой его сестру, полиция еще не сообщает о мотиве преступления.

Эбба увеличивает картинку. Странно, что уже известно имя.

Но всегда возможна утечка.

Журналист пространно рассказывает о биографии Моретти, о его прежних судимостях за наркотики. Затем он подносит микрофон к своему собеседнику, и у Эббы внутри все переворачивается, потому что она узнает его.

Йон Хелльберг!

Она внимательно всматривается в детектива, в его безразличные глаза, самоуверенную улыбку. Ее поражает мысль о том, как человек, такой привлекательный внешне, может быть настолько отвратительным. И ведь всему виной его поганый характер.

Она делает звук погромче, когда Йон, как всегда вырядившийся в брендовый пиджак, расправляет плечи, занимает собой весь кадр и рассказывает о произошедшем:

– Да, действительно обнаружена мертвая женщина, и существуют явные признаки того, что смерть ее носит насильственный характер. Да, мы действительно задержали Николаса Моретти, который приходится погибшей братом. Нет, к сожалению, я не могу ничего рассказать, – тайна предварительного следствия. Да… да… нет… Но я абсолютно убежден, что мы раскроем это дело. У нас есть для этого веские основания. – На его лице появляется ухмылка, которую Эбба когда-то возненавидела всей душой. – Я бы так сказал: если суд не осудит задержанного за убийство, то мне нечего делать в отделе тяжких преступлений. Как мы говорим, с полицейской точки зрения дело раскрыто.

Эбба фыркает. С полицейской точки зрения дело раскрыто! Это же каким дуболомом нужно быть, чтобы заранее осуждать подозреваемого, тем более в прямом эфире? Она листает новости дальше: Хелльберг, похоже, отметился на всех форумах. Везде написано: «С полицейской точки зрения дело раскрыто». И еще: «У нас солидные доказательства».

Чем больше Эбба читает, тем отчетливее внутри нее начинает что-то шевелиться, постепенно просыпается азарт, которого она уже лет сто как не чувствовала.

Даже не подумав встать с постели, она снова кликает по видео с интервью и увеличивает кадр с домом, перед которым стоят журналист и Хелльберг. Это зеленый дом на несколько квартир. Что там за адрес дала Ангела? Так, Вэктарстиген… А дом-то какой?

Глава десятая

Сердце глухо колотится в груди Эббы, частота пульса увеличивается по мере приближения к квартире Ясмины. Ледяной ветер колышет сине-белые ограничительные ленты, закрывающие входную дверь от посторонних. Интересно, Хелльберг еще здесь? Или кто-то из ее прежних коллег? Она уже готова повернуть назад, но тут видит Ангелу Кёлер, которая машет ей рукой. Адвокатесса стоит рядом с черным фургоном криминалистов и разговаривает с кем-то; когда Эбба подходит ближе, то узнает Петера Борга, коллегу, которого она в течение года часто встречала во время различных расследований.

Он явно удивлен и нерешительно приветствует ее:

– Эбба? Ты вернулась?

– Она теперь работает со мной, – встревает Ангела.

Эбба старается не возражать, хотя пока еще ничего не решено. Она пришла сюда, чтобы оценить ситуацию, понять, в чем заключается работа, есть ли что-то, что заставит ее за нее взяться.

– Вот оно что. Как твои дела? – спрашивает Петер.

По его недоуменному выражению лица можно сразу сказать: он не понимает, в чем смысл альянса Ангелы Кёлер и Эббы Таппер.

Ангела переоделась, и теперь на ней строгое зеленое платье и другие туфли, тоже, впрочем, на высоких каблуках, вот только шубка прежняя. Обувь явно дорогая, но адвокатесса решительно наступает прямо в снежную кашу, нимало не заботясь о сохранности туфель. На Эббе же рваные джинсы и стеганая куртка. У нее жуткое похмелье, хотя она и пропустила целебную рюмочку, прежде чем выйти из дома. Тем не менее в теле постепенно разливается приятное тепло, а для маскировки она сосет мятный леденец. Она слишком хорошо понимает, что ей бесконечно далеко до элегантной Ангелы, но с другой стороны, кому до нее не далеко?

– Прекрасно, – отвечает она и пытается выдавить из себя улыбку, глядя на Петера. – Все прекрасно. Я ведь когда-то сдала экзамен на юриста, так что теперь хочу попробовать себя на другом поприще.

– Вот как, я не знал.

Да она и сама не знала. Эбба надеется, что бывший коллега не станет задавать слишком много вопросов про экзамен, который она сдавала уже лет сто назад. Зачем она вообще об этом заговорила? Впрочем, она знает зачем. Звучит хорошо, так, словно она давно хотела поступить подобным образом. И Эббе даже начинает казаться, что так оно и есть на самом деле. Она ушла из полиции, чтобы вырастить новые крылья – так вроде это называется. А чем она занималась последние десять месяцев на самом деле, Петер не знает, да ему и не надо знать. Пила, шаталась по кабакам. Ее бросил партнер. Она снова пила. Пару раз посещала психолога. Абсолютно безрезультатно. Пила.

Нет, «сотрудник адвокатского бюро Кёлер» звучит намного лучше.

Ангела плотнее закутывается в шубку:

– Вы заканчиваете? Можно нам с Эббой зайти?

Петер бросает взгляд на дом:

– Я спрошу у Лены, но вы пока можете начинать сна ружи.

– Как любезно с вашей стороны. – Ангела притворяется, что дрожит от холода, и стряхивает с шубки полурастаявшие снежинки. Маленькими шажками приближается к ограничительной ленте, приподнимает ее, чтобы Эбба могла под ней пролезть. – Я рада, что ты пришла. Мы с тобой горы свернем.

– А по новостям такого не скажешь. С точки зрения полиции дело раскрыто, и все доказательства указывают на твоего клиента.

– Нашего клиента. – Ангела пристально смотрит на Эббу. – Когда полицейские думают, что все кристально ясно, они начинают бить баклуши. Тебе ли не знать? Но, как я сказала раньше, копы допустили несколько фатальных просчетов, и я даже не знаю, с чего начать, так много подарков они нам оставили.

Позади них раздается щелчок – это снимает молодой человек с фотоаппаратом. Эбба прячется в капюшон куртки, ей совсем не хочется, чтобы ее фотография угодила в газету. Ангела поступает наоборот: выпрямляется, поправляет волосы и позирует, будто вышла на красную дорожку. Эбба подходит к дому, адвокатесса догоняет ее и рассказывает, как задержали Николаса Моретти, одновременно с этим они изучают зеленый деревянный фасад, окна и замерзшие клумбы.

– Ты хочешь сказать, что он сидел в полицейском автомобиле прямо здесь, на месте преступления? Больше часа?

Ангела кивает:

– Я была с другим клиентом в приемнике, когда привезли Николаса. Раньше я встречалась с его сестрой, так что знала, кто он. Вообще-то я очень далека от мира футбола, но у Ясмины был какой-то преследователь, сталкер, которого мы должны разыскать раньше полиции.

– Сталкер? Так ты была с ней знакома?

– Да. Она вышла на меня и просила совета о том, что ей сделать, чтобы избавиться от него. Все началось где-то полгода назад. Он обычно стоял около ее дома и смотрел ей в окна. А еще присылал фотографии своего члена и убогие заверения в любви с анонимного номера. Я тебе позже расскажу все, что знаю о нем.

– Ты думаешь, он может быть убийцей?

– Это один из наших джокеров, но у нас есть и два других. Алкоголик, который бежал за Николасом и Ясминой от ресторана вчера вечером, и Санта-Клаус, который позвонил им в дверь позднее. – Ангела жестом дает Эббе понять, что той следует повременить с вопросами. – Позже я расскажу подробности, а сейчас давай сконцентрируемся на месте преступления.

Сквозь арку они проходят во внутренний двор, большая часть которого находится в тени старого дуба, ограничивающего обзор соседям. В остальном, похоже, летом двор превращается в пышный сад с вьющимися растениями, взбирающимися вверх по фасадам.

– На каком этаже жертва жила? – спрашивает Эбба.

– На втором, но у нее собственный вход с улицы.

– Тогда этот балкон тоже находится в квартире Ясмины. – Эбба указывает на балкон с металлическими перилами прямо над деревянным настилом.

Потом прикидывает, можно ли забраться на балкон. Например, с помощью садовой мебели, очертания которой угадываются под брезентом. Пожалуй, нет: даже если встать на какой-нибудь предмет мебели, все равно до нижней части балконных перил будет еще два метра. А водосточная труба? Она быстро соображает, что водосточная труба висит слишком далеко и слишком ржавая, чтобы выдержать вес человека.

– Входная дверь была заперта, а свидетель видел, как Николас вломился в дом, – говорит Ангела, которой, похоже, непонятно, что ищет Эбба.

– А балкон. Он был заперт?

– Нет. Первый патруль, который прибыл на место, говорит, что балкон был закрыт, но не заперт.

Эбба осматривает территорию вокруг дома. Никаких следов обуви, а даже если они и были, то давным-давно погребены под снежной кашей. Тут она замечает маленькое углубление в клумбе у фасада, наискосок от балкона. Она идет туда и, отодвинув ногой ветку, находит еще одну вмятину в паре десятков сантиметров от первой. В это расстояние уместилась бы лестница. Она снова бросает взгляд на балкон, потом смотрит на защитную арматуру, которая торчит из фасада, и замечает, что на ней что-то висит, как будто несколько клочков ткани, которые колышутся на ветру. Кто-то точно мог влезть здесь наверх.

Эбба обходит придомовую территорию, заглядывает за мусорные контейнеры, осматривает велопарковку у забора, участок для мангала, песочницу. И наконец находит то, что искала. К задней части хозяйственной постройки прислонена лестница, которую не видно из-за кустов.

Она несет лестницу к балкону Ясмины, примеряет ее к углублениям в клумбе.

Ангела подскакивает к ней, набирает в грудь воздуха, как будто готовится громко закричать «ура!»:

– Подходит идеально.

Адвокатесса зовет криминалиста Петера Борга.

– Вам следует это тщательно задокументировать, – говорит она Петеру, когда тот наконец подходит.

Петер одновременно чувствует стыд и удовлетворение:

– А этого-то я и не заметил.

– И тут еще, смотрите. – Эбба показывает на торчащую чуть ниже балкона арматуру. – Вы видите, там что-то висит? Это может быть клочок ткани от одежды преступника, если он лез здесь вверх и зацепился.

Ангела и Петер присматриваются к находке Эббы.

– Я это тоже приобщу к уликам, – кивает Петер.

Эбба оборачивается к Ангеле:

– А что было при Николасе Моретти?

– Ничего фиолетового, насколько я знаю. Это ведь фиолетовый цвет? На таком расстоянии я плохо вижу.

– Фиолетовый, как свекольный салат, – говорит Эбба, которая до сих пор чувствует привкус рвоты.

И когда только пройдет это чертово похмелье? Ей хочется чего-нибудь выпить, чего-нибудь крепкого. У нее дрожат руки, и она чувствует себя жалкой и больной. Может, это потому, что она давно не бывала на местах преступлений, а здесь собрались люди, которые привыкли внимательно рассматривать других, изучать их.

Ну, выпила вчера. Слегка перебрала, но ведь это со всеми случается. И посылала эсэмэски своему бывшему. Но об этом знает только она сама. Ну и еще Йенс, понятно, и наверняка его подружка. Интересно, они читают ее сообщения вместе? И смеются над ней?

В груди становится тяжело, и Эбба с радостью идет за Ангелой внутрь квартиры, где ей будет чем занять свое внимание. А Йенс может катиться к черту.

– Она была богачкой? – спрашивает Эбба, когда они заходят внутрь и видят стильную квартиру. – Я-то думала, простая студентка.

– Так и есть. Она училась в Стокгольмской школе экономики.

– Тогда откуда у нее деньги на такую студию? Богатые родители?

– Ее отец, Джорджио Моретти, бывший капитан мужской сборной по футболу, сейчас тренирует юниоров. Член совета директоров нескольких компаний.

Эббу это впечатляет:

– За утро ты многое успела выяснить.

Ангела улыбается:

– Нужно на шаг опережать полицию.

– Ну тогда, может быть, отец за все и платит? – предполагает Эбба.

Она обходит квартиру, ступая так аккуратно, будто боится потревожить покойную. На журнальном столике стоит миска с орехами, среди скорлупы валяется несколько желтых таблеток. Наверняка бензодиазепины или экстази. Анализ покажет. Труп увезли, но о случившемся свидетельствуют засохшие пятна крови на диване и брызги на ковре.

Ангела подходит и становится рядом с Эббой:

– Они сидели здесь, Николас уснул, положив голову сестре на колени. У них был приход, и он вырубился. А когда он проснулся, сестра была уже мертва, а он лежал в луже ее крови. Он запаниковал и начал уничтожать улики своего пребывания в доме. Затем выбежал наружу, забыв телефон. Именно поэтому он и разбил окно снаружи и вломился внутрь – хотел забрать его.

Эбба обдумывает услышанное:

– И ты ему веришь? Веришь, что он невиновен?

– Меня все время об этом спрашивают. И знаешь что? Мне наплевать.

– Но чутье тебе что-то подсказывает? – спрашивает Эбба с удивлением.

– Нет. Потому что я знаю: мои клиенты, как и все люди на земле, врут. Сколько бы тебе ни казалось, будто ты что-то чуешь, позднее выяснится – тебя здорово надули.

На периферии сознания снова мелькает образ Йенса. Распрекрасный бойфренд, который свалил, когда она больше всего в нем нуждалась.

– Насколько хорошо ты знаешь, например, меня? – продолжает Ангела. – Ты знаешь, что я адвокат и исключительно хорошо делаю свою работу. Но являюсь ли я на самом деле той, кем ты думаешь, что я являюсь? Есть ли у меня друзья в криминальном мире, навязчивые мысли, ищу ли я случайных сексуальных партнеров, чтобы саму себя унизить, не занимаюсь ли я мастурбацией на глазах у соседа? Для меня только одна вещь имеет значение. Если мы сможем доказать, что он невиновен, значит, он невиновен.

Она поворачивается на каблуках и прохаживается по комнате, не дав Эббе отреагировать на свое заявление: «Если мы сможем доказать, что он невиновен».

Так все-таки Ангела верит этому своему клиенту или не верит? В любом случае она хочет защищать Николаса Моретти, потому что верит в это дело, верит, что у них есть шанс выиграть.

Верит ли в это Эбба? Она хочет заняться этим делом прежде всего из моральных соображений.

Но, как бывший полицейский, она, к сожалению, склонна согласиться с Джоном Хелльбергом.

Все улики указывают на Моретти. Дело раскрыто с полицейской точки зрения.

Но пока еще никакой приговор не вступил в законную силу, и если она соглашается на предложение Ангелы, то будет представлять интересы подозреваемого. Есть ли какая-то вероятность того, что Моретти не убивал свою сестру? Да, есть факты, которые на это указывают. Лестница, прислоненная к фасаду, клочок ткани, свисающий с арматуры.

Кто-то третий забрался внутрь через балкон и убил Ясмину, пока Николас спал у нее на коленях? Невероятно, но совершенно точно возможно.

Эбба подходит к балконной двери и изучает ручку. Констатирует, что ее можно открыть снаружи, а, по свидетельству первого патруля, дверь была не заперта. Кто-то мог зайти таким путем, кто-то в фиолетовой одежде.

Раздается какой-то звук, Эбба обходит комнату и обнаруживает птичью клетку, подвешенную к потолку. Она подходит и рассматривает попугая, глаза у которого такие же серые, как перья, а хвост ярко-красный.

– А вот и наш свидетель, наш самый лучший свидетель. – Эбба приближает лицо к клетке. – Скажи что-нибудь. Что здесь произошло? Кто убил твою хозяйку?

– Пошла в жопу.

Эбба отпрянула от клетки, не ожидая ответа, тем более такого.

– Что ты сказал?

– Пошла в жопу.

Со стороны дивана, где Ангела все это время изучала подушки и накидку, раздается смех.

– Какой крутыш.

– Но вдруг он видел, что произошло, даже наверняка видел? Вдруг может рассказать?

– Так это не работает. Чтобы научить попугая говорить, нужно много времени, к тому же они заучивают только определенные фразы.

– Ты уверена? Может, именно этот попугай гений, птичий Эйнштейн. – Эбба снова смотрит на попугая и думает о том, что он мог видеть.

Понимает ли он вообще, что произошло? Горюет ли он по убитой хозяйке?

– А что с ним теперь будет? – спрашивает Эбба.

– Наверное, отвезут в зоопарк или усыпят, не знаю.

– Пошла в жопу. – Попугай начинает бегать по клетке, как будто понимает, что сказала Ангела.

Усыпят. Печальная судьба попугая ранит душу Эббы. Кто-нибудь ведь должен его взять? Какой-нибудь родственник Ясмины, любитель животных.

Она размышляет над тем, не взять ли его самой, но у нее никогда не было домашних животных, а сейчас она едва может позаботиться сама о себе.

Она оставляет попугая и идет в ванную, осматривает раковину, на которой остались капельки крови, изучает коврик с красно-коричневым пятном. Николас зашел сюда и умылся? Она отмечает, что полотенце измазано подозрительными пятнами. Зачем оставлять после себя столько следов, если бежишь отсюда в панике, как утверждает Николас?

Ангела засовывает голову в ванну:

– Формальности обсудим позже, я сейчас должна уходить – у меня другое дело.

Эбба вопросительно смотрит на нее.

– Вопрос трудоустройства. Я тебя нанимаю как помощника юриста, чтобы ты могла меня заменять с клиентами, на которых наложены ограничения по общению с внешним миром, но между нами мы будем знать, что ты работаешь детективом. Ты работаешь на земле, а я выступаю в суде.

Эбба поводит плечами, словно бы говоря «ладно», хотя еще ни в чем точно не уверена, ведь она пришла сюда просто посмотреть. Впрочем, она должна быть честной с самой собой и признаться, что грубая оплошность Хелльберга во время прямого эфира сыграла здесь определенную роль. А вдруг можно будет увидеть, как он теряет лицо, если они справятся с непростой задачей и освободят Николаса Моретти. Ведь именно этого они должны добиться. К тому же она больше не справляется с одиночеством, ей нужно какое-нибудь дело, хотя в компании она по-прежнему чувствует себя не очень.

Эбба и Ангела идут в прихожую, и, прежде чем расстаться, новоявленный частный детектив получает свои первые задания от «Адвокатского бюро Кёлер»:

– Постарайся найти финна, который преследовал их от пивной, раньше, чем это сделает полиция, а еще Санта-Клауса, который заявился сюда. О сталкере знаем только мы, он подождет. Эти двое важнее.

Эбба кивает. Она снова на службе, у нее есть работа помощника юриста в «Адвокатском бюро Кёлер».

Глава одиннадцатая

Прежде чем зайти в пивную в Транеберге, Эбба топает по коврику, сплетенному из еловых веток, чтобы стряхнуть с обуви снежную кашу. Внутри ее окутывают тепло и запахи пива, влажной одежды, сладкого глёга. Она осматривает заведение: уютно, стены обиты потемневшими деревянными панелями, на которых наклеены десятки пивных этикеток. Темно-красные кожаные диваны и клетчатые скатерти в тон. Гости уже разместились за столами, хотя заведение открылось всего пять минут назад. Наверное, стояли снаружи и с нетерпением ждали, когда наконец смогут выпить. Совсем как она сама. Эбба заказывает бурбон, садится на высокий стул у стойки и изучает бармена, пока тот наливает напиток в низкий бокал. Это седовласый мужчина с обветренным лицом, похоже, он управляет этим заведением с незапамятных времен.

Эбба залпом выпивает виски и двигает бокал обратно, чтобы получить добавку.

– Утро выдалось тяжелым? – спрашивает бармен, и в голосе его нет осуждения.

Он снова приносит бутылку, и Эбба, отпив глоток плещущейся в ней золотисто-коричневой жидкости, наслаждается разливающимся внутри теплом. Страх, с которым она как будто бы уже сроднилась, постепенно отступает. Вместо ответа она спрашивает бармена, работал ли он вчера.

– Ага.

Он наклоняется к ящику с пивными бутылками и начинает переставлять в холодильник.

– Вечером? До самого закрытия?

– Я владелец заведения, так что я работаю всегда.

– Я расследую убийство, которое произошло недалеко отсюда прошлой ночью. Может быть, вы о нем слышали?

– Да, что-то такое было в новостях.

Бармен замолкает, держа в руках пару бутылок, скептически смотрит на Эббу, и она сразу же понимает почему. Он думает, что она из полиции, а полицейским нельзя пить на службе. Но он так и не делает ей замечания – может быть, терпимо относится к человеческим слабостям, а может быть, привык видеть полицейских, которые выпивают. Или он сочувствует ей – сразу видно, что жизнь Эббу потрепала, – и поэтому готов в любом случае продать стаканчик-другой бурбона. Он, наверное, думает: пусть получает то, что хочет, лишь бы платила.

Эбба делает очередной глоток виски, но только один – ей нельзя напиваться, нельзя, чтобы опьянение было заметно.

– Вчера было много посетителей? – спрашивает она.

– Достаточно.

– Здесь были парень с сестрой, такой итальянской наружности. Вы их помните?

– Я знаю, о ком речь, о футболисте, это его задержали. – Бармен показывает одну из бутылок, и Эбба видит, что на бутылке написано Моретти. И тут бармен наконец оживает, как будто его пронзает какая-то мысль. – Она мертва? Женщина, которая была с ним? Это ведь ее убили?

Эбба кивает:

– Это была его сестра. Ее звали Ясмина.

Бармен ставит в холодильник последние бутылки и закрывает дверцу.

– Получается, она мертва… – повторяет он, как будто пытается осознать свалившуюся на него новость. – Так странно… Я хочу сказать: она же только что была здесь, а теперь вот мертва.

– Не произошло ли тем вечером чего-то необычного? Что они делали? Может, разговаривали с кем-то?

– Они не так долго здесь сидели. Скоро случилась какая-то заварушка в туалете – в ней участвовал еще один посетитель, – а потом они ушли.

– А кто был этот другой посетитель?

– Он все время здесь торчит. Его фамилия Рантанен, его называют Ранта, или Босоногий. Он всегда ходит в деревянных башмаках на босу ногу, представляете? И неважно, что на улице минус двадцать.

– Значит, он живет где-то рядом?

– Я сомневаюсь, что он вообще где-то живет. Днем шатается по барам и, я думаю, спит, где придется.

Эбба подносит бокал ко рту, но тут же понимает, что не следует налегать на выпивку, и ставит его обратно:

– Вы знаете, куда еще он ходит?

– Ну… в основном шатается по округе, в Альвике бывает, может зайти в тайское заведение, то, что вверх по холму. – Бармен машет в направлении Транеберга, и Эбба понимает, какое место он имеет в виду, – полицейские там обычно покупают обеды.

– Во сколько он вчера ушел?

– Сразу вслед за ними, около девяти, но точно не скажу. Но вы ведь не думаете, что это Ранта…

– Я ничего такого не думаю, – в подтверждение своих слов Эбба даже машет рукой, – я просто пытаюсь разобраться, что произошло вчера вечером. А что случилось в туалете?

– Понятия не имею, но Ранта заводится с пол-оборота, ему для этого немного надо.

Новый посетитель отвлекает внимание бармена, и, когда он отходит, Эбба делает несколько маленьких глотков, исключительно только чтобы окончательно прогнать утреннее похмелье. Обычно в это время она встает, съедает хрустящий хлебец с тресковой икрой – это для нее завтрак, хотя и подается он тогда, когда другие люди уже обедают. Потом она достает бутылочку, чтобы взбодриться, смотрит какой-нибудь сериал, может, делает что-нибудь по дому или идет к психологу, или в аптеку, или на биржу труда… Черт, ну и вредная же там тетка на бирже труда! «Вы уже искали какую-нибудь работу? А какую работу вы искали? У вас больничный только на полдня, так что вы обязаны искать работу. Ищите, ищите, ищите…» Но теперь ей, слава богу, больше не нужно туда ходить.

Еще один посетитель привлекает внимание бармена – темноволосый мужчина, который стоит за стойкой через пару стульев от Эббы. К ее огорчению, он показывает полицейское удостоверение.

– Саймон Вейлер из отдела тяжких преступлений, – представляется он. – Как вы, возможно, знаете, в Альвике сегодня ночью произошло убийство, и есть информация, что жертва, женщина, проводила здесь вечер со своим братом. Могу ли я задать несколько вопросов?

Эбба незаметно смотрит на полицейского. Тяжкие преступления. Получается, Йон Хелльберг нанял его, когда она ушла.

Она замечает, что бармен переводит взгляд своих круглых, немного навыкате глаз то на нее, то на Саймона, и картинка у него не складывается.

– Так вы вместе работаете, так?

Саймон бросает взгляд на нее, потом на бокал:

– Нет, не думаю.

– На самом деле да, работаем, – говорит Эбба и старается держаться так же самоуверенно, как Ангела. – Я помощник юриста в «Адвокатском бюро Кёлер», а Николас Моретти – наш клиент. – Она поднимает бокал, чтобы выпить, но замечает, что он пуст.

Эбба допивает последнюю каплю и ставит бокал обратно. Помощник юриста. Как странно это прозвучало, как будто она солгала, но одновременно она чувствует себя невероятно хорошо. Она юрист, а юристы обычно поглядывают на копов свысока. И все равно она испытывает чувство неполноценности. И задается вопросом, как же так вышло. Наверное, ей просто нужно согреться. Все дурные мысли от холода.

Саймон подбирается поближе и садится рядом. Эбба констатирует, что он выглядит гораздо привлекательнее тех мужчин, которые обычно подсаживаются к ней в баре. Карие глаза, внимательный взгляд, смуглая кожа. Она догадывается, что кто-то из его родителей имеет африканские корни. Он высокого роста, и по телосложению видно, что не пренебрегает тренировками. На нем утепленный вариант толстовки и брюки-карго с множеством карманов – очень удобно. Типичная одежда полицейского, который хочет слиться с толпой.

– Значит, вы со стороны защиты, – говорит он. – Представляете нашего соперника.

– Ну да, можно и так сказать.

Он протягивает руку для рукопожатия:

– Саймон Вейлер, отдел тяжких преступлений.

– Да, я слышала. – Эбба пожимает протянутую руку и поворачивается к бармену: – Можно мне еще один?

– А мне минеральную воду, – добавляет Саймон. – А вы? Как вас зовут?

– Эбба. – Она сглатывает. – Эбба Таппер.

– Эбба Таппер… – Саймон, кажется, пробует ее имя на вкус. – Звучит знакомо.

– Бывшая коллега по отделу тяжких преступлений, – быстро добавляет она. – Я уволилась примерно год назад и теперь работаю юристом.

Симпатичное лицо Саймона застывает:

– Точно, я слышал о вас.

– Подозреваю, что ничего хорошего. Но поздравляю.

Саймон непонимающе хмурится.

– Поздравляю с новой должностью в отделе тяжких преступлений. Полагаю, вы пришли на мое место.

Саймон пристально смотрит на нее, затем подмигивает бармену и показывает на бокал Эббы:

– Мне такой же, пожалуйста.

Пока бармен их обслуживает, они сидят молча, как будто размышляя друг о друге. Уж Эбба-то точно думает о Саймоне. Откуда вообще Хелльберг взял этого парня? Она никогда его раньше не видела, никогда о нем не слышала. Он что, выпускник полицейской академии?

– Правда ли то, что о вас говорят? – спрашивает Саймон, водя пальцами по краю стакана.

– Вам, должно быть, совсем нечем заняться на работе, если вы по-прежнему обсуждаете меня, – огрызается Эбба.

Саймон кладет локти на барную стойку:

– Ладно, если вы работаете на Кёлер, мы теперь часто будем видеться.

Эбба прикусывает нижнюю губу:

– Конечно, будем видеться.

– Если честно, не думаю, что расследование займет много времени. В деле все предельно ясно.

– Не скажите.

– Вот как? У вас есть другие подозреваемые, кроме Николаса Моретти?

Эбба чувствует, что по лицу Саймона скользит довольная улыбка, хотя он и прячет ее, потягивая виски из бокала. – Вы нашли человека, который нарядился Санта-Клаусом? – спрашивает она в ответ.

– Еще нет, соседи сообщили нам его имя, но в том доме никто не открывает.

Эбба вскидывает брови:

– Может, это неспроста. Разве вам не следовало найти и допросить его?

– Насколько мне известно, его ни в чем не подозревают.

– Можете дать мне его адрес?

– Ого, а вы что, ведете свое собственное расследование?

Эбба пожимает плечами:

– Естественно, мы проверяем всю имеющуюся информацию, у нас ведь одинаковые цели. Никто из нас не хочет, чтобы за убийство осудили невиновного. Правда?

В этот раз Саймон не может скрыть улыбки:

– Итак, вы думаете, что Николас невиновен и это кто-то другой перерезал горло его сестре, пока он спал у нее на коленях?

– Отключившись из-за наркотиков, – добавляет Эбба и одновременно замечает, что у Саймона небольшая щелочка между зубами, из-за чего, по ее мнению, он выглядит ужасно очаровательным. – Я бы взяла адресок прямо сейчас, если это не создаст вам проблем.

Саймон кивает, может быть, больше себе, чем в ответ на ее просьбу. Но в итоге вытаскивает из кармана брюк блокнот и ручку, записывает адрес, отрывает страничку и протягивает ее Эббе.

– Спасибо, – говорит она, бросает взгляд на адрес и кладет листочек в карман.

Саймон кивает в сторону бармена:

– Он рассказал что-то интересное? Подозреваю, вы его уже как следует расспросили.

– Ничего нового, лишь подтвердил, что Николас с Ясминой были здесь около девяти часов вечера.

– И как они смотрелись со стороны? Может быть, ругались? Выглядели довольными? Отмечали Рождество?

– Да ничего особенного.

– Разве не странно, что они проводили сочельник здесь? У них же в Стокгольме семья. Их отец, Джорджио Моретти, футбольный тренер.

Эбба сообщает, что уже знает об этом.

– А еще жена отца и младший брат.

Она снова кивает, как будто тоже владеет этой информацией, хотя еще не успела разобраться в семейных отношениях Моретти.

– Я там был и сообщил им о смерти Ясмины, – говорит Саймон, делает еще глоток и смотрит в бокал.

Эбба может представить себе, что он чувствует. Сообщать о смерти человека его родственникам – самая поганая работа в мире: видеть бледные лица, ощущать охватывающую их панику, когда они осознают, что слова стоящего на пороге незнакомца правда, которую они пока не могут принять.

– Как все прошло? – спрашивает она.

– Так себе, ведь я принес сразу две плохие новости. Его дочь убита, а сын – подозреваемый в преступлении. Сами представьте. Вроде как пришел поздравить с Рождеством. – Саймон опять делает глоток из бокала. – Новость их просто раздавила, особенно мальчика.

– Сколько ему лет?

– Четырнадцать. Но, знаете, они как-то странно себя вели. Мать, точнее, мачеха хотела нанять хорошего адвоката, чтобы защищать Николаса, но отец был против. Он считал, что Николас обойдется общественным защитником, которого ему назначат.

– Вот как! Но ведь жаловаться не приходится, если это Ангела Кёлер?

Саймон фыркает:

– Может, и так. Но разве не странно, что папаша не захотел помочь собственному сыну?

– Ну он, наверное, был в шоке, как-никак, а его сын подозревается в убийстве его же дочери. Может, подумал, пусть тот сам выкручивается. А вы бы как поступили?

– Если он предоставил сына самому себе, то все равно что признал: да, он мог это сделать, он способен на убийство.

На Эббу накатывает озарение. Она на такой ответ не рассчитывала. Неужели это правда? Неужели Джорджио Моретти верит, что его собственный сын способен убить свою же сестру? Она должна поговорить с членами семьи Моретти, составить собственное представление о том, кто они такие и кто такой Николас, послушать, что они могут о нем рассказать.

И Эбба меняет тему:

– Вы что-нибудь можете рассказать по поводу задержания Николаса… о ваших самых первых действиях на месте преступления?

Саймон начинает смеяться, но по нему не похоже, что его действительно развеселили слова Эббы.

– Вы говорите как журналистка.

– Только между нами.

– Это как раз не самая успешная часть расследования, тут мне похвастаться нечем.

– Кто его задержал?

– Все совершают ошибки.

– Я восхищаюсь вашей преданностью товарищам, но я ведь все равно потом обо всем прочитаю в рапортах. Поэтому почему бы просто не рассказать о том, как все было.

Саймон наклоняется поближе, какое-то время настороженно разглядывает Эббу, а потом произносит:

– Тарья Лундквист и Робин Андерссон.

Эбба поднимает бокал, но в этот раз просто нюхает напиток: ей нельзя опьянеть. Тарья Лундквист. Когда Эбба занималась патрулированием, она несколько раз ездила с Тарьей в одном автомобиле, и уже тогда за Тарьей водилась привычка идти самым простым путем и всеми способами избегать бумажной работы. Эббе особенно запомнился один случай, когда Тарья притворилась, что не туда повернула, только чтобы они не прибыли первыми на место ограбления магазина. Правда, потом командир группы все равно заставил их принять заявление. Уловку Тарьи раскрыли, и Эббе было стыдно, что она не решилась помешать напарнице. Наверное, Робин чувствует сегодня нечто похожее. Эбба не знает, кто такой Робин, похоже, какой-то новенький. – Итак, если я правильно понимаю, Николас имел возможность более часа следить за всем происходящим, находясь в патрульной машине?

– Ну да, как-то так.

– И Тарья и Робин не нашли никакой взаимосвязи между тем, что жертву, найденную в квартире, звали Ясмина Моретти, и тем, что у наркомана, который сидит у них в машине, та же фамилия?

– Это от нас ускользнуло.

От нас. Он не перекладывает вину на своих коллег. Какой джентльмен!

Саймон продолжает – похоже, ему хочется прояснить ситуацию:

– Ясмина была опознана не сразу, потому что она снимала квартиру в субаренду. А потом Тарья и Робин не услышали имя, когда его передавали на полицейской волне, занимались чем-то другим.

– Конечно, на месте преступления обычно нервная обстановка.

– Вроде того.

Скрипит входная дверь, в бар входит крупный мужчина. На нем широкие штаны, из-за чего его выпирающий живот кажется больше, чем есть на самом деле, но самое интересное в нем – это деревянные башмаки, надетые на босу ногу.

Он со стуком спускается по лестнице и, тяжело дыша, плюхается за первый попавшийся свободный столик.

У Эббы все начинает зудеть от нетерпения, и она с молчаливым вопросом смотрит на Саймона, надеясь, что ему уже пора уходить. У него ведь есть дела. Расследование убийства, например.

Босоногий громко поносит рождественскую елку, мол, она такая страшная, прямо как из Чернобыля. Эбба не знает, с кем он разговаривает, сам с собой или со всеми посетителями бара, но не может не отметить его финский акцент. Еще один признак того, что именно его-то она и искала.

Она улыбается Саймону: иди же, ну иди!

Но Саймон не уходит. Может, она кажется ему приятным собеседником? Или, по крайней мере, интересным. А может, она заинтересовала его и он хочет узнать о ней побольше? Нет, чушь какая. Эту мысль Эбба прогоняет прочь. Она может себе представить, какие о ней шли разговоры, прямо так и слышит нервный голос Йона Хелльберга: «Эта Эбба Таппер пусть теперь сама справляется после того, что случилось. Представьте только, что это такое – смотреть в глаза родителям погибшего парня. Она уж слишком давила, слишком. А ведь в этом деле нужно иметь чутье». А потом он начинает рассказывать что-то смешное, типа: «Помните идиота, который трахал надувную бабу, когда мы ворвались к нему, потому что на площадке воняло травой? Ха-ха-ха! Я видел его вчера в приемнике, на нем были женские трусы и чулок, скрученный как член». Все помнят того чудика и все смеются шуткам Йона Хелльберга, благодаря которому им так хорошо на службе. Конечно, если подстраиваешься и не ущемляешь самолюбие шефа.

Бармен подходит к Эббе и кивает в сторону босоногого мужчины:

– А вот и Ранта, о котором вы спрашивали.

– Кто он такой? – спрашивает Саймон, когда бармен снова отходит. – Почему вы спрашивали о нем?

Эбба не находит что ответить, и тут Ранта встает и, пошатываясь, направляется к туалету. Она трогает Саймона за плечо:

– Подождите минутку.

Эбба следует за Рантой, слышит, как он со стоном выпускает шумную струю в одной из кабинок, как будто ему трудно справлять нужду. Она наклоняется и заглядывает под дверцу кабинки, чтобы убедиться, что это точно он. Под дверцей видны две потрескавшиеся пятки в деревянных башмаках. Да, это точно он.

Пока Ранта не вышел, Эбба смотрит на себя в зеркало. Фу, как ужасно она выглядит! Пользуясь ситуацией, стирает пятно осыпавшейся туши под глазом, хлопает себя по щекам, чтобы они хоть немного зарумянились… И тут открывается дверца кабинки и выходит Ранта, глядящий на свою ширинку. Он замечает Эббу, останавливается, ворчит, что она заняла проход, отталкивает ее и идет к выходу.

– Эй, подожди!

Ранта оборачивается через плечо, и Эбба представляется примерно так, как она уже делала это раньше. Говорит, что расследует убийство, которое произошло накануне ночью.

– Я поняла, что вы были в баре вчера вечером, а еще здесь были женщина, которую потом убили, и подозреваемый в убийстве мужчина.

И она описывает Ясмину и Николаса. Все это время Ранта злобно на нее смотрит.

– Они были здесь, да, – бормочет он. – Кокаин нюхали.

– Откуда вы знаете?

– Не вчера родился.

Да уж, он-то точно не вчера. Конечно, вслух Эбба это не говорит, а лишь упорно продолжает расспросы:

– Вы видели, как они ушли?

Ранта берется обветренной рукой за ручку, приоткрывает дверь.

– Эй, погодите! Мне нужно с вами поговорить.

– О чем это? – Он разворачивается.

– Есть свидетель, который утверждает, что вы о чем-то поспорили и вы последовали за ними, когда они ушли. Это правда?

– Что ты несешь, тётя? – Ранта зло прищуривается.

– Я просто хочу, чтобы вы рассказали, куда направились после того, как ушли отсюда.

– Нет, ты не этого хочешь. Ты утверждаешь, что это я убил ту бабенку. В твоем представлении это должен быть такой простой парень, как я, а не известный футболист.

Ранта открывает дверь шире, а Эбба вцепляется ему в рукав:

– Я ничего не утверждаю. Я просто хочу знать, что здесь произошло, был ли какой-то конфликт, заметили ли вы что-то особенное, когда шли за ними.

Ранта вырывается, разворачивается и проходит мимо нее обратно в одну из кабинок. Возвращается с туалетным ершиком в руке:

– Вот так вот они со мной обошлись!

Ранта швыряет ершик, Эбба нагибается, слышит позади вскрик и понимает, что это Саймон. У него по лицу стекает коричневая жижа, и она понимает, что Ранта в него попал. Саймон утирается, бросается к Ранте и бьет его по лицу.

Эбба не советовала бы Саймону вступать с босоногим в рукопашную, ведь тот крупнее и тяжелее. Каким-то образом Саймону удается сбить Ранту с ног, но он быстро утрачивает свое преимущество. Ранта обхватывает Саймона и перекатывается на спину, продолжая крепко держать его руками и ногами. Движения здоровяка точные и легкие, как будто он долго занимался борьбой.

Саймон хватает ртом воздух, одному ему не справиться.

Эбба подбегает к дерущимся и бьет ногой по руке, которой Ранта душит Саймона. Это не помогает. Тогда она пробует еще раз, на этот раз целится в голову, но вдруг видит перцовый баллончик у Саймона за поясом. Она выхватывает баллончик и направляет струю Ранте в лицо.

Ранта жмурится, моргает, но продолжает сжимать Саймона в железном захвате. У Саймона к лицу прилила кровь, отчего оно переливается всеми оттенками красного. Эбба выпускает все содержимое баллончика Ранте в лицо и отбрасывает его в сторону, так ничего и не добившись. Шарит руками у Саймона по бедру, пытается нащупать пистолет. Вот он! Пока она передергивает затвор, Ранта отпускает Саймона и отпихивает его от себя. Саймон перекатывается по полу, но остается лежать, держась руками за шею и издавая свистящие звуки. Помочь Эббе он не может, а в это время Ранта поднимается на ноги и становится прямо перед Эббой, широко расставив ноги. Она остается с ним один на один. С этим великаном. Эбба бросает взгляд на Саймона, на оружие, которое осталось у него в кобуре. Испытывает удивление и одновременно облегчение, когда Ранта разворачивается и, спотыкаясь, направляется к умывальнику.

Он открывает кран, наклоняется и брызгает водой себе в глаза. Бормочет:

– Чертова баба!

Очевидно, баллончик все же подействовал.

Глава двенадцатая

Через несколько минут около бара мигает синий проблесковый маячок. Четверо полицейских в форме ведут Ранту к одному из патрульных автомобилей, пригибают ему голову и сажают на заднее сиденье. Эбба наблюдает за ними через открытую дверь, сожалея, что полиция схватила человека, который, возможно, убил Ясмину. Она еще не успела его как следует расспросить, не узнала, где он был непосредственно перед убийством.

Она возвращается в туалет, где Саймон стоит у умывальника на том же месте, где совсем недавно стоял Ранта. – Вам лучше? – спрашивает она уже, похоже, в десятый раз. Впрочем, совесть ее особо не мучает, такое случается на службе сплошь и рядом.

Саймон поворачивается к ней, щуря покрасневшие глаза:

– Почему вы не рассказали о Рантанене? Я же дал вам адрес Санта-Клауса.

Эбба пожимает плечами:

– Просто не успела.

Саймон фыркает, поворачивается обратно к умывальнику и продолжает промывать глаза.

– А я-то думал, что у нас в этом расследовании одна и та же цель.

– Вы так думаете? А мне кажется, что вы уже все решили.

Саймон на ощупь ищет диспенспер с бумажными полотенцами:

– Трудно не принимать во внимание, что Николас Моретти прямо-таки увяз в уликах.

Она снова воздерживается от ответа, да и зачем ей уже в сотый раз выслушивать одно и то же. Ангела была права: полиция пальцем о палец не ударит, чтобы разыскать других подозреваемых. С этим им придется справляться самостоятельно. И Ранта, может быть, не совсем потерян. Несмотря ни на что, она вынудила его продемонстрировать перед полицейскими свою склонность к агрессии. Теперь остается ждать, что он скажет на допросе. А пока нужно разыскать еще двух человек – Санта-Клауса и сталкера.

В окно видно, что подъехал полицейский автомобиль без опознавательных знаков. Эбба забирает свою куртку у бармена, который ее сторожил, и торопится выйти из бара через боковую дверь, которая ведет на закрытую летнюю веранду. Она не хочет рисковать – вдруг сейчас сюда заявиться Йон Хелльберг? Рано или поздно они обязательно встретятся, но лучше позже.

Она идет к автомобилю, который припаркован в квартале отсюда, синему «Форду Фиеста». Запихивает в рот мятный леденец и трогается с места. Мысль о том, что садиться за руль все-таки не следует, Эбба гонит прочь. Ей придется пользоваться автомобилем регулярно, она не справится с делом, если станет передвигаться на метро или автобусе. В общественном транспорте приходится сидеть бок о бок с людьми, которые ее рассматривают, которые неприятно пахнут… Не так уж много она и выпила, всего несколько глотков.

Через несколько минут Эбба паркуется по адресу, который дал Саймон. На первом этаже живет мужчина по имени Роланд Нильссон. Эбба стоит снаружи и прислушивается, потом осторожно заглядывает в прорезь для писем, стараясь не шуметь. До нее доносятся аромат свежесваренного кофе, стук посуды, звук льющейся из крана воды. В доме точно кто-то есть. Тогда она звонит в дверь. Ждет. Стучит, а когда никто не открывает, кричит через прорезь для писем:

– Эй, это из…

И она замолкает. Раньше было так просто, достаточно было сказать, что она из полиции – и все. А что делать сейчас, чтобы произвести такой же эффект?

В конце концов она откашливается и, придав голосу максимум уверенности, громко и четко произносит:

– Речь идет об убийстве, которое произошло неподалеку и которое я расследую. Мы опрашиваем всех жителей района. Откройте, пожалуйста.

Внутри наступает тишина, вода больше не течет, никто не гремит посудой. Дверь по-прежнему закрыта. Может, она ослышалась? Но нет, аромат кофе ведь никуда не делся. Эбба снова нажимает на кнопку звонка, но опять безрезультатно, тогда она принимается осматривать двор. Находит вход на веранду, которая относится к квартире, открывает калитку и заходит в небольшое пространство. Дневной свет ослепляет ее, и она закрывает глаза руками, приблизив лицо к оконному стеклу. Отшатывается назад, обнаружив, что стоит лицом к лицу с полуобнаженным мужчиной, от которого ее отделяет лишь тонкое стекло. Трикотажные шорты – вот и все, что прикрывает его мощное волосатое тело.

Эбба указывает на дверную ручку и одними губами просит его открыть дверь.

– Вы кто?

Эбба оборачивается и видит изумленное женское лицо. – Ой, простите. – Она делает пару шагов в сторону, чтобы не оказаться зажатой между входом на веранду и женщиной в коричневом плаще, которая выглядит раздраженной. – Вы здесь живете?

– Вы кто? – повторяет женщина.

Эбба объясняет цель своего визита как можно спокойнее, представляется довольно неопределенно, говорит, что расследует убийство, которое произошло прошлой ночью, и потому опрашивает всех жителей района. Выражение густо накрашенного лица женщины немного смягчается. Теперь она удивлена и даже немного испугана.

– Убийство? Ничего не знала об этом. Где-то неподалеку?

Эбба рассказывает о Ясмине Моретти, и это потрясает женщину еще больше.

– Она снимает квартиру у Курта и Берит, они сейчас в Португалии. У Курта псориаз, и он чувствует себя лучше на солнце…

Женщина, которая где-то между сообщением о Португалии и замечанием про солнце представляется Евой Нильссон, зажигает сигарету и зажимает ее тонкими губами, осмысливая новость.

– Так вот, я почти не знаю Ясмину, мы просто здороваемся, когда видим друг друга, максимум обмениваемся замечаниями о погоде… Боже правый, поверить не могу, что она мертва! Неужели это правда?

– Да, это ужасно, – говорит Эбба. – И нам нужно поговорить со всеми, кто живет по соседству, но… я предполагаю, что этот мужчина в доме – это ваш муж? – он не открыл, когда я звонила.

Ева закатывает глаза и просит Эббу следовать за ней.

Они обходят вокруг дома, и Эбба кивает на сумку, которую несет Ева:

– Вы уезжали?

– Ну нет, так нельзя сказать.

– Что вы имеете в виду? Нам важно знать, были ли вы дома, не слышали ли или не видели ли чего-нибудь подозрительного?

Ева придерживает дверь для Эббы и немного медлит с ответом.

– Дело в том, что это довольно болезненный вопрос. Мы с Роландом находимся в состоянии развода, так что я не хотела бы говорить об этом прямо сейчас.

Она проходит дальше к двери, в которую Эбба недавно звонила, отпирает ее и пропускает Эббу в прихожую, где до сих пор пахнет свежесваренным кофе.

Они застают Роланда в спальне, он сидит, прислонившись к спинке двуспальной кровати и скрестив руки на груди, и, не отрываясь, смотрит хоккейный матч по телевизору, закрепленному на стене. За те несколько минут, которые прошли с их встречи с Эббой, он вспомнил о приличиях и натянул на себя футболку. Футболка застиранна, и в ней кое-где зияют мелкие дырочки, но это лучше, чем ничего. Эва сообщает Роланду, что Эбба из полиции, а Эбба только улыбается и не поправляет женщину. В конце концов, она ничего такого не говорила, Эва все додумала сама. Роланд отводит взгляд от телевизора только в тот момент, когда понимает, что речь идет об убийстве.

– Ясмина? Это ее убили? Когда?

– Прошлой ночью, – говорит Эбба. – Но сначала я спрошу, почему вы не открыли мне, когда я звонила.

Роланд фыркает:

– Я никому не открываю. По улицам кто только не шатается. Мошенники так и рыщут повсюду.

– Хорошо, – соглашается Эбба, хотя и не верит ему. – А вы были дома вчера вечером?

– Да.

– Весь вечер и всю ночь?

– Да.

Эбба проходит в глубь комнаты и отчетливо чувствует запах перегара. Она очень хорошо понимает, как этот Роланд сейчас себя чувствует примерно так же, как и она сама. Может быть, его тоже рвало, когда он проснулся, может быть, он тоже выпил спасительную рюмку. Ее взгляд останавливается на чем-то красном, что торчит из-под изножья кровати. Эбба подходит ближе, чтобы получше рассмотреть вещь, и кровь приливает ей к лицу, когда она понимает, что это костюм Санта-Клауса. Рядом лежит белая борода.

– Ну, еще прогулялся немножко, – меняет Роланд свою версию, склонившись над краем кровати и увидев, что именно рассматривает Эбба. – В костюме Санта-Клауса. Янссоны, соседи, хотели позвать Санта-Клауса для детей, так что я предложил им свою помочь. А потом еще прошелся по другим соседям.

– По каким?

Роланд взъерошивает волосы:

– Если уж совсем честно, то не помню, к тому моменту я уже хорошенько вмазал, как говорится.

Ева громко вздыхает, и Эбба начинает догадываться о причине развода.

– Вы звонили в дверь Ясмины? – спрашивает она.

– Что-то такое припоминаю, да…

– А время помните?

– Вообще не помню.

– Она открыла дверь? Там был кто-то еще?

– Да, какой-то парень ее возраста. Мне кажется, у нас вышел спор, потому что у меня теперь ужасно болит спина. – Он трет себе поясницу. – Но я точно не знаю, может быть, я упал. Знаете, как бывает: раз – и лежишь на тротуаре.

– Из-за чего вы поспорили?

– Не знаю, я уже сказал, что был пьян, наверняка ничего особенного.

Ева снова вздыхает, долго и выразительно, явно демонстрируя отвращение.

– Вы помните, когда снова оказались дома? – спрашивает Эбба.

Роланд потирает круглый блестящий подбородок:

– Трудно сказать, но я проснулся на диване около полудня. Был ужасный сушняк.

Эбба присаживается на корточки перед костюмом Санта-Клауса. Около полудня. Она не знает, говорит ли Роланд правду, следил ли он вообще за временем, но в любом случае он может быть тем, кого она ищет, – человеком, который мог забраться в квартиру Ясмины через балкон. Эбба аккуратно вытаскивает костюм, рассматривает ткань, ищет какие-нибудь доказательства. Но невооруженным глазом видна только грязь.

– У вас есть какой-нибудь бумажный пакет? – спрашивает она Еву.

– Да, конечно. Зачем он вам?

– Я изымаю костюм Санта-Клауса.

– Но… – Роланд перебрасывает ноги через край кровати и встает. – Вы ведь не думаете, что это я…

Эбба делает пару шагов назад.

– Так положено, – говорит она и уповает на то, что хозяева не слишком разбираются в полицейских процедурах. – Поскольку вы вступали в контакт с Ясминой непосредственно перед тем, как ее убили, мы должны обследовать одежду, которая на вас была надета. Но это в основном для того, чтобы исключить ваше участие.

– А что, если вы найдете что-нибудь, что…

Эбба с интересом смотрит на его руки:

– А что мы такое можем найти?

– Ну, что-нибудь… – Роланд переводит взгляд со своей жены на Эббу и обратно. – Я хочу сказать, мы же поспорили. Я рассказал вам об этом. А потом раз – и я оказался лежащим на улице.

– И Ясмина с вами спорила? – спрашивает Эбба.

– Нет, я не думаю, но…

– Тогда вам не о чем беспокоиться, – говорит Эбба и снова просит у Евы бумажный пакет.

Пока Ева ищет пакет, Эбба разглядывает царапины на руке Роланда, спрашивает, откуда они взялись.

– Не знаю. Наверное, поцарапался, когда упал.

– Ладно, – говорит она, вытаскивает мобильный телефон и включает камеру. – Мне нужно задокументировать повреждение, вытяните руку вперед. Вот так, хорошо.

Эбба делает несколько фотографий с разных углов. Она хотела бы, конечно, осмотреть все его тело, но знает, что уже значительно переступила границу дозволенного, ведь Роланда ни в чем не подозревают, по крайней мере пока. Она берет у Евы пакет и расправляет его с громким хлопком. Кладет внутрь костюм Санта-Клауса и бороду, а также пару покрытых грязью сапог, которые стоят в прихожей и которые, как Роланд неохотно признается, были на нем прошлым вечером. Она осматривает подошвы, недовольная тем, что снег смыл большую часть следов под балконом Ясмины, включая потенциальные следы сапог, но, может быть, ей удастся обнаружить на подошвах что-нибудь интересное.

Эбба благодарит хозяев, вежливо прощается, идет назад к автомобилю и садится в него. Ставит пакет с изъятыми предметами на пассажирское сиденье рядом с собой и внимательно их рассматривает. Думает о том, как бы сделать так, чтобы это самоуправство сошло ей с рук. Открывает бардачок, достает фляжку, откручивает крышку и отпивает виски. Понимает, что это не очень-то умно, но всего пару глоточков, они ей просто необходимы, чтобы справиться с оставшимися делами, например с допросом Николаса, до которого чуть больше получаса. Она бы так хотела наплевать на все и поехать домой. Нет никакого желания снова встречаться с бывшими коллегами, особенно с Хелльбергом. Нет желания – это еще мягко сказано, она просто в ужасе. Но, если учесть то, что она только что надавила на Роланда Нильссона и изъяла у него вещи, не имея на то постановления судьи, у нее нет другого выбора.

Она кладет фляжку обратно, запихивает в рот очередной мятный леденец и берет курс на полицейское отделение на улице Сундбюбергсвеген в Сольне.

Глава тринадцатая

Эбба входит через приемную, не без труда убеждает женщину-офицера за стеклом в том, что она защитник и пришла, чтобы представлять интересы своего клиента во время допроса. Женщина уходит и возвращается с начальником отделения, которым оказывается Юнас Берг, коллега, с которым Эбба время от времени работала на протяжении многих лет. Он удивленно поправляет очки на переносице. В свою очередь уходит и возвращается уже с Саймоном, который подтверждает ее личность, параллельно откусывая от протеинового батончика. «Соленая карамель», – читает Эбба на этикетке. Как люди могут верить, что такие батончики полезны?

– А Ангела будет? – спрашивает Саймон, все еще щурясь – перцовый баллончик до сих пор дает о себе знать.

– Будет. Она еще не подошла?

– Нет, я ее не видел. Что это у вас? – Он показывает на пакет у Эббы в руке.

– Ничего особенного, – отвечает она, не зная, как поступить с костюмом Санта-Клауса. – Но мне, наверное, потом понадобится ваша помощь.

– Хорошо, – говорит Саймон, пожав плечами, и проводит ее через приемную и офисную зону, где стоит несколько письменных столов, за которыми сейчас никто не сидит.

В Рождество работают только те, чье присутствие в участке абсолютно необходимо. В коридоре по пути в приемник Эбба коротко здоровается с двумя коллегами, но быстро проходит мимо. У нее нет желания объяснять, что она тут делает.

– Раньше можно было просто потянуть, – говорит Саймон и на мгновение прикладывает ключ к электронному замку. Замок жужжит, и первый, кого Эбба видит, когда дверь открывается, это Йон Хелльберг.

– Мне нужны были ваши свидетельские показания, – продолжает Саймон.

– Можем обсудить это позже, – бормочет Эбба, уставившись на Хелльберга, который разговаривает с охранником Давидом Линдом, этакой горой мышц с деформированными ушами борца, которому она всегда нравилась.

Увидев ее, мужчины замолкают. Здороваются. Давид – с радостной улыбкой, Хелльберг – с фальшивой.

– Нет, вы только посмотрите! Эбба Таппер. Я слышал, что ты едешь сюда.

Она заставляет себя протянуть руку для приветствия и позволяет Хелльбергу пожать ее.

– Ты уволилась и стала помощником юриста? Понятно. – Хелльберг внимательно изучает ее.

Молчание затягивается, и настроение Эббы еще сильнее портится, хотя, казалось бы, куда уж хуже.

– Похоже, мы будем видеться довольно часто. Буду рад.

У Эббы так сильно колотится сердце, что она боится, как бы Саймон его не услышал, но потом все-таки выдавливает из себя:

– Я тоже.

Каким-то чудом она заставила голос не дрожать. Хелльберг скрещивает руки на груди и делает шаг вперед, вторгается в ее личное пространство. Только усилием воли Эбба заставляет себя остаться на месте, пытаясь подавить ужас, который окутывает ее, как запах сигарет от одежды Хелльберга, и смешивается с гневом: да как он посмел возложить всю вину за трагедию с Оливером на нее одну! Конечно, Эбба здорово напортачила, но он тогда был ее начальником и точно так же, как и она, был вовлечен в дело. По крайней мере, если верить Ангеле.

– Саймон уже уведомил тебя о правонарушении?

Эбба поднимает голову, чтобы рассмотреть Йона как следует, и напускает на себя уверенный вид. Но у нее дергается глаз, и это рискует разрушить ее маскировку.

– Нет. Саймон только что написал заявление на тебя за то, что ты взяла его перцовый баллончик и применила его против пойманного вами финна, Тимо Рантанена. Так что тебя подозревают в нападении. – Хелльберг кладет руку ей на плечо и чувствительно сжимает его. – Не волнуйся, все обязательно разрешится.

– Это была самооборона, – говорит Саймон, глядя в пол. – Но вы знаете, что таковы правила. Я должен был заявить о случившемся.

Эбба немного отступает от Хелльберга:

– Я отлично знаю, как это работает. Вы уже допросили Рантанена? У него есть алиби?

– Может быть, – отвечает Саймон и наконец поднимает взгляд. – Он говорит, что сделал пару кругов между площадью Альвикс-торг и Транебергом, потому что сначала зашел к приятелю в Альвике, но того не оказалось дома. Тогда он направился назад в бар, но передумал, решив, что лучше поедет на метро к другому приятелю на площадь Телефонплан. Мы сейчас проверяем эту информацию, и если все сойдется, то его можно исключать из расследования.

– Нам придется это сделать, – ухмыляется Хелльберг и обнажает ряд слишком уж отбеленных зубов. – Ясмину Моретти убил не он, мы все это прекрасно понимаем.

– Вот как, – говорит Эбба и еще крепче вцепляется в пакет.

Должна ли она решиться и рассказать о предметах, которые в нем лежат, или в этом случае все покатится к чертям? После краткого размышления она решает, что лучше прояснить все сразу, ведь она уже забрала костюм, бороду и сапоги, и раньше или позже в полиции все равно об этом узнают.

– Между прочим, – Эбба изо всех сил старается подбирать слова, – я нашла Роланда Нильссона, которого вы искали, и он вчера вечером был один. Его жена была в отъезде, вернее, ночевала у…

– Как ты до него добралась? – прерывает ее Хелльберг, бросив подозрительный взгляд на Саймона.

– Постучала в дверь, так же как и вы, – отвечает Эбба, не желая подставлять Саймона, ей нужно, чтобы он был на ее стороне, особенно сейчас. – Ему было сложно рассказать о том, что он делал вечером, – продолжает она. – Так что было бы здорово, если бы вы его как следует допросили, а заодно и соседей, к которым он ходил, нарядившись Санта-Клаусом.

Хелльберг фыркает, а потом и вовсе начинает смеяться:

– Не тебе нас учить.

– Я уже поговорил со многими, – говорит Саймон. – Он явно был сильно навеселе.

– Да уж, от него до сих пор несет перегаром.

Хелльберг втягивает воздух и бормочет, как сварливый старик:

– От многих несет.

Эбба игнорирует колкость, но его слова вселяют в нее неуверенность. Есть ли от нее запах?

– Вот… – Она открывает пакет и показывает его содержимое. – Я изъяла вещи, потому что это может быть важно для расследования.

– Что ты сделала?

В этот момент открывается дверь, и Эбба облегченно выдыхает, когда видит, что это Ангела. Она подходит к ним легкой летящей походкой:

– Извините, я опоздала на несколько минут, очень много дел сегодня.

Хелльберг отодвигается и приглашает Ангелу присоединиться к разговору:

– Эбба только что рассказала, что нашла того самого Санта-Клауса.

– Вот как. – Ангела бросает на Эббу жесткий взгляд, но он так быстро смягчается, что Эбба не уверена, не показалось ли ей. – Это ведь хорошо. Что он сказал?

Эбба нервно сглатывает и рассказывает все еще раз, заканчивает изъятием вещей:

– Костюм Санта-Клауса валялся на полу, и я подумала, что на нем могут быть улики. Если бы я его не забрала, он мог бы от него избавиться.

– Все верно, – говорит Хелльберг. – Проблема в том, что у тебя не было полномочий его забирать.

– Самое важное, что теперь костюм у нас, – возражает Ангела. – Наверняка в протоколе можно складно все записать, вы ведь все равно поедете туда и будете его сами допрашивать. И вы бы все равно изъяли костюм. Так ведь?

– А почему мы должны это делать? Этого парня ведь ни в чем не подозревают.

– Но вы ведь знаете, что они с Николасом Моретти подрались, а это нанесение телесных повреждений. Вас поставили в известность о преступлении. Вы уже доложили об этом? Нет? Тогда вы допустили служебный промах. Но вы оказались настолько предусмотрительными, что уже изъяли вещественные доказательства по делу.

Хелльберг проводит рукой по зализанным назад волосам, кажется, что, будь его воля, он бы придушил Ангелу.

– Ну, ладно, – говорит он наконец и выхватывает пакет из рук Эббы. – Но больше так не делай.

С натянутой улыбкой Ангела смотрит на настенные часы:

– Нам нужно пять минут, чтобы поговорить с клиентом наедине перед допросом.

Она пытается позвать охранника, но Эбба ее опережает. – Я этим займусь, – говорит Эбба и торопливо идет к Давиду, который сидит в своей каморке.

Она чувствует облегчение оттого, что какое-то время ей не придется общаться с Хелльбергом.

По дороге украдкой засовывает в рот мятный леденец.

– Полагаю, мне нужно привести Моретти, – говорит Давид, когда видит Эббу.

Он проводит пальцем по списку задержанных и останавливается на номере четырнадцать, напротив которого ей видно имя: «Николас Моретти».

Он вопросительно смотрит на нее и говорит:

– Очень рад тебя снова увидеть, но я что-то не до конца понимаю, что происходит.

– Я тоже. Но с сегодняшнего дня я работаю помощником юриста в «Адвокатском бюро Кёлер».

– Ого, там должно быть неплохо!

– Расскажу как-нибудь в другой раз.

– Было бы здорово послушать.

Эбба идет за Давидом в камеру, радуясь возможности перевести дыхание после общения с Йоном Хелльбергом. Хотя ей и отвратительно здесь находиться, она чувствует некоторую ностальгию, проходя по длинному коридору с множеством дверей. Как же долго она здесь работала!.. И думала ведь, что служить ей до пенсии, но жизнь распорядилась иначе… Нет, Хелльберг распорядился по-другому.

Около двери с номером четырнадцать Давид достает связку ключей, вставляет один из них в замок, но вместо того, чтобы повернуть ключ, хитро смотрит на Эббу:

– Прикольную фотку ты выложила в Инстаграм.

– Что за фотку?

– Ну, эту, в красном белье и лифчике пуш-ап, в котором все видно. Реально, совсем все видно.

Эбба инстинктивно начинает нащупывать рукой в кармане телефон, она хочет срочно увидеть то, о чем говорит охранник. Но пока она возится, Давид уже открывает тяжелую дверь в камеру Николаса Моретти.

Глава четырнадцатая

Николас молча сидит в комнате для допросов, в которой уже стало душно, смотрит на адвоката защиты Ангелу Кёлер и помощника юриста Эббу Таппер, которая приходила за ним в камеру. Очевидно, раньше она работала в полиции, и это его сначала насторожило. Полиция хочет всех сажать, а не освобождать. Но Ангела уже несколько минут говорит о ней только хорошее, хвалит ее опыт по расследованию тяжких преступлений. То, что удалось привлечь Эббу на их сторону, адвокатесса считает большой удачей.

А невиновен ли он?

Николас не может перестать прокручивать в голове то, что произошло в квартире сестры. Почему окровавленный нож лежал на ковре ровно в том месте, где он сидел? Почему входная дверь была закрыта? Как попал внутрь настоящий убийца? У него полный провал в памяти между тем моментом, когда они кололи орехи, и тем временем, когда он проснулся весь в крови, лежа на коленях у мертвой сестры.

Но где-то в глубине души он знает, что не делал этого. Он бы никогда не смог убить Ясмину.

Николас вытирает пот со лба и констатирует, что Эбба и Ангела являются прямыми противоположностями друг друга. С Эббой у него больше общего: они примерно одного возраста, одета она в обычные джинсы и простую футболку. Симпатичная? Да, довольно симпатичная. Но она выглядит потрепанной и, похоже, не очень разговорчива. Она только представилась и быстро объяснила свои функции. Ангела еще добавила, что они работают в команде, и Николасу подумалось, что именно адвокатесса хочет играть главную роль в этом деле, чтобы все видели и слышали только ее. Николас думает, что Ангеле около пятидесяти, она гораздо строже подходит к выбору одежды и держится по-королевски.

Николас поднимает взгляд, когда заходят Саймон Вейлер и второй полицейский и садятся напротив него. Они спрашивают, не хочет ли он пить, не нужно ли ему сходить в туалет, прежде чем они начнут. Николас отклоняет оба предложения.

– Тогда приступим, – говорит Саймон и что-то записывает в свой блокнот. – Я начну с поздравления с днем рождения, хотя отмечать его приходится при не очень благоприятных обстоятельствах.

Глаза Николаса наполняются слезами, и он моргает, пытаясь их сдержать. Он совсем забыл, что сегодня у них с Ясминой день рождения. Им исполняется тридцать, то есть теперь только ему одному. От осознания этого начинает ломить все тело, Николас чувствует парализующую боль, такую сильную, что не понимает, что теперь делать. В то же время у него появляется неприятная мысль. Он потерял сестру-двойняшку точно в соответствии с предсказанием гадалки. Николас вздрагивает, когда думает об этом. Как такое вообще могло случиться? Как могло сбыться дурацкое предсказание? Он ведь совершенно не верит во всю эту мистическую чушь!

– Все в порядке? – спрашивает Саймон. – Можем продолжать?

Николас вытирает со щеки слезу, которую не успел сдержать, и кивает. Размышляет о том, не рассказать ли полиции о гадалке? Он смотрит на Саймона, который перебирает кучу бумаг, на второго полицейского, который выглядит собранным и враждебным. Йон какой-то, так его, кажется, зовут. Нет, если он начнет жалеть себя, поддастся страху, то они тут же решат, что он сошел с ума.

Николас выслушивает, как Саймон разъясняет обстоятельства, приведшие к допросу, едва слышным голосом снова повторяет свою позицию в отношении преступления, в котором его обвиняют:

– Я не виновен.

– Тогда я хочу начать с местной пивной, где вы вчера были с Ясминой. Почему вы не рассказали о финне, с которым у вас вышел конфликт в туалете?

Николас бросает взгляд на Ангелу, она одобрительно кивает. Адвокатесса предупредила его об этом перед допросом.

– Я не подумал об этом, – отвечает Николас. – Я не счел это конфликтом. Он начал нести какую-то чушь, а потом пошел за нами, когда мы уходили.

– Нести чушь? О чем?

Николас понимает, что анализы, которые у него взяли, покажут содержание наркотиков в крови. Лучше не врать. Он жмурится от яркого света флуоресцентной лампы на потолке. Голова раскалывается, ему хочется спрятаться, накинуть на голову темный капюшон, да что угодно сделать, только бы избавиться от этого мучительного света.

– Мы нюхали дорожки в туалете, – говорит наконец Николас. – И когда мы вышли из кабинки, финн попросил с ним поделиться. Он догадался, чем мы занимались. И тогда Ясмина бросила в него туалетный ершик.

По лицам присутствующих пробегают легкие улыбки. Только Йон продолжает сидеть с невозмутимым видом.

– А что произошло потом? – спрашивает Саймон.

– Мы ушли из бара.

– И он последовал за вами?

– Очевидно. Мы сначала его не заметили, но потом мы остановились, потому что с крыши упал кусок льда…

Николас замолкает. Кусок льда. Он мог свалиться кому-нибудь из них на голову и убить на месте. Вот оно, знамение грядущей беды. Как же он сразу этого не понял?

– Ну вот, с крыши упал кусок льда, почти попал в нас, и тогда мы заметили, что финн следует за нами.

– И что вы сделали?

– Просто пошли дальше.

– Он что-нибудь сказал? Бежал за вами?

– Нет, он ничего не говорил. Но он следовал за нами до площади Альвиксторг, потом я его больше не видел, впрочем, было довольно темно.

– Получается, он вас не догнал?

– Нет, он просто внезапно исчез.

– Понимаю.

Саймон помечает что-то в блокноте, просит Николаса рассказать все сначала, от посиделок в баре до того момента задержания. Рассказ занимает примерно час, и не потому, что Николас очень много говорит, а потому, что Саймон задает неудобные вопросы. Он хочет знать точное время, кто еще был в пивной, как выглядели эти люди, что они делали. Фиксирует все подробности, а задача Йона, похоже, заставить Николаса чувствовать себя некомфортно. Йон в основном бросает на него злобные взгляды, рассматривает его, как будто все, что он говорит, ложь чистой воды, а когда Николас переходит к драке с Санта-Клаусом, Саймон заявляет, что они нашли того мужика.

– Вернее, Эбба нашла, – говорит он и кивает в сторону помощника адвоката. – Мы еще не успели послушать его версию событий, но вы настаиваете, что он проявил агрессию, когда вы не налили ему шнапса, и что он не хотел уходить, поэтому между вами завязалась драка.

– Да, но это он на меня первый накинулся.

– Фиксируем. Это его колпак был при вас, когда вас задержали?

– Да.

– Как он у вас оказался?

– Он, наверное, его потерял. Колпак лежал в прихожей, когда я…

– Когда вы что?

Теперь говорит Йон, и Николас что-то бормочет про шок, панику… Этот коп его пугает. Может, они просто играют в доброго и злого следователей или какую другую дурацкую полицейскую игру. Но выглядит все как партия в покер, при этом у Николаса все масти на руках и самая старшая карта – семерка, а у злого следователя – роял-флеш.

– Почему вы были в панике?

Это снова Саймон. Хорошо.

– Я только что обнаружил свою сестру мертвой. Убитой.

Саймон останавливается и делает пару глотков воды.

– Вы можете описать ваши с Ясминой отношения?

Николас пожимает плечами:

– У нас были хорошие отношения, мы довольно часто виделись.

– И чем обычно занимались, когда виделись?

– Да чем угодно.

– Вы принимали вместе наркотики?

– Нет, я завязал. То есть это… – Николас замолкает, понимая, как банально это звучит. – Я почти завязал, скоро должен был выйти на работу.

– Что за работа?

– В секретариате «Юргордена». Меня туда устроил отец.

– Хорошо. У вас с отцом отношения хорошие?

– Так себе.

– Можете рассказать подробнее? Я так понимаю, ваша мать умерла, а отец живет с другой женщиной.

– М-м…

– И у них есть общий сын, ему четырнадцать, он ваш единокровный брат.

– Да, его зовут Дуглас, – говорит Николас и чувствует, как у него инстинктивно сжимаются кулаки. – Я его всегда называю просто братом.

– Вы вчера отмечали с родственниками Рождество? – продолжает Саймон, не обращая внимания на уточнение Николаса.

Тот качает головой.

– Почему нет?

– Просто не хотелось.

– Итак, Ясмина тоже не праздновала Рождество вместе с другими членами семьи?

– Нет.

– Была ли для этого какая-то особая причина? Случилось ли в семье что-то вроде раскола?

Николас закрывает глаза, видит перед собой Дугласа, хочет прямо сейчас посмотреть ему в глаза, обнять и сказать, что он не убивал Ясмину. Нельзя, чтобы Дуглас так думал.

Потом он наконец выдавливает из себя ответ:

– Нет, просто так получилось.

– Прошу меня извинить за мой вопрос, но в моем представлении это очень странно, когда члены одной семьи не празднуют Рождество вместе, особенно если живут в одном городе и ничто им не препятствует. Или, может быть, я чего-то не знаю? Может быть, вы праздновали с кем-то другим? Был ли у Ясмины бойфренд?

– Нет.

– Значит, просто не хотелось вместе праздновать.

– Да.

Саймон и Йон быстро переглядываются, и Саймон меняет тему:

– Ясмина была студенткой. Я тут все подсчитал, и мне трудно понять, как она управляла своими финансами. Квартира, в которой она жила, намного дороже стипендии и кредита на обучение, вместе взятых, но, по моим данным, у нее не было другого дохода. Вы не знаете, откуда у нее были деньги?

Ангела крутится на стуле, и Николас вспоминает, о чем она говорила раньше: никаких новых Санта-Клаусов. Может, ему стоит подождать, прежде чем рассказывать то, что он знает. Одновременно Николас хочет помочь полиции, преподнести им альтернативного подозреваемого, заставить их понять, что это не он убил сестру.

– Я знаю, что кто-то платил ее аренду, – говорит он и трет ладонями колени. – Не знаю кто, знаю только, что это кто-то, с кем она встречалась.

– Вы имеете в виду бойфренда?

– Не совсем… точно не знаю…

– У вас есть имя, адрес? Вы можете описать, как он выглядит?

– Нет.

– Выходит, этот мужчина оплачивает арендную плату Ясмины. А что он получает взамен?

Внутри Николаса все кипит от ломки и от злости. Именно этого он и хотел избежать – очернения Ясмины перед полицией, перед кем угодно, у кого окажется эта информация. Она втянулась в это не по своей вине. С ним такое тоже могло случиться. Они потеряли маму, когда им было по восемь лет, и после этого все пошло наперекосяк, все было не так, как прежде.

– Вы можете спросить его самого, – говорит он. – Я больше ничего не знаю.

Саймон наклоняется над столом, перекатывает ручку между пальцами:

– Тогда я спрошу, знаете ли вы, кто такой Филип Стенхаммар?

Николас задумывается на мгновение, имя кажется ему знакомым.

– Я думаю, он учился вместе с Ясминой. А что?

– Я хочу только, чтобы вы рассказали, что вы о нем знаете.

– Больше ничего не знаю.

– Получается, вы знаете имена всех ее однокашников?

– Нет, но они довольно много общались в свободное время. Ну, не знаю… Она просто иногда о нем говорила.

Николас замечает, что Ангела и Эбба начали переглядываться и Эбба кивнула, как будто мысленно что-то записывала. Филип Стенхаммар, надо его проверить.

– У меня на сегодня все. – Саймон поворачивается к Йону: – У тебя еще есть вопросы?

Йон говорит «нет», так и не сменив злобное выражение лица. Все это время он как будто кричал в лицо Николасу: «Я знаю, что это ты убил свою сестру».

– А вы, Николас, хотите сказать еще что-нибудь? Может быть, хотите что-то спросить?

Краем глаза он видит, как Ангела качает головой, но все-таки он хочет кое-что выяснить:

– А что случилось с попугаем Ясмины? Кто-нибудь о нем позаботится?

Глава пятнадцатая

Как только допрос заканчивается, Эбба берет свой мобильный телефон, заходит в Инстаграм, пока они с Ангелой идут к приемнику. Какую это еще фотографию видел Давид? Она прокручивает ленту, но не успевает ничего найти, Ангела оттаскивает ее в сторону, останавливается вне пределов слышимости двух полицейских, которые обыскивают вещи задержанного на одной из скамеек. Она выглядит недовольной и решительной.

Интересно, ее что, сейчас уволят? В первый же день.

– Как ты могла так сглупить и изъять костюм Санта-Клауса и сапоги? Я тебе велела поговорить с ним, сделать так, чтобы он не смог состряпать себе алиби. Что из этого было непонятно?

– Но… мне пришлось импровизировать, костюм ведь лежал прямо там, прямо перед…

– А что, если бы Хелльберг на тебя заявил?

– Но он этого не сделал. И если криминологическая экспертиза найдет на нем следы Ясмины, это для нас станет большим преимуществом.

– Я знаю. – Ангела смотрит на нее так, как будто отчитывает непослушного ребенка. – Но мы сильно рискуем. Он может заявить, что изъятие было произведено против правил. А на тебя уже есть заявление о нападении. Кроме того, появляется еще одно заявление на Николаса. Наверняка Хелльберг уже сидит за компьютером и стряпает его, чтобы мы не заскучали.

Эбба опускает взгляд в пол. Понимает, что дальше первого положительного впечатления дело не пошло.

Ангела кладет руку Эббе на плечо и говорит более мягким тоном:

– Не волнуйся, я все устрою, а что касается заявления, я постараюсь перетянуть прокурора на нашу сторону.

– Спасибо. Я не хотела создавать еще больше проблем.

– Теперь слушай внимательно. Женщины поддерживают женщин, ничего другого я не принимаю. Йон Хелльберг не умнее попугая Ясмины. Я уже видала таких мужчин. Они всем управляют и всех поучают, но, как только пахнет жареным, сваливают все на кого-то другого.

Эбба чувствует приступ благодарности. Уже давно она не работала с кем-то, кто видит истинное лицо Хелльберга.

Ангела надевает шубку, которую все это время держала в руках.

– Теперь нам нужно направить все наше внимание на мужчину, платившего арендную плату Ясмины. По мне, так это все выглядит как проституция в чистом виде. Но сначала разыщи однокашника Ясмины, этого Филипа Стенхаммара, и узнай, почему полиция им интересуется.

– Обязательно, – говорит Эбба.

Ей и самой любопытно, что с ним не так.

– Все будет в порядке, – повторяет Ангела, подмигивает Эббе и уходит в сторону приемной.

Как только она исчезает за дверью, Эбба снова открывает Инстаграм и сразу нажимает на профиль Miss Secret. Там она обнаруживает ту самую фотографию в красном белье, о которой говорил Давид. Он был прав. Видно все. Грудь просто вываливается из лифчика, а трусики настолько микроскопические, что едва выполняют свою функцию. Эбба выключает телефон, чувствуя, как краснеет с ног до головы.

Черт тебя побери, Эстер!

Она обычно старается не заходить в профиль своей сестры-близнеца. Но после подколки Давида ей захотелось посмотреть, что Эстер придумала на этот раз.

«Ничего не могу поделать с тем, что люди нас путают», – говорит Эстер каждый раз, когда Эбба пытается объяснить, что порнографические снимки создают ей проблемы, и это еще мягко сказано.

Эбба несколько раз меняла прическу и цвет волос, чтобы максимально отличаться от Эстер, но в последние полгода ей было не до того. Так что теперь у нее волосы такого же светлого оттенка, как у сестры, и она носит удлиненный боб. У Эстер волосы немного длиннее, но мужчины, которые онанируют с телефоном в руке, вряд ли обращают внимание на такие мелочи.

Эбба смотрит на дверь, после разговора с начальником отделения возвращается Саймон.

– Вы уверены, что хотите взять попугая себе? – спрашивает он.

Эбба пожимает плечами:

– А кто еще это сделает?

– Тогда забирайте его сразу. Он здесь, на складе вещдоков.

– Вы что, уже сюда его привезли?

– Конечно. Не вы одна его пожалели.

Эбба идет за Саймоном на склад, который находится рядом с приемником. Склад, конечно, это громко сказано, так, маленькая кладовая, где в том числе содержат и изъятых животных до тех пор, пока их хозяева не смогут снова о них позаботиться. Однако в случае бедолаги попугая этого уже не произойдет.

– Хорошо, сыграю роль передержки, пока мы не найдем нормальное решение, – бормочет Эбба, которая не ожидала, что ей так быстро отдадут попугая.

Она хотела подружиться с Николасом, заслужить его доверие, но что ей делать с птицей? И чем вообще питаются попугаи, какими-нибудь семечками? С некоторым сомнением она поднимает клетку, и птица нервно машет крыльями.

– Ну, ладно, все будет хорошо.

– Знайте, вы уже не можете отказаться, – говорит Саймон. – Взяли – значит, взяли. Это серый жако. Вы о них что-нибудь знаете?

– Нет, но я почитаю.

– Попугаи – птицы стайные, не любят находиться в одиночестве.

Эбба улыбается в ответ и переводит разговор на однокашника Ясмины, чтобы избежать шуток про то, что надо бы завести жако подружку.

– Послушайте, а этот Филип Стенхаммар, про которого вы спрашивали на допросе, почему он вас интересует?

– Думаю, вы скоро все поймете, – отвечает Саймон и выходит из кладовки.

Эбба выскакивает следом и говорит ему в спину:

– Я понимаю, вы обиделись из-за того, что я не рассказала ничего о ссоре в туалете, но я хотела сначала поговорить с Рантой, посмотреть, кто он такой, чтобы вы не просто отмахнулись от него в ходе расследования, а как следует все проверили.

– Ладно, положим, я верю этому.

– Ну пожалуйста, расскажите мне что-нибудь о Филипе Стенхаммаре.

Саймон небрежно отмахивается:

– Это полицейское расследование. А вы не полицейский.

– Пошел в жопу!

Эбба поднимает клетку, смотрит на суетящегося там попугая, еще не осознавая, что он только что завоевал ее сердце. «Конечно. Пошел в жопу. Что нам теперь делать, как ты думаешь? Найти Филипа Стенхаммара. Да ведь? Да, это мы и должны сделать. Черт с ним, с Саймоном. Пусть утрется».

Вместе со своим новым другом Эбба выходит из отдела и идет к автомобилю. Ставит клетку с Эйнштейном – подходящее имя для такого умника, которым, судя по всему, был попугай, – на сиденье рядом с водительским. Эбба заводит мотор, включает кондиционер и вытаскивает мобильный. Ищет в справочнике Филипа Стенхаммара, находит в Стокгольме трех человек с таким именем и подходящего возраста, чтобы на равных общаться с Ясминой. Обращается к Эйнштейну:

– С какого адреса начнем? Бергсхамра, Фисксэтра или Эстермальм?

Эйнштейн просовывает клюв между прутьями клетки, Эбба осторожно протягивает ему палец и быстро убирает его, когда попугай его легонько прикусывает. Эбба уже было собиралась отругать птицу, но тут видит, что кто-то идет к стоянке.

Саймон. Он отключает сигнализацию черного «вольво», и Эбба замечает, что фигура офицера какая-то уж слишком квадратная. Похоже, под курткой у него надет бронежилет. Так что он все еще на службе и куда-то направляется, может быть, даже к Филипу Стенхаммару.

Она хватается за руль, ждет, пока «вольво» выедет на улицу, и осторожно следует за ним.

Глава шестнадцатая

Эбба паркуется у тротуара в паре сотен метров от «вольво» Саймона, видит, как он вылезает из машины и смотрит вверх, на один из бело-серых многоквартирных домов района Гердет. Он подходит к входу и легонько тянет дверь. Кому-то звонит по мобильному, наверное, пытается выяснить входной код через полицейский диспетчерский пункт. Но всего через пару минут из подъезда выходит пожилой человек, и Саймон проскальзывает внутрь.

– Подожди-ка здесь, я скоро вернусь, – говорит Эбба Эйнштейну и выбирается на улицу.

Уже закрывая дверцу машины, она видит молодого человека в темно-синем пальто, который идет по тротуару, глубоко засунув руки в карманы. Вокруг шеи у него повязан серый шарф, гармонирующий с вязаной шапкой в рубчик.

Неужели это он, Филип Стенхаммар? Похоже на то, возраст совпадает с возрастом того Филипа, который, по информации справочного сайта «Эниро», живет по этому адресу, – около двадцати пяти лет. К тому же высокий и худощавый.

Эбба остается на другой стороне улицы, ее почти не видно за обледеневшими припаркованными машинами. Она видит, как молодой человек входит в ту же дверь, что и Саймон несколько минут назад.

Она перебегает улицу и дергает дверь, хотя знает, что она заперта. Смотрит на землю, набирает горсть камешков и бросает несколько на балкон первого этажа, где на плитке отражаются цветные пятна от работающего в квартире телевизора. Ничего не происходит, и она снова бросает пригоршню камешков. На этот раз за окном движется тень, и вскоре она слышит скрип балконной двери. Но как только в проеме появляется человек, кто-то распахивает дверь.

Это молодой мужчина в темно-синем пальто, который только что зашел в дом. Он выбегает на улицу, и Эбба слышит быстрые шаги по лестнице – кто-то пытается его догнать. Эбба бросается за мужчиной, огибает угол дома, пробегает по диагонали детскую площадку. Почти догоняет у перекрестка: он в каких-то нескольких метрах от нее. Мужчина застывает в нерешительности, а Эбба, поскользнувшись, хватается за него как раз в тот момент, когда он, кажется, уже решил, в каком направлении бежать. Снежная каша придает ей ускорение, и мужчина падает на землю. Эбба наваливается на него сверху, и тут подбегает Саймон. Мужчина сдается сразу, даже не пытаясь вырваться. Может быть, потому, что Саймон кричит, что он полицейский, может, потому, что понимает – у него нет шансов.

Через несколько минут они отходят в сторону от зевак, встают под козырьком у входа в мини-маркет и удостоверяются, что молодой человек и есть Филип Стенхаммар. Саймон не спрашивает Эббу, что она тут делает, вместо этого они как будто бы заключают безмолвное соглашение: они сотрудничают независимо от того, на чьей стороне работают.

– Почему вы побежали? – спрашивает Саймон, все еще переводя дыхание.

Филип стряхивает грязь с шапки, надевает ее обратно, прикрывая вьющиеся волосы средней длины:

– Я не подумал, что вы полицейский.

– А что вы подумали?

– Я не знаю. Вы стояли возле моей квартиры и выглядели подозрительно. Что вы от меня хотите?

Эбба с трудом сдерживает улыбку, но не показывает этого Филипу, только Саймону.

– Речь идет о Ясмине Моретти, с которой вы учились.

– Я так и подумал, когда… – Филип смотрит вниз. – Когда узнал, кто вы.

– Так вы знаете, что случилось?

– А как вы думаете? Все только об этом и говорят.

– А что именно говорят? – спрашивает Эбба, которая до сих пор не знает, почему полиция интересуется Филипом Стенхаммаром.

– Что это ее брат убил. – Филип поворачивается к Эббе. – Это ведь его арестовали, верно?

– Ясмина звонила вам вчера, – вступает Саймон. – Всего за несколько часов до смерти. Что она хотела?

Филип несколько раз моргает, кажется, задумывается над ответом.

– Ничего особенного, – наконец произносит он, – просто хотела поздравить меня с Рождеством.

– Получается, вы хорошо знаете друг друга?

– Можно и так сказать. Мы много времени проводим вместе на лекциях, иногда вместе пьем кофе. То есть пили…

Саймон кладет руку Филипу на плечо, позволяя ему справиться с осознанием, что Ясмины и вправду больше нет.

– Вы были просто друзьями или у вас были отношения?

– Нет, я ни с кем не встречаюсь.

– Хорошо, значит, вы были просто друзьями?

Филип кивает и вытирает нос.

– Вы знаете, почему ее брат хотел ее убить?

– Или кто-нибудь другой, – вставляет Эбба.

Филип переводит взгляд с Саймона на нее:

– Как это? Это мог быть кто-то другой?

– На данном этапе мы ничего не исключаем, – говорит Саймон и выразительно смотрит на Эббу, чтобы она не болтала лишнего.

– Все, что вы знаете о Ясмине, может быть полезно для нас. Она вам что-нибудь рассказывала? Были ли у нее проблемы? Например, наркотики?

– Мне об этом неизвестно. Ну, может, она иногда покуривала, но это же все делают.

– Я не делаю. – Саймон убирает руку с плеча Филиппа. – Где она брала гашиш? Вы ведь его имеете в виду?

Филип снова опускает взгляд:

– Я не знаю. Мы ничем таким вместе не занимались.

– Хорошо. Вы бывали в ее квартире?

– Иногда.

– Вы не задумывались, как она могла позволить себе снимать такую квартиру? Я имею в виду, вы же живете на студенческие займы.

– Да, но я не вдавался в детали. Может, за нее отец платил? В общем, я хотел бы вам помочь, но у вас же есть задержанный. Известно, что Николас Моретти употребляет наркотики, а деньги свои он все проиграл. Я, конечно, ни в чем не хочу его обвинять, но, может, вы неспроста его задержали.

– Вы с ним знакомы?

– Нет, мы никогда не встречались, но я конечно же знаю, кто он, да и Ясмина мне рассказывала о брате. Должно быть, тяжело так быстро все потерять. Когда-то он был известным футболистом.

Саймон замолкает, пропуская двух девочек-подростков в магазин, и, когда раздвижные двери закрываются за ними, продолжает расспрашивать Филипа:

– Как вы отмечали сочельник и что делали тем вечером?

– А что вы обычно делаете в канун Рождества?

– Конечно же я был со своим веселым семейством[2]. Полистал комикс про Дональда Дака и поел рождественского окорока.

– Где?

– У бабушки с дедушкой в Хессельбю.

– Вы там ночевали?

– Нет. – Филип гоняет ботинком сигаретный окурок. – Отец предложил подвезти меня домой чуть позже десяти. Так что я, наверное, был дома около одиннадцати часов.

– Отец может это подтвердить?

– Конечно.

Они еще задают Филипу кое-какие вопросы, узнают имена нескольких человек из Школы экономики, с которыми общалась Ясмина, а еще телефон его отца. Саймон отходит немного в сторону и сразу же набирает номер.

Тем временем Эбба продолжает:

– Ясмина рассказывала что-нибудь о своей семье? Я имею в виду, о каких-нибудь необычных событиях?

– Нет, она редко говорила о родственниках. Но что-то у них наверняка было нечисто, ведь ее убил собственный брат.

– Ну, как мы уже говорили, он еще не осужден… – Эбба не договаривает предложение до конца, когда возвращается Саймон.

– Никто не отвечает, – говорит он, осуждающе глядя на Филипа. – Вы мне дали правильный номер?

– Вы же просто проверяете? Не думаете, что я вру? – Он нервно потирает руки. – Становится холодно. Мы скоро закончим?

Саймон кивает в сторону улицы:

– Идите.

– Что вы думаете? – спрашивает Эбба через минуту, когда они возвращаются к своим машинам. – Был ли он действительно со своим отцом, когда Ясмину убили?

– Хрен его знает. Какого черта он не отвечает?! Я еще раз попробую. – Саймон вытаскивает мобильник из кармана куртки и набирает номер, одновременно отключая сигнализацию «вольво». – А теперь занято.

Они многозначительно смотрят друг на друга.

– Нетрудно предположить, что он разговаривает с сыном, – говорит Эбба. – Мы должны были его задержать.

– Мы?

– Ну, ладно, – фыркает Эбба, – вам следовало его задержать.

– За что?

– Да за что угодно. Вы же полицейский. Могли бы что-нибудь придумать.

В знак прощания Саймон иронично отдает ей честь. Эбба качает головой и уходит.

– Эй, Таппер, увидимся, – кричит Саймон ей вслед.

Она разворачивается и снова идет к нему:

– Выпьем по стаканчику?

Он удивлен ее предложением, впрочем, как и она сама. Как у нее вообще родилась эта идея?

– Ну, – она пытается выкрутиться, – я думала, что загляну в пивную в Транеберге. Никогда не знаешь, найдешь ли новую зацепку, они ведь были именно там перед… – Она взмахивает руками. – Вот.

Саймон улыбается, ненадолго задерживает на ней взгляд:

– К сожалению, мне завтра нужно быть бодрым. Но, может быть, в другой раз.

Она ругает сама себя, стоя в одиночестве на тротуаре и видя, как задние фонари «вольво» удаляются все дальше и дальше, постепенно скрываясь в тумане. Почему она ему вообще предложила выпить? Он ведь даже не милый. Эбба проверяет часы на своем мобильном и думает, не заехать ли к семье Моретти, но понимает, что уже поздно. Она отложит этот визит на завтра.

Глава семнадцатая

Эбба оставляет машину на улице неподалеку от дома Моретти, с этого места хорошо виден белый фасад дома за заснеженной стеной. Вчерашнее опьянение бродит под кожей, заставляет Эббу потеть. Она не собиралась пить, когда вернулась домой, даже после того, как Саймон ей отказал. Тем не менее как-то так вышло. Ну, может, он и не отказал. Просто не принял приглашение углубиться в расследование. Наверное, боится найти что-нибудь, что будет играть на пользу Николасу.

Она сжимает ручку и колеблется: хочет выйти из машины и в то же время остаться на месте. Спрятаться от внешнего мира, от старика с таксой у скамейки в парке, от идиллического семейства, которое проходит мимо и везет детей на санках. Она открывает бардачок и достает фляжку. Виски обжигает горло, растекается по кровеносной системе. Наступает облегчение, и одновременно глаза словно бы застилает мутная пелена.

Эбба кладет в рот очередной мятный леденец и звонит Ангеле, но та не отвечает, не отвечает все утро, а ведь Эбба звонила уже пять раз. Когда включается автоответчик, она сбрасывает звонок и смотрит на клетку рядом с собой:

– Ну как, готов встретиться с бабушкой и дедушкой?

Эйнштейн игнорирует вопрос.

Она берет клетку, выходит из машины и идет к дому, чувствуя, как с каждым шагом нарастает волнение. Как семья Ясмины отреагирует на ее визит? Ведь она хочет поговорить со скорбящими родителями, которые, вероятно, все еще в шоке.

Эбба со скрипом открывает железную калитку. Гравийная дорожка присыпана снегом. Несколько ступенек до входной двери. На одной ступеньке стоит розовый фламинго на одной ножке – простое украшение из пластика. Эбба опускает клетку, чтобы попугай оказался с фламинго на одной высоте:

– Смотри, Эйнштейн, твой приятель.

Никакой реакции.

– Что, не нравится?

Она звонит в дверь, и громкий звук заставляет попугая подпрыгнуть. Эбба шепотом успокаивает его и слышит шаги в глубине дома. Массивную дубовую дверь открывает седой мужчина с опухшими после бессонной ночи глазами. Джорджио Моретти. Она сразу же узнает его – видела раньше по телевизору. Это высокий, внушительной комплекции мужчина, вот только решительное выражение лица сейчас сменилось на горестное. Он вопросительно смотрит на нее и еще более вопросительно на попугая в клетке.

– Меня зовут Эбба Таппер, я работаю в «Адвокатском бюро Кёлер», – говорит Эбба и торопится продолжить, поскольку у нее возникает чувство, что Моретти не хочет иметь с ней дела. – Есть ли у вас минутка? Это касается Ясмины и Николаса. Мне ужасно жаль…

– «Адвокатское бюро Кёлер»? – перебивает он. – Вы защитник Николаса?

– Не совсем, но я работаю на Ангелу Кёлер, которая представляет его интересы.

– Тогда нам не о чем говорить. – Джорджио закрывает дверь, но Эббе удается просунуть ногу в дверной проем:

– Пожалуйста. Я принесла попугая Ясмины и хочу спросить, сможете ли вы позаботиться о нем. В противном случае его могут усыпить.

Джорджио недобро смотрит на нее сквозь щель и наконец спрашивает:

– Это ее попугай?

– Да, он находился у нее в квартире, когда мы… – Эбба замолкает, чтобы подобрать слова и не углубляться в подробности, – когда мы вчера осматривали ее.

– Разве этим занимается не полиция?

– Верно, но мы посетили место преступления, чтобы понять, что произошло.

– Николас убил мою дочь.

– Мы не уверены в этом так, как полиция. Есть факты, которые указывают на то, что мог быть кто-то другой, третье лицо, которое проникло в квартиру.

Позади Джорджио появляется женщина и кладет ему на плечо тонкую руку:

– Конечно же мы должны впустить ее. Ты же хочешь знать, что она может рассказать.

Джорджо мгновение колеблется, но затем уступает жене. Когда Эбба входит в просторную гостиную, жена представляется как Вера Моретти. Она одета в рубашку свободного кроя и будто парит над землей, напоминая Эббе балерину, которая переносит свой вес на пальцы ног. Скорее всего, Вера примерно на десять лет моложе мужа, и хотя бессонная ночь и слезы оставили отпечаток и на ее лице, она все равно ослепительно красива – рыжие волосы, собранные в свободный хвост на затылке, оттеняют белоснежное лицо.

Вера первой проходит на кухню и тихо спрашивает, оборачиваясь через плечо:

– А какая у вас версия произошедшего? Если ее убил не Николас, то кто?

– Ну, как я уже сказала, есть вероятность того, что кто-то проник в квартиру, и мы уже поговорили с двумя мужчинами, которые поссорились с Ясминой и Николасом тем вечером.

– Это так похоже на Николаса! – фыркает Джорджио.

Вера указывает на барный стул, похожий на кресло, и Эбба садится:

– Я пока видела Николаса только на одном допросе, но неужели вы действительно думаете, что ваш сын убил собственную сестру? Вашу дочь?

Глаза Джорджо темнеют, и он часто моргает – похоже, скоро сорвется.

– Он наркоман, и ее тоже в это втянул.

– Но вы действительно думаете, что это был он?

Джорджио прижимает ко рту кулак, резко поворачивается к ним спиной и ахает, склонившись над раковиной.

Вера подходит и гладит мужа по руке, и Эбба немного медлит, прежде чем спросить:

– Вы не знаете, были ли у нее враги?

Джорджио и Вера отрицательно качают головами.

Эбба меняет тему и спрашивает о мужчине, который оплачивал ее квартиру:

– Вы знаете, кто он?

– Нет. А почему кто-то должен был платить? У нее был студенческий кредит, и она могла платить сама.

– Арендная плата составляет примерно пятнадцать тысяч крон в месяц. Студенческого кредита на это не хватит.

– На что вы намекаете?

– Ни на что. Я просто хочу знать, кто ей помогал и почему.

– Понятия не имею.

Вера подходит к Эббе и садится рядом с ней на барный стул:

– Моему мужу сейчас ужасно тяжело, надеюсь, вы понимаете. Мне тоже, я абсолютно разбита. – Она смахивает слезу из уголка глаза. – Но конечно же Джорджио хуже. Наверное, вы знаете, что я им не родная мать?

Эбба кивает, как будто прекрасно понимает Веру, хотя ей самой никогда не приходилось быть мачехой. Но наверняка есть люди, которые называют пасынков «мои детки», а не «твои отпрыски».

Вера смотрит на нее отсутствующим взглядом и медленно говорит:

– Я могу только пытаться представить себе, что чувствует муж, вообразить, что на ее месте оказался Дуглас…

Эбба нервно сглатывает, ей чертовски хочется уйти, она не хочет лезть к ним с расспросами в момент самой глубокой скорби на свете, какую только может чувствовать человек. Но ей нужно задать еще несколько вопросов.

– Вы не знаете, кто такой Филип Стенхаммар? Он учился вместе с Ясминой.

– Нет, я не слышала такого имени. – Вера смотрит на мужа: – Ты его не знаешь, этого Филипа Стенхаммара?

Джорджо только машет рукой в знак отрицания.

Эбба замечает шевеление в гостиной и поворачивает голову. Бесшумно ступая по мраморному полу, в кухню заходит мальчик-подросток с такими же опухшими глазами, как и у родителей. Эбба отмечает, что у него более светлые кожа и волосы, чем у Николаса и Ясмины.

– Иди ко мне, дорогой. – Вера протягивает к сыну руки, и он проскальзывает ей в объятья. – Мы говорим о том, что случилось. – Она целует его вьющиеся волосы. – Подождешь в своей комнате? Хорошо?

– Я просто хотел принять антибиотики.

– Да, конечно.

– Что у тебя с рукой? – спрашивает Эбба, посмотрев на большую повязку на предплечье Дугласа.

– У него ссадина, которую он все никак не прекратит расковыривать, – говорит Вера, пока мальчик идет к холодильнику, открывает его и достает бутылку сока-концентрата. – Это наш сын Дуглас. Он совершенно раздавлен.

– Понимаю. – Эбба немного понижает голос в присутствии младшего брата Николаса. – Итак, Ясмина никогда не говорила о Филипе Стенхаммаре, с которым училась?

– Ничего такого не припомню.

– Хорошо. Когда вы в последний раз общались с Ясминой?

– Знаете, сложно сказать. Уже достаточно времени прошло. Ты помнишь, когда это было? – спрашивает Вера у мужа.

Он снова молчит и только качает головой, как будто хватается за что-то в воздухе, кажется, что сейчас он еще ближе к срыву, чем раньше.

– Я так поняла, что у вас с Николасом были непростые отношения. Как так получилось?

– Ну да. – Вера убирает за ухо прядь. – Николаса мы в последние годы видели не так уж часто. Как известно, у него были проблемы с наркотиками. Но Ясмина иногда сюда приходила. – Она поворачивается к сыну, который включает воду и подставляет палец под струю: – Ты не помнишь, когда мы виделись последний раз? Наверное, пару недель назад, когда тебе нужно было на футбольную тренировку?

Дуглас смотрит на них через плечо, переводит взгляд поочередно на отца и на мать и только после этого едва заметно кивает. Затем поворачивается назад к раковине, подставляет под струю стакан с концентратом, видимо, температура воды теперь его устраивает. Похоже, Дуглас совсем не расположен разговаривать.

– Мы так поняли, что Ясмина тоже принимала наркотики, – говорит Эбба как можно более дипломатично.

Джорджио бросает обеспокоенный взгляд на Дугласа – знак того, что Эббе не стоило говорить о таком в его присутствии.

– Это не одно и то же, – говорит он. – Николас злоупотреблял, а Ясмина, может, попробовала пару раз.

– Однако в день смерти Ясмины они вместе принимали наркотики.

Ответом ей было лишь тяжелое молчание, и Эбба решает сменить тему:

– Еще один вопрос. Это ведь был сочельник. Так почему Ясмина и Николас праздновали не с вами?

– Просто не получилось, – отвечает Вера. – Мы планировали встретиться на следующий день, в их день рождения, но…

– Вы купили им что-нибудь?

Вера морщится, явно не понимая, о чем толкует гостья.

– В подарок на день рождения, – уточняет Эбба.

– Нет, хотели сделать это сегодня.

– В Рождество?

– Многие магазины открыты.

Дуглас подходит к кухонному столу со стаканом сока в руке, заглядывает в клетку с попугаем:

– Как его зовут?

– Эйнштейн, точнее, это я его так назвала, – говорит Эбба и пытается не показать своего удивления от того, что никому из них, похоже, не было известно, что у Ясмины был попугай.

А ведь Вера сказала, что Ясмина была здесь всего пару недель назад. Очень странно. Но Эбба решает промолчать – не хочет зря конфликтовать с четой Моретти.

– Вы сможете о нем позаботиться? – спрашивает она снова, как будто это самая очевидная вещь в мире.

Дуглас с мольбой смотрит на родителей.

– К сожалению, не получится, – говорит Вера. – У меня аллергия.

– Ну пожалуйста, – просит Дуглас.

Джорджио запускает пальцы в волосы и выдавливает:

– Слушайся маму.

Дуглас сникает, гладит пальцами прутья клетки.

Эбба поднимается с барного стула:

– Ладно, мне пора возвращаться. Позвоните, пожалуйста, если что-нибудь вспомните.

Она протягивает Джорджио визитку Ангелы, где она также написала свой собственный номер.

– А что мы можем вспомнить? – спрашивает Вера.

– Что угодно, что поможет прояснить дело. Может быть, полиция права и Ясмину убил Николас. Но если это не так, то ему нужна ваша помощь.

Эбба берет клетку, идет в прихожую и бросает взгляд через плечо, чтобы попрощаться. Но никто не идет ее провожать. Она открывает входную дверь и выходит. Уже почти закрывает дверь за собой, как видит, что из кухни выглядывает Дуглас. Он умоляюще на нее смотрит, и Эбба ощущает укол совести. Не внушила ли она ему теперь ложные надежды? Явилась сюда и заставила поверить мальчика, что на самом деле может освободить Николаса?

И она аккуратно закрывает за собой дверь.

Проходя через участок, Эбба замечает, что у черной «теслы», которая стоит в проезде, помят капот и разбита правая фара. Явно кто-то торопился.

Шебуршание внутри клетки напоминает ей о попугае, которого ей не удалось отдать.

– Тебе холодно? – спрашивает Эбба с преувеличенной заботливостью. – Хочешь в машину?

– Пошла в жопу, – огрызается птица.

У машины опять обледенело ветровое стекло, и Эбба соскребает лед, прежде чем сесть. Включает кондиционер и пристегивает клетку ремнем безопасности. Пробует опять позвонить Ангеле, на этот раз удачно.

– Много дел было, – объясняет адвокатесса свою недоступность и не дает Эббе возможности рассказать о разговоре с четой Моретти. Вместо этого Ангела начинает снова развивать тему преследователя Ясмины: – Нам нужно теперь сосредоточиться на сталкере, с другими подозреваемыми у нас не получилось. Ясмина пришла ко мне примерно полгода назад и просила помощи из-за парня, который ей докучал. Теперь ты должна доказать, что это он убийца…

Эбба выразительно вздыхает и хочет сказать, что сталкер может быть точно так же невиновен, но Ангела продолжает вываливать на нее информацию:

– У него спортивный автомобиль, «Хонда Цивик», номер начинается на R, а в середине ряда цифр есть двой ка. И еще идет буква T, но она не запомнила, в каком порядке.

– И он начал ее преследовать примерно полгода назад?

– Да, примерно в это время, но она появилась у меня только четырнадцатого октября. Именно тогда он стоял у нее во дворе и смотрел в ее окна. И один раз Ясмина видела его в своем квартале, он шел вместе с девушкой. Из этого мы можем сделать вывод, что он живет недалеко от Ясмины.

– С девушкой?

– Да, Ясмине показалось, что они выглядели как парочка, держались за руки и щебетали. Но ты ведь знаешь мужиков: получить благосклонность только одной женщины им недостаточно.

– Но сама Ясмина никогда с ним не встречалась? Он не был ее парнем?

– Нет-нет. По крайней мере, она такого не говорила. Но мы, естественно, должны проверять любые версии.

– А как он выглядел?

– Стройный, пепельные волосы, тридцать с чем-то, татуировка на правой руке – что-то вроде черепа и паутины. Это все, что я знаю. Я очень надеюсь, что ты найдешь его, для нас это может оказаться решающим.

Они заканчивают разговор, и Эбба откидывается на подголовник. Ангела говорит «для нас», но имеет в виду «для нее». Найти сталкера необходимо Эббе, иначе ее уволят.

Как же решить эту проблему? Транспортному управлению нужен целый номер, а не его части: R, T и двой ка… Ей что, разъезжать по району, где жила Ясмина, и надеяться рано или поздно наткнуться на подходящий спортивный автомобиль? Невозможно, у нее нет на это времени. Если бы у нее был доступ к полицейским реестрам, она могла бы поискать по неполным регистрационным данным, получить совпадения и проверить их владельцев. С огромной неохотой Эбба снова активирует телефон. Она очень хорошо понимает, кого нужно просить о помощи.

Глава восемнадцатая

Он сидит на том же барном стуле, что и в прошлый раз, когда они встретились в этом ресторанчике. Мужчина, которому отдали ее должность, которому, возможно, отдали ее письменный стол и который, может быть, даже использует ее старый радиоприемник, который она забыла, когда в спешке собирала свои вещи и фактически убегала со своего рабочего места. Эбба надеется, что приемник по-прежнему трещит всякий раз, как рядом звонит мобильный.

Она садится на стул рядом с Саймоном, привлекает внимание бармена и заказывает тот же напиток, который стоит перед ним, – бурбон. Эбба делает несколько глотков, ставит стакан на стол и водит кончиками пальцев по его краю. Осматривает помещение, осознает, насколько они оба неуверенно себя чувствуют. Сегодня здесь нет Ранты, но есть похожие на него персонажи – судя по всему, этот бар притягивает людей не самых благополучных. А еще здесь несколько пар, которые предпочли пиццу или мясное ассорти рождественскому семейному столу. Еще один глоток…

– Вы хотели встретиться. – Саймон придвигается к ней ближе, говорит ей практически в ухо: – Вы должны были рассказать про Рантанена.

Эбба поворачивается и оказывается с ним практически лицом к лицу.

– А вы должны были рассказать о Филипе Стенхаммаре.

Она снова делает глоток. Так вот где коса нашла на камень, когда она вчера пригласила его выпить по стаканчику. – Я все-таки сомневаюсь, что у нас одна и та же цель, – задумчиво произносит она.

– А я нет. Мы оба хотим поймать того, кто убил Ясмину Моретти.

– Само собой. И мы ведь оба стремимся к тому, чтобы это был настоящий убийца?

– Уж не сомневайтесь. А если серьезно, вы на самом деле думаете, что ваш клиент невиновен?

– Если получится доказать, что кто-то другой это сделал, то да, тогда он невиновен.

Саймон немного отклоняется назад:

– А парень, у которого синий спортивный автомобиль «Хонда Цивик» тип R. Вы не его подозреваете?

Эбба пытается скрыть возбуждение, но прекрасно знает, что ее зрачки расширяются и выдают ее.

– Вы его нашли?

– А почему он так важен? Какое отношение он имеет к расследованию?

– Так вы его нашли.

Саймон пытается выглядеть серьезным, но в его глазах читается насмешка.

– Давайте сначала, – предлагает Эбба. – Расскажите мне еще что-нибудь о расследовании, а я вам расскажу, почему меня интересует парень на спортивном автомобиле.

Саймон смеется:

– Не забывайте, что вся информация у меня.

– Мы разве не договорились, что оба хотим привлечь к ответственности настоящего преступника? – парирует Эбба. – Дайте мне какую-нибудь зацепку.

Саймон подносит стакан ко рту и потягивает виски с задумчивым видом:

– Санта-Клаус заявил на Николаса за избиение.

Эбба вздыхает:

– Моя заслуга. Наверняка это Хелльберг позвонил ему, как только к нему попал костюм Санта-Клауса. А еще что?

– Ничего особенного. Кроме парня на спортивном автомобиле.

– Сколько вы еще будете меня мурыжить?

– Сколько нужно для того, чтобы вы рассказали, зачем он вам.

– Ладно, – кивает Эбба и понимает, что ей придется сдаться. С Ангелой, которой это наверняка не понравится, она разберется позже. – Ясмину преследовал сталкер. Она связалась с Ангелой и попросила ее помощи. Так что вы наверняка понимаете, почему он важен. Есть вероятность, что это он убил Ясмину.

– Подождите-ка! – Саймон машет рукой, будто пытается хорошенько осмыслить ее слова. – Вы хотите сказать, что Ясмина и Ангела были знакомы?

– Ну, они общались по поводу этого сталкера.

– Почему вы об этом не рассказали? Это крайне важная информация!

– Неужели? А если вас послушать, так вы уже поймали настоящего преступника. К тому же про сталкера я узнала только сегодня.

Саймон ставит локти на барную стойку, сплетает пальцы и вздыхает:

– Сделаем так. Никаких больше секретов друг от друга. Хорошо?

– Согласна. Никаких секретов.

– Как он ей досаждал?

– Иногда стоял у дома и смотрел в окна, посылал фотографии члена. Всего я точно не знаю. Но у Ангелы все задокументировано.

– Почему она обратилась к Ангеле?

– Я не знаю. За советом и поддержкой, полагаю. Ангела же широко известна тем, что защищает права женщин, а еще она чертовски проницательна. Так что ничего удивительного.

Саймон тянется за курткой, которая висит на крючке под барной стойкой, ищет что-то во внутреннем кармане и передает Эббе пластиковую папку с какими-то бумагами. Она видит, что сверху лежит выписка по синей «Хонде Цивик». Эбба быстро просматривает информацию. Владельца зовут Андреас Килич, он зарегистрирован по адресу Густавслундвэген в Альвике, всего-то в пятистах метрах от квартиры Ясмины, и, к радости Эббы, он внесен в полицейский реестр.

Кража персональных данных, мошенничество, но особняком стоит изнасилование малолетних. У нее потеют ладони. Изнасилование малолетних! Сталкер сразу становится более чем вероятной кандидатурой для совершения преступления. Если кто-то может такое совершить, то он способен вообще на что угодно. Она листает бумаги, изучает приметы и паспортную фотографию. Убеждается, что практически все совпадает с тем описанием, которое Ангела получила от Ясмины: тридцать два года, худое лицо со впалыми щеками, пепельные волосы.

Эбба смотрит на Саймона:

– Вы должны проверить мобильный телефон Ясмины, поискать сообщения, которые он ей посылал, фотографии члена или что-нибудь подобное, даже если она что-то удалила. Вы же изъяли телефон?

– Само собой.

– Вы говорите про фотографии членов? – кто-то втискивается между Эббой и Саймоном, благоухая свежевымытыми волосами. – Я такие по пачке в день получаю.

Эбба сверлит взглядом свою сестру.

– Да ладно, не удивляйся так, – улыбается Эстер ярко-красными губами. – Ты сказала, что пойдешь сюда, но я не поняла, что у тебя свидание.

– Это и не свидание, – говорит Эбба и проклинает себя за то, что позвонила Эстер, когда проходила мимо ее квартиры, чтобы переодеться. – Мы вместе работаем.

– Так ты адвокат? – Эстер бросает на Саймона восхищенный и одновременно кокетливый взгляд, снимая пухлую куртку с леопардовым узором.

– Он полицейский, – встревает Эбба.

– Тоже хорошо. – Эстер протягивает Саймону руку, явно рисуясь. – Конечно, мы страсть как похожи, но я пофигуристей, а сестрица исхудала, и волосы у меня длиннее, и ногти. – Она вытягивает руку и демонстрирует аккуратный маникюр с мотивами Рождества.

– Да и ботокса у тебя больше, – вставляет Эбба.

– А то! Тебе бы тоже стоило попробовать. – Эстер проводит указательным пальцем по лбу сестры. – Убрать озабоченную морщинку на лбу. А что это вы пьете? – Она рассматривает стаканы, качает головой и зовет бармена: – Мне «Космополитен», пожалуйста. – Она снова поворачивается к Эббе: – Конечно, мы не на сто процентов одинаковые, но никто не сможет нас различить, если мы этого не захотим. – К сожалению.

– Мне очень жаль из-за того, что произошло накануне. – Эстер состраивает извиняющуюся гримаску. – Но это моя работа. – Она поворачивается к Саймону: – Так ведь? Я же ничего не могу поделать, если люди нас не различают.

Саймон смотрит на нее с недоумением.

Эстер смеется, роется в сумочке и вытаскивает мобильный:

– Сейчас покажу.

– Нет-нет-нет! – Эбба тянется за мобильным, но Эстер ловко уворачивается:

– Пусть лучше он увидит, а то тоже решит, что это ты. А я лично горжусь этой фотографией.

Когда Эстер демонстрирует Саймону экран телефона, у Эббы начинают гореть щеки. Хотя это и не она позирует в красном микроскопическом белье.

– Дай-ка посмотреть, – говорит Саймон, берет у Эстер мобильный и рассматривает фотографию повнимательнее. – Да, соглашусь, сходство невероятное.

Эстер начинает двигать бедрами, как будто танцует какой-то экзотический танец:

– Я ведь красотка?

– Конечно, – говорит Саймон и поднимает взгляд, но смотрит он не на Эстер. Он смотрит на Эббу.

Она пытается спрятать горящие щеки за стаканом виски, делает несколько больших глотков и отчаянно ждет, когда же алкоголь подействует и избавит ее наконец от дикого смущения. Хотя это и не она на фотографии, но Эбба чувствует, будто на нее пялятся. Она тянется за мобильным:

– Хватит, наверное?

Саймон отдает телефон с участливым выражением лица, а Эбба передает его сестре. Она предпочла бы разбить его вдребезги, но что это изменит? Все фотографии в неглиже, которые выложила Эстер, теперь все равно останутся в Сети навечно. И отпечатаются в мозгах людей.

– Пора тебе заканчивать заниматься такой фигней.

– Сестричка, я сожалею, но я инфлюенсер, это мой кусок хлеба.

– А ты не можешь что-нибудь другое выкладывать? Ну, скажем, фотографии вегетарианских блюд, снимки интерьеров?.. Да что угодно!

– Конкуренция слишком высока, а тут я являюсь брендом, я уникальна.

– Или не уникальна. Ты же выглядишь так же, как я. Ты что, этого не понимаешь?

– Ох, ну не злись же ты так!

Эбба замолкает, допивает виски, заказывает еще один и извиняется перед Саймоном:

– Поговорим о сталкере позже.

Но он только машет рукой, показывая, что не очень-то ему и помешала эта неожиданная встреча. Напротив, он терпеливо отвечает на все вопросы, которые Эстер задает о его работе в полиции: ты кого-нибудь уже пристрелил? каково это – поймать убийцу? сколько покойников ты видел?

Эбба трет виски. Боже мой, она как ребенок! Чтобы заглушить болтовню сестрички, она выпивает еще немного, а через мгновение Эстер оставляет вопросы о полиции и переходит к тому, что ей ближе:

– В какой части тела больше нервных окончаний, в пенисе или в клиторе?

Саймон закидывает голову и разражается хохотом:

– Наверное, в пенисе, нам же легче кончить.

– А вот и нет! Неправильно, неправильно, неправильно! – Под влиянием алкоголя Эстер становится шумной и машет указательным пальцем в воздухе. – Вы думаете, что легче кончаете. Но суть в том, что вы не фига не понимаете, как работает клитор. В пенисе три тысячи нервных окончаний, а в клиторе… – Эстер показывает Саймону восемь пальцев, – восемь тысяч!

– Ого!

– То-то и оно! Восемь тысяч нервных окончаний, с которыми вы, мужчины, не умеете обращаться. Вы думаете, что это или кнопка звонка, или скретч-карта. Какого черта! А что тебе самому нравится?

– Мне?

– Да, тебе. Если я начну трогать твое тело, что ты захочешь, чтобы я сделала?

Саймон морщится и не говорит ни слова, хотя глаза у него уже блестят от алкоголя.

Эстер соскальзывает вниз и встает перед ним на колени:

– Хочешь, отсосу? Мы, женщины, так тоже умеем.

– Ну хватит уже! – Эбба поднимается, замечает, что пол плывет у нее под ногами, и хватается за барную стойку. – Я пошла в туалет. Посмотрите за моими вещами?

Она не слышит, что они отвечают, слышит только смех. На пути в туалет она натыкается на чей-то столик и просит прощения у двух мужчин, у которых из-за нее пиво расплескалось на скатерть. Идет дальше, поднимает ноги выше, чтобы не споткнуться.

В туалете пахнет мочой и сладковатыми ароматическими свечами. Она справляет нужду на весу, в ушах шумит. Ей больше не следует пить. Да и вообще нужно ехать домой.

И все равно мгновение спустя она сидит с новым стаканом виски в руках. Напоминает себе, что давно уже следовало уйти. Но ей сейчас так хорошо. Болтовня сестры уже не кажется глупой, наоборот, даже интересной. Эбба понимает, что содержание промилле в крови имеет некоторое значение. Ну и пусть.

Они болтают и выпивают вместе с другими посетителями, снимают селфи, поют караоке на небольшом подиуме. Кто-то всех угощает. Они снова чокаются, и у Эббы разбивается стакан. Саймон помогает бармену смести осколки.

Тошнота.

Теперь она на улице, что-то острое утыкается в спину. Ресницы слипаются. Почему слипаются ресницы?

Она щурится на люстру на потолке, и ее охватывает неприятное чувство. Люстра представляет собой белый шар с перьями. Это ее люстра, такая у нее в спальне.

Что случилось? Как она попала домой?

Глава девятнадцатая

Сквозь входную дверь районного суда Сольны Эбба видит, что Саймон уже пришел. Он разговаривает с Йоном Хелльбергом и еще одним мужчиной, одетым в костюм. Ох, с каким бы удовольствием она от них улизнула! Парадоксально, но сейчас ей больше всего не хочется встречаться с Саймоном. Эббе кажется, что вместе с потом из пор сочится страх. Она так и не вспомнила, как добралась до дому, но думает, что ей помог Саймон. Эстер не отвечает на сообщения, а Саймону она звонить не захотела, просто почувствовала, что лучше этого не делать. Единственный положительный момент в этой истории заключается в том, что она не отправила Йенсу никаких сообщений.

Она делает глубокий вдох, собирается с силами, кивает троице в знак приветствия, и Саймон кивает ей в ответ, а Хелльберг просто равнодушно рассматривает. Теперь Эбба видит, что третий мужчина – это Стефан Херманссон, прокурор, с которым она раньше иногда имела дело. Он смотрит на нее с удивлением, подняв брови, и затем переводит вопросительный взгляд на Хелльберга.

Да уж, парням бы не помешало немного такта.

Чтобы не пересекаться с ними, она идет к доске объявлений и ищет номер зала. Чувствует спиной их взгляды, точно знает, о чем они говорят. По крайней мере, Хелльберг и Херманссон, которые имеют обыкновение играть в флорбол после работы и незаслуженно подбадривать друг друга.

Эбба буквально слышит, как они шепчутся: «Она вернулась? Она что, не уволилась после того, как тот парень погиб?» – «Уволилась, теперь работает не у нас, играет в адвоката».

В глубине души Эбба надеется, что Саймон выпадает из этого стройного мужского хора.

Она бросает взгляд через плечо, видит, что они смеются над чем-то, что сказал Хелльберг, – все, включая Саймона. Спасибо за вчерашний вечер, вот уж большое спасибо за вчерашний вечер!

Болит поясница, она трогает ссадину, которую обнаружила сегодня утром, когда очнулась, гадая, как ее получила. Навзничь упала, что ли? Что бы ни случилось, ей больше никогда нельзя пить. Ни за что!

Часы на стойке регистрации показывают без пяти девять, и Эбба задается вопросом, где Ангела. Она ведь не думает, что Эбба должна сама проводить слушания по делу об избрании меры пресечения? Только от одной этой мысли темнеет в глазах. Что ей говорить? Как выстроить защиту?

Эбба выпрямляется, когда от троицы отделяется Стефан Херманссон и широкими шагами приближается к ней:

– Эбба Таппер. Я слышал, что вы теперь работаете на Кёлер.

– Да, с позавчерашнего дня, – произносит она пересохшими губами.

– Понятно. Хорошо, что вы вернулись. Было тяжело. Я понимаю, через что вам пришлось пройти, но я вижу, что вы справились.

Он буквально просвечивает ее взглядом, кажется, ждет, что она расскажет о своей жизни последнее время.

– А где Ангела? – спрашивает он, когда Эбба ничего не отвечает.

– Скоро придет.

– Скоро? Слушания начнутся через несколько минут.

Херманссон вынимает мобильный телефон из внутреннего кармана пиджака и сует ей в лицо.

Эбба отступает на шаг и, еле сдерживая раздражение, выдавливает:

– Я знаю, что пора…

Она внимательно всматривается в дисплей и видит Эстер в укороченных джинсовых шортах, бюстгальтере и с рождественским «дождиком» в волосах.

– Какая ты классная! – Херманссон подмигивает – наверное, престарелому дураку кажется, что ему двадцать пять, а не пятьдесят.

Он опять смотрит на фотографию и издает противный хрюкающий звук, от которого сотрясается все его как будто бы сползающее вниз тело, но внезапно замолкает, когда открывается входная дверь и входит Ангела, как всегда гордо вышагивающая на высоких каблуках.

Херманссон приближает свое обрюзгшее лицо к лицу Эббы, и она начинает задыхаться от запаха его одеколона, которым он щедро облился.

– Осталось четыре минуты. Ей пришлось закрасить все синяки. Ты знаешь, а эта женщина любит пожестче. Поэтому все время носит шарф.

Он делает вид, что закручивает шарф вокруг шеи, тянет его и строит гримасы, как будто его душат. После этого он снова отходит к Хелльбергу и Саймону.

Эбба следит за ним взглядом. Что это было? Попытка выбить ее из равновесия перед слушаниями? Заставить ее сомневаться в Ангеле, которую он прямо сейчас так преувеличенно радостно приветствует, пожимает руку?

Пока Ангела высвобождается руку из рукопожатия Херманссона и подходит к Эббе с озабоченным лицом, та вытирает капельки пота над верхней губой.

– Автозак уже приехал?

– По-моему, нет, я не видела.

– Не видела? В твои обязанности входит делать все, чтобы наш клиент чувствовал – мы рядом.

– Но я не думаю, что он уже приехал. В этом случае…

– На кого ты похожа? – прерывает ее Ангела, распахивает ее куртку и рассматривает зеленую футболку. – Теперь ты адвокат, а не полицейский.

Эбба открывает рот, чтобы сказать что-нибудь в свою защиту, снова запахивает куртку, но выражение лица Ангелы меняется и ее лицо внезапно озаряется улыбкой.

– Я чувствовала, что ты оденешься именно так, поэтому взяла с собой кое-что. – Она хлопает по сумке. – По шли.

Эбба смущенно следует за Ангелой в сторону от входа, туда, где висит указатель туалета. Проходя мимо мерзкой троицы, замечает, что мужчины сгрудились вокруг телефона Херманссона и смеются над чем-то. Саймон смеется тоже.

Вот же козел!

В женском туалете Ангела протягивает Эббе белую блузку с бантом. Эбба благодарит и переодевается, посматривая на шею Ангелы и ища следы синяков под воротником поло, который торчит из-под шубки. Не то чтобы она поверила болтовне Херманссона, но все равно… Если подумать, то Ангела действительно всегда одевается так, чтобы прикрыть шею. Неужели Херманссон прав? Неужели Ангела играет в садомазохистские игры?

– Я знаю, кто сталкер, – говорит она, чтобы прервать собственный поток мыслей, совсем не относящийся к делу. – Отлично. Что он делал в ночь убийства?

– Пока не знаю, я только что выяснила, кто он.

– Тогда у тебя ничего нет. Сообщи мне, когда выяснишь, что у него нет алиби.

Ангела достает упаковку жевательной резинки, вытягивает пластинку и протягивает ее Эббе.

Эбба запихивает жвачку в рот, чувствуя укол совести, и, когда они выходят из туалета, уже хочет наплести какую-нибудь чушь, мол, она выпила вчера совсем немного вина, но оставляет эту мысль, увидев Веру Моретти. Паря над землей, как балерина, та поднимается по лестнице, ведущей к залу заседаний, где состоятся слушания о мере пресечения. Эбба прибавляет шаг, догоняет Веру в тот момент, когда та опускается на скамейку в ожидании начала заседания, расстегивает серое шерстяное пальто и разматывает шарф.

– Как дела? – спрашивает Эбба, когда Вера после секундного замешательства наконец ее узнает. – Вы хотели… Вы ведь знаете, что заседание закрытое?

– Да, но я все равно хотела прийти, показать Николасу, что я тут, на случай… – Вера убирает за ухо прядь, нервно трогает хвост на затылке. – Вы знаете, я много думала о том, что вы сказали: невзирая на обстоятельства, это может быть и не Николас… Может быть кто-то другой.

– Понимаю. А Джорджио?

Вера качает головой, и ее молчание красноречивее слов. Джорджио не изменил своего мнения относительно сына.

Голос в громкоговорителе сообщает, что заседание начинается, и, к своему облегчению, Эбба видит, что через боковую дверь входят Николас и два конвоира. Вера поднимается со скамейки, вскидывает руку, как будто хочет помахать Николасу, но опускает ее на полпути.

Эбба сочувственно смотрит на Веру:

– Мы сможем поговорить позже. Теперь нам нужно сделать все от нас зависящее в процессе заседания.

Глава двадцатая

Николас садится к длинному узкому столу и кладет руки на колени. На нем наручники, что наверняка сильно его угнетает.

Ангела Кёлер и Эбба Таппер сидят с двух сторон от него, и Николас отчетливо ощущает их запахи – вчерашний перегар и духи. Он подозревает, что первый запах исходит от Эббы, потому что она тайком жует жевательную резинку.

Серьезно?! Ладно, по крайней мере, в белой блузке с бантом она больше похожа на адвоката. Достаточно ли она умна, чтобы защищать его? Он решает дать ей шанс. Если он правильно понял, Эбба занимается работой на земле, а Ангела выступает от его имени в суде. Схема кажется приемлемой, Николас надеется, что они дополняют друг друга и смогут его освободить. Понятно, что он не настолько глуп, чтобы преувеличивать свои шансы, но в последние дни ему, если честно, было все равно. Его мысли занимает только смерть сестры. Осознание того, что она мертва, все глубже укореняется в мозгах, из-за чего Николас погрузился в апатию. Он больше никогда ее не увидит, единственного человека, который его понимал, который знал, через что ему пришлось пройти. С кем он теперь будет всем делиться? У него никого не осталось, только Дуглас, но они редко встречаются.

Николас заметил Веру, когда заходил в зал, но отца с ней не было. Его родной отец не пришел! Николас не знает, что его больше тяготит – то, что Ясмина мертва, или то, что отец снова его предает. Неужели он на самом деле думает, что это он убил сестру? Николас спрашивает себя: а что думает Дуглас? хотел бы он с ним поговорить? Придет день, когда он все расскажет брату, расскажет о том, что произошло дома у Ясмины, не будет скрывать, что они принимали наркотики. А еще расскажет о своей зависимости, об игромании, попытается объяснить, как полностью разрушил свою жизнь. Может быть, Дуглас даже поймет его.

Судья – миниатюрная неброская женщина, сразу видно, что характер у нее железный. Похоже, ей пришлось немало преодолеть, чтобы занять наконец такую важную должность. Внимание Николаса привлекает ее прическа, которая напоминает ему о бывшей школьной учительнице: волосы подстрижены так, что чуть-чуть не доходят до плеч и неестественным образом загнуты внутрь под подбородком. В наши дни такая прическа должна считаться преступлением.

После краткого вступления судья передает слово прокурору.

Стефан Херманссон, с которым Николас ненадолго пересекся, когда прибыл на слушания, встает у стола наискосок от него. Рядом с ним полицейские Саймон Вейлер и Йон Хелльберг. Это враги. Именно они хотят засадить его за убийство, которого он не совершал.

Прокурор откашливается и начинает, то и дело заглядывая в свои бумаги:

– Так как Николас Моретти на убедительных основаниях подозревается в убийстве своей сестры, Ясмины Моретти, не видится другой альтернативы, кроме заключения его под стражу. Прежде всего существует риск сокрытия обстоятельств преступления. Расследование находится в начальной стадии, и Николас Моретти может уничтожить улики или иным образом затруднить расследование. Сначала Николаса Моретти задержали в рамках закона о лицах, находящихся под влиянием психотропных веществ, в ночь на Рождество. Это произошло на улице Ульвсундавэген, всего в километре от места проживания жертвы, где ее и обнаружили убитой жестоким способом – с перерезанным горлом. При обыске выяснилось, что у подозреваемого на одежде была кровь, а во внутреннем кармане лежал колпак Санта-Клауса, на котором тоже была кровь. Что касается колпака, то водитель автобуса показал, что Николас Моретти в два часа сорок одну минуту сел в автобус на площади Альвиксторг, то есть в нескольких сотнях метров от места проживания жертвы, а сошел на улице Ульвсундавэген, где его впоследствии и задержали полицейские. На том же месте в кустах было обнаружено орудие убийства – нож, покрытый кровью. Нож передан в Национальный центр судебных экспертиз, и мы ожидаем результатов анализа. Также хочу добавить, что указанный временной промежуток совпадает с временем смерти жертвы.

Николас вертится на стуле, ругает себя за глупость. Зачем он взял с собой нож? Почему просто не позвонил в Службу спасения? Тут же вспоминает слова Ангелы: «Ты был в шоке, ты ведь только что увидел сестру с перерезанным горлом». Всплывшие воспоминания о кровавой драме мелькают у него перед глазами, и он слушает прокурора вполуха.

– Также есть свидетели, которые видели подозреваемого около жилища жертвы. Например, соседка, которая заметила подозреваемого через окно вместе с жертвой тем же вечером. Та же свидетельница видела Роланда Нильссона в костюме Санта-Клауса, который позвонил в квартиру жертвы в четверть одиннадцатого вечера. Между подозреваемым и Роландом Нильссоном, должно быть, произошла потасовка, и подозреваемый сбил с ног упомянутого Роланда Нильссона, так что тот упал навзничь.

Наручники натирают руки, и Николас пытается повращать кистями. Опять эта старуха!

– По этому эпизоду получено отдельное заявление, согласно которому Моретти подозревается в избиении. Таким образом, в процессе расследования еще многое предстоит выяснить, в частности будет проведен анализ ДНК, полученных с ножа, с предметов из квартиры жертвы, с одежды и тела подозреваемого, также пока не завершено вскрытие. Однако, по предварительным данным судмедэксперта, жертва умерла оттого, что ей перерезали горло. Это единственное свежее повреждение на теле жертвы, кроме травмы от ущемления среднего пальца на левой руке, для которой пока не найдено объяснение. На первый взгляд эта травма не связана с оказанием жертвой сопротивления, и полное отсутствие подобных травм указывает на то, что она спала, когда преступник перерезал ей горло. Кроме этих двух обнаруженных травм на теле жертвы есть синяк на правом бедре, который предположительно появился за неделю до убийства.

Судья делает пометку в блокноте, а прокурор переходит к тому, что обвинение может быть выдвинуто в течение двух месяцев. Николасу больше не удается удерживать внимание на речи обвинителя, но он слышит, что прокурор говорит что-то о предварительном следствии, которое не должно занять много времени, поскольку подозреваемого задержали во время побега с места преступления.

Николас закрывает глаза. Надеется, что скоро проснется и этот кошмар прекратится. Ничего хуже с ним еще не случалось.

– Тогда я хочу разъяснить, что я придерживаюсь совсем другой точки зрения. – Николас слышит в зале громкий голос Ангелы и открывает глаза. – Мой клиент заявляет, что невиновен в убийстве своей сестры, Ясмины Моретти. Как покажут результаты анализов, и он, и Ясмина находились под влиянием алкоголя, кокаина и принятых таблеток; в настоящее время пока не выяснено, что это за таблетки. Они общались, а затем мой клиент уснул на диване или отключился, как он сам это описывает. В этот момент Ясмина была еще жива, но когда он проснулся несколько часов спустя, он лежал в крови у нее на коленях. Как он отреагировал? Какой здесь будет нормальная реакция? Как бы вы отреагировали?

Она осматривает зал, по порядку переводит взгляд с одного участника процесса на другого. Всех достигает ее пронзительный взгляд: и Саймона Вейлера, и Йона Хелльберга, и Стефана Херманссона, сидящего за другим столом. Самого Николаса, Эббу Таппер, судью, имя которой Николас не помнит, даже помощника судьи, прилежно стучащего по клавишам.

– Какова нормальная реакция на ненормальное событие? – продолжает Ангела. – В такой ситуации, как мы знаем или как нам следует знать, если мы следим за обсуждением таких вопросов, все люди реагируют по-разному.

Например, если женщину насилуют. Некоторые кричат или отбиваются, другие просто лежат, парализованные страхом, даже могут подыгрывать насильнику, потому что боятся – боятся за свою жизнь. Реакцией Николаса стала паника: он понял, что его заподозрят в убийстве, поэтому постарался устранить следы своего пребывания в квартире и забрал с собой нож. Глупость? Совершеннейшая. Но странно ли такое поведение? Нет. – Ангела делает паузу и снова пронзительно смотрит на собравшихся в зале людей. – Есть кое-что еще, что указывает на то, что Ясмину убил не Николас, что может быть другой преступник…

Николас видит, что Йон Хелльберг прикрывает рот рукой, чтобы скрыть зевоту, но он верит в Ангелу, должен верить.

– Балконная дверь в квартире Ясмины не была заперта, а на земле под балконом есть отпечатки, которые указывают на то, что там устанавливали приставную лестницу, которая была обнаружена на придомовой территории. Кроме этого, в распоряжении криминалистов находится фрагмент ткани, застрявший под балконом на металлической арматуре, вероятно, это фрагмент одежды предполагаемого лица, которое взобралось по приставной лестнице и вошло внутрь через балконную дверь. Ткань фиолетового цвета с золотистыми вкраплениями. – Ангела резко отставляет стул и встает, как будто хочет усилить впечатление от своих слов. – И кто же тогда мог убить Ясмину Моретти, хладнокровно перерезать ей горло, практически казнить ее? Мог ли брат поступить так с сестрой? Мы же все-таки не в Ираке. – И она делает театральную паузу, позволяет своим словам достичь нужного эффекта.

Это в чистом виде казнь. По спине Николаса пробегает холодок. Кто так жестоко убил его сестру? Зарезал ее, как животное, не дав даже шанса на защиту.

– Сейчас я представлю две кандидатуры вероятных преступников, – говорит Ангела и поднимает в воздух два пальца. – Во-первых, у нас есть Тимо Рантанен, которого Ясмина раздразнила в туалете бара, где они с Николасом были незадолго до убийства и где она бросила в Рантанена унитазный ёршик. Упомянутый Рантанен также напал на инспектора полиции Саймона Вейлера на следующий день, все указывает на то, что он склонен к насилию…

Она смотрит на Саймона, а Николас не может понять, о чем она говорит. Тот безумный финн что, накинулся на полицейского?

– По этому происшествию есть заявление, а Рантанен уже был ранее несколько раз осужден за нанесение тяжких телесных повреждений, одно из нападений закончилось тем, что у пострадавшего мужчины оказался сломан позвоночник, и теперь он прикован к инвалидной коляске. Как показывает сам Рантанен, именно он преследовал Ясмину и Николаса от бара в Транеберге, но чем он занимался потом? Пока полиции не удалось связаться с другом Рантанена, проживающим около площади Телефонплан, к которому, по утверждению Рантанена, он направился в гости…

Ангела ходит взад и вперед за спиной Николаса, усиливая боевой настрой, который растет в нем по мере того, как она говорит.

– Во-вторых, у нас есть так называемый Санта-Клаус, Рональд Нильссон, который повздорил с Николасом, когда позвонил в дверь и не получил выпивки. На основании показаний Николаса можно предположить, что Рональд Нильссон тоже склонен к насилию. Вечером он находился дома один, так что у него была возможность вернуться, забраться на балкон и отомстить тем, кто его прогнал. Он убил Ясмину и устроил все так, чтобы все улики показывали на Николаса Моретти, который в отключке лежал на диване. – Ангела хмурится. – Расследование покажет, убил ли Ясмину Моретти кто-то из этих двоих или кто-то другой, однако мой клиент не должен все это время оставаться под стражей.

Она садится, показывая, что закончила.

Судья просит минутный перерыв, прежде чем вынесет решение.

Николас падает духом. Минутный. Ей явно не понадобится больше времени. Очевидно, что она уже приняла решение.

Глава двадцать первая

Снаружи у здания суда вьются снежинки и падают на холодный асфальт. Эбба поднимает воротник куртки, оглядывается в поисках Веры Моретти, хочет сообщить ей о результатах слушаний, но та, похоже, уже уехала.

Эбба оборачивается в сторону Ангелы, хочет выяснить, как они будут работать дальше, но адвокатесса уже направляется к «порше» небесно-голубого цвета, рядом с которым стоит молодой человек и ждет ее.

У Ангелы есть сын? Она отвергает эту мысль, когда широкоплечий молодой человек кладет руку Ангеле на талию и целует ее. Эбба не может заставить себя не смотреть на них. Он, похоже, лет на двадцать моложе, чем Ангела. Этакий мажор в стильной короткой куртке. А почему она удивляется? Может быть, потому что она воображала себе, будто Ангела встречается с седовласым бизнесменом. А вот и нет.

– А я что говорил.

Эббу обдает запахом одеколона Херманссона, когда тот проходит мимо и не скрывает улыбки при виде той же сцены, которую наблюдает Эбба. Старый козел! Ей хочется закричать ему вслед, что личная жизнь Ангелы не имеет отношения к работе. Но она сдерживается, идет к автомобилю, припаркованному с другой стороны улицы, наблюдая за тем, как «порше» играючи преодолевает снежную слякоть. Эббе интересно, куда они поехали? Разве Ангела не должна была отправиться в офис помогать вытаскивать Николаса?

Решение о заключении под стражу, которое приняла судья, было ожидаемым, но все равно стало поражением.

– Все идет по плану, – сказала Ангела, когда они вы шли из зала. – Судья совершила бы должностной проступок, если бы не взяла его под стражу. Но теперь у нас есть две недели до следующих слушаний, а мы уже много нарыли.

Эбба молчит, задаваясь про себя вопросом, что адвокатесса имеет в виду под словом «много». Сталкера, которого они нашли, но дальше пока не продвинулись? Рональда Нильссона, чья роль в происходящем прояснится только тогда, когда будет готова экспертиза костюма Санта-Клауса? Тимо Рантанена, который утверждает, что его алиби подтвердит друг, к которому он ездил?

Судья также постановила, что Николас должен пройти освидетельствование по параграфу семь, раньше это называлось «ограниченное психиатрическое освидетельствование». И теперь Эбба немного волнуется. Она не может развить свою мысль до конца, но ей кажется, что Николас не вполне стабилен.

Она оборачивается, потому что кто-то идет следом. Саймон.

Он берет ее за рукав куртки:

– Ты точно способна вести сегодня машину? – Тон у него серьезный, но взгляд игривый.

– Нет, подумать только, как приятно, что ты разговариваешь со мной, а не только обо мне.

– Йону не нравится, что мы сотрудничаем. Он недвусмысленно дал это понять.

– Ах, мы сотрудничаем? Что-то новенькое. – Эбба натянуто улыбается. – А что там вам Херманссон показывал в телефоне?

Она фыркает, когда Саймон пытается сделать удивленный вид.

– Фотографию моей полуголой сестры.

Эбба подходит к машине и открывает дверь, но Саймон ее придерживает:

– Ладно. Я понимаю, что тебе это совсем не кажется забавным, но Йон часто бывает чертовски категоричным, у него все черное или белое. Я просто хотел… Черт!

Эбба вырывает у него дверцу и садится. Сдерживается, чтобы не разозлиться еще больше. Она знает, каким убедительным может быть Хелльберг, как все смотрят на него снизу вверх и как это сложно – плыть против течения.

– Ты мне поможешь разузнать что-нибудь про Андреаса Килича? – смягчает она тон. – Я сейчас туда еду.

– К нему домой? Нет, не успеваю.

– Вот тебе и наше хорошее сотрудничество.

– Дело не в этом. Мне нужно набело переписать допрос… и еще куча всякого. А завтра опять выходной. Кроме того, у нас нет заявления, согласно которому он преследовал Ясмину. У нас на него вообще ничего нет. Так что ты собираешься делать?

– Одна туда поеду.

Саймон вздыхает.

– Но я обещаю поискать фотографии членов в телефоне Ясмины, – с шутливой улыбкой он легонько толкает ее в плечо кулаком. – Такие, которые твоя сестра пачками получает.

Эбба бросает взгляд на Саймона. Он явно пытается разрядить напряжение. Но напоминание об Эстер и о вчерашнем вечере тут же окончательно портит ей настроение. Она не знает почему, знает только – что-то случилось, что-то, чего она не помнит. Поэтому Эбба хочет скорее уехать, спрятаться в автомобиле, остаться наедине со своим провалом в памяти.

– Лучше сначала найти что-нибудь в мобильном, – говорит Саймон, заметив, что она не хочет говорить про вчерашнее, – фотографии или какие-нибудь угрозы. Тогда мы могли бы его упаковать.

– Само собой. Вот и найди. – Эбба вставляет ключ в замок зажигания и поворачивает его.

– Погоди. – Саймон снова хватает ее за рукав куртки, в этот раз сильнее. – Без обид?

От прикосновения она панически вздрагивает.

– А с чего бы обижаться? – говорит Эбба, хотя чувствует, что Саймон имеет в виду их вчерашнюю пирушку.

Что произошло? Да и нужно ли ей это знать?

– Ладно, – вздыхает Саймон и, к ее облегчению, меняет тему: – В таком случае у меня есть кое-что. Мы нашли мужчину, который оплачивал квартиру Ясмины, но мы с ним уже поговорили, и он не является потенциальным подозреваемым.

– Когда вы с ним поговорили?

– Вчера.

– Значит, до того, как мы встретились в ресторане? Почему ты об этом говоришь только сейчас?

– Не мог рисковать. Ты могла воспользоваться этим во время слушаний по избранию меры пресечения. Тогда Йон догадался бы, что эта информация от меня.

Эбба качает головой. Снова он скрыл от нее информацию.

– Что он сказал? У него есть алиби?

– Утверждает, что был с семьей. Это звучит правдоподобно, ведь был сочельник. Но я, понятно, поговорю с его женой. Я обещал не выдавать его, вот только ума не приложу, как это можно сделать. Он сказал, что они с Ясминой были просто друзья, что у них не было сексуальной связи. А за квартиру он платил, потому что ему нравится помогать людям.

Эбба закатывает глаза.

– Я понимаю, как это звучит, – говорит Саймон. – Но даже если у них были сексуальные отношения, это не означает, что он убийца.

– Как его зовут?

– Кристер Тилльман.

– Возраст? Адрес? Чем занимается?

Похоже, Саймону не нравится делиться этой информацией, но Эбба все-таки вытягивает из него, что Кристеру Тилльману пятьдесят три года, он исполнительный директор агентства по найму персонала с офисом в центре города.

Эбба захлопывает дверцу, и Саймон едва успевает отдернуть руку, пока ему не зажало пальцы.

Она выезжает с парковки задним ходом и выворачивает на улицу. Вытаскивает из бардачка фляжку, зажимает ее между ног и открывает одной рукой. Чертыхается, вспоминая обещание, которое дала сама себе, – больше никогда не пить. У Эббы дрожит все тело, она обливается холодным потом. Ей чертовски нужен глоточек, всего один. Но обещание… Дальше так продолжаться не может: потеря контроля, провалы в памяти… Выругавшись в адрес Саймона, она закручивает крышку и убирает фляжку обратно. Все из-за него! Кроме того, ему следовало рассказать о Тилльмане уже вчера. Но, с другой стороны, она вела себя так же. Ничего не сказала о Рантанене, и в результате потасовки с ним Саймон получил унитазным ёршиком по лицу.

Эбба не может сдержать улыбки и напевает «Always look on the bright side of life», направляясь к сталкеру в Альвик.

Почти подъехав к месту, она ищет по кварталу его «хонду», но не находит, паркует свой автомобиль и идет к гаражу под домом на несколько квартир, в котором он живет.

Ей удается проскользнуть внутрь всего через несколько минут. Она обнаруживает «хонду» в самом дальнем углу, машина стоит там между «ауди» и «саабом».

Эбба размышляет, как ей следует поступить, когда Килич появится: следить за ним или пойти на контакт? Она решает затаиться и посмотреть, что он будет делать, как он станет вести себя. Прежде чем сталкиваться с ним лицом к лицу, она должна быть абсолютно уверена в том, что он и есть тот, кто ей нужен. Пока ждет, Эбба копается в телефоне, но ей все время лезут в голову навязчивые мысли о вчерашнем вечере. Когда Эстер ушла домой? Почему она не отвечает на звонки? Входная дверь несколько раз со скрипом открывается, люди приходят и уходят, но нет никого, похожего по приметам на Андреаса Килича. Сколько ей еще тут торчать? Максимум час. Она встает, разминает ноги, развлекает себя тем, что считает, сколько на стоянке красных машин, опять садится.

Снова скрипит дверь. В гараж входит молодая пара, и Эбба настораживается. Мужчина худощав и по возрасту подходит под описание Андреаса Килича. Понять, пепельные ли у него волосы, сложно, потому что голова у него совершенно лысая, но во всем остальном он очень похож на паспортную фотографию, которую она видела. Эббу только смущает его подруга, которая толкает перед собой коляску, в которой сидит крошка в ярко-розовой шапочке. Похоже, девочка. Ангела ничего не говорила о ребенке. Пока семейство проходит дальше в гараж, Эбба молча ждет, и когда мужчина выключает сигнализацию «хонды», она убеждается окончательно – да, это Андреас Килич.

Килич с подругой вместе загружают коляску в багажник, а это оказывается непростым делом: трудно и сложить коляску, и разместить ее в автомобиле. Может быть, пора купить машину побольше? Но, может, сталкеру зазорно покупать семейный автомобиль?

Малышке, наверное, всего несколько месяцев от роду. Женщина сажает ее в детское кресло, пристегивает и устраивается рядом.

Когда «хонда» выезжает из гаража, Эбба звонит Ангеле. Но пока идут гудки, она понимает, что не может рассказать ничего нового: она просто увидела сталкера собственными глазами, и, как выразилась адвокатесса, у нее нет никакой конкретики. Эбба уже почти было решает дать отбой, но тут отвечает Ангела:

– Как хорошо, что ты позвонила. Тебе нужно присутствовать на допросе Николаса, который полиция проведет сегодня в час дня. Они только что звонили, но я не смогу. Ты ведь успеешь?

– Да, конечно.

– И гляди в оба. Допрос был назначен слишком быстро, у них наверняка появились новые сведения, и они хотят его о чем-то расспросить. Запасись упаковкой жевательной резинки. А куда ты уехала, кстати?

Эбба пытается понюхать собственное дыхание и рассказывает Ангеле о гараже, где она сейчас находится, об Андреасе Киличе и его семье.

– У него ребенок, которому всего несколько месяцев. Ты и в самом деле думаешь, что это он?

– Ну, Ясмину-то теперь не спросишь, – замечает Ангела. – Но она видела именно этого человека на этом самом автомобиле, все сходится с тем, что ты только что рассказала: Ясмина говорила, что женщина, с которой она его видела, была беременна. Ты заметила у него татуировки?

– Нет, на нем была куртка.

В последовавшем молчании Эбба улавливает недовольство.

– Я в другой раз попробую подобраться поближе, – поспешно добавляет она.

– Обязательно. Если татуировки совпадают, то мы можем уже с уверенностью утверждать – это он. А то, что у него недавно родился ребенок, как раз объясняет, почему он не преследовал Ясмину последние несколько месяцев. Как говорится, сосредоточился на другом.

– А откуда ты знаешь, что он ее не преследовал последние несколько месяцев?

– Она обещала сообщить, как только сталкер снова появится, но он куда-то пропал.

– Но если он все время занимался новорожденным ребенком, как ты говоришь, с чего бы ему вдруг внезапно убивать Ясмину?

После нескольких секунд молчания Ангела отвечает:

– Это ты как раз и должна выяснить. Что-то произошло, что-то, что повергло его в отчаяние и он решил – ему нужно убить Ясмину. Нам остается только выяснить, что же такое произошло.

Глава двадцать вторая

Эбба и Николас сидят друг напротив друга в комнате для допросов, и оба отчаянно потеют, хотя на нем футболка, которая к тому же еще и велика, а на ней легкая блузка, которую одолжила Ангела. Блузка жмет в подмышках, и Эбба вертится, пытаясь поправить ее так, чтобы стало чуть удобнее. Но проблема вовсе не в блузке. Эббе нужна лежащая в бардачке фляжка, так нужна, что она не может думать ни о чем другом.

Но почему потеет Николас? Она думает, что у него ломка, что он испытывает такую же тягу, как она, только к наркоте. Он бледен, ему трудно усидеть на месте. Николас качается на стуле, вцепляется ногтями в столешницу, чешет подбородок. У них есть десять минут наедине до начала допроса, но она даже не знает, что сказать.

– Вы хорошо выступили на слушании о заключении под стражу, – начинает она.

– Вы выглядите усталой.

Эбба накручивает прядь на указательный палец, оборот за оборотом, и тут понимает, что это, скорее всего, добавляет ей неуверенности. Она резко отпускает волосы:

– Я вчера погуляла немного, но не так, чтобы слишком…

Николас убирает руку с подбородка и осуждающе смотрит на Эббу.

– Ну… я просто встречалась с сестрой, – объясняет она и задумывается, нужно ли говорить, что с ними был Саймон, Николасу это вряд ли понравится. – С ней иногда так тяжело, мы близнецы, и мне приходилось… Ай, ерунда!

– У вас тоже есть сестра-близнец? – Взгляд Николаса проясняется, и в ту же секунду он, кажется, понимает, что у него-то больше сестры нет.

– Ой, простите, я не подумала… – Эбба опускает взгляд в стол.

– Ничего страшного, – тоскливо говорит Николас.

Эбба старается улыбнуться как можно более искреннее и решает, что со светской беседой пора заканчивать, тем более что она никогда не умела легко болтать ни о чем.

– Я нашла парня, который преследовал Ясмину. Его зовут Андреас Килич. Вам знакомо это имя?

Николас качает головой. Эбба рассказывает, как он выглядит и что живет в Альвике, но у Николаса по-прежнему ничего не всплывает в памяти.

Тогда она переходит к Кристеру Тилльману, мужчине, который платил за квартиру Ясмины:

– Я сама с ним не разговаривала, с ним говорила полиция, он утверждает, что они с Ясминой были просто друзьями.

– Значит, так оно и было.

Эбба видит, что выражение лица Николаса не изменилось. Брехня Кристера Тилльмана должна была бы показаться малоубедительной и Николасу.

– Я думаю, у них были сексуальные отношения. Что думаете вы?

– Это наверняка легко выяснить.

– Может быть. А вы сами не задавались вопросом, почему кто-то оплачивает Ясмине квартиру? Вы ее никогда об этом не спрашивали?

– Нет.

– Но вы ведь говорили, что были довольно близки?

– Да, но мы никогда не говорили о таких вещах.

Эбба рассматривает голые стены, ей интересно, всегда ли Николас был таким неразговорчивым.

– Вчера я побывала дома у ваших родителей, – произносит она после короткого молчания и надеется, что хоть это его расшевелит.

Во взгляде Николаса что-то меняется, его карие глаза теплеют, в них появляется золотистый оттенок.

– Как там Дуглас?

– Вроде бы с ним все хорошо… с учетом обстоятельств. Только у него на предплечье какая-то рана, которая воспалилась.

– Что за рана? – громче спрашивает Николас.

– Ваша мать сказала, что это ссадина, которую он все время расковыривает, так что она в конце концов воспалилась. В общем, ничего опасного.

Николас заметно вздрагивает:

– Вера мне не мать.

– Да, я знаю. Могу я спросить, как умерла ваша родная мать?

– У нее был инсульт.

– Мне очень жаль… Даже не знаю, что сказать. Давно это случилось?

– Двадцать два года назад. – Николас наклоняется над столом. – Могу я попросить вас об одолжении?

– Конечно.

– Сможете ли вы как-нибудь поговорить с Дугласом и сказать, что это не я… – Николас опускает лоб на руки, и, когда он снова поднимает голову, кажется, что слова даются ему с большим трудом: – Скажи ему, что я невиновен.

Эбба с сочувствием смотрит на него, хочет объяснить, что не сможет пойти к его родителям без веской причины, но, когда видит, что в глазах Николаса начинает мелькать паника, меняет свое решение:

– Надеюсь, мне удастся это провернуть, мне ведь все равно нужно поговорить с вашим отцом и с Верой кое о каких обстоятельствах, которые всплыли в последнее время. Может, у меня не получится поговорить с Дугласом лично, но я постараюсь намекнуть. Вы же понимаете…

– Спасибо! Скажите, что я люблю его и… он должен себя беречь.

Эбба кивает, понимая, что, похоже, пообещала слишком многое.

– А кстати, – говорит она, – есть ли что-нибудь, что мне нужно знать о вашей семье? Что-нибудь такое особенное. Вот вы, например, редко встречаетесь, не праздновали вместе Рождество, никто из них не знал, что у Ясмины был попугай.

Николас смотрит куда-то сквозь нее и вот-вот собирается что-то сказать, но тут открывается дверь и входит Саймон. Он здоровается, официально пожимает Эббе руку и садится рядом. Кладет на стол папку и начинает с невинных вопросов о том, удалось ли Николасу отдохнуть в камере, пообедал ли он, хочет ли кофе. Эбба понимает, что Саймон лучше нее владеет искусством светской беседы, хотя Николас и отвечает на все вопросы только движениями головы.

– Тогда начнем. – Саймон включает запись и начинает с того, что называет время, место и дату. – Я хочу, чтобы вы рассказали о том вечере, когда убили Ясмину Моретти, с самого начала и максимально подробно.

– Но я уже все вам рассказал.

– Мне необходимо услышать еще раз.

Николас делает глубокий вдох и рассказывает все с самого начала, с того самого вечера в баре.

Эбба мысленно сопоставляет рассказ с тем, что он говорил в первый раз, и испытывает облегчение, потому что все остается по-прежнему и никаких новых людей не всплывает.

Рассказ занимает примерно полчаса, после чего Саймон достает из папки чистый лист бумаги и кладет его перед Николасом вместе с ручкой:

– Я хочу, чтобы вы написали предложение, абсолютно любое.

– Зачем?

– Просто напишите.

Николас трет себе грудь, берет ручку, на мгновение его рука замирает над листом, а потом он пишет.

Эбба читает написанное вверх ногами, и по мере чтения кожа у нее на руках покрывается мурашками.

«Убийца моей сестры наверняка психопат».

Николас откладывает ручку и резким движением протягивает Саймону лист бумаги.

– Спасибо. – Саймон засовывает лист бумаги в папку и продолжает допрос, не задавая никаких вопросов по только что написанному предложению. – Вы раньше были футболистом. Вы скучаете по прошлой жизни?

Николас пристально смотрит на Саймона:

– Конечно.

– Какой ногой вы лучше бьете по мячу, левой или правой?

– Правой.

– А левой тоже хорошо?

Николас бросает взгляд на Эббу, но она находится в таком же замешательстве от этого странного допроса.

– Это имеет какое-то значение? – спрашивает он наконец.

– Мне просто любопытно. Сам я левой ногой попасть по мячу не могу, но вы профессионал, так что, полагаю, умеете играть обеими.

– Похоже на то.

– Хорошо, пойдем дальше. Вскрытие Ясмины Моретти завершено, вы наверняка помните со слушаний об избрании меры пресечения, что у нее была травма среднего пальца руки. Как будто она его прищемила. Я хотел показать вам фотографию, если можно?

– На…

– Травма только на пальце, – говорит Саймон и вытаскивает фотографию.

Николас, немного замявшись, все-таки наклоняется над ней.

Эбба поступает так же и видит, что палец на фотографии полностью потерял цвет, за исключением трех параллельных сине-фиолетовых линий на кончике.

– Вы знаете, как Ясмина Моретти получила эту травму? – спрашивает Саймон.

Николас откидывается обратно на спинку стула:

– Нет, понятия не имею.

– Вы не заметили, была ли у нее эта травма, до того как вы заснули?

– Не знаю, я ведь ни о чем подобном не думал.

Саймон забирает фотографию и кладет ее в папку. Расстегивает верхнюю пуговицу на своей рубашке поло:

– Те желтые таблетки, которые вы принимали… раньше вы говорили, будто думаете, что это бензодиазепины, но ваши слова не подтвердились. Анализы показали, что в них, кроме прочего, был МДПВ. Вы знаете, что это такое?

Глаза Николаса раскрываются немного шире, и Эбба не понимает, является ли это выражением удивления или шока. Возможно, и того и другого. Метилендиокси… Ого! Она не помнит, как расшифровывается это сокращение, но эти наркотики опасны для жизни, в последние годы их обнаруживают в разных формах: кристаллы, порошки, таблетки… чего только нет. Ей известно о нескольких трагических случаях, когда люди погибали в результате воздействия наркотика. Несчастные испытывали мощные галлюцинации, думали, что они супергерои, пытались остановить поезд на полном ходу, вылететь из окна… А кем, интересно, мог представить себя Николас? Как на него повлияли таблетки?

Саймон озвучивает то, что она прокручивает в голове:

– Как на вас повлияли таблетки, которые вы приняли?

Взгляд Николаса мечется по комнате.

– Да особо никак, у меня только немного закружилась голова, а потом я уснул.

Эбба понимает, что он врет, наверняка случилось что-то еще. Но когда Саймон снова его спрашивает, Николас все отрицает, настаивает на том, что просто отключился и больше ничего не помнит.

Саймон продолжает перебирать документы в папке.

– Есть одна вещь, которую я должен рассказать вам, – говорит он и делает небольшую паузу, прежде чем продолжить. – Ясмина была беременна, срок – седьмая неделя.

Эбба настораживается. Она же не ослышалась, верно?

Саймон внимательно наблюдает за Николасом и затем продолжает:

– Я понимаю, вам тяжело сейчас слышать такие вещи, но я все равно должен вас спросить: есть ли у вас представление о том, кто может быть отцом?

Николас смотрит на него отсутствующим взглядом и едва заметно качает головой.

– Естественно, мы сделаем анализ ДНК, чтобы попытаться выяснить, кто отец, но, может быть, у вас есть догадки?

– Нет.

У Эббы шумит в голове, там заварилась жуткая каша из вчерашнего бурбона, обрывков воспоминаний о прошедшем вечере и того, что только что сказал Саймон.

Ясмина была беременна.

А что, если отец ребенка – сталкер Андреас Килич? Тогда у него был мотив убить любовницу. Она залетела от него, когда его девушка собиралась рожать их первенца, и, чтобы сохранить отношения, он и убил Ясмину. Но нет, по словам Ангелы, у Андреаса и Ясмины, скорее всего, не было близких отношений. Хотя она и не была полностью в этом уверена. «Мы должны рассматривать все версии», – сказала ей адвокатесса. Вероятнее, конечно, это был Кристер Тилльман, человек, который утверждал, что платил за квартиру Ясмины только потому, что ему нравится помогать людям. Какая банальность! Абитуриенты Полицейской академии часто несут тот же бред на собеседовании: я хочу помогать людям! Но надо быть честным хотя бы с самими собой. На самом деле они хотят ездить с мигалкой, ловить подонков и выглядеть героями. А Кристер Тилльман просто хотел трахаться.

Эббе трудно спокойно досидеть до конца допроса. Пора нарушить рождественский покой Кристера Тилльмана.

Глава двадцать третья

Агентство по подбору персонала Кристера Тилльмана находится на шестом этаже в здании около Центрального вокзала Стокгольма. Когда Эбба выходит из лифта, она видит в приемной секретаршу, которая сидит прямо перед ней за футуристического вида стойкой. Пиджак молодой женщины сливается с серой с проблеском стеной позади.

– Чем я могу вам помочь?

Эбба рассказывает, к кому пришла, и после кратких переговоров по внутренней связи к ней выходит мужчина в костюме. Он появляется из примыкающей к приемной комнаты, похожей на аквариум. Эбба удивляется, насколько приятным выглядит мужчина, и догадывается, что у него южноевропейские корни. У него темные волосы и борода, в которых кое-где проступает седина.

Эбба протягивает руку для рукопожатия:

– Я из «Адвокатского бюро Кёлер», и я знаю, что полиция с вами недавно беседовала по поводу одного дела, которое они расследуют.

Она многозначительно смотрит на Кристера Тилльмана, бросая ему вызов. Похоже, он точно знает, о чем она говорит.

– Пойдемте ко мне в кабинет, – говорит он с наигранным радушием и провожает ее в комнату, из которой только что вышел.

Первое, что она замечает, – это фотография самого хозяина, двух улыбающихся детей и симпатичной женщины. Снимок стоит на массивном столе, на самом видном месте. Очень мило. Настоящий отец семейства.

Они садятся в кожаные кресла, и Эбба кивает, когда Тилльман предлагает ей воды. У нее настолько пересохло во рту, что ей нужно его смочить, прежде чем она начнет расставлять ловушку, которую придумала по дороге сюда.

– Как вы наверняка понимаете, речь идет о Ясмине Моретти.

Тилльман улыбается, но напряженные морщины свидетельствуют о том, что он не хочет этого разговора.

– Вы сказали полицейским, что были просто друзьями, у вас не было сексуальных отношений. Но мы оба знаем, что это неправда.

Кристер Тилльман берет свой стакан и пьет так медленно, что становится ясно: он хочет выиграть время, чтобы собраться с мыслями.

Эбба пользуется этой возможностью с той же целью. Каждое слово, которое она скажет, должно быть истолковано правильно.

– Только что поступил протокол вскрытия, он подтверждает, что Ясмина была беременна, срок – седьмая неделя.

Кристер Тилльман вздрагивает, и из уголка рта у него вытекает вода. Он вытирает ее тыльной стороной ладони, поворачивается к фотографии на письменном столе и смотрит на нее достаточно долго, чтобы Эбба успела вспомнить, какому риску она себя подвергает, так явно его обманывая. Но когда Тилльман поворачивается, она понимает, что усилия ее были не напрасны.

– Я не могу потерять семью, – говорит он, и глаза его блестят. – Я расскажу все, что вы хотите, только обещайте, что их это не затронет.

– Вы знали, что она беременна?

Кристер Тилльман кивает:

– Она сказала об этом пару недель назад. Но это не я ее убил, клянусь!

– Как долго вы состояли в сексуальной связи?

– С прошлого лета, мы познакомились в Сети.

– На каком сайте?

Кристер Тилльман ослабляет галстук, на лбу у него выступают крупные капли пота.

– SugarDeLuxe, – говорит он и бросает взгляд на секретаршу в приемной, как будто телепатическим путем пытается внушить девушке, что она должна немедленно зайти и объявить о важной встрече, на которой его ожидают.

– Sugar… как в… – Эбба смотрит на него вопросительно.

– Вы знаете, что это значит.

– Нет, – врет Эбба, потому что хочет, чтобы он сам произнес нужно слово.

– Я ее содержал, был ее sugardaddy.

– Понимаю. Получается, поэтому вы оплачивали ей квартиру?

Он снова кивает.

– Вы можете рассказать, что представляла собой ваша связь, какие у вас были правила?

– Ну, не то чтобы правила… Мы виделись пару раз в неделю, ходили ужинать, в театр… Делали все, что делают обычные пары. Ясмина была студенткой, ей не хватало денег, поэтому я покупал ей то, что ей было нужно: одежду, косметику, украшения, абонемент в фитнес-зал…

– И потом она забеременела. Как вы отреагировали?

– Конечно же я расстроился, она же уверяла меня, что принимает противозачаточные таблетки. Мы много об этом говорили… о том, как нам поступить. У нас были хорошие отношения, даже если вам в это трудно поверить, и мы в конце концов решили, что она сделает аборт. Ей просто нужно было больше времени, чтобы все обдумать.

Эбба слабо улыбается, она внезапно почувствовала благодарность за свою собственную жизнь, какой бы жалкой и горестной она ни была.

– Вы думаете, что это я ее убил? – спрашивает он. – Но ведь за это арестовали ее брата, разве нет?

– Я знаю только, что кто-то это сделал, и планирую выяснить кто.

Кристер Тилльман нервно поглаживает бороду, и в этот момент до него доходит, кто Эбба на самом деле такая:

– Вы его адвокат. Понятно, что вы пытаетесь перевести подозрения на кого-то другого. – Он встает с кресла. Тон его становится жестче: – Я думаю, вам лучше уйти.

– Где вы находились в сочельник?

– Я уже рассказал об этом полиции.

Эбба мгновение его рассматривает, понимает, что больше ничего из него не вытянет.

Поэтому она встает и идет к двери, которую он широко распахнул. Но когда она уже собирается выйти, он снова закрывает дверь прямо перед ее носом:

– Если вам кого и надо проверить, так это того сумасшедшего, который налетел на меня у квартиры Ясмины где-то неделю назад. Вроде бы она с ним учится, зовут Филип. Ищите там. – Кристер Тилльман показывает свои ладони, испещренные поджившими ссадинами. – Это сделал он, повалил меня на асфальт, когда я садился в машину. Этот идиот следил за мной снаружи.

– Из-за чего произошел конфликт?

– Я не знаю. Он вроде был влюблен в Ясмину. Она зачем-то рассказала ему о беременности, хотя обещала, что это останется между нами.

Кристер Тилльман снова открывает дверь и в присутствии секретарши протягивает Эббе руку, как будто у них состоялась продуктивная деловая встреча.

Она отвечает рукопожатием, громко и отчетливо благодарит за приятный разговор и быстро идет к лифту, получив намного больше информации, чем рассчиты вала.

Глава двадцать четвертая

Как только Эбба выходит на улицу, она сразу звонит Ангеле, а пока слушает гудки, бросает взгляды на «Скайбар» на другой стороне улицы. Интересно, они встречались там? Ясмина и Кристер Тилльман? Типичное место для мужчины, который хочет произвести впечатление на молодую женщину и одновременно не слишком отвлекаться от важной работы. Ангела не отвечает, поэтому она звонит Саймону. Занято.

Эбба быстрым шагом идет к автомобилю, который оставила в квартале отсюда, испытывая легкую эйфорию по поводу того, что только что узнала. Кристер Тилльман содержал Ясмину, она от него забеременела, а Филип Стенхаммар по какой-то причине на него напал. Она садится в автомобиль и откидывает голову на подголовник. Она справилась! Кристер Тилльман повелся на ее блеф. Потребовалось только преподнести информацию в правильной последовательности, заставить его поверить, что отцовство уже установлено.

У Эббы звонит мобильный, и она отвечает. Саймон. И он чертовски зол. Так зол, что переходит на «ты»:

– Мне только что звонил Кристер Тилльман. Ты понимаешь, во что ты вляпалась?

– Я заставила его признаться, что у них с Ясминой была сексуальная связь. Он ее содержал.

– Ты сказала, что он отец ребенка. Но анализы-то еще не проводились!

– Я ничего такого не говорила. Это он сам сделал такой вывод.

Эбба смотрит на людей, которые проходят мимо автомобиля, людей, которые уткнулись в свои телефоны, ненавидят окружающую их толпу и ледяной ветер, а Саймон продолжает отчитывать ее за попытку сорвать расследование. Мол, им теперь нелегко будет сбить с толку Кристера Тилльмана, он может начать врать и потеряет доверие к полиции, если действительно окажется, что он отец ребенка.

– В любом случае, отцом может быть кто-то другой, – заканчивает он.

– Тогда у нас появится еще один подозреваемый, – парирует Эбба.

– Нам больше не нужны подозреваемые. У нас есть один, и его зовут Николас Моретти. – Саймон произносит несколько неразборчивых ругательств. – И зачем я тебя только послушал?!

– Затем, что ты тоже чувствуешь – что-то тут не так.

– Это тебе показалось. Николас по уши в уликах и рано или поздно признается в убийстве. Единственная причина, почему я тебя слушаю, заключается в том, что хочу разобраться почему. Почему он убил свою сестру-близнеца? Что у него за мотив?

– А я знаю, какой мотив у Кристера Тилльмана. Ясмина забеременела от него, и он смертельно испугался последствий.

– Если он вообще отец. Если!

Эбба на мгновение замолкает, дает Саймону немного успокоиться и продолжает:

– Кристер Тилльман рассказал еще одну чрезвычайно занимательную вещь. Примерно неделю назад около квартиры Ясмины на него напал Филип Стенхаммар. Тилльман решил, что это связано с беременностью Ясмины. Сейчас поеду туда и поговорю с ним.

– Однокашник? Даже не вздумай!

– Давай встретимся перед его домом, если ты тоже хочешь с ним поговорить.

Эбба заканчивает разговор и по пути к району Гердет, где живет Филип Стенхаммар, посматривает на мобильный телефон всякий раз, как раздается звонок. Саймон продолжает упорно набирать ее номер. Наконец он наговаривает сообщение: «Без меня не ходи. Я подъеду».

Она проскальзывает во входную дверь, когда из подъезда выходит сосед Стенхаммара, но послушно ждет внизу на лестнице. Лучше лишний раз не раздражать Саймона.

Несколько минут спустя на другой стороне улицы появляется «вольво».

Саймон захлопывает дверцу автомобиля и нервно ищет взглядом Эббу. Когда обнаруживает, что она вошла в подъезд, идет к ней:

– Тебе уже, на хрен, пора угомониться, Таппер!

Она отпускает ручку, и ему приходится пробежать последний метр и поймать дверь прежде, чем она закроется у него перед носом.

Эбба бежит вверх по лестнице, он следует за ней:

– Ты на свободе опасна. Ты даже не представляешь, как за это огребешь.

Эбба нажимает на звонок у двери Филипа. Слышит шаги, видит, как пропадает свет в глазке, когда в него смотрят.

– Ты слышала, что я сказал? – шипит Саймон ей в спину.

– Тихо! – шикает она в ответ.

Когда никто не открывает, она стучит в дверь:

– Филип, мы просто хотим задать еще пару вопросов.

Вновь слышны шаги, и через какое-то время Филип открывает, на бедрах у него полотенце, а на волосатой груди блестят капли воды.

– Я думал, мы в последний раз во всем разобрались.

Эбба входит в прихожую:

– Если вы на этот раз расскажете правду, может быть, тогда нам и удастся разобраться.

Он пропускает их в двухкомнатную квартиру, забитую техникой. Гигантский телевизор, минимум шестьдесят пять дюймов, какая-то установка с огромным количеством пультов, тренажер и другие космические приспособления, назначения которых Эбба даже не знает.

– От учебы явно богатеют, – говорит она и сканирует остальную обстановку комнаты, выдержанную преимущественно в черных цветах.

Кожаный диван со стеклянным столиком перед ним. Два крутящихся кресла, которые, похоже, стоят кучу денег, брендовая рубашка, брошенная на пуфик.

Филип прислоняется к колоне, отгораживающей вход в кухню, и складывает руки на груди:

– Что вы хотели спросить?

– Откуда вы знаете Кристера Тилльмана?

Филип смотрит на полотенце на бедрах и затягивает узел потуже:

– Я полагаю, он рассказал о нашем небольшом споре.

Эбба кивает и ждет, когда он продолжит.

– Этот урод ее обрюхатил, а потом стал угрожать, мол, Ясмине придется вернуть все, что он на нее потратил, если она не сделает аборт.

– А вы уверены, что это его ребенок?

– Она так сказала.

– А может, ваш?

– О чем вы? Мы просто друзья.

– Тилльман тоже так сначала сказал. Но вы ведь понимаете, что мы сделали анализ ДНК.

Саймон сжимает губы, молчание явно дается ему тяжело.

Однако Филип не поддается на ту же уловку, что Кристер Тилльман.

– Он точно не мой, – ухмыляется он.

– Я говорил с вашим отцом, – говорит наконец Саймон. – Он подтвердил, что подвез вас до дома в сочельник, но не в девять часов, как вы сказали, а около восьми.

Открывается дверь, и из спальни появляется молодой человек, из одежды на нем только домашние шорты. У него азиатская наружность, на груди татуировки. Он тоже, похоже, принимал душ, и на его волосах длиной до плеч видны тяжелые капли воды.

– Филип был со мной весь вечер, – говорит парень и спокойно смотрит на Саймона. – Он пришел ко мне где-то после девяти и остался на всю ночь.

Эбба и Саймон смотрят друг на друга, будучи не в силах скрыть досаду. Как они могли не понять, что Филип не один в квартире? Похоже, это его бойфренд, который к тому же слышал, о чем они говорили, и который теперь подтвердит его алиби.

– Надеюсь, вы понимаете, как это серьезно – выгораживать преступника? – бросается в последнее отчаянное наступление Эбба.

– Филип никого не убивал, а я не вру. Он весь вечер был со мной.

Саймон пристально смотрит Филипу в глаза:

– Незадолго до девяти вы встретились с Ясминой у входа в магазин ИКЕА на площади Альвиксторг.

Взгляд Филипа начинает бегать, а его бойфренд смотрит на него с удивлением.

Эббу же новая информация вовсе не удивляет. Сколько раз Саймон уже скрывал от нее что-то? Да не сосчитать!

Саймон подходит к Филиппу ближе, становится напротив на расстоянии вытянутой руки:

– У нас есть видео с камеры наблюдения в банкомате. На записи видно, как Ясмина снимает деньги и отдает вам.

Филип немного пятится назад:

– Она была должна мне за обед. Что такого?!

– Ничего себе обед на целых две тысячи, и долг почему-то нужно было вернуть именно в сочельник. – Саймон берет Филипа за руку. – Одалживать деньги или продавать что-то – это не преступление. Но если вы будете врать, я засажу вас и за избиение Кристера Тилльмана, и за убийство Ясмины.

Филипп вырывает руку и начинает метаться по комнате, пинает вещи, которые попадаются ему на пути: барный стул, валяющийся у дивана носок, электрогитару, которая с грохотом падает на пол.

– Хорошо, я расскажу, – говорит он, когда у гитары перестают вибрировать струны. – Я продал ей кокаин, поэтому мы и встречались. Иногда Ясмине нужно было расслабиться, и я ей помогал. Но я не имею никакого отношения к ее смерти. Я весь вечер был со своими родственниками, а потом – у Максимилиана.

– А желтые таблетки? – спрашивает Эбба, вспомнив про результаты анализов Николаса, в которых обнаружилось содержание МДПВ.

Филипп выглядит удивленным:

– Какие еще таблетки? Я ей продал кокаин, больше ничего.

Их прерывает звонок мобильного телефона Эббы. Когда она видит, что звонит Ангела, то выскальзывает на лестничную клетку и оставляет Саймона одного.

– Как прошел допрос Николаса?

– Я думаю, хорошо.

– Надеюсь, что это так. Что ты выяснила?

– В полицию поступило заключение о вскрытии. Ясмина была беременна.

– Кто отец? – спрашивает Ангела, совершенно не удивившись.

Странно. Но такая уж она, Ангела, интересуется только фактами.

– Они еще не знают, но я думаю, что это Кристер Тилльман.

– Кто?

Эбба понимает, что еще не рассказывала Ангеле о том, кто оплачивал квартиру Ясмине, поэтому быстро вводит ее в курс дела, не вдаваясь в подробности их разговора в офисе Тилльмана.

– У него есть алиби? – прерывает Ангела Эббу, не дослушав рассказ до конца.

Алиби. Единственное, что ее волнует. Чтобы они нашли и предъявили другого подозреваемого.

– Он утверждает, что весь вечер сочельника провел со своей семьей, но Саймон это сейчас проверяет.

– Саймон. Так вы подружились! Что еще говорит Саймон?

Эбба игнорирует подкол:

– Немного. Допрос был довольно странным. Саймон много спрашивал о футболе, о том, правой или левой ногой Николас бил по мячу. Но на самом деле у меня возникло ощущение, что он хотел знать, правша он или левша, потому что попросил Николаса написать что-нибудь на листе бумаги.

Ангела на мгновение замолкает, а когда возобновляет разговор, Эбба злится на себя за то, что сама не смогла связать воедино очевидные факты.

– Они, должно быть, додумались до того, чтобы проверить, зарезал ли Ясмину правша или левша. Скорее всего, левша, потому что они реже встречаются и леворукость можно использоваться в цепочке доказательств. А Николас правша или левша?

Эбба вспоминает. Вот он сел напротив нее, взял ручку… – Правша, – говорит она. – Он писал правой рукой.

– Хорошо. Но ты должна получить отчет о вскрытии, чтобы мы знали наверняка, что они обнаружили.

– Но мы ведь получим его только тогда, когда будет готов отчет о предварительном расследовании.

– Наш клиент не должен так долго сидеть за решеткой. Как ты думаешь, зачем я тебя наняла? Отчет о вскрытии нужен мне сегодня. Реши этот вопрос.

Когда Ангела заканчивает разговор, Эбба какое-то время остается на лестничной клетке. Ну и как, скажите на милость, ей этот вопрос решить? Если она спросит Саймона напрямую, а он откажется отвечать, то ей конец. Она возвращается в квартиру, останавливается на входе в гостиную и слушает, как Саймон расспрашивает о пристрастиях Ясмины к наркотикам. К этому моменту Филип уже успокоился, и теперь они сидят на диване и мирно разговаривают. По словам Филипа, Ясмина баловалась наркотиками от случая к случаю и не была от них зависима.

– Она что-то принимала только на вечеринках. Ну, или если нужно было заниматься ночью перед трудным экзаменом.

Саймон делает записи в блокноте, а потом смотрит на Эббу:

– Я узнал все, что мне было нужно. Хочешь еще что-нибудь спросить?

– Нет. Я доверяю тебе, – говорит она немного наигранно, надеясь, что он поймет: он ее последняя надежда.

Они прощаются и спускаются по лестнице.

– Когда ты хотел рассказать мне о материалах видеонаблюдения с площади Альвикс-торг? – спрашивает она, когда они выходят на улицу.

Саймон застегивает молнию на куртке:

– Ты же знаешь, я не могу рассказать тебе всего. Йон постоянно следит за мной.

– Погоди, разве не ты сказал, что мы сотрудничаем?

– Конечно, но…

– Поняла. На твоих условиях.

– Нет, ну что же это такое!.. – Саймон смотрит на затянутое серыми тучами небо с таким видом, будто ищет поддержки у высших сил. – Ты должна понять, что ты – адвокат, а я – полицейский. Но поскольку ты мне всю плешь проела… Есть еще одна запись видеонаблюдения. В день убийства Тимо Рантанену удалось попасть под камеру на Центральном вокзале. Так что его рассказ о том, что он делал после ресторана, правда. Он позвонил в дверь своего друга в Альвике, но того не было дома, тогда Рантанен повернул обратно в бар, однако передумал и поехал на метро в гости к другому приятелю. – Саймон качает головой и идет к «вольво». – Мне жаль, но таким образом теория о том, что Ранта убил Ясмину, рассыпается.

Эбба чувствует разочарование. Они с Ангелой лишились еще одного потенциального преступника. Но она не позволяет себе расстраиваться слишком долго. Есть еще Роланд Нильссон, Кристер Тилльман и Андреас Килич.

– А ты уже проверил мобильный телефон Ясмины? – кричит она и бежит за Саймоном. – Нашел сообщения с фотографиями члена от сталкера?

– Ни одного. – Саймон выключает сигнализацию, открывает машину и поворачивается к ней, облокотившись на полуоткрытую дверь. – От Андреаса Килича ничего не было – ни сообщений, ни фотографий, даже удаленных. – Ты уверен?

– Я везде проверил. Так что мне повезло, что я не повелся на твою версию и не побежал его задерживать.

Эбба игнорирует колкость:

– Как странно. У нее могли быть другие телефоны?

– В квартире больше телефонов не нашли.

Эбба соскребает тонкую пленку льда с ветрового стекла, пытается понять, что не так. Ясмина же рассказывала Ангеле о сообщениях. Почему их нет у нее в телефоне?

– Может быть, она получала сообщения на компьютер, по электронной почте?

Саймон качает головой:

– Все синхронизировано с приложениями в телефоне. Письма, приходящие на компьютер, также отправляются и на телефон. Но в понедельник мы, надеюсь, узнаем больше. Когда судебный эксперт вытащит все из компьютера.

– Кстати о компьютере. – Эбба подходит ближе к Саймону. – Есть ли какая-нибудь возможность покопаться в компьютере прямо сейчас? Кристер Тилльман рассказал, что они встретились на сайте, который называется SugarDeLuxe, и я хочу убедиться, что это правда.

– Сейчас? Я очень занят. Мне нужно возвращаться и заняться заявлением, которое Тилльман на тебя написал.

– Какого черта он на меня заявил?! За что?

– Категория правонарушения еще не определена.

Эбба молниеносно соображает:

– Тогда ведь это хорошо, если я с тобой поеду. Я хочу сказать, тогда все будет правильно.

– Да? – Она смотрит на него цепким взглядом. – Уже пятница, больше пяти часов вечера, а сегодня еще и день между праздниками. Там ни одной живой души не будет, а уж тем более Хелльберга. Он наверняка свалил еще в обед. – Эбба меняет голос и изображает Хелльберга: – Мне тут нужно сходить по делу, но я на мобильном.

Саймон улыбается знакомой улыбкой, и Эбба понимает, что ей скоро удастся уговорить его. Не то чтобы она жаждала посетить свое бывшее рабочее место, но она отчаянно хочет получить протокол вскрытия.

Глава двадцать пятая

Первое, что видит Эбба, когда они входят в офис отдела тяжких преступлений, – это старый радиоприемник, который она забыла и который начинает трещать каждый раз, когда звонит мобильный телефон. Приемник стоит на подоконнике у ее письменного стола, который теперь заставлен вещами Саймона. Он явно намного более аккуратен, чем она. Рабочие документы и папки старательно разложены по выдвижным лоткам, ручки стоят в подставке, дырокол и степлер лежат рядом под углом друг к другу, как декоративные элементы. И, как она и думала, в офисе никого нет, только пара человек в отделе по наркотикам, которых она заметила в другом конце коридора, когда они выходили из лифта.

– Хорошо бы выпить кофе, – говорит Эбба и украдкой бросает взгляд на выдвижную тумбочку письменного стола: интересно, не туда ли Саймон положил папку с материалами предварительного расследования по Ясмине Моретти?

– Ты знаешь, где кофе. – Саймон садится в офисное кресло. – Пожалуйста, свари мне тоже чашечку, а я пока зайду в компьютер Ясмины.

Эбба сжимает кулаки и впивается ногтями в ладони. Черт!

– Ты знаешь, какой у нее пароль? – спрашивает она.

– Николас мне его дал. Такой милый пароль «twins-forever», близнецы навсегда.

– Вот видишь. Он дал тебе пароль, потому что скрывать ему нечего…

Саймон морщится, но Эбба не отступает:

– А экспертиза костюма Санта-Клауса Роланда Нильссона готова?

– А ты сама как думаешь? Национальный центр судебных экспертиз получил его два дня назад, а сейчас рождественские праздники.

– Ну сорри, я просто спросила. А с женой Кристера Тилльмана ты успел поговорить?

– Да, я бы сказал, что она крайне недовольна своим мужем. Но она подтверждает, что весь сочельник они пробыли вместе, а сразу после одиннадцати ехали в машине из Васастан в Уппландс Вэсбю. Так что теперь мы собираемся изъять запись с камер в пункте оплаты Норртулль. Если мы увидим их там, то Тилльмана тоже можно исключать из списка подозреваемых, независимо от того, является ли он отцом ребенка или нет.

– Он мог нанять киллера, – предполагает Эбба.

– Точно, свою секретаршу. Ты разве не собиралась сходить за кофе?

– Ну, в принципе такое возможно. Случалось, что самые обычные люди нанимали киллеров. Конечно, тогда их трудно назвать самыми обычными, но ты, в общем, понял, что я имею в виду. Например, тот адвокат, которого застрелили, его заказала бывшая жена… – Эбба замолкает, заметив, что Саймон больше ее не слушает, а вместо этого сосредоточенно стучит по клавишам.

Когда она идет на кухню, разочарование зудит в груди, как злой комар. Уже в коридоре чувствуется – что-то пригорело. Наверняка, как всегда, оставили кофеварку включенной, когда в колбе оставалось мало кофе. Придя на кухню, Эбба понимает, что была права. Выливает остатки кофе, заливает колбу водой и уже почти принимается мыть ее, но тут понимает: ей совершенно точно не нужно больше возиться с этой дрянью. Она отставляет колбу в сторону и включает чайник. Возвращается к Саймону с двумя чашками растворимого кофе, ставит одну из них перед ним.

– Пожалуйста, – говорит она и видит, что ему удалось войти в компьютер Ясмины.

– Спасибо. А как называется тот сайт, где познакомились Тилльман и Ясмина?

– SugarDeLuxe.

Саймон забивает в поисковик название и переходит на домашнюю страницу сайта, которая, к удивлению Эббы, сделана невероятно профессионально, а в качестве заставки установлена фотография женщины в деловом костюме. Оформление стильное, даже элегантное.

Эбба читает первые же всплывшие слова – «Шведский сайт № 1 для внебрачных отношений».

Саймон прокручивает немного вниз.

«Получи от отношений все, что ты действительно хочешь. С sugardaddy или sugarbaby тебе не о чем больше мечтать, просто наслаждайся всеми преимуществами».

– Это же публичный дом, прячущийся за приличным фасадом, – говорит Эбба и дует на кофе. – Ты бы таким воспользовался?

– Я? С ума сошла?! Любой, кто здесь регистрируется, понимает, что речь идет о сексе за деньги. А это в чистом виде преступление. К тому же на таких сайтах эксплуатируется много несовершеннолетних, я с трудом верю, что мужики удовлетворяются тем, что покупают им «Биг-Мак» или наслаждаются разговорами с ними.

– Точно как Тилльман. Он не удовлетворялся тем, чтобы платить за квартиру «подруги» Ясмины. Попробуй залогиниться, иногда имя пользователя вставляется автоматически.

Саймон ставит курсор в нужное поле, пишет начало имени «Яс…», но ничего не происходит.

– Дальше я не продвинусь, но судебный эксперт в понедельник все сделает.

– Будем ждать все выходные? – Эбба показывает на почтовый клиент Outlook. – Проверь ее почту.

Саймон открывает «Входящие», и они читают список отправителей: Стокгольмская школа экономики, House of Lola, Bubbleroom, CSN, Make my Nails… Еще одно сообщение из Стокгольмской школы экономики… Ничего интересного. Эбба смотрит дальше и останавливается на сообщении, которое вызывает больше всего интереса, – клиника на улице Свеавэген, которая в том числе делает и аборты.

– Открой его, – говорит она и показывает на сообщение пальцем.

Они оба читают письмо, и скоро становится понятно, что Ясмина записалась в клинику на третье января.

– Если окажется, что Тилльман – отец, то, получается, у него пропадает мотив, – говорит Саймон.

– В какие часы открыта клиника? Сейчас они работают?

Саймон переходит на сайт:

– Поздно. Придется подождать до понедельника, если хочешь с ними поговорить. Или это ты хочешь с ними посоветоваться?

Что-то меняется у Саймона во взгляде, теперь он смотрит на нее так, будто их связывает общий секрет. Он кладет ладонь ей на руку, и от места прикосновения по всему телу расходятся волны какого-то неприятного чувства.

Что же на самом деле случилось в ресторане?

Эбба убирает руку, делает вид, что ничего не произошло, снова показывает на экран:

– Можешь это распечатать?

– Электронное письмо? – спрашивает Саймон, при этом в его голосе появляется какая-то обида. – И зачем оно тебе?

– Просто хочу, чтобы оно у меня было.

– Хорошо. – Саймон нажимает на печать, встает и идет в коридор, где стоит принтер.

На это Эбба и рассчитывала. Как только Саймон исчезает за дверью, Эбба быстро просматривает папки, которые лежат на столе. Ограбления в Спонге, банда мотоциклистов, ограбление магазина Coop, групповое изнасилование в Тенсте. Это все не то. Разочарование стучит в висках. Она кладет папки обратно, дергает дверцу тумбочки. Заперта. Где ключ? У нее самой он обычно валялся на столе. Эбба поднимает подставку и ищет в ней, но ключа нет и там. Она еле-еле успевает поставить подставку на место до того, как входит Саймон.

– Вот. – Он отдает ей распечатку. – Теперь мы довольны? Как я уже сказал, мне нужно поработать с заявлением.

Саймон поворачивается к ней спиной, явно давая понять: ему не нравится то, что она не хочет говорить о том вечере. Но о чем говорить-то? Она не знает, что произошло. У Эббы противно щемит в груди. Они что, сделали что-то, чего не должны были делать? Но в таком случае она должна хоть что-нибудь вспомнить, хоть какую-нибудь деталь, самую малюсенькую.

– Хорошо, – кивает она, понимая, что не может придумать новых предлогов для того, чтобы задержаться в участке. – Тогда выпусти меня. У меня же нет карточки.

Сложно понять, что скрывается за улыбкой Саймона, когда он улыбается в ответ, но Эбба понимает, что должна была провернуть свою задумку изящнее. В любом случае она еще не сдалась.

Эбба следует за Саймоном мимо письменных столов и лихорадочно соображает. Ей нужно поискать еще, ей нужно время.

Она видит стену, увешанную фотографиями подозреваемых за несколько лет, в основном это молодые люди с наигранной твердостью во взгляде. Проходя мимо, она ловко хватает одну фотографию и заталкивает ее в задний карман джинсов.

– Только сначала мне нужно в туалет. – Ее лицо принимает соответствующее выражение, когда Саймон открывает для нее стеклянную дверь. – Черт, это все кофе!

Он выразительно подносит к глазам руку с часами и сосредоточенно на них смотрит.

– А ты пока можешь сдать оружие, – предлагает она в ответ на его неприкрытую издевку. – Чтобы не потратить время зря.

– Ну ладно, – отвечает Саймон и закатывает глаза, даже не пытаясь скрыть своего раздражения.

Он уходит по направлению к оружейной, а Эбба долю секунды медлит и успевает придержать дверь до того, как она закроется. Достает фотографию из кармана, отдирает клей с обратной стороны и проталкивает его в механизм замка. Совершенно не будучи уверенной в том, что все получится, она закрывает дверь и торопится, чтобы догнать Саймона. Надеется только, что не сработает сигнализация, но пока все тихо. Почти догнав Саймона, сворачивает в сторону туалетов, ждет, пока он исчезнет в оружейной, которая находится дальше по коридору, и бежит обратно в офис. К этому моменту Эбба уже понимает, что трюк с клеем сработал, она открывает дверь и выдыхает. У нее так сильно бьется сердце, что это, должно быть, слышно по всему отделению. Она подходит к столу Саймона, заглядывает в держатель для ручек, ищет под настольным ковриком, на тумбочке… И вот он. Ключ! Она открывает верхний ящик и проверяет его, затем второй, а в третьем наконец находит нужную папку. На ней красуется название: «Убийство Ясмины Моретти». Эбба смотрит на дверь, проверяет, не возвращается ли Саймон, торопливо листает бумаги, пока не находит отчет о вскрытии. Очень быстро просматривает его. Снова смотрит на дверь. Саймона не видно. Она проводит указательным пальцем по тексту и останавливается, когда находит то, что ищет.

«Разрез на шее жертвы идет справа налево, что вкупе с техническими доказательствами, указывающими на то, что преступник стоял за диваном, на котором сидела жертва, означает, что с большой вероятностью преступник держал орудие убийства, а именно нож (пункт 4 в списке изъятых предметов), в левой руке».

Она достает свой мобильный телефон и фотографирует страницу, кладет все обратно в ящик, закрывает его, но тут слышит голоса в коридоре: мужчина и женщина над чем-то смеются. Она бросает панический взгляд на дверь и застывает, когда видит, кто прикладывает пропуск с другой стороны стеклянной перегородки.

Йон Хелльберг. Рядом с ним стоит молодая девушка в полицейской форме.

Инстинктивно Эбба делает шаг в сторону, не сводя глаз с медленно открывающейся двери, и залезает под стол. Если ей повезло, то они ее не видели; если ей повезло, то Йон занят блондинкой и не замечает, что с дверью что-то не так; если ей повезет, то они здесь только для того, чтобы что-то забрать, и скоро уйдут.

Эбба сворачивается калачиком, упираясь одним коленом в пыльную розетку. Их больше не видно, зато хорошо слышно. – Ну и как тебе работается под началом Рамберга? Он все еще играет в военного?

Девушка смеется:

– Ну, может, иногда бывает немного строг.

– Немного! Да он себе кальсоны гладит.

Девушка снова смеется, но уже не так уверенно, как раньше.

– Где у вас те фотографии, о которых вы говорили?

– А… точно. Пойдем, я тебе покажу.

Из последующего разговора Эбба понимает, что они стоят у стены с фотографиями и пытаются идентифицировать парня, которого девушка только что преследовала. Они говорят об ограблении, о подозреваемом, который убежал через зеленый массив Йервафельтет, бывший военный полигон.

Эбба осторожно выглядывает из укрытия. Хелльберг указывает на одну из фотографий, при этом стоит намного ближе к девушке, чем следовало бы.

У Эббы учащенно бьется сердце, она снова прячет голову под стол, закрывает глаза, прекрасно понимая, почему он так себя ведет. Одна нога затекла, но ей нужно продержаться еще чуть-чуть, она должна перетерпеть, дождаться, когда Хелльберг свалит и все будет хорошо… Но это ох как трудно, потому что Эббе кажется, что это ее он лапает, хочет прижать к стене и…

Открывается дверь. В комнате слышны шаги еще одного человека.

– Саймон? Ты все еще на работе?

Эбба перестает дышать. Признается ли Саймон, что она здесь?

Эбба бесшумно выдыхает, когда он отвечает:

– Мне пришлось набело переписывать протокол допроса Николаса Моретти, который я проводил днем.

– Зачем? Ты и в понедельник можешь это сделать. Этот парень все равно никуда не денется. Ты ведь не думаешь, что прокурору вдруг вздумается его отпустить, потому что эта Ангела Кёлер выдумала историю про человека-паука, который карабкается по стенам в фиолетово-желтой одежде?

– Нет, я не поэтому…

– Она больная на всю голову, Саймон. Поэтому они с Таппер и нашли друг друга. Да, черт меня побери! Теперь их больные разумы объединились. Не заморачивайся этим. Иди домой и отдыхай.

Эбба сидит неподвижно, слышит, как девушка пользуется возможностью, чтобы выскользнуть из комнаты, но Хелльберг, похоже, даже не замечает этого. Он с яростью продолжает поливать «ведьм» Кёлер и Таппер. Голоса копов постепенно удаляются, потому что они наконец выходят в коридор. Как только за ними захлопывается дверь, Эбба вылезает из-под стола, бежит по коридору настолько быстро, насколько это возможно с затекшей ногой, и врывается в туалет. Запирается, садится на крышку унитаза, руки трясутся так сильно, что колотятся друг о друга, – это от напряжения, которое постепенно проходит, из-за слов, которые только что услышала. Даже скорее из-за слов. Она привыкла к злобной болтовне Хелльберга. Но молчание Саймона… Почему он ничего не сказал в ее защиту?

Она не знает, сколько просидела в туалете, но через некоторое время в дверь стучат. Это Саймон.

Она открывает дверь и выходит. Смотрит на него, притворяясь, что не слышала ничего из того, что про нее наговорил Хелльберг.

– Он ушел? Я увидела его, когда вышла из туалета, и снова заперлась.

– Хороший план. Пожалуй, нам лучше уйти.

Они выходят из здания и расходятся, просто сказав друг другу «пока». Эббу это устраивает. В понедельник она хочет съездить в клинику на улице Свеавэген. И это ей лучше сделать без Саймона.

Глава двадцать шестая

Приемная оформлена как уютная гостиная, там стоят диваны пастельных тонов, плетеные стулья и столики со стопками глянцевых журналов, посвященных дизайну интерьера и здоровому образу жизни, в которых даются десять советов, как прийти в форму после рождественского застолья. Что ж, владельцы действительно попытались сделать это место уютным, помочь приходящим к ним заблудшим душам хоть немного почувствовать умиротворение, хотя они и мечутся, пытаясь принять важное, даже судьбоносное решение – делать аборт или нет? Смерть или жизнь.

Эти выходные Эбба посвятила слежке за преследователем Ясмины, Андреасом Киличем. Стояла и отмораживала себе ноги около его квартиры в Альвике, ездила за ним и его семьей на машине, но узнала только, что они навещали родителей девушки у них дома в Хессельбю. Было совершенно неуместно выходить с ним на контакт. Ближе всего к успеху она была в субботу днем, когда Килич почему-то вышел из своей квартиры один. Он пошел к площади и зашел в табачную лавочку. Эбба следовала за ним, и, когда он заплатил на кассе и собирался уходить, она решила было, что пора познакомиться поближе, но тут появился какой-то урод, знакомый Килича, и все испортил.

После этой неудачи она вернулась домой, в свою квартиру в районе Мариехелль, и провела вечер за просмотром сериалов на Netflix, испытывая недостойную жажду выпить. Но Эбба сопротивлялась соблазну и в конце концов обратилась к Эйнштейну как к психологу-любителю, и это был гениальный ход. Попугай не прерывал ее, только время от времени вставлял свое неизменное «Пошел в жопу». Воскресенье прошло в том же духе. Слежка за Андреасом Киличем без возможности приблизиться к нему. Вечером – новый сеанс психотерапии с Эйнштейном и еще один сериал на Netflix.

Эбба бегло просмотрела рецепт очищающего смузи для кишечника, и тут настала ее очередь подойти к окошку, где ее встречает миниатюрная девушка с мягким взглядом:

– Чем я могу вам помочь?

Эбба выпрямляется, старается говорить официальным тоном, хотя и тихо, чтобы две другие женщины в приемной не слышали:

– Это касается расследования, над которым я работаю, убийства в Альвике в канун Рождества, о котором вы, возможно, слышали.

Во взгляде администраторши появляется интерес.

– Вы имеете в виду то преступление, в котором обвиняется Николас Моретти? Он, типа, убил свою сестру?

– Верно. Мне нужно задать вам несколько вопросов, потому что выяснилось, что жертва, Ясмина Моретти, была записана к вам на прием, чтобы сделать аборт. Мне нужно подтверждение того, что это правда, и я хочу поговорить с врачом, который с ней общался.

– Хорошо. У вас есть ее номер социального страхования?

Эбба называет числа, а администраторша, которую согласно беджу зовут Стина, вводит их в компьютер.

– Кстати… – Ее пальцы замирают над клавиатурой. – Как вы сказали, вас зовут, и где вы работаете?

Эбба с самого начала опасалась, что добыча конфиденциальных сведений может оказаться делом проблемным, и сразу понимает, что именно это Стине только что и пришло в голову.

– Извините, если я выразилась непонятно, – говорит она. – Эбба Таппер, отдел тяжких преступлений. Я покажу вам удостоверение.

Она засовывает руку в сумку, нащупывает свое недействительное полицейское удостоверение, но останавливается, не показав его. Рискнет ли она, понимая, что на нее, скорее всего, снова заявят? Присвоение полномочий должностного лица. Очевидно, что это правонарушение более легкой квалификации, чем нападение и все то, в чем ее теперь обвиняют, но все же.

– Подождите-ка… – Стина внимательно вглядывается в экран. – Я вижу, что она не была у врача. Она была записана только на первичный прием, но отменила его 22 декабря. – По Стине заметно, что она испытывает явное облегчение, вероятно, ведь ей теперь не придется мешать расследованию из-за глупых формальностей. – Так что, к сожалению, ничем не могу вам помочь.

– Значит, она здесь ни с кем не разговаривала?

Кому же еще она могла рассказать о ребенке?

– Нет, она и записалась и отменила прием через наш сайт.

Эбба благодарит администраторшу за помощь, идет к выходу, так и не вытащив руку из сумки, гладит кожаный чехол полицейского удостоверения.

Ясмина отменила встречу. Это означает, что она решила оставить ребенка, независимо от того, что думал об этом Кристер Тилльман или тот, кто был его отцом. Идеальный мотив.

Она звонит Ангеле и все ей рассказывает, та просит Эббу приехать в офис и обсудить, что делать дальше.

– Ты тут так и не побывала, а нам нужно разобраться с твоими документами по трудоустройству и еще с некоторыми неприятностями.

Щелчок.

Эбба идет к машине, глядя на телефон. Какими еще неприятностями?

Глава двадцать седьмая

На улице Кунгсгатан мало людей, как бывает в столице в праздничные дни. Колеса проезжающих машин разбрызгивают снежную жижу, отчего прохожие жмутся к фасадам домов, витрины магазинов завлекают покупателей скидками.

Эбба находит вход в «Адвокатское бюро Кёлер», располагающееся в историческом здании рядом с популярным кафе «Вете-Каттен». Звонит в домофон, Ангела ей открывает, и Эбба поднимается по широкой каменной лестнице на второй этаж, попадает в офис, который состоит из трех больших комнат с высокими окнами в ряд.

Эбба замечает, что у Ангелы на шее повязан шарф ледяного синего оттенка, и не может отделаться от мысли, что под ним синяки, появившиеся во время бурного полового акта с кожаными кнутами и кляпами или что там используют садо-мазо. Это не совсем то, что Эбба могла бы подумать об Ангеле, но, как известно, в тихом омуте… Она отбрасывает эту мысль и злится на саму себя. Как она может позволить поддаться дешевым попыткам Херманссона запятнать Ангелу? Шарф красивый и, безусловно, нужен для другого. Прежде всего он хорошо сочетается с синими деталями на ее обтягивающем платье.

Они входят в кабинет Ангелы, который находится посередине и имеет входы в две другие комнаты. Сквозь дверные проемы обе комнаты выглядят заброшенными, как будто там никто не работает. Может, одна из них предназначена для Эббы?

– Ты тут одна? – спрашивает Эбба с удивлением, как будто обязательно должен быть помощник.

Эбба хочет верить, что «Адвокатское бюро Кёлер» – это нечто большее, чем одна Ангела.

– Да, я здесь одна, – отвечает Ангела, берет со стола какой-то документ и ручку и протягивает их Эббе: – Вот твой трудовой договор, но прежде, чем ты его подпишешь, я хочу знать, почему мне снова пришлось защищать тебя перед Йоном Хелльбергом?

Эбба пытается понять, что имеет в виду Ангела.

– Не удивляйся так. Он позвонил и выговаривал мне за то, что ты говорила определенные вещи Кристеру Тилльману.

Ага, вот и неприятности, ложь Эббы во спасение. Она извиняется за то, что перешла черту, так же как перед Саймоном.

– Во всяком случае, он признался, что у них с Ясминой были сексуальные отношения. И теперь мы знаем, что она отменила запись аборт, что дает ему мотив.

– У нас ничего не будет до получения анализа ДНК.

Эбба кусает обветренную нижнюю губу:

– Но даже если отцом окажется кто-то другой, Тилльман подумал, что это он, и это напугало его до смерти.

Ангела подходит ближе, наклоняет голову:

– Его жена свидетельствует, что он был с семьей весь сочельник.

Эбба выдыхает.

– Посмотрим, правда ли это, когда полиция получит видео с камер пункта оплаты, – говорит она.

Лицо Ангелы немного смягчается.

– Мне нравится, что ты так увлеченно отдаешься делу. Несмотря ни на что, за неприглядным фасадом чувствуется мощный интеллект. – Она вытягивает руку, проводит двумя пальцами по щеке Эббы. – Ты слишком много пьешь, и ты должна лучше за собой следить.

Прикосновение заставляет Эббу застыть, одновременно она пытается сдержать слезы. Ангеле есть до нее дело. Когда в последний раз хоть кому-то было до нее дело?

Ангела берет Эббу за подбородок и немного поднимает ее голову, заставляя посмотреть себе в глаза:

– Не волнуйся по поводу заявлений. Я ими займусь. Женщины поддерживают женщин. Я так работаю.

Эбба кивает, сама не зная почему, так как она не до конца поняла, что имеет в виду Ангела. Но ей становится лучше от поддержки, от того, что Ангела ее не бросает.

В отличие от Хелльберга.

Ангела отпускает ее подбородок, и волшебство улетучивается так же быстро, как и появилось.

– Мы должны представить нового подозреваемого, человека, у которого нет алиби, из-за которого суд начнет сомневаться в том, что это действительно сделал Николас Моретти. Роланд Нильссон не пойдет, если только не будет найдено никаких улик на костюме Санта-Клауса.

Пока они обсуждают расследование, Ангела ходит по комнате со скрещенными на груди руками. Эбба в подробностях рассказывает о том, что ей удалось выяснить за последние дни, они оформляют документы о приеме на работу, а затем Эбба получает комнату справа от Ангелы. Комната большая, как зал, и, когда Эбба входит внутрь, ее шаги отзываются пугающим эхом. Может быть, это потому, что на полу нет ковра. Однако темный прямоугольник на паркете елочкой под столом свидетельствует о том, что раньше ковер здесь был. Сразу же всплывает фантазия о том, как здесь кого-то убили, завернули в ковер и отнесли к ожидающей внизу машине. Понимая, что в последнее время она пересмотрела сериалов, Эбба садится в оранжевое кресло из плексигласа и откидывается на спинку, которая тут же трескается. Обнаружив трещину, она идет к Ангеле и спрашивает, есть ли у нее другое кресло.

– К сожалению, нет, – говорит адвокатесса и поднимает глаза от кучи бумаг, которые читает, уже держа наготове маркер. – Я только что продала часть мебели, потому что заказала новую. Так что тебе придется обойтись тем, что есть.

– Конечно, ничего страшного.

Эбба возвращается на свое новое рабочее место, которое, несмотря на отсутствие ковра и мебели, кажется невероятно роскошным. Одно то, что у тебя есть собственный кабинет с регулируемым по высоте письменным столом, дорогого стоит. Она садится за компьютер и набело перепечатывает свои заметки, которые собирала с самого начала. Разговоры с Тимо Рантаненом и Роландом Нильссоном, визит к родителям Николаса, наблюдения, полученные в результате слежки за сталкером Андреасом Киличем, и невинный разговор с Кристером Тилльманом. Это занимает у нее несколько часов, а потом она снова заглядывает к Ангеле:

– Я подумала, что ты уже хочешь пообедать. Здесь поблизости можно поесть отличные суши.

– Спасибо, что предлагаешь, но у меня встреча с клиентом.

– Понятно, может быть, в другой раз. А что за встреча?

Ангела улыбается, но по ее взгляду понятно, что делиться подробностями этого дела она не собирается. Вместо этого она говорит:

– Можем вместе спуститься.

Ангела кладет какие-то вещи в сумочку, перекидывает шубку через руку и проходит мимо Эббы, даже не взглянув на нее.

Ладно, понимает Эбба, она просто помощник адвоката. Ощущая себя неполноценной, она следует за Ангелой на лестницу.

Чертова ведьма, обычная фифа. Высокие каблуки посреди зимы, сумочка от «Луи Виттон», идеальная прическа, идеальный макияж и идеальный парфюм. Эбба чувствует аромат, когда Ангела придерживает для нее дверь.

Эбба выходит на улицу, но спотыкается оттого, что Ангела так крепко тянет ее за руку, что она наклоняется набок. Но когда она восстанавливает равновесие, то понимает, что это не Ангела, а женщина, которая кричит ей прямо в лицо.

– Ты убила моего ребенка! Я хочу, чтобы ты поняла, что ты убила моего Оливера. Ты понимаешь? Ты его убила!

Женщина брызгает слюной в лицо Эббе. Эбба начинает отступать назад и после минутного замешательства понимает, что это мать того самого Оливера. Она пытается вспомнить имя – Мария, Мария Сандгрен. Она видела ее несколько раз на допросе Оливера, но после того, как тот свел счеты с жизнью, они больше не встречались. С тех пор как Эбба видела ее в последний раз, Мария исхудала, выглядит уставшей и не вполне в себе.

Эбба хочет вырваться и сбежать, провалиться сквозь землю, да все что угодно, только бы не сталкиваться с гневом, который Мария на нее вываливает. Но она не может бежать, ноги как ватные, поле зрения сужается, и все, что она видит, это открывающийся и закрывающийся рот Марии.

– Ты его убила! Ты его убила!

Хлопает дверца автомобиля, и улицу пересекает нескладный мужчина – Том, муж Марии. Он обнимает жену сзади, пытается ее успокоить:

– Пойдем, это не поможет.

– Она убила нашего сына! Как ты можешь допустить, чтобы она жила дальше как ни в чем не бывало?! А ты! – Мария рвется в сторону Ангелы. – Ты сказала, что полицейское расследование проведено из рук вон плохо, что Эббу Таппер нужно признать виновной в должностном преступлении. Как минимум! А теперь вы вдруг вместе работаете, она юрист в твоем идиотском бюро!

Ангела делает несколько шагов в сторону Тома и Марии, показывает рукой на их «БМВ»:

– Забирай ее отсюда! Сейчас же!

– Ты еще и расистка! – Мария повисает в руках Тома и плюет в сторону Ангелы, слюна попадает той на туфли.

Ангела смотрит на туфли и быстро стирает плевок:

– Идите в машину, пока все окончательно не вышло из-под контроля!

В конце концов Тому удается затащить Марию в машину, а Эбба сгибается пополам, хватая ртом воздух. Хочет спрятаться от всех, кто на нее глазеет, от всех, кто остановился посмотреть на скандал, от парня, который снимает на телефон. Эбба, шатаясь, идет к входу, Ангела легонько подталкивает ее сзади и заводит на лестницу. Эбба прислоняется к доске объявлений, закрывает глаза, переводит дыхание.

Пытается осмыслить, что произошло снаружи, слова Марии о том, что ее нужно было признать виновной в должностном преступлении. Она смотрит на Ангелу, которая сидит на лестнице и вытирает туфли салфеткой.

– Когда ты меня нанимала, ты сказала, что впечатлена моей работой и это Хелльберг и прокурор виноваты в произошедшем с Оливером.

Ангела перестает вытирать туфли и смотрит ей в глаза:

– Я так и думала. Но ты должна понимать, что Оливер Сандгрен был моим клиентом, и я сказала то, что его родители хотели услышать, то, что им важно было услышать, когда они только что потеряли сына.

– И оказалось легче всего свалить вину на меня?

– Подожди. Это не я сваливала на тебя вину, Хелльберг – часть системы, и он имел решающий голос. А то, что я говорю своим клиентам, к этому отношения не имеет. В понимании Марии и Тома во всем была виновата полиция, а полицию олицетворяла ты. Они видели именно тебя, это ты проводила допросы Оливера.

Эбба сжимает кулаки и впивается ногтями в ладони. Да, это она проводила допросы Оливера. Парня подозревали в совращении несовершеннолетней, которая была на год младше его самого. Они оба были согласны, но девушке было всего четырнадцать.

– Я могла бы отказаться, – всхлипывает Эбба, пытаясь сдержать слезы. – Я чувствовала, что это не было совращением в обычном смысле слова.

– Я убеждена, что родители девочки тоже все поняли, но они все равно решили подать заявление, когда поняли, что их драгоценная дочь занималась сексом. Именно они запустили маховик, а Хелльберг раскрутил его еще больше и заставил тебя принять удар, когда все рухнуло. Ты просто выполняла приказы сверху. – С отвращением на лице Ангела кладет салфетку на ступеньки. – Вся система, касающаяся сексуальных отношений с детьми, совершенно несостоятельна, когда дело касается влюбленных подростков. Это первое, чему я бы научила своего сына, будь он у меня: не вздумайте миловаться до тех пор, пока вы оба не достигнете возраста согласия, и даже тогда хорошенько подумайте.

Эбба пытается улыбнуться, но мысль о Марии, которая снова проносится у нее в голове, не дает ей это сделать.

Оливер мертв, и для Марии и Тома главной виновницей произошедшего всегда будет Эбба. Именно она переворачивала его комнату вверх дном и искала использованные презервативы и другие улики, которые могли указывать на изнасилование. Именно она заставляла его снова и снова на глазах у родителей рассказывать об интимном, в высшей степени личном моменте, который он переживал со своей девушкой, во всех подробностях. О том, как он не мог справиться с презервативом, потому что сильно волновался. Как девушка помогла ему. Как он слишком быстро кончил и они вместе над этим смеялись. Подробности, которые пятнадцатилетний подросток не захочет рассказывать никому, особенно своим родителям.

– Теперь отпусти это, – говорит Ангела, вставая и поправляя руками платье. – Это ужасно трагично, но мы обе знаем, что именно прокурор принял решение о том, что делать, именно он не выступил против ходатайства Хелльберга.

Эбба кивает. Ангела ее не убедила, но ей все равно нравится, что адвокатесса принимает ее сторону, хотя и сказала родителям Оливера что-то совершенно иное.

– Слушай, – говорит Ангела, – а что насчет тех суши, о которых ты говорила? Действительно хорошее место?

– Да, но разве ты не идешь на встречу с клиентом?

Ангела разматывает шарф, который сполз во время потасовки.

– Он может подождать, – говорит она с улыбкой и снова завязывает шарф, идя к выходу.

Эбба следит за ней взглядом, не может отвести глаз от красно-фиолетового синяка, который мелькает под шарфом, длинной узкой полосы на шее Ангелы, которая могла появиться только по одной причине.

Херманссон был прав. Следующая мысль: откуда он об этом знал?

Глава двадцать восьмая

Лобовое стекло машины снова запотело изнутри, и Эбба протирает его варежкой, ей нужен обзор, чтобы заметить, если Андреас Килич выйдет из своей квартиры.

После обеда с Ангелой она поехала прямо сюда. Она не знала, куда ехать, не хотела идти домой и валяться на диване, продолжая беспрерывно думать об Оливере. Лучше чем-то заняться, за кем-то следить.

Она просидела здесь уже два часа, испытывая искушение сбегать в винный магазин за углом, но нет, теперь с этим покончено. То, что на нее только что напали на улице, не является достаточным оправданием, хотя мозг уже несколько раз пытался обмануть ее, придумывая дурацкие оправдания. Она изо всех сил вцепляется в руль, чтобы руки перестали дрожать.

Эбба никак не может забыть поступок Ангелы: адвокатесса пожертвовала ей, чтобы выставить себя в лучшем свете перед Марией и Томом. Понятно, они тогда не знали друг друга, и Эбба понимает, что Ангела должна выстраивать прочные долгосрочные отношения со своими клиентами, о чем адвокатесса много говорила за обедом: «Ты должна усвоить одну вещь. Нужно завоевать доверие своих клиентов, создать у них чувство „мы против них“. Это заставляет клиентов возвращаться, а также рекомендовать агентство другим».

Эбба кивнула и занялась роллом с лососем с васаби, приняв к сведению то, что сказала Ангела, но все же у нее осталось чувство, что здесь кроется какой-то обман. И что имела в виду Мария, когда заявила, будто Ангела расистка? Имеет ли это какое-то отношение к той буре ненависти по отношению к Ангеле, о которой она рассказывала, к посту, который написала о детях-беженцах?

Эбба не хотела ее расспрашивать. Наверное, Мария просто кричала то, что первое приходило в голову. В конце концов, она была в истерике.

Эбба снова трет варежкой стекло, выглядывает наружу. Андреаса Килича не видно. Мысленно Эбба возвращается к Ангеле, к шарфу и подозрительному синяку, который она увидела. Прав ли Стефан Херманссон? Ангеле нравится жесткий секс? Секс с удушением. Она занимается этим со своим молодым любовником?

Эбба переключает радиостанцию, выбирает ту, на которой прямо сейчас не передают рекламу. Интересно, имеет ли значение то, чем Ангела занимается в свободное время? Нет, адвокатесса не занимается ничем противозаконным и даже ничем особенно непристойным, это все ее личное. В общем, нет. Полоса на шее просто шокировала Эббу, но теперь она должна стереть этот эпизод из памяти, а также перестать думать о том, откуда Херманссон узнал о пристрастиях Ангелы.

Когда снаружи открывается дверь, она наклоняется поближе к лобовому стеклу.

Выходи же. Выходи.

Появляется Андреас Килич со спортивной сумкой, перекинутой через плечо, заворачивает за угол и исчезает из поля зрения. Она быстро выходит из машины, почти бежит, чтобы не упустить его из виду, понимает, что он идет к старой промышленной зоне Альвика. На город уже опускается темнота, но на другом берегу над скалами все еще явственно виден район Фредхелль.

Куда он идет? Теперь понятно. Он входит в дверь, над которой горит логотип «World Class».

Эбба останавливается посреди тротуара. Возможно, это лучший шанс заговорить с Киличем, но у нее нет с собой спортивной одежды. Черт! Она ждет несколько минут, чтобы он успел пройти в раздевалку, потом идет следом, берет черный топ и пару лосин с надписью «распродажа» со стенда и отправляется к стойке регистрации. Платит за новое спортивное обмундирование и пробную тренировку. Переодевается в женской раздевалке, стряхивает с кроссовок большую часть снега. Затем выходит в зал, где среди гантелей и штанг, которые тягают потные мускулистые люди, обнаруживается Андреас Килич на гребном тренажере. К сожалению, у него длинные рукава, поэтому она не видит, есть ли у него татуировки или нет. Эбба садится на другой гребной тренажер рядом с ним, упирается ногами и включает панель управления, которая подсчитывает количество метров и калорий. Гребет в высоком темпе, как она и привыкла. Спустя всего несколько минут с нее градом катится пот, и она тяжело дышит, как пожилая курильщица. Прошло не меньше года с того момента, как она тренировалась в последний раз, но Эбба замечает, что, чем больше налегает на «весла», тем больше ей нравится, тем эффективнее рассеиваются мысли о нападении, которому подверглись они с Ангелой.

Через десять минут Эбба полностью выдыхается. Тогда она решает взять паузу и уходит с тренажера, делает несколько упражнений для пресса на мате поблизости, ожидая, пока Андреас Килич закончит, и надеясь, что он наконец снимет толстовку и она убедится в том, что преследует нужного человека. На расстоянии Эбба наблюдает за Киличем более пристально. Он не мускулист, скорее берет выносливостью. На лице несколько родимых пятен.

Когда Эбба чувствует, что пресс больше не выдержит, он наконец слезает с тренажера и снимает толстовку через голову. Под ней оказывается белая футболка, и Эбба внимательно осматривает его руки, ищет татуировки – череп и паутину, – но ничего не видит. Она поднимается с мата, подходит ближе, но сколько бы она ни приглядывалась, заметить татуировку у нее никак не получается.

С растущим разочарованием она опускается на скамейку. Судя по всему, этот Андреас Килич не тот человек, который им нужен. Если верить Ясмине, у сталкера были татуировки. Черт побери!

Эбба рассеянно следит за Киличем взглядом, пока тот пьет воду из бутылки, вытирает пот со лба и приносит веса для жима ногами. Тут-то она и замечает кое-что у него на руке – бледные шрамы.

Эбба лихорадочно соображает. Шрамы находятся на правой руке, там, где должны быть татуировки.

Наверное, он свел их лазером. Теперь она это точно видит – шрамы повторяют бледные очертания паутины и черепа.

Еще один факт в их копилку. Килич, должно быть, свел тату совсем недавно, в последние несколько месяцев. Как иначе Ясмина могла бы их увидеть?

И тогда Эбба наконец подходит к Андреасу Киличу:

– Добрый день. Извините.

Он поворачивает к ней голову.

– Я случайно заметила, что вы свели татуировки, а я как раз тоже хотела избавиться от своей. – Эбба подтягивает одну штанину лосин и показывает сине-черного дельфина на лодыжке, которого она набила, когда была подростком и ездила с подружками на Кипр. Она и вправду хотела бы теперь избавиться от этой татуировки. – Мне вот интересно, это больно?

– Нет, не очень, – отвечает Килич неожиданно приветливо. – Представь, что ты как будто отпускаешь резинку и она бьет тебя по коже, примерно так. Тебе еще наносят охлаждающий крем.

– Вот как, похоже, ничего страшного. А сколько времени заживает?

– Пару недель после каждой процедуры.

Эбба морщится:

– Нужно несколько процедур?

– У меня было три.

Она наклоняется и рассматривает шрамы более внимательно:

– Сейчас уже классно выглядит. А когда была последняя процедура?

– Весной, то есть восемь-девять месяцев назад.

– Ладно. – Эбба пытается понять, врет ли он, но с чего ему врать, он же не знает, что у нее на уме. – Вы можете порекомендовать место, где это делали?

– Конечно. Это на улице Гётгатан, я не помню точно, как называется, но не думаю, что там много таких мест.

– Спасибо, тогда схожу туда.

Эбба размышляет, как бы спросить его, не знаком ли он с Ясминой Моретти. Послушать, что он ответит, как отреагирует. Но сведенные лазером татуировки заставляют ее оставить эту мысль – что-то явно не сходится. Ясмина не могла видеть их полгода назад, как утверждала, потому что к тому времени Андреас Килич уже их свел.

Глава двадцать девятая

– Она соврала. Получается, Ясмина все придумала про Андреаса Килича. Но зачем? Я не понимаю.

Эбба и Саймон сидят друг напротив друга в маленькой кофейне в районе Сёдермальм и пьют латте. За стойкой два крутых бариста готовят напитки и подают их в такой манере, что Эбба думает, что они раньше работали барменами. Они двигаются в такт инструментальной рождественской музыке и протягивают клиентам напитки с кокетливыми улыбками, намекающими на чаевые.

Андреас Килич сказал правду про свои татуировки. Сразу после тренажерного зала Эбба отправилась в лазерную клинику на улице Гётгатан, и там подтвердили его слова. Он действительно делал последнюю процедуру девять месяцев назад. Эбба позвонила Ангеле и обсудила с ней все, что выяснила, но адвокатесса тоже не смогла найти какое-то разумное объяснение вранью Ясмины о татуировках: «Она же должна была их увидеть, – сказала Ангела. – Но если он их свел тогда, когда ты говоришь, то это означает одно – она познакомилась с Киличем намного раньше, чем утверждала».

Саймон мешает напиток в красивой кружке и периодически на него дует.

– Я думаю, что Ангела напала на правильный след. Они должны были встретиться раньше, чем девять месяцев назад, тогда у него еще были татуировки, но потом случилось что-то, из-за чего она разозлилась.

Эбба кивает:

– Может, она хотела ему по какой-то причине насолить.

– Он разорвал отношения, – предполагает Саймон. – Ты ведь сказала, что у него только что родился ребенок. Он просто предпочел другую.

– Но почему она в таком случае пошла к адвокату и сказала, что он ее преследовал? Если бы это именно она вела себя как маньячка и хотела отомстить, то логичнее было бы заявить в полицию.

Саймон ставит локти на стол и трет щеки:

– Согласен, но все равно не сходится. Все указывает на то, что они вообще друг друга не знали. Между ними нет никаких цифровых отпечатков, никаких сообщений, никаких фотографий членов… вообще ничего. Но, как ты говоришь, зачем она соврала?

– Или они очень тщательно скрывались, – говорит Эбба. – Возможно, Андреас изменял, и предпочел порвать с Ясминой, когда другая девушка забеременела. А когда оказалось, что Ясмина тоже беременна, запаниковал.

– Но она же была только на седьмой неделе, – говорит Саймон. – Если Ясмина встречалась с ним шесть недель назад, то должна была заметить, что он свел татуировки, особенно если у них был секс.

Эбба подпирает подбородок руками, понимая, что Саймон прав.

– Может, она просто забыла рассказать об этом Ангеле. У них ведь какое-то время не было контактов, – говорит она, но сама не особо в свои слова верит. Во всем этом есть что-то странное, но она не понимает что.

– Мы должны дождаться результатов анализа на ДНК, прежде чем двигаться дальше, – говорит Саймон. – Кроме того, ты только что была уверена, что отец – это Кристер Тилльман.

– Да, так и есть. Но это действительно может быть кто угодно, мы не знаем, с кем она встречалась. Вы нашли что-нибудь интересное в ее компьютере?

– Кто знает, может, и нашли. – Саймон откидывается назад с довольной ухмылкой, складывает руки на груди.

– И что, ты мне не расскажешь?

Саймон пожимает плечами, желая еще немного поиграть с ней. Собственно, Эбба не должна раздражаться, ведь взялся за гуж… и все такое. Но ей трудно избавиться от мыслей о том, что произошло в офисе в прошлую пятницу, ее задела невозмутимость Саймона, когда Йон Хелльберг поливал их с Ангелой дерьмом.

– Твой начальник наверняка думает, что мы с Ангелой ведьмы, – говорит она, хотя и знает, что момент для этого не лучший.

Но эти мысли грызли ее все выходные: «Почему ты ничего не сказал?! Почему ты не остановил Хелльберга?!»

В глазах Саймона мелькает замешательство, но он быстро берет себя в руки и смотрит на нее так пристально, что Эбба понимает – каким-то образом она только что себя выдала.

– Откуда ты знаешь, о чем говорили мы с Хелльбергом? Разве ты не заперлась в туалете?

– Заперлась, – отвечает она, осознавая свою ошибку. – Но я заперлась не сразу, так что кое-что услышала.

– Как раз кстати. А я-то все думаю, почему никак не могу найти ключ от ящика, где находится папка с расследованием по Ясмине Моретти. А потом еще Оса обнаружила, что кто-то залепил клеем замок офисной двери. – Саймон подпирает подбородок руками. – Если хочешь знать, среди коллег начался страшный переполох. Появились предположения о том, что к нам кто-то вломился, но ни у кого ничего не пропало. Получается, только у меня?

Эбба начинает ковырять царапину, которую только что обнаружила на руке. Как она могла вести себя так неуклюже? С горящими щеками она лезет в карман куртки, достает оттуда ключ и кладет его на стол.

Саймон поднимает его на уровень глаз и рассматривает:

– Я не собираюсь спрашивать, почему ты хотела прочитать результаты предварительного расследования, я понимаю, что тебе это интересно, но никогда больше так не делай, а то я на тебя заявлю.

– Спасибо, – бормочет она.

– Ты не должна меня благодарить. Я промолчал ради себя самого. Как, ты думаешь, отреагировал бы Хелльберг, если бы узнал, что я впустил тебя в офис? Типа, открыл перед лисой двери курятника. То есть… – поправляется он. – Я не имею в виду, что ты хитрая или гадкая, просто… – В его взгляде читается паника, и он пытается нащупать верный способ исправить сказанное.

– Конечно нет. Я просто изгой, – помогает ему Эбба.

– Точно. Ты совершенно точно не гадкая.

Саймон так громко это произносит, что молодой человек и девушка за столиком рядом смотрят на них. Что-то подсказывает Эббе, что его странное поведение совсем не связано с неловкой оговоркой, скорее оно связано с тем вечером, когда они были в ресторане. Она замечает, как Саймон на нее смотрит, не просто как на коллегу. Или это она все себе придумала? Да кто она вообще такая, чтобы судить странности других. Она же сама использовала Саймона, чтобы добраться до протокола вскрытия.

– Мы нашли профиль Ясмины на сайте SugarDeLuxe, – говорит Саймон, когда Эбба минуту спустя напоминает ему о компьютере Ясмины. – Она называла себя Sunflower, Подсолнух, и была зарегистрирована в течение двух лет. За последние месяцы она общалась на сайте с четырьмя мужчинами, с одним из которых, похоже, встречалась за день до убийства. Этот мужчина называл себя Mr. Goal.

– За день до убийства, – повторяет как завороженная Эбба.

– Да, но мы не знаем точно, что они встречались, знаем только, что они назначили свидание в холле отеля «Рэдиссон» на улице Васагатан в три часа дня.

– Получится узнать, кто скрывается за этим профилем?

– Можно отследить IP-адрес, но это займет немного времени, особенно сейчас, между выходными. А членство на сайте он оплачивал биткоинами, так что этот путь закрыт.

– У меня появилась идея. – Эбба делает пару глотков латте, взвешивая, действительно ли удачно все придумала. Но чем черт не шутит. – Я создам профиль на сайте, стану содержанкой, sugarbaby. И свяжусь с этим Mr. Goal, чтобы назначить свидание. И вот он у нас в руках.

Саймон пристально смотрит на нее:

– Нет, ты этого не сделаешь.

Эбба вытаскивает мобильный и заходит на Sugar-DeLuxe:

– Почему нет? Это вряд ли незаконно.

– Нет, так не годится, к тому же это еще может быть небезопасно. Мы ведь не знаем, что это за человек.

– Вот именно, и нам нужно это выяснить. Какое мне имя взять? Горячая мамочка… Нет. Похоже, Mr. Goal нравятся более одухотворенные имена, пусть я буду… Kissing butterfly, Целующаяся бабочка.

Саймон снова хочет возразить, но ему приходится полностью сосредоточиться на защите своего латте от группы подростков, которые протискиваются мимо них и того и гляди заденут его кружку своими рюкзаками. Когда опасность минует, он наклоняется к Эббе с серьезным лицом:

– Ты хорошо все продумала?

– Да, думала целую минуту. А ты пойдешь со мной, когда настанет время?

Саймон фыркает:

– Будем надеяться, что он не ответит. А что за фотографии ты собираешься выкладывать?

Фотографии? Об этом она не подумала, а таких мужчин чем попало не зацепишь. Если она хочет, чтобы Mr. Goal попался на крючок, ей нужно что-то показать. Сфотографировать себя в соблазнительном платье, желательно, чтобы одна из лямок сползла… ей приходит в голову одна мысль.

– Я стащу что-нибудь у сестры, – говорит она и отклоняет новые возражения Саймона, говоря, что Эстер не станет возражать, к тому же за ней еще и должок.

Эбба быстро регистрируется как новый участник, заполняет профиль, а Саймон тем временем рассказывает больше подробностей о компьютере Ясмины:

– Мы еще кое-что нашли. Ясмина состояла в группе ACA, если тебе это о чем-то говорит.

– Нет, никогда о такой не слышала.

– Я тоже до этого никогда не слышал, но я погуглил. ACA расшифровывается как «Adult Children of Alcoholics», «Взрослые дети алкоголиков», и, как я понял, они переняли у «Анонимных алкоголиков» программу двенадцати шагов, но приспособили ее к другим ситуациям. То есть речь не обязательно должна идти об алкоголизме или наркомании. Так вот, Ясмина состояла в группе «Sexual abuse», «Сексуализированное насилие».

Эбба отрывается от экрана:

– Сексуализированное насилие? Как ты думаешь, она ему подвергалась?

– Иначе она бы не попала в такую группу. Если ты sugarbaby, то наверняка сталкивалась в этой жизни с дерьмом.

– Наверняка, – говорит Эбба, осмысливая новую информацию.

Она должна обсудить ее с Ангелой.

Эбба продолжает заполнять профиль, хмурится, читая очередной вопрос, смотрит на Саймона и спрашивает его:

– Какая у меня фигура?

– Я, наверное, не решусь на это ответить. Есть риск, что в какой-то момент мои слова будут использованы против меня. Разве ты не хотела взять фотографии Эстер?

– Хотела, но только какой-нибудь крупный план, сиськи или что-то в этом роде. А здесь нужно описать словами. А между прочим, как выглядела Ясмина? У Mr. Goal явно какой-то определенный вкус. Она была стройной, но фигуристой.

– Наверное.

– Хорошо.

Эбба заполняет оставшиеся данные и после этого формулирует первое сообщение Mr. Goal: «Привет, ты симпатичный. Расскажи что-нибудь о себе». Она перечитывает написанное еще раз. Тьфу, как скучно. Она стирает сообщение и пишет все заново: «Привет, папочка. Похоже, ты мужчина нескучный, и, я думаю, нам должно быть хорошо вместе. Напиши мне. Целую».

– Что ты делаешь сегодня вечером? – спрашивает Саймон, когда Эбба отправляет сообщение.

– Уже вечер, – говорит она, бросая взгляд на темную улицу снаружи кофейни.

– Мне нужно тебя похитить на некоторое время. Ответь только «да» или «нет».

– Похитить? – Эбба запихивает телефон в карман.

Она не любит сюрпризов, но вдруг Саймон попробует исправить отношения, пригласит ее в какое-нибудь хорошее место? Должна ли она дать ему шанс?

Глава тридцатая

Они фланируют по Сёдермальму, убивают время до восьми.

На улице совсем темно, и кажется, что они находятся внутри снежного шара вместе с другими людьми, которые ходят по магазинам, заглядывают в сверкающие витрины и заходят в уютные кафе. Какая-то сказочная страна.

Эбба до сих пор не знает, куда они идут. Саймон отказывается что-то объяснять, и в какой-то момент она хочет плюнуть на все и пойти домой. Но она знает, чем это закончится. Борьбой с мыслями о выпивке и новым сеансом психотерапии с Эйнштейном. Ей же хочется провести вечер повеселее.

Через минуту Саймон останавливается на перекрестке и указывает на какое-то заведение в подвальчике чуть поодаль:

– Нам сюда, но я войду первым, а ты зайдешь через пять минут.

– Почему мы не можем пойти вместе? – спрашивает Эбба, чувствуя одновременно и удивление, и раздражение.

– Ты поймешь. – Саймон поднимает руку и разводит пальцы. – Пять минут.

Эбба громко вздыхает, демонстрируя раздражение.

– Надеюсь, там есть что выпить, – не подумав, говорит она.

Так легко забыться.

Саймон проходит мимо пиццерии, спускается по лестнице и исчезает за дверью. Пять минут. Она берет мобильный, смотрит на часы и видит, что она только что получила сообщение.

Mr. Goal ответил ей на SugarDeLuxe.

По телу разливается эйфория, дрожащим пальцем она нажимает на сообщение: «Конечно, встретимся и повеселимся. Как насчет обеда с шампанским завтра в 13:00 в отеле „Риш“?»

Эбба смотрит на сообщение. Завтра? Завтра канун Нового года. Но какая разница? Она не должна упустить этот шанс. Отвечает: «С удовольствием. Я приду в бар в платье с пайетками».

Она запихивает мобильник в карман и размышляет, сможет ли теперь вообще влезть в то самое платье. Ну да ладно, это как-нибудь разрешится. Ей нужно рассказать обо всем Саймону. Она спешит к двери в подвальчик, спускается по скользкой лестнице, держась за перила. Когда Эбба входит внутрь, то пытается сориентироваться, понять, где находится. Посреди комнаты сидит кружком группа людей. Все молчат и смотрят на нее. Что происходит? Она думала, что это бар, может быть, ресторан. Эбба уже собирается развернуться и пойти назад, но тут видит на одном из стульев Саймона, он тоже смотрит на нее, но ничем не выдает, что они знакомы.

К Эббе подходит женщина в яркой одежде, в ее облике есть что-то, что напоминает о духовном поиске, – узкие плечи, легкие шаги.

– Добро пожаловать. Я вижу, что ты новенькая. Заходи и садись, я принесу еще один стул.

– Э-э… нет, спасибо, я думаю, что ошиблась.

– Не волнуйся, – говорит женщина, кладя руку Эббе на плечо. – В первый раз всем сложно. Присоединяйся к нашему сообществу, если ты не захочешь, тебе не нужно ничего рассказывать, можно просто послушать. – Глаза женщины излучают доброжелательность, но это вызывает у Эббы противоположную реакцию – ей хочется убежать оттуда.

Во что это ее втянул Саймон? Групповое собрание анонимных алкоголиков? Чертов ублюдок!

Я больше не пью, черт возьми!

Она сверлит его взглядом, но он упорно смотрит в другую сторону.

Ну ладно, сыграем в эту игру.

Она садится на стул, который женщина ставит между смуглой девушкой лет двадцати с африканской прической и мужчиной лет сорока. В группе одиннадцать участников, состав разношерстный.

Тип в костюме с зачесом, прикрывающим лысину, худой мужчина с бородкой, обычная девушка в цветном платье, парень в кепке, который не может унять дрожь в ноге. Старые и молодые. Но с алкоголизмом так и обстоят дела, он может коснуться каждого. Женщина, одетая в яркую одежду, оказывается ведущей и начинает собрание, когда наступает восемь часов и выясняется, что пришли все, кроме Лины, которой помешали какие-то обстоятельства.

– Я хочу еще раз отдельно поприветствовать вас двоих. – Ведущая по очереди смотрит на Саймона и Эббу, которых разделяют четыре стула. – Поскольку вы попали к нам, то вы, вероятно, уже читали о наших правилах, но хочу напомнить всем, что секретность и анонимность – наша духовная основа. То, что здесь говорится, хранится в тайне, и мы все несем ответственность за то, чтобы не выносить информацию за пределы этой комнаты. Вы можете назвать свое настоящее имя или придумать себе новое. Меня зовут Шарлотта.

Она смотрит на Саймона, который представляется своим настоящим именем, затем на Эббу, которая также предпочитает ничего не выдумывать и по-прежнему не собирается ничего говорить или приходить сюда снова.

– Тогда я начну с отрывка из Книги Бытия, 19:1–38. – Шарлота читает с листка, который держит в руках: – «Еще не легли они спать, как городские жители, Содомляне, от молодого до старого, весь народ со всех концов города, окружили дом и вызвали Лота и говорили ему: где люди, пришедшие к тебе на ночь? выведи их к нам; мы познаем их.

Лот вышел к ним ко входу, и запер за собою дверь, и сказал [им]: братья мои, не делайте зла; вот у меня две дочери, которые не познали мужа; лучше я выведу их к вам, делайте с ними, что вам угодно, только людям сим не делайте ничего, так как они пришли под кров дома моего»[3].

Когда Шарлотта заканчивает и кладет листок на пол, Эбба осматривается. Пытается понять, что происходит, но никто не обращает на нее внимания. Вместо этого большинство просто смотрят в пустоту, кто-то с безразличным видом, а кто-то украдкой утирает слезы.

Шарлотта говорит немного громче:

– Мы все, сидящие здесь, столкнулись с сексуализированным насилием в стенах собственного дома. Что мы можем сделать, чтобы помочь друг другу?

Эбба снова смотрит на Саймона. Сексуализированное насилие? Она хочет подойти к нему, толкнуть его, спросить, в чем дело. Но тут Эбба понимает, что дело не в ней, а в Ясмине. Они же только что говорили об этом в кофейне. Ясмина была участницей группы ACA, которая называлась «Сексуализированное насилие». Наверное, они попали на собрание этой самой группы. С пробудившимся интересом Эбба начинает слушать Шарлотту более внимательно. – Хочешь ли ты одарить ближнего на время, смягчив его боль? Хочешь ли ты одарить ближнего навсегда, помочь ему встретиться со своей болью и принять то, что есть? – Шарлота смотрит на участников. – Кто хочет начать?

Полная женщина с седыми волосами поднимает руку. Эбба думает, что ей около шестидесяти, ее натруженные руки покрыты глубокими морщинами, а зубы – желтые, неухоженные. Зовут женщину Туя.

– На неделе я сходила к своему брату. Я уже говорила, что мне нужно будет это сделать. Но поговорить с ним прямо я не решилась. У меня просто не получилось, так что теперь, думаю, мне от этого никогда не избавиться. – Она смотрит на других участников, кажется, что она хочет, чтобы ее подбодрили, но все молчат.

Может быть, группа именно так работает? Никто не перебивает, не вставляет ремарки.

Не получив поддержки, Туя обращается к себе, трет колени большими пальцами:

– Наверное, была и моя вина во всем этом. Я никогда не говорила «нет», я позволяла этому происходить. Раз за разом. И мне всегда казалось, что он должен понять, что я не хочу. И я не понимаю, как ему-то хотелось? Мы ведь брат и сестра. Кому хочется спать с сестрой? Я просто не понимаю. – Она всхлипывает, прикрываясь тыльной стороной ладони, вытаскивает носовой платок и вытирает нос, в это время некоторые другие участники начинают с пониманием кивать.

Эбба смотрит на свои кроссовки, покрытые грязью и солью. Что она здесь делает? Какое право имеет присутствовать в этом доме, слушать откровения этих людей? Она изучает лица участников. Парень в кепке смотрит прямо перед собой, мужчина в очках раскачивается взад-вперед… Все они несут груз горя, вины и стыда. Это впечаталось в их ДНК.

Точно как это произошло с ней самой из-за ситуации с Оливером.

В груди начинает жечь, и она изо всех сил пытается справиться с болью, сконцентрироваться на том, что говорят участники.

Теперь говорит мужчина в очках, он не может заставить себя навестить могилу своей сестры – он никогда не помогал ей спрятаться от отца. Когда он заканчивает, поднимает руку девушка с африканской прической. Она всегда просыпается в полночь – именно в это время дедушка заходил к ней в комнату, когда ее оставляли у бабушки с дедушкой. Она больше ничего не говорит, и наступает очередь парня в кепке, но он не хочет сегодня ничего рассказывать. Другие участники уважительно кивают. Вместо этого набирается смелости парень с видом спортсмена, прочищает горло и начинает. Он хочет убить или себя, или того человека, который воспользовался им, – своего тренера по легкой атлетике. Он действительно не может выбрать, как лучше поступить.

В душе у Эббы нарастает тревога, она надеется, что встреча скоро закончится, но еще один человек поднимает руку.

Саймон.

Он съеживается на стуле и закрывает глаза, когда произносит самые первые, ошеломляющие ее слова:

– Мне было семь лет, когда это случилось впервые. Папа взял меня с собой в машину, сказал, что сегодня произойдет что-то особенное. Я думал, что мы идем покупать щенка, я давно этого хотел. Но вместо этого он отвел меня в дом, где было много мужчин, он сказал, что это его друзья и они пришли поужинать. Мне пришлось ждать в спальне. Потом они стали заходить ко мне один за другим и… – У него сорвался голос, и он уперся лбом в сцепленные руки. – Мне приходилось делать с ними разные вещи, которые я тогда не понимал, но сегодня… – Он снова поднимает глаза, полные слез, и всхлипывает. – Когда мы ехали домой, он сказал, что это наш секрет. Я помню, что у меня в голове был полный хаос. Я понимал, что делал странные вещи, но в то же время я испытывал гордость – у нас с папой был общий секрет.

К голове Эббы приливает кровь и она не сразу замечает, что другие участники встают, чтобы налить себе кофе.

– Собрание окончено, – объясняет Шарлотта, – но все, кто хочет, могут остаться, попить кофе и перекусить.

Туя теперь сидит рядом с Саймоном, молча положив руку ему на плечо, пока он трясется от рыданий.

На дрожащих ногах Эбба идет к столу, накрытому вдоль стены, ждет, пока девушка-африканка нальет себе кофе из термоса.

– Тебе понравилось? – спрашивает девушка, глядя на Эббу и одновременно наливая кофе.

– Точно не знаю.

– Ты никогда не привыкнешь. Нужно просто броситься в это, встретиться лицом к лицу со своими демонами. – Девушка улыбается. – Хочешь? – Не дожидаясь ответа, она наливает Эббе кофе. – Съешь морковного торта, вкусно. Это Рубен испек.

– Нет, спасибо, не хочется.

– Тогда я возьму и твой кусочек. – Девушка подмигивает, берет два куска и отходит к столику.

Эбба смотрит на Саймона, но он по-прежнему с Туей. Она делает глоток кофе, думает о том, чтобы отправиться домой, но в то же время понимает, что Саймон не просто так притащил ее сюда. Они здесь, чтобы выудить информацию о Ясмине, узнать, что с ней случилось. Может быть, кто-нибудь в этой комнате об этом что-то знает.

Осторожными шагами она подходит к девушке африканской наружности, ставит свою кружку рядом с ее:

– Тебя зовут Джина, верно?

Девушка нервно одергивает коротенький свитер, не доходящий до пояса джинсов:

– Да, меня так зовут. Хорошее имя, правда?

– Угу. – Эбба дует на кофе. – Мне одна девушка посоветовала сюда прийти, и я думала, она сегодня будет здесь, но… – Она пробегается взглядом по другим участникам. – Похоже, она не появлялась.

– Как ее зовут?

– Я не знаю, но в ее внешности есть что-то итальянское, у нее длинные темные волосы.

Глаза Джины сужаются:

– Итальянка? Красивая?

Эбба кивает.

– Здесь только одна итальянка, – говорит Джина более жестким тоном. – Откуда вы знаете друг друга?

– На самом деле мы не знакомы. Мы встретились в Интернете на одном форуме по нашей общей проблеме.

Я сначала не решалась прийти сюда, но она обещала, что будет здесь. Но нет, похоже, ее нет.

– А откуда ты знаешь, как она выглядит, если вы общались только на форуме?

Эбба делает глоток, придумывает, как выкрутиться:

– У нее была фотография в профиле.

– Ты из полиции?

Вопрос Эббу ошарашивает, но она честно отвечает:

– Нет. Почему ты так подумала?

– Потому что девушку, о которой ты спрашиваешь, убил ее брат. – В лице Джины появляется напряжение. – Лучше тебе уйти. И не вздумай приходить обратно, я скажу всем, что ты тут шпионила. Нужно иметь уважение.

Она разворачивается, выбрасывает морковный торт в мусорную корзину и быстро оказывается среди других участников, которые вскоре начинают оборачиваться и недобро смотреть на Эббу.

С извиняющимся выражением лица Эбба возвращается к своему стулу, забирает куртку и спешит к выходу. Прежде чем за ней закрывается дверь, Эбба слышит, что кто-то кричит ей в спину, повторяя слова Джины:

– Никакого уважения! Как гадко!

Эбба согласна. Но это не она затеяла, это Саймон ее сюда заманил обманом.

На улице стало ветрено, и Эбба дрожит, пробираясь сквозь метель, которая бьет ей в лицо, смотрит на пиццерию, манящую теплом и ароматами. Входит, заказывает каччиаторе минеральную воду, садится за один из свободных столиков и отправляет Саймону эсэмэску о том, где находится. Затем звонит Ангеле и рассказывает ей о группе ACA, о том, что Ясмина, вероятно, подверглась сексуализированному насилию.

– Вот черт! – выдыхает Ангела, кажется, что она запыхалась. – Они рассказали, кто ее насиловал?

– Нет, как я сказала, меня выгнали, но они говорили о случаях насилия внутри семьи.

В разговоре возникает пауза, и Ангела шикает на какого-то мужчину, который кричит на заднем плане, что ей нужно торопиться. Эбба сразу же чувствует себя виноватой. Она отвлекла Ангелу от чего-то важного. Может быть, у них как раз в самом разгаре игра с веревками и наручниками.

Эбба отгоняет пошлые мысли, а Ангела возвращается к разговору:

– Это может быть очень хорошо для нас. Любой, кто ее изнасиловал, мог иметь мотивы убить ее. Тебе нужно поговорить об этом с Николасом, спросить, знает ли он что-нибудь.

– Хорошо, – говорит Эбба и пытается во всем разобраться.

Возможно, Ангела делает слишком поспешные выводы, а с другой стороны, она может быть права. Может быть, Ясмина начала говорить о насилии и кому-то пришлось заткнуть ей рот. Ангела с Эббой решают, что завтра утром Эбба поедет к Николасу одна, потому что Ангела идет на допрос с другим клиентом. Они заканчивают разговор как раз тогда, когда Эббе приносят пиццу.

Одновременно появляется Саймон, качает головой и садится напротив:

– Ну и кашу ты заварила! Ты бы слышала, какой переполох поднялся, когда они поняли, то есть подумали, что ты из полиции. Та темнокожая девушка хотела написать на тебя заявление, еще кто-то захотел связаться со своим знакомым в газете «Афтонбладет», кто-то просто плакал. Можно сказать, я едва ноги унес.

– Да, а ты уж там отжег по полной.

Саймон сидит с потухшим взглядом. С каменным лицом смотрит вдаль на меню, висящее за печами для пиццы.

– Или… Это же не… – Эбба откладывает приборы, вытирает рот салфеткой. – Это что, было на самом деле?

Саймон поворачивается к ней с серьезным выражением лица, но через мгновение раскалывается:

– Я рассказывал, что хотел стать актером до того, как пошел в Полицейскую академию?

Эбба сминает салфетку и бросает в него:

– Это совсем не смешно, это некрасиво, особенно по отношению к тем людям.

– Может, и так, но мне пришлось разыграть спектакль, чтобы мне поверили.

– Ну и удалось тебе что-нибудь узнать? Они что-нибудь рассказали о Ясмине?

– К сожалению, ничего полезного, но в отличие от тебя я поспешаю медленно.

Эбба кладет в рот кусок пиццы:

– Наверное, я не так хорошо подготовилась, как ты.

Саймон улыбается:

– Мне жаль, но ведь было прикольно.

Эбба проглатывает пиццу и улыбается в ответ:

– Примерно так же прикольно, как то, что я сейчас скажу. Я договорилась о встрече с Mr. Goal в отеле «Риш» завтра в час дня.

– Шутишь!

– Ни капельки. Ты пойдешь или мне самой с этим разбираться?

– Погоди. – Саймон тянется за ее бутылкой минералки, скручивает крышку. – Ты хочешь сказать, что он ответил и ты на самом деле хочешь туда пойти?

– Конечно. Эй, это моя вода!

Саймон пьет, не обращая внимания на ее замечание, и между глотками произносит:

– Эбба Таппер, ты меня погубишь.

Глава тридцать первая

Эбба опускается на стул напротив Николаса в комнате для допросов в следственном изоляторе и замечает, что у него так трясутся ноги, что стол дрожит. Он бледен, с него течет ручьями пот, опухшие веки, похожие на использованные чайные пакетики, нависают на глаза.

– Нам нужно поговорить, – говорит она и сразу переходит к делу. Хочет посмотреть, как он отреагирует. – Ясмина состояла в группе ACA, которая прорабатывает последствия сексуализированного насилия в близких отношениях. Почему она в ней состояла?

Николас, кажется, смотрит внутрь себя, в глубины собственной души, где начинают зарождаться чувства.

– Пожалуйста, отнеситесь к этому серьезно! Речь идет о вашей жизни, это вас я пытаюсь спасти от приговора за убийство, поэтому важно, чтобы вы рассказали мне все, что знаете. Что произошло с Ясминой?

– Где Ангела? – спрашивает Николас, словно пытаясь выиграть время.

– Она занята другим клиентом, – честно отвечает Эбба, хотя это и может показаться некрасивым по отношению к Николасу, но и врать она не хочет. – Расскажите мне о Ясмине, – снова просит она.

Николас фыркает:

– У нее был sugardaddy, проверьте его.

– Полиция уже сделала это. Но, как я сказала, та группа работает с людьми, которые в детстве сталкивались с какой-либо формой сексуализированного насилия в семье. И если ей во взрослом возрасте пришлось проходить терапию по такому поводу, то я подозреваю, что кое-что вам должно быть известно. Кого вы покрываете?

– Канун Нового года. Вам что, сегодня делать больше нечего? – Николасу все сложнее сдержать охватившую его злобу.

– Нечего, – честно признается Эбба и удивляется поведению Николаса.

Ему что, все равно? И тут у нее мурашки бегут по спине. А что, если…

Эббе тяжело развивать эту мысль, но она себя заставляет. А что, если Николас сексуально эксплуатировал Ясмину? Вчера Туя рассказала о похожей ситуации, о том, что ее брат спал с ней, а она боялась ему отказать.

Занимались ли Николас и Ясмина сексом друг с другом? В голове Эббы фоном появляется мысль об анализе ДНК для установления отцовства, результатов которого они ждут. А что, если отец – Николас? Тогда у него был мотив убить сестру. Очень серьезный мотив.

– Я хочу снова поговорить о сталкере Андреасе Киличе, – произносит Эбба менее уверенным тоном, чем раньше. – Вы действительно понятия не имеете, кто он такой?

Николас качает головой, издавая монотонный чмокающий звук. Как же ее это бесит!

– Я получила информацию, согласно которой Ясмина предположительно соврала про сталкера. Возможно, она знала его раньше. Как вы думаете, почему она могла врать по такому поводу?

В ответ Николас лишь пожимает плечами.

Эбба кладет локти на стол, направляет на подзащитного прямой взгляд и придает голосу максимальную твердость:

– Все доказательства против вас, а вы все равно предпочитаете что-то скрывать.

Никакой реакции.

Ей нужно заставить его заговорить. Но как заставить кого-то рассказать об изнасилованиях, в которых он может быть сам виноват? Она не хочет в это верить, но… И тут Эбба придумывает уловку. Вспоминает о том, что Николас беспокоился о младшем брате. Интересно почему, парень ведь с родителями?

– Дуглас, – говорит она. – Почему вы так беспокоитесь о нем?

– Ясмина мертва, и в этом обвиняют меня. Действительно странно, что после всего произошедшего я беспокоюсь о младшем брате. – Николас снова погружается внутрь себя, теперь у него трясутся не только ноги, но и все тело.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает Эбба, гадая, а не зашла ли она слишком далеко. В то же время она понимает, что подобралась близко и сейчас отступать никак нельзя. – У вас дома что-то происходит, что… – Ей трудно подобрать слова. Как вообще о таком спрашивают? – Есть ли риск, что Дуглас подвергается…

– Нет! – Николас вскакивает со стула, задыхается, оглядывается, как будто не знает, что ему делать.

Эбба смотрит на дверь, собирается позвать конвоира, но тут Николас обходит стол и хватает ее за руку:

– Мне кое-что нужно… немедленно! Пожалуйста… Вы должны это устроить. Я больше не могу терпеть.

Она сидит не шевелясь, дышит как можно спокойнее. Взгляд у Николаса дикий, а отчаявшиеся люди могут сделать что угодно, если не получат желаемого.

– Что вы имеете в виду? – спрашивает Эбба, хотя прекрасно понимает, что ему нужно.

– Кокаин, амфетамины… что угодно! Пожалуйста. Вы должны достать.

– Я? – Эбба высвобождает руку, слегка возмущенная тем, о чем он ее просит.

Ей известно, что некоторые адвокаты снабжают своих клиентов наркотиками, но почему Николас считает, что она из таких?

– Простите, не могу, – говорит Эбба и немного расслабляется, когда дверь открывается и в нее просовывается голова охранника.

– У вас все нормально?

Эбба кивает, говорит, что они закончили, и просит отвести Николаса в камеру. Кажется, охранник не очень ей верит, и она его понимает. Николас нависает над столом, желваки ходят на щеках, руки сжимаются в кулаки. Однако охранник просто делает так, как она говорит, и когда они с Николасом исчезают в коридоре, Эбба закрывает лицо руками, пытается отдышаться и корит сама себя за очередной неудачный разговор. Она подобралась так близко, но по-прежнему еще ничего не знает. Только то, что Ясмина, вероятно, подверглась сексуализированному насилию со стороны кого-то из близких и Николас очень переживает за Дугласа. Это все чрезвычайно дурно пахнет, ей нужно разобраться в деле тщательнее. Но сначала она должна пойти домой и переодеться, нарядиться как sugarbaby и пойти на свидание с Mr. Goal.

Глава тридцать вторая

Когда Эбба, нарядившись в платье с пайетками, приближается к бару отеля «Риш», она чувствует себя дискошаром. Платье сидит свободнее, чем она думала. Почти год, проведенный в алкогольном тумане, панических атаках и депрессии, по-видимому, положительно сказался на весе. Очевидно, у нее не такая уж гладкая, подтянутая кожа, да и мышцы ослабли от постоянного лежания на диване, но она должна довольно быстро прийти в форму, если начнет тренироваться. А пока туфли на шпильке помогают сделать ноги визуально длиннее и стройнее.

Эбба заказывает бурбон, не собираясь брать в рот ни капли, но было бы странно, если бы она ничего не заказала, ведь Новый год на носу. Вокруг нее роятся празднично одетые посетители, которые пришли на обед. Костюмы, бальные платья, маленькие черные платья… Все вокруг окутано атмосферой богатства и торжества.

Есть ли среди них Mr. Goal?

Она смотрит на Саймона, сидящего с другой стороны бара, после недолгих возражений он все-таки согласился ей помочь.

– Я не могу тебе позволить пойти туда одной, – заявил он наконец.

Эбба догадывается, что Йон Хелльберг все время за ним следит и Саймон не хочет заиметь неприятности на свою голову. Но сейчас он так же, как она, пришел на свидание вслепую, нарядившись в самый настоящий смокинг. Он как будто один из тех богачей, что чокаются шампанским и легко целуют друг с друга в щеки.

Как только люди это выдерживают?

Эбба благодарит молодого бармена, который ставит перед ней бурбон, закрывает глаза и водит носом над круглым бокалом. Мозг реагирует на жгучие сладкие ароматы, как дикий зверь, требуя, чтобы она немедленно выпила напиток залпом. Но Эббе стакан нужен в качестве реквизита, и она намерена только пригубить бурбон для видимости.

Эбба может представить себе, что Николас тоже чувствует нечто подобное – отчаянную тягу к чему-то, что избавит его от одиночества и боли. Она задается вопросом: что послужило причиной его зависимости, что превратило его из профессионального футболиста в игромана и торчка? После допроса она все больше думала о том, как бы ей убедить подзащитного довериться ей. Может быть, нужно просто исполнить его желание, дать ему то, что он хочет, без чего не может обходиться и она сама. Наркотики. Теперь она понимает, что она алкоголичка. Она должна бросить пить по-настоящему, но сегодня ей необходимо сыграть в игру, изобразить sugarbaby. Она улыбается сама себе и смачивает губы виски. Она sugarbaby. Давай, Mr. Goal, купи ей квартиру и заплати за новые ногти, а после можешь трахать ее сколько угодно.

Чертовски пафосно!

Она бросает взгляд на Саймона, к сожалению, опаздывая на несколько мгновений, поэтому не замечает, что он пытается ее о чем-то предупредить.

– Kissing butterfly? – Тон голоса выбран специально, чтобы соблазнять.

Она оборачивается, вдыхает аромат дорогого одеколона, несколько раз моргает, чтобы осознать, кто появился из-за ее спины и почему этот человек кажется ей знакомым. Ухоженная борода с проседью, карие глаза, вот только не такие печальные, как тогда, когда она встречалась с ним в последний раз…

Джорджио Моретти! Отец Ясмины и Николаса.

Внезапно он перестает улыбаться, и они мгновение смотрят друг на друга, прежде чем Моретти выдавливает из себя:

– Что это значит?

– Свидание, – произносит Эбба настолько ровным голосом, насколько это возможно. – Я хотела знать, кто такой Mr. Goal, и теперь знаю.

Грудь Джорджио тяжело вздымается, и этого не может скрыть дорогой пиджак.

– О чем вы говорите?

– Kissing butterfly.

– Это ошибка.

Он поворачивается, чтобы уйти, но на пути стоит Саймон, который успел обогнуть бар и зайти с другой стороны:

– Хотите устроить сцену? Пожалуйста, не стесняйтесь. В противном случае вы сейчас сядете и сделаете вид, что мы прекрасно проводим время.

У Моретти начинает дергаться глаз, из-за чего тонкие мимические морщинки становятся более заметными. Он снова оглядывается, кажется, прикидывает, как бы другие гости отреагировали на драку, но потом все же садится на стул рядом с Эббой.

Саймон устраивается сбоку от него и наклоняется к барной стойке, чтобы хорошо видеть жертву:

– Мы знаем, что вы Mr. Goal и что за день до сочельника у вас было свидание в отеле «Рэдиссон» с sugarbaby, которая называла себя Sunflower. С вашей собственной дочерью. У нас есть доказательства, которые мы нашли в ее компьютере, так что не пытайтесь юлить.

Джорджио сверлит взглядом барную стойку, а потом наконец выдавливает:

– Это была ошибка.

– И это тоже? – спрашивает Эбба.

– Это Ясмина обманула меня, она хотела помешать мне встречаться таким образом с женщинами.

– Почему в таком случае она просто не позвонила по телефону?

– Я тоже спросил ее об этом, но она хотела поймать меня с поличным, так она сказала. И она была права, моя умная дочь была права, иначе я бы никогда не признался.

Эбба и Саймон обмениваются взглядами поверх поникшей головы Моретти. Кажется, они оба сомневаются в том, что слышат.

Саймон продолжает:

– Вы знали, что Ясмина зарабатывала на жизнь как sugarbaby?

– Нет, но я начал догадываться после того, как мы встретились в «Рэдиссоне». Как иначе она могла найти меня в Интернете, если бы ее самой не было на этом сайте? Но тогда я не спрашивал, а теперь уже поздно.

– Как она узнала, что вы Mr. Goal? У вас же нет фотографии.

Джорджио ослабляет галстук-бабочку:

– Она сказала, что ей показались знакомыми сведения, которые я писал о себе, а затем она увидела фотографию автомобиля «тесла», которую я разместил, вероятно, на заднем плане была видна часть дома.

Эбба водит пальцами по краю бокала. Фотография «теслы». Похоже, дорогие машины – это одна из тех вещей, на которую клюют девушки на подобных форумах.

– А что случилось, когда вы встретились? – спрашивает она.

– Я уже сказал что. Ясмина хотела мне помешать.

– Это звучит немного странно, она ведь сама извлекала пользу из подобных отношений, так что не должна была считать их чем-то совсем уж неприемлемым.

– Я не знаю, – говорит Моретти и еще больше распускает галстук, как будто ему не хватает воздуха. – Наверное, она не считала это приемлемым, потому что я женат, но дело в том, что у нас с Верой открытые отношения и мы кое-что друг другу позволяем.

– Что вы имеете в виду?

– Вы хорошо понимаете, о чем я. И я больше не хочу обсуждать это.

Моретти пытается встать, но Саймон кладет руку ему на плечо:

– Подождите, еще несколько вопросов. Чем закончился ваш разговор в «Рэдиссоне»? Кто-нибудь из вас расстроился? Вы поссорились?

Моретти злобно прищуривается, глядя на Саймона:

– Меня в чем-то подозревают?

– Вовсе нет. Мы просто пытаемся расследовать убийство вашей дочери, и я хочу понять мотив, из-за которого ваш сын мог убить свою собственную сестру.

– Вы можете его об этом спросить. – Моретти встает со стула, на губах его играет фальшивая улыбка. – Я собираюсь уйти отсюда, и если вам есть что возразить, вы можете меня задержать.

Он коротко кивает им обоим, поворачивается и начинает пробираться к выходу.

– Я ничего не понимаю, – говорит Эбба, когда настолько собирается с мыслями, что вспоминает – у нее есть виски.

– Джорджио Моретти встретился с собственной дочерью на свидании вслепую, – говорит Саймон. – Это то, что я знаю на сегодняшний день. И задним числом кажется вполне логичным, что он называет себя Mr. Goal, он ведь футбольный тренер.

– И, видимо, этот ублюдок умеет попадать в ворота, – улыбается Эбба и в этот момент понимает, что сохранила капельку полицейского юмора. – Не может же быть, чтобы Ясмина хотела ему помешать из-за Веры, ведь они не общались, не праздновали Рождество вместе. Они даже не знали, что у Ясмины был попугай. Почему Ясмина должна была беспокоиться о мачехе? Вдобавок я видела у них в саду розового фламинго.

Саймон непонимающе смотрит на нее.

– Свингеры, – объясняет она. – Пары, которые открыты для встреч с другими парами, сигнализируют об этом с помощью фламинго. И это как раз совпадает с тем, что рассказал Моретти. У них, похоже, правда открытый брак.

– Черт, а у меня есть шорты с розовыми фламинго.

Эбба давится смехом, в голове у нее всплывают неприличные картинки.

– Хорошо, не все могут об этом знать, но Ясмина определенно знала, поэтому не думаю, что ее хоть немного заботил их брак. Поверь, с этой семьей что-то не так.

– После всего этого нетрудно догадаться.

Эбба машет бармену и просит счет.

– Ты все? – говорит Саймон, и почему-то его разочарованный вид кажется ей хорошим знаком.

– Да, потому что нам нужно в «Рэдиссон».

Глава тридцать третья

Прежде чем войти в отель, она стряхивает снег с подошв.

Эбба сменила туфли на шпильке на сапоги, которые взяла с собой, иначе бы им пришлось ехать на метро.

В «Рэдиссоне» намного спокойнее, чем в «Рише», всего несколько гостей с чемоданами регистрируются у портье и небольшие компании сидят в холле и разговаривают. Они идут в пустой бар, где Саймон показывает полицейское удостоверение похожей на Барби девушке за стойкой. Он объясняет их визит, говорит, что они хотят поговорить с кем-то, кто, возможно, видел Джорджио и Ясмину Моретти за день до сочельника.

– Тогда как раз я работала, – говорит девушка и прижимает руку к груди. – И я была абсолютно шокирована, когда узнала из новостей, что ее убили.

– Так вы ее узнали? – спрашивает Эбба, которая одновременно испытывает радость и удивление оттого, что они сразу попали в цель. – Мне кажется, в бар отеля приходит и уходит много людей.

– Да, но она выделялась на общем фоне, была как-то слишком зациклена. У меня глаз наметан на такие вещи, я работаю здесь какое-то время и видела много девушек, сидящих в одиночестве и чего-то ожидающих. Потом приходит мужчина, и они регистрируются в номере, за который платит он. – Она смеется – похоже, очень гордится своей наблюдательностью – и продолжает: – Но та девушка выглядела нервной. Обычно все они волнуются, но в этот раз было как-то слишком, казалось, она сейчас упадет в обморок, поэтому я предложила ей воды. А потом появился мужчина, которого она ждала, и это было так странно, потому что вместо того, чтобы познакомиться, как это обычно происходит, оказалось, что они уже знали друг друга.

– Вы слышали, о чем они говорили?

– Нет, я стояла здесь, а они сидели там. – Девушка указывает на кресла в углу. – Но я поняла, что он был зол и они о чем-то спорили. Единственное, что я слышала, так это то, что они говорили о Дугласе.

– Что они о нем говорили? – спрашивает Эбба.

– Я не знаю. Но когда мужчина уходил, девушка что-то крикнула ему вслед. Что-то вроде: «Не делай этого с Дугласом!»

Убедившись, что барменше больше нечего им рассказать, Эбба и Саймон перемещаются к столику у окна, куда проникает дневной свет с заснеженной улицы.

– Вокруг Дугласа происходит что-то странное, – говорит Эбба, когда они садятся в кресла.

И она рассказывает о беспокойстве Николаса за брата, о том, как он взорвался, когда она задавала ему вопросы.

– Пока не делай поспешных выводов, – говорит Саймон. – Вероятно, Ясмина подверглась насилию, но мы не знаем, с чьей стороны. Это не обязательно должен быть кто-то из ближайших родственников. С таким же успехом это мог быть учитель или сосед.

– Но Николас точно что-то знает, – говорит Эбба. – Я это сразу поняла. А теперь появился Джорджио… – Она качает головой. – Я должна снова с ним поговорить.

– С Джорджио?

– Нет, с Николасом. – Эбба смотрит на часы. – Я пойду в полицейский участок немедленно, это все равно недалеко отсюда. А ты пока можешь повнимательнее поизучать Джорджио и посмотреть, не найдешь ли что-нибудь интересное.

– Ты действительно думаешь, что он…

– Я ничего не думаю. Но я хочу знать, почему Моретти пошел на свидание с собственной дочерью. А еще все, что он наговорил в баре, чушь.

Саймон закатывает глаза:

– Отлично, сегодня всего лишь Новый год. Чем же еще заниматься?

Глава тридцать четвертая

Николас удивленно вскидывает брови, когда видит, что в комнате для допросов его снова ждет Эбба, и это всего через несколько часов после последнего визита.

– Вы собираетесь на вечеринку? – спрашивает он, садясь на тот же стул, что и в прошлый раз.

Она смотрит на платье с пайетками, которое видно сквозь расстегнутое пальто с зебровым рисунком, его она позаимствовала у Эстер.

– Нет, это я надела, только чтобы изобразить sugarbaby, и поэтому снова здесь. – Эбба ждет реакции, но Николас молчит и она начинает снова: – Я устроила свидание вслепую с sugardaddy, с которым недавно познакомилась Ясмина, и им оказался Джорджио Моретти. Ваш отец.

Николас часто моргает, но продолжает молчать.

Эбба немного повышает голос:

– Вы понимаете, что я говорю? Ясмина устроила свидание с собственным отцом. Его версия состоит в том, что дочь заманила его обманом, чтобы покритиковать за образ жизни. Но в моем представлении это не может быть правдой, я думаю, дело в чем-то другом…

Николас сидит на стуле с абсолютно прямой спиной, кажется, он даже не дышит.

– Скажите же что-нибудь! У вас же должны быть какие-то идеи по поводу того, что ваш родной отец знакомится с женщинами в Интернете и платит за них. Почему он встречался с Ясминой таким странным образом? Вы уже знали об этом или это для вас новая информация?

Она ждет, пока Николас хоть что-то ответит, гадая, о чем он сейчас думает. Переваривает информацию, сортирует, накапливает?

В конце концов Эбба вскидывает руки в примирительном жесте, решая сменить стратегию:

– Девушка, которая их видела, слышала, как они ссорились из-за Дугласа. Вы знаете почему?

– Нет. Что они говорили?

Наконец-то хоть какая-то реакция. Взгляд Николаса отчаянно мечется по комнате, на лбу выступили крупные капли пота, и Эбба еще больше убеждается в том, что он скрывает какую-то важную информацию о Дугласе. Но почему он не хочет рассказывать? Что такое могло случиться, что важнее это скрывать, чем спасти себя от пожизненного заключения за убийство?

– Он ваш младший брат, – говорит она. – Если с ним что-то происходит, вы должны рассказать.

Николас смотрит на нее невидящим взглядом. Может быть, она ошибается, может быть, она начиталась и насмотрелась историй о педофилах. Эта тема больше не является табу, все чаще появляются новые сообщения о том, что какая-то знаменитость подвергалась насилию в детстве или юности. Но это не значит, что все должно оставаться как есть. Она меняет тему и спрашивает Николаса об отце, о его открытом браке с Верой, о том, чего Ясмина могла добиваться с помощью свидания вслепую с отцом. Но Николас только нервно чешет руки, дергает подбородком – типичные признаки зависимости.

Тогда Эбба сдается, берет свои вещи, встает и идет к двери. И тогда он открывает рот:

– Вы подумали о том, о чем я вас в прошлый раз просил?

Эбба останавливается и смотрит на Николаса через плечо. Она надеялась, что он забыл. В то же время она знает, как это работает. Мозг никогда не забудет о неполученном опьянении.

– Вы же знаете, что я не могу, – говорит она и делает несколько шагов назад. – Но если я все-таки что-то вам достану, что получу взамен?

Взгляд Николаса снова оживает, у него в глазах дикая жажда и отчаянная надежда на то, что вскоре он сможет снова забыться.

– Что вы хотите? – спрашивает он.

– Я хочу, чтобы вы перестали молчать, потому что я поняла, вы что-то скрываете. Я ваш адвокат, и все, что вы скажете, останется между нами. Просто чтобы вы знали.

Эбба рассматривает подзащитного с нарастающим чувством вины. Как она может обещать ему то, чего заведомо не выполнит? Откуда ей вообще взять наркотики? Таких контактов у нее нет. Но в следующий раз, когда они увидятся, она может сказать, что дело на мази, это займет несколько дней, а потом, может быть…

– Договорились? – спрашивает она, кладя руку на дверную ручку.

Он лишь пожимает плечами, и она не уверена, что понимает этот жест.

Глава тридцать пятая

– Почему он даже не пытается защитить себя? – спрашивает Эбба Саймона примерно через полчаса, когда встречается с ним около отделения полиции в Сольне. – Он ничего не говорит, просто сидит. Он отреагировал только тогда, когда я сказал ему, что Джорджио и Ясмина поспорили из-за Дугласа.

– Послушай, может быть, все просто. Он так ведет себя потому, что на самом деле сделал то, в чем его подозревают.

Эбба топает и сбивает снег с сапог, когда они переходят улицу, посыпанную солью, придерживает воротник рукой. Солнце скрылось, и холод проникает под одежду.

– Но зачем ему было убивать сестру?

– Я тоже хочу это знать.

– Я вообще-то не думаю, что это был он.

Саймон смеется:

– Ты так говоришь только потому, что он твой клиент. Ангела, должно быть, задурила тебе голову. У тебя что, не осталось полицейских инстинктов?

Эбба предпочитает не комментировать его замечание, решает вместо этого доказать свою правоту. Николас невиновен. Эбба повторяет эту фразу про себя, пока они идут к центру Сольны. Николас невиновен… Николас невиновен… В то же время ее мучает беспокойство по поводу анализа ДНК ребенка Ясмины. У Эббы зародилось сомнение, сомнение, которое должно было зародиться у полиции и прокуратуры. Это они должны сомневаться в том, действительно ли арестовали нужного человека, с учетом всех тех новых подозреваемых, которых они с Ангелой им предъявили, всей грязи, которую они раскопали. Теперь Эбба сомневается и в Саймоне.

– Мне интересно, а что ты и твои коллеги делаете для того, чтобы провести объективное расследование? – спрашивает она. – Вы действительно открыты для всех версий, допускаете, что не только Николас, но и кто-то другой мог перерезает горло Ясмине, когда вы собираете доказательства, разговариваете со свидетелями?

– Я могу отвечать только за себя, и я на самом деле стараюсь поступать именно так, но если учесть то, насколько Николас увяз в уликах и насколько все наши подозрения подтверждает его поведение в ночь убийства, это все равно что пытаться утверждать, что земля плоская.

У Эббы возникает соблазн упомянуть отчет о вскрытии, из которого следует, что убийца держал нож в левой руке, объяснить Саймону, что Николас – правша, но по понятным причинам она молчит. Конечно, он знает, что она обыскивала его офис, но ему совершенно не нужно знать, что она действительно нашла что-то стоящее.

– Давай перейдем к Джорджио? – предлагает она вместо этого, страстно желая узнать, нарыл ли Саймон что-нибудь.

По пути сюда она поговорила с Ангелой, которая метала громы и молнии, когда услышала, что Эбба устроила свидание вслепую, и еще больше возбудилась, когда услышала, кто на него явился. «Ты должна вникнуть в это глубже, – заявила тогда Ангела напоследок. – Чем больше странностей мы узнаем о семье Моретти, тем больше неуверенности внушим судьям».

– Как ты уже знаешь, Моретти не фигурирует в наших реестрах, – прерывает Саймон размышления Эббы. – Но я его погуглил, хорошенько прошерстил социальные сети. – Он достает из кармана мобильный, нажимает на экран. – Я действительно не нашел ничего особенного, но если учесть все то, что мы узнали, некоторые вещи трудно игнорировать. Вот, посмотри.

Саймон передает мобильный Эббе, и она видит, что он открыл профиль Джорджио в Фейсбуке. На экран падают снежинки, и она прячется под козырек, который тянется вдоль ряда зданий на одной с ними высоте. Видит фотографию на фоне бассейна на полуострове Босён, под ней Джорджио пишет, что отдыхал с сыном Дугласом. Еще одна фотография, на которой Джорджио, одетый в спортивный костюм, гордо стоит, положив руку на плечо юного игрока. Несколько постов, в которых Моретти рассказывает, как подвозил ребят из команды домой после тренировки.

– У него много фотографий маленьких мальчиков, – заключает наконец Эбба.

– Знаю, – отвечает Саймон. – Внезапно нормальные вещи становятся чертовски сомнительными.

Она продолжает прокручивать посты, через которые красной линией проходит одно и то же: мальчик и Джорджио. Конечно, все только в контексте тренер – игрок, но тем не менее. Она вдруг понимает, что у него почти нет фотографий взрослых людей, только пара человек в деловой обстановке, на всех остальных фотографиях только мальчики.

Эбба нажимает на статью о кубке по футболу, которой Джорджио поделился, просматривает ее и говорит:

– Джорджио организовал кубок, который пройдет завтра в Спонге.

– Я это видел.

– Турнир для молодых людей, которые увлечены футболом, и им не обязательно принадлежать к клубу. Вот, послушай. – Она начинает читать, для убедительности размахивая указательным пальцем: – «Есть дети и молодые люди, которым нечем заняться на выходных, которые, может быть, не празднуют Рождество и Новый год. Для них футбол может стать приятным событием».

– Как бы то ни было, нельзя назвать его равнодушным человеком. Он активно участвует в общественной жизни.

Эбба растерянно смотрит на Саймона:

– Черт, меня просто корежит. Только представь, что именно этому Ясмина и хотела помешать. Она сказала: «Не делай этого с Дугласом!»

– Помни, это просто наши предположения.

– Ты хочешь сказать, что он педофил?

– Этого я не говорил.

– Почему никто из взрослых не реагирует на происходящее, ведь у него много друзей в Фейсбуке? Почему родители детей, которых он постоянно подвозит домой, ничего не заподозрили?

– Потому что такие мысли не приходят людям в голову сразу. И это хорошо. На самом деле большинство спортивных тренеров совершенно нормальные люди. Но у нас сейчас совершенно другая информация.

– И что мы будем с этим делать?

Саймон пожимает плечами:

– Во-первых, мы не знаем, правдивы ли наши выводы; во-вторых, если это правда, то мы не знаем, имеют ли его пристрастия какое-то отношение к убийству Ясмины. – Ты хочешь сказать, что его педофильские замашки не имеют значения?!

– Я расследую убийство. Хелльберг никогда бы не разрешил мне копаться в личной жизни людей, имеющих к делу весьма опосредованное отношение, мы не можем обвинять Джорджио без конкретных доказательств.

Фыркнув, Эбба возвращает телефон Саймону:

– Ты похож на тех родителей, которые отказываются смотреть правде в глаза.

– Я не хочу сказать, что мне наплевать, просто сейчас нет времени…

Эбба только машет рукой и разворачивается в сторону центра Сольны. Она не выносит такого малодушия: Хелльберг то, Хелльберг сё. А что, если бы все под него подстроились? На что бы тогда был похож мир?

– Ты же понимаешь, почему Хелльберг притащил в офис ту стажерку, – бросает она через плечо. – Не для того же, чтобы показывать ей те чертовы фотографии.

– Ну и что на этот раз не так? – Саймон, тяжело дыша, догоняет ее. – Все равно же это ты использовала меня, чтобы получить доступ к информации о расследовании.

– Безусловно. Ты прав. Но у меня есть некоторый опыт работы с Хелльбергом, о котором ты не знаешь. Так что, если ты защищаешь его, возможно, тебе стоит знать: однажды он прижал меня к капоту автомобиля и страшно разозлился, когда ему не удалось на меня влезть. Он был настолько обижен, что даже пригрозил распространить слухи о том, какая я шлюха.

Она замечает, что еще больше прибавила шаг – возможно, чтобы убежать от недоверчивого взгляда Саймона, возможно, чтобы убежать от себя. В любом случае ей наплевать, она выговорилась.

– Подожди! – кричит он, хватая ее за руку. – Ты это серьезно?

– Нет, конечно нет. Это я все придумала, потому что у меня живое воображение. К тому же я психопатка, как и все женщины, которые рассказывают о нападениях и насилии. Или конченая зануда, которая не понимает шуток. Я могу себе представить, что Хелльберг до сих пор об этом всем рассказывает… – Эбба вырывает руку и идет к метро.

– Погоди… Давай об этом поговорим. Что ты делаешь сегодня вечером? Ты пойдешь на какую-нибудь новогоднюю вечеринку?

– Нет, буду искать конкретные доказательства.

На этот раз Саймон не бежит за ней. Эбба не знает, рада она этому или нет, но точно знает, что чувствует себя хорошо оттого, что наконец высказалась. Испытывает чувство освобождения. Наверное, он не верит ей, но, возможно, она посеяла семя сомнения, которое может прорасти, и вдруг Саймон однажды поймет, что собой представляет его начальник. На кого он смотрит снизу вверх.

Глава тридцать шестая

Вернувшись домой, Эбба скидывает сапоги и достает из кухонного шкафчика бутылку виски. Нудный голос на периферии сознания зудит, что этого делать не следует, но ведь сегодня Новый год. К тому же она может контролировать употребление алкоголя, если только захочет. Эбба наливает виски в стакан, вытряхивает последние капли, ругается, что остатков едва хватило, чтобы покрыть дно. Обыскивает шкафчик, вытаскивает пшеничную муку, хлопья для завтрака и множество других пакетов и упаковок. Но больше бутылок нет. С легкой паникой она пьет то, что оказалось. Обыскивает холодильник. Совершенно точно должно было остаться несколько бутылок игристого вина, в том числе одна, которую ей подарила Эстер, потому что была уверена, что сестра должна отпраздновать ее успех – число подписчиков в Инстаграме достигло шестисот тысяч.

Наконец Эбба находит каталонскую каву, просекко и несколько бутылок пива. Решает выпить пива и открывает бутылку в тот самый момент, когда на мобильный телефон приходит эсэмэска. Это Эстер, она хочет, чтобы сестра пришла на «убойную вечеринку с множеством замечательных людей». И дальше смайлики: поцелуй, сердечко, сердечко. Эбба пьет пиво прямо из бутылки. Даже не верится. Она закрывает сообщение, собирается убрать мобильный, но передумывает. Есть одна вещь, о которой она думает с тех пор, как поговорила утром с Николасом. Она нажимает на мессенджер, пишет «Дуглас Моретти» в поле поиска и ищет его среди других профилей. Находит Дугласа, он одет в футболку с синими полосками. Эбба пишет сообщение: «Сегодня я разговаривала с Николасом, и он хотел, чтобы я поздравила тебя с Новым годом. Все хорошо. Эбба („Адвокатское бюро Кёлер“)».

Она колеблется, держа палец над значком отправки. Может быть, это неуместно? Возможно. Но она должна связаться с Дугласом, поэтому Эбба отправляет сообщение и снова идет за пивом. Получает ответ еще до того, как успевает открыть бутылку:

«Хорошо. Как там Пелле?»

Пелле? Она отправляет обратно вопросительный знак. Какой еще Пелле?

В поле ответов подпрыгивают точки, и она напряженно смотрит на них, дожидаясь ответа.

«Попугай Ясмины».

Эбба смотрит на сообщение. Значит, парень все-таки знал, что у сестры есть попугай, но притворялся перед родителями, что не имеет об этом никакого понятия.

Медленно она начинает ходить по комнате и анализирует полученную только что информацию. Дуглас спросил, потому что действительно заботится о попугае? Или парень хочет, чтобы она поняла: он втайне встречался с сестрой и просто скрывает это от своих родителей. Но почему?

Она отправляет ответ: «А, понятно, а я зову его Эйнштейном. Да, он в порядке. А ты?»

Из соседней квартиры доносятся музыка и радостные крики. Эбба выглядывает через балконную дверь и видит двух девушек, курящих на соседнем балконе, они отдыхают от того кавардака, который творится внутри.

Эбба закрывает дверь и получает ответ от Дугласа: «Я чувствую себя дерьмово. Пытаюсь все забыть с помощью игры Fortnite».

В Новый год, хочет она уточнить, но кто она такая, чтобы ставить под сомнение его выбор, как отмечать праздник. Эбба смотрит в зеркало, висящее на стене за диваном, и поднимает руку с пивом:

– С Новым годом, Эбба. Как здорово, что ты смогла прийти. Черт, как же свежо ты выглядишь. Спасибо, я много тренировалась в последнее время.

Она улыбается отражению в зеркале, подносит горлышко бутылки ко рту, пытается сорвать зубами крышку, но та не поддается.

Понятно. Она берет с мойки открывашку, останавливается у птичьей клетки и приближает к ней лицо:

– Я вообще-то не одинока, у меня есть ты. С Новым годом, Пелле. Нет, я не могут звать тебя Пелле. Ты ведь Эйнштейн? Пожалуйста-пожалуйста, расскажи мне, что случилось, когда твою хозяйку убили.

Попугай смотрит на нее, Эбба смотрит на него. Борьба характеров.

Проклятая птица! Никакого от нее толку.

Эбба насыпает в миску чипсов, ложится на диван и включает пятый эпизод первого сезона сериала «Как избежать наказания за убийство».

Может, ей удастся что-нибудь вынести из этого сериала. Что бы сделала Аннализа Китинг, главная героиня, адвокат защиты, чтобы Николаса оправдали в убийстве? Она любит Аннализу, которая подавляет в суде любое сопротивление и делает все, чтобы добиваться своих целей. Хотя в ее случае можно говорить о работе на грани допустимого.

Эбба смотрит эпизод за эпизодом, пока за окнами не раздается грохот, а небо не вспыхивает яркими огнями. Она берет с собой остатки кавы, которую открыла, выходит на балкон и вдыхает свежий воздух. Вечеринка у соседей разошлась не на шутку. На балконе толпятся люди в смокингах и платьях, им так тесно, что один парень наполовину свешивается над перилами. Когда он видит Эббу, то поднимает бокал с шампанским в воздух и кричит сквозь шум:

– С Новым годом!

Эбба в ответ поднимает свой стакан.

– Ты одна?

Она кивает, отчего его лицо делается беспокойным, и он говорит:

– Но ведь Новый год. Нельзя праздновать в одиночку.

– Я не праздную, и у меня есть попугай, так что мне достаточно.

– Попугай? Можно мне зайти и немного поговорить с ним?

– Что? Нет.

– Ну тогда иди к нам. Здесь столько людей, что никто даже не заметит…

Кто-то в толпе снова его толкает, и шампанское брызгает на рукав рубашки. Одновременно девушка из квартиры кричит:

– И вот вечеринка начинается по-настоящему! Давай! Уи-и-и!

Восторженные крики сливаются в единый хор, и гости протискиваются обратно через узкую дверь.

Эбба тоже пользуется этой возможностью, чтобы вернуться с балкона к себе в квартиру. Никогда в жизни она не стала бы с ними тусоваться. Она берет мобильный, на котором горит уведомление о сообщениях, и видит, что получила две штуки. Одно от мамы, а другое от Саймона. Обидно, что ничего нет от Йенса, ну и черт с ним! Она читает сообщение Саймона: «С Новым годом! Ну и долго мы будем делать вид, что ничего не произошло?»

Эбба перечитывает его несколько раз, в это время на периферии сознания появляется беспокойство, и она задается вопросом, не связано ли это с их последним спором, но вскоре у нее возникает ощущение, что речь по-прежнему идет о той ночи в пабе. Что-то случилось, чего не должно было случиться.

Черт, черт, черт! Вот почему ей нельзя пить. И ведь у нее получалось. Она не отвечает, идет и ложится на диван, но как только тянется к пульту, звонят в дверь.

Остынь, хочется ей закричать, потому что она знает, кто это – парень с балкона. Тут она вспоминает, о чем кричала та девушка. Теперь вечеринка начинается по-настоящему.

Она выходит в прихожую и открывает, глядя прямо в самоуверенную физиономию парня.

– Мне интересно, не передумала ли ты, – говорит он и слегка улыбается, отчего на щеках у него появляются очаровательные ямочки.

Эбба подхватывает игру с самой кокетливой улыбкой, которую может изобразить в своем неустойчивом состоянии, приближает свое лицо к его и выдыхает:

– Это зависит от того, что ты предлагаешь.

– Ах так. Чего хочет дама?

– Добавить удовольствия, – улыбается Эбба, одновременно с этим в ее голове эхом раздается предупреждающий голос, вопрошающий, что она, черт возьми, творит!

Но она, возможно, нашла решение, которое поможет сдержать обещание, данное Николасу.

Парень ведет ее на вечеринку, где они пробираются между облаченными в потные костюмы и обтягивающие платья людьми. Уворачиваются от рук и ног танцующих на персидском ковре там, где раньше, кажется, стоял обеденный стол. Острые каблуки крутятся на паркете. Один тип так разошелся, что трется промежностью обо все, до чего может дотянуться. Когда он приближается к Эббе, она делает резкий жест рукой.

– Кто это, черт возьми?! – спрашивает она своего нового друга, которого при ближайшем рассмотрении сочла довольно красивым.

Приятная улыбка, соблазнительный взгляд. Но решающее значение, конечно, имеют ямочки.

– Понятия не имею, – говорит он, отводя ее в угол комнаты, где две блондинки нюхают кокаин, насыпанный на стеклянный стол.

Позади них стоит парень с волосами, зачесанными назад, и парень с ямочками направляется к нему. Затем происходит обмен денег на небольшой пакетик с красной молнией.

Эббе приходится напоминать самой себе, что она больше не офицер полиции и это из-за нее заварилась вся каша. Она приняла решение и не может рисковать расположением Николаса, разочаровать его, после чего он еще больше замкнется в себе. Соответственно, она должна дать ему то, что обещала.

Отвратительное чувство ворочается в животе, смешиваясь с кавой. Она незаконно пронесет наркотики в следственный изолятор, станет одним из таких адвокатов, о которых люди время от времени читают в газетах. Но она должна пойти на это, чтобы продвинуться в расследовании, и прежде всего она должна это сделать ради Дугласа.

Парень с ямочками возвращается и передает ей пакетик с красной молнией, а потом целует ее взасос. Сначала Эбба просто подыгрывает ему, но чем дольше их языки исследуют друг друга, тем больше она расслабляется, прижимается ближе, проводит рукой по волнистым волосам.

Что она делает? Она выскальзывает из объятий красавчика, прежде чем все заходит слишком далеко, пробирается в ванную комнату под предлогом того, что хочет нюхать в одиночестве. Там она прячет пакетик с красной молнией в лифчик, стирает свалявшиеся в комочки тени, придает объем волосам с помощью спрея, который находит в одном из шкафчиков. Вот так.

Кто-то стучит в дверь. Она выходит и сразу же попадает в объятия парня с ямочками, который тащит ее на импровизированный танцпол.

Почему бы и нет? Она в любом случае не собирается тут торчать слишком долго.

Они танцуют, пьют шампанское, выходят на балкон и разговаривают с кем-то, но Эбба видит только рты, большие и красные. На диване девушка задрала платье до пояса и обхватывает ногами чьи-то скрытые брюками бедра. Рядом несколько парней так прыгают под музыку, как будто думают, что они на батуте.

Эбба и парень с ямочками кружатся в танце, похожем на багг. Они смеются, снова кружатся, смеются еще сильнее, и она отпивает из стакана, который стоит на подоконнике. Они движутся от стены к стене, ласкают друг друга руками, целуют…

И когда утром Эбба просыпается, то не помнит, как оказалась в постели, но понимает, что должно было произойти.

Парень с ямочками лежит на спине рядом с ней, раскинув все свои причиндалы. Осознание произошедшего пробивается сквозь опьянение и режет ее, как бритва. Черт побери! Она берется за край одеяла, накрывает им парня, приподнимается на локтях и осматривает комнату. Платье с пайетками скомканной тряпкой валяется на полу, рядом с ним туфли, а трусики висят на дверной ручке. Отлично сработано. Затем она вспоминает об одной вещи. Кокаин. Она закрывает лицо рукой. Как она могла так сглупить?

Эбба слезает с кровати и становится на колени, заглядывая под нее. Находит лифчик и носок, которые давно искала, но пакетика нигде нет. Чувствуя нарастающую дурноту, она оглядывается. У двери стоит комод, а на нем – стеклянная чаша. В мозгу мелькает какое-то слабое воспоминание о том, что она копалась в лежащих в чаше камешках. Она идет туда, сует внутрь два пальца, выуживает пакетик и рассматривает белый порошок. Как же она могла так сглупить? Ей нужно как можно скорее избавиться от этого дерьма!

Из постели раздается храп. Она снова закапывает пакетик в камешки, глядя на белую задницу, которая теперь повернута в ее сторону. Нужно выставить его. Через дверь спальни она видит часы на кухне. Без пятнадцати десять.

Во сколько стартует футбольный кубок в Спонге, в организации которого участвовал Джорджио Моретти? В одиннадцать?

Она подходит к постели и толкает спящего парня:

– Эй, просыпайся!

Глава тридцать седьмая

В спортивном комплексе в Спонге шумно. Повсюду молодые люди в футбольной форме, тренеры и родители, которые болеют за своих детей-подростков. Эбба жалеет, что не приняла пару таблеток альведона, перед тем как отправиться сюда. Просто она совсем забыла о них из-за стресса, вызванного необходимостью выдворять ночного гостя. Как там его зовут? А знает ли она вообще, как его зовут? Да какая разница. По крайней мере, она его выставила.

С гудящей головой Эбба ходит по краю двух футбольных полей, застеленных искусственным газоном и огороженных оранжевыми конусами, ищет Джорджио и Дугласа. Через несколько минут она их обнаруживает. На Джорджио синяя спортивная куртка, он разговаривает с другими тренерами. Дуглас стоит на некотором отдалении от отца. Он гоняет футбольный мяч вместе с друзьями, все они в одинаковой черной форме. На руке у него по-прежнему повязка, но это, похоже, не мешает ему играть.

Она покупает кофе в передвижной палатке и становится рядом с группой взрослых, наблюдающих за одним из матчей. Оттуда ей хорошо видно и Джорджио, и Дугласа. Эбба старается не думать о прошлой ночи, но правду трудно отрицать. Она спала с парнем и ничего об этом не помнит. Может быть, ей не стоит беспокоиться, у нее же нет пары, поэтому ей не нужно ни перед кем отчитываться. Но она понимает, что суть вовсе не в этом, а в том, что она опять утратила контроль над собой.

Она же должна была бросить пить, у нее ведь есть теперь работа, ответственность, какие-то возможности… Какие? Сумеет ли она навести порядок в своей жизни только потому, что у нее снова появилась работа?

Да, по крайней мере, Эбба на это страстно надеялась. Но если она хочет остаться у Ангелы, ей обязательно придется в ближайшее время показать, чего она стоит.

Через несколько минут у Дугласа начинается матч. Их команда играет с командой в зеленых майках, и Эбба наблюдает за тем, как Джорджио руководит своими игроками со скамейки запасных, разговаривает с ними, дает указания, подбадривает.

Неужели он и в самом деле педофил?

В ее голове звучит голос Саймона: это, мол, всего лишь их предположение. И теперь, при взгляде на Моретти, ей трудно переварить мысль, что он насилует детей. Заслуженный тренер, который помимо своей обычной работы устраивает соревнования за кубок для трудных подростков.

В то же время она знает, как это бывает. У него есть власть над мальчишками. Кому позволят играть? Кто пропустит матч? У кого появится возможность потренироваться со старшей командой? Кого выберут рекрутеры, которые набирают ребят в футбольные команды? А что, если по полю сейчас бегают мальчишки, у которых сводит живот от страха оказаться с тренером наедине в раздевалке?

Эбба делает большой глоток из пластикового стаканчика. Это ее чертова обязанность: выяснить, чем этот Моретти занимается, независимо от того, связано это с убийством Ясмины или нет.

Пока идет матч, Эбба с некоторым трепетом просматривает содержимое мобильного: она должна узнать, не отправляла ли ночью какие-нибудь сообщения. К ее облегчению, она ничего не послала Йенсу, только новогодние поздравления родственникам и друзьям.

Как только звучит финальный свисток, она подходит поближе к команде в черной форме, следит взглядом за Джорджо и Дугласом, видит, как Моретти-старший останавливается рядом с человеком с фотоаппаратом на шее, который делает записи в блокноте по ходу их разговора. Журналист. Эбба бросает пустой пластиковый стаканчик в попавшееся по дороге мусорное ведро и видит, как Дуглас идет к киоску. Не спуская глаз с Джорджио, она идет туда и видит парня, который поливает хот-дог кетчупом, одновременно держа под мышкой открытую банку с лимонадом.

– Помочь? – спрашивает она, кивая на лимонад.

Дуглас на мгновение застывает, а потом радостно выкрикивает:

– Это ты!

Эбба улыбается:

– Как ты вчера поиграл?

В карих глазах Дугласа мелькает настороженность, но Эбба чувствует, что парню страсть как хочется поговорить, хотя он изо всех сил и подавляет это желание.

– Занял второе место, но был близок к победе.

– Супер!

Эбба тянется за лимонадом, и после некоторого колебания Дуглас позволяет ей взять банку.

– Как рука, получше? – спрашивает она, кивая на повязку. – Ссадина хорошо заживает?

– Да, похоже.

– Отлично! Кажется, тебе нужно было принимать антибиотики. В рану попала грязь?

– Нет, просто никак не заживала.

Дуглас впивается зубами в хот-дог и смотрит в сторону отца и журналиста.

– Почему ты здесь?

– У меня играет племянник, – говорит Эбба, которая заранее подготовилась к этому вопросу. – А потом я увидела тебя и решила поздороваться. Николас так беспокоится о тебе, что говорит об этом каждый раз, когда я с ним встречаюсь.

На лице Дугласа на мгновение появляется улыбка, но почти тут же исчезает. Эбба задается вопросом: следует ли ей сказать Дугласу о невиновности брата, как того и просил ее подзащитный? А вдруг это не так?

Ей больно оттого, что у нее до сих пор появляются такие сомнения. Но кто может знать наверняка?

В конце концов она решает не упоминать об этом – не хочет оказаться человеком, который солгал Дугласу прямо в лицо, если выяснится, что Николас все-таки виновен.

– Ты знаешь, почему брат так беспокоится о тебе? – спрашивает она вместо этого.

Что-то вспыхивает в глазах Дугласа. Она не знает что именно, только замечает, что тема, которую она затронула, каким-то образом его задевает.

– Откуда мне знать? – пожимает плечами парень.

– Мне интересно, не говорили вы о чем-то до того, как случилось несчастье. Может, у тебя проблемы в школе, дома или что-то в этом роде?

Дуглас фыркает и протягивая руку к банке, которую она держит:

– Можно мне лимонад?

– Конечно.

Она отдает ему банку и Дуглас делает несколько глотков, в это время мимо проходят несколько парней из его команды и спрашивают, не хочет ли он с ними «немного попинать мяч».

– Послушай, вот еще что, – говорит Эбба прежде, чем он уходит. – Почему ты не хочешь, чтобы твои родители знали, что ты знал про попугая Ясмины?

Дуглас удивленно смотрит на нее, затем слегка улыбается и бежит к своим друзьям.

– Ты всегда можешь связаться со мной, если у тебя возникнут какие-нибудь вопросы, – кричит Эбба ему вслед. – Мы уже списались в мессенджере.

В груди ворочается неуверенность, и Эбба снова задается вопросом, не ошиблась ли она.

Она поворачивается в сторону Джорджио, но не видит его. Становится на цыпочки, смотрит поверх голов и вдалеке, у входа, замечает, как Моретти-старший уходит, обняв за плечи одного из мальчишек из команды. Она спешит за ними, заворачивает за угол, и как раз в этот момент в глубине коридора закрывается какая-то дверь. Они вошли туда? Эбба смотрит на людей вокруг, родителей, пьющих кофе, мальчиков, болтающих по мобильным или жующих чипсы и пончики. Джорджио и мальчика в черной форме она не видит. Идет в конец коридора, читает на двери «Инвентарь», подносит к ней ухо, пытаясь услышать, что происходит внутри, но из-за шума в раздевалках ей ничего не слышно. Внутри гнев и разочарование борются с рассудком. Какая-то ее часть хочет ворваться в кладовку и прервать происходящее всего в нескольких метрах от нее, а другая часть кричит, что ей нужно подождать. А что, если она ошибается? Эбба подходит к доске объявлений и делает вид, что изучает ее, ей кажется, что время тянется бесконечно. Несколько раз ей приходится сдерживать себя, чтобы не броситься и не распахнуть дверь. Они выходят через четыре или пять минут, и мальчик устремляется в сторону раздевалок. Джорджио спокоен. Он останавливается перед дверью, потягивается, поднимает над головой сцепленные руки, делает упражнение на растяжку, качаясь из стороны в сторону.

Что он только что сотворил, черт возьми?!

Эбба снова смотрит на мальчика. Отмечает, что его рубашка не заправлена в шорты. А раньше была заправлена?

Глава тридцать восьмая

В зоне ожидания поликлиники в Лидингё сидят посетители, уткнувшись каждый в свою газету, кто-то копается в мобильном или пытается следить за детьми, которые лазают по стульям, диванам, столам и по любым предметам, по которым только можно лазать. Время от времени, когда звучит сигнал и меняется число очереди, люди смотрят на табло с номерами.

Эбба и Саймон сидят на диване, ожидая, пока у Мартина Лунда будет несколько минут, чтобы поговорить с ними. Это врач, который лечил Дугласа и прописывал ему антибиотики. Они решили попытать счастья и зайти в поликлинику, потому что она находится ближе всего к дому семьи Моретти, и сотрудник регистратуры без колебаний помог им, когда Саймон показал ему свое полицейское удостоверение. Вот поэтому-то Эбба и попросила Саймона встретиться с ней здесь, она не хотела использовать собственное недействительное удостоверение и снова рисковать, что на нее заявят. В противном случае она бы с удовольствием пришла сюда одна. Все, что связано с Саймоном, стало казаться ей странным после сообщения, которое он прислал в Новый год: «Ну и долго мы будем делать вид, что ничего не произошло?»

Между ними повисла недосказанность, так как Саймон пока не объяснился.

Впрочем, Эбба тоже не поднимает эту тему. Вместо этого она рассказала о вчерашнем футбольном кубке, о том, что Джорджио на несколько минут уединялся в кладовке с одним из мальчиков из команды.

– Неужели за такое короткое время можно справиться? – улыбается Саймон, но вскоре снова посерьезнел, осознав, что шутка не удалась.

Несмотря на то что Эбба привыкла к немудрящему, порой жестокому полицейскому юмору, при мысли о том, что Джорджио Моретти, возможно, изнасиловал мальчика, когда она стояла снаружи и ничего не делала, ей опять стало тошно. Вчера вечером она даже не смогла допить бутылку просекко от расстройства. А еще Эббу мучило осознание поражения: она слишком сильно волновалась из-за провала в памяти после новогодней вечеринки, а потому снова начала пить. Беспокойство по-прежнему окутывает ее, как невидимое одеяло, и она непрерывно потеет, хотя уже сняла куртку и положила ее себе на колени. Она что есть силы вцепляется в ткань, пытаясь собраться. Сейчас они просто быстро поговорят с врачом, и она снова сможет сесть в машину, заехать в винный магазин и купить то единственное средство, которое гарантированно ее успокаивает.

Через десять минут им разрешают зайти в смотровую к Мартину Лунду. С точки зрения Эббы, он не похож на врача, выглядит скорее как хипстер, владеющий собственной мини-пивоварней. Может быть, это из-за татуированных предплечий, которые видно из-под закатанных рукавов белого халата, или из-за волос, которые он завязал в высокий хвост. Мартин садится в офисное кресло за столом, откидывается назад, складывает руки домиком и равномерно постукивает друг о друга кончиками пальцев.

– Я слышал, что вы хотели поговорить о Дугласе Моретти. С ним что-нибудь случилось?

– Почему вы так подумали? – спрашивает Эбба.

Бородатое лицо Мартина Лунда приобретает смиренное выражение.

– Если полиция хочет поговорить о пациенте, я предполагаю, что речь идет не о воровстве в магазине, а что касается Дугласа, то я уже давно беспокоюсь о нем. Так что, если вы расскажете мне то, что знаете вы, я расскажу вам то, что знаю я.

Строго по делу. Никакой болтовни о конфиденциальности и неприкосновенности частной жизни пациента. Он уже нравится Эббе, хоть и выглядит как хипстер.

– Мы подозреваем, что дома с ним происходит что-то плохое, – говорит она. – У нас нет никаких доказательств этого, только некоторые признаки. Поэтому расскажите нам о ране на руке. Он говорит, что это ссадина, которая никак не заживает.

– Ссадина. – Мартин Лунд качает головой. – Это не так. Я подозреваю, что это ожог, который он сам себе нанес свечой, зажигалкой или чем-то подобным. После этого он еще несколько раз травмировал себя. Это деструктивное поведение напрямую связано с его психологическим состоянием. Дугласу плохо, и я советовал его родителям обратиться к детскому психиатру, но они и слышать об этом не хотят.

Прежде чем Эбба задает вопрос, она бросает взгляд на Саймона:

– Они не объясняют почему?

– Нет, но у меня сложилось впечатление, что отец считает, будто психиатрия – это полная ерунда. Мать, напротив, более восприимчива. Она была бы не против получить помощь, но, если вы хотите узнать мое мнение, похоже, в этой семье все решения принимает отец.

– Вы когда-нибудь говорили с Дугласом наедине?

– Нет, один из родителей всегда был рядом. Но в любом случае подросток редко может раскрыться перед незнакомцем, для этого требуется профессиональный разговор с психологом или с кем-то, кому он действительно доверяет.

– У вас есть соображения по поводу того, что именно его тяготит?

Мартин Лунд включает экран компьютера и просматривает документ:

– Судя по карте, он обращался за помощью с похожей травмой два года назад, и если учесть то, что только что произошло в их семье, трудно не начать пристальнее к ним приглядываться. В целом же я не хочу заниматься спекуляциями, повлиять на подростка могло что угодно, детей сегодня легко выбить из колеи. – Он снова поворачивается лицом к Эббе и Саймону. – Но за его поведением определенно стоит какая-то психологическая травма.

– А что бы вы предположили?

– Я никогда не высказываю догадки. Вам решать. Наверное, поэтому вы и пришли сюда.

– Верно, – говорит Эбба, которая надеялась получить бронебойную версию, полностью согласовывающуюся с ее собственной.

Понятно, есть вещи, в которых не хочется обвинять человека, не имея на то веских причин, так же, кажется, думает и Мартин Лунд. И, как он сказал, деструктивное поведение Дугласа могло появиться из-за чего угодно.

Но в этом конкретном случае Эбба располагает большим объемом информации, чем врач Дугласа. Джорджио Моретти пошел на свидание вслепую с дочерью незадолго до ее убийства, девушка состояла в группе, помогающей жертвам сексуализированного насилия в семье, а Николас очень беспокоится за своего младшего брата. Эбба понимает, что ей нужно поговорить с кем-то, кто близко общается с Дугласом, с кем-то, кто встречается с ним каждый день и кто должен был заметить, как он себя чувствует.

– Его учитель, – говорит Эбба Саймону, когда они, поблагодарив Мартина Лунда за помощь, направляются к своим машинам. – Нам нужно поговорить с учителем Дугласа.

– В какую школу он ходит?

– Я не знаю, но это несложно выяснить. В крайнем случае спросим у Николаса.

Она достает мобильный из кармана, печатает имя Дугласа, слова «школа» и «Лидингё» в поле поиска. Ждет, пока загрузятся варианты.

– Кстати, ты хорошо провела Новый год? – спрашивает Саймон, надевая шапку, которую достает из кармана куртки.

Эбба мгновение медлит с ответом, гадая, знает ли он что-нибудь о ее ночном госте. Но как он мог о нем узнать? – Я была дома и отдыхала, – говорит она, снова нажимает на экран, ругаясь на плохой сигнал. – Итак, Джорджио Моретти, похоже, проявляет какое-то особенное упрямство в отношении своих детей. Он не отводит Дугласа на прием к детскому психиатру, а Николасу не хотел помогать нанять адвоката. Интересно, из-за чего это происходит.

– Гм… – говорит Саймон, подойдя к Эббе слишком уж близко. – Значит, в Новый год ты была совсем одна?

Эбба вдыхает холодный воздух. Что же он все никак не отстанет?

– Да, только я и Эйнштейн.

Она сосредоточивается на результатах поиска, которые наконец появляются на экране, ей совсем не хочется вспоминать, как она проснулась в постели с парнем, имени которого даже не знает. Эбба замечает, что Саймон пристально изучает ее, и она еще больше склоняет голову. Неужели по ней все видно?

– Вот она, – говорит Эбба. – Школа Торсвик.

– Кто классный руководитель?

– Такой информации здесь нет. Вижу какой-то репортаж о дне легкой атлетики, когда Дуглас занял второе место в забеге на двести метров, но я прочитаю больше, когда сяду в машину. Я скоро насмерть замерзну.

– Слушай. – Саймон хватает ее за куртку, заставляет остановиться и встретиться с ним взглядом. – Между нами все в порядке?

– А почему должно быть не в порядке?

Саймон отпускает ее, кладет руки на затылок:

– Ты должна знать, что Хелльберг все время меня контролирует и постоянно спрашивает, чем я занимаюсь. – Ты расследуешь убийство.

– И все?

– Разве этого не достаточно? Я думала, что полиция именно этим и занимается.

Саймон фыркает и опускает руки:

– Хорошо, я сдаюсь. Сейчас мы найдем этого классного руководителя, и мне нужно возвращаться в отделение.

Он поворачивается, отходит к «вольво», открывает водительскую дверь и смотрит на Эббу, прежде чем сесть в машину:

– Созвонимся, когда что-то найдем. А ты отдохни там с фляжкой, которая у тебя в бардачке. Помни, что я полицейский. – С этими словами он захлопывает дверцу, запускает двигатель и выезжает с парковки.

Что это было? Эбба идет к своей машине и залезает внутрь. Включает печку посильнее и дует на заледеневшие пальцы, глядя на бардачок, как будто это он так ее задел. Жажда ощущается всем телом. Во время разговора с Мартином Лундом Эбба представляла, что вот-вот поедет в винный магазин и сделает целебный глоток сразу, как только купит выпивку. Совсем маленький глоточек, чтобы это было незаметно, если она нарвется на полицию.

Но теперь Саймон все испортил, это из-за него она мучается угрызениями совести. Тиран проклятый!

Глава тридцать девятая

Полчаса спустя в районе Хьортхаген их впускает в свою квартиру женщина лет шестидесяти. Ее зовут Моника Хаммаргрен, она классный руководитель Дугласа, и когда она говорит, то жестикулирует так, будто стоит у доски. Саймон связался с ней через директора школы, и даже хорошо, что они зашли, ведь она все равно была дома и прибиралась после Рождества. Они садятся за сосновый стол на кухне и, пока разговаривают о том ужасном происшествии со старшей сестрой Дугласа, Моника подает им кофе в чашках с синими краями и печенье на серебряном блюде. – Я звонила его матери несколько дней назад, чтобы узнать, как у него дела. Боже мой, как это должно быть ужасно для них всех.

Эбба согласно кивает.

– Много ли у Дугласа друзей? Хорошо ли он себя чувствует?

– Ну, он немного общается с одним мальчиком в классе. В остальном Дуглас довольно замкнутый, его трудно понять. Я обычно думаю, как ему очень повезло с футболом, потому что там ему приходится взаимодействовать в группе. Ведь его отец – тренер.

– Да, я знаю, – кивает Эбба.

«И еще я кое-что знаю», – этого она не говорит вслух, хотя ей и очень хочется.

– Мы подозреваем, что с Дугласом не все в порядке, думаем, что он наносит себе повреждения, его поведение деструктивно. Вам об этом что-нибудь известно?

Моника прикладывает руку к груди, нервно теребит кулон, который висит на тонкой золотой цепочке:

– Боже мой, нет. Если бы я о таком знала, то немедленно поговорила бы со школьным психологом. Когда это началось?

– Может, два года назад, но мы не знаем наверняка.

– Бедный ребенок. И теперь, наверное, лучше не станет после всего того, что произошло. Милая малышка Ясмина, мне никогда в это не поверить.

– Вы ее знали? – спрашивает Саймон и тянется за печеньем.

– О да, я ведь учила их с Николасом тоже, это было много лет назад, но я хорошо их помню.

– Вот как, а когда это было? – Саймон откусывает печенье.

– Должно быть, пятнадцать с чем-то лет назад, когда они учились с седьмого по девятый класс. Так что я была сильно шокирована, когда услышала об убийстве. Тем не менее я не удивлена, то есть я, конечно, удивлена, но задним числом понимаю, что должна была заметить предупреждающие знаки. – Моника нервно трет руки, а Эбба и Саймон терпеливо ждут продолжения. – Ясмина была довольно живой и разговорчивой девочкой, а Николас более молчаливым и замкнутым. В этом они с Дугласом очень похожи, до них не достучаться. Понимаете, однажды был случай, когда мне и нескольким другим учителям пришлось разнимать Николаса и Ясмину. Была перемена, она его подразнила. Ссоры между братьями и сестрами – обычное дело, но это было что-то из ряда вон выходящее. Им было по четырнадцать или пятнадцать лет. Николас пришел в ярость, сбил сестру с ног и изо всех сил вцепился ей в шею. Она была совершенно синей, когда нам удалось его оттащить.

– В чем же было дело? – спрашивает Эбба с тяжелым чувством.

Такие показания будут играть против Николаса на суде, к тому же она узнала, что он пытался вырваться и убежать из приемника в день ареста. Эти два происшествия она может дополнить своим собственным опытом общения с ним, когда Николас просил у нее наркотики. Она надеется, что об этом инциденте никто не узнает, но ей не нравится, как развиваются события.

– Понимаете, – говорит Моника, – дело в том, что они не могли толком объяснить произошедшее. Но если я правильно помню, их приятели говорили, что Николас разозлился из-за того, что сказала Ясмина, что-то, о чем должна была молчать. Она была немного болтливой, как я уже сказала, наверное, речь шла о какой-то девочке, что-то в этом роде.

Эбба вертится на стуле. Девочка. Стал бы Николас душить сестру за то, что она рассказала о девочке, с которой он встречался? Понятно, что в этом возрасте к подобным вещам относишься излишне чувствительно, но не до такой же степени.

– Вы обратились в полицию? – спрашивает Саймон.

– Нет. Мы взвесили все «за» и «против» и договорились с их отцом не делать этого, в конце концов, они же брат и сестра.

Эбба сцепляет пальцы:

– Что об этом думала Вера?

– Она в этом не участвовала, она же им не родная мать, как вы знаете. Наверное, это не так важно, но на родительские собрания приходил всегда отец, да и вообще только он занимался детьми. Веру Моретти редко видели в школе, я не думаю, что вообще видела ее до того, как Дуглас пошел учиться.

– Вот как, – говорит Эбба и понимает, что забыла про кофе.

Она делает глоток остывшего кофе из маленькой чашки, и постепенно ее мысли складываются в законченную картину. Если Джорджио насиловал Ясмину, а может статься, даже Дугласа, то вполне вероятно, что страдал от него и Николас… Она смотрит на Саймона, хочет рассказать ему об идее, только что пришедшей ей в голову, но тот занят печеньем. Так что она сама додумывает мысль. Неужели Джорджио насиловал и Николаса? Внезапно перед ее глазами возникает широкоплечий Джорджио Моретти, вот он приоткрывает дверь в спальню сына, залезает рядом с ним в кровать, прикладывает палец ко рту…

Во всяком случае, это стало бы более правдоподобным объяснением того, почему Николас разозлился на Ясмину, если сестра обнаружила это и кому-нибудь насплетничала.

– Повторялись ли когда-нибудь подобные ссоры между Николасом и Ясминой? – спрашивает Эбба, немного резко опуская чашку на стол.

Моника обеспокоенно реагирует на стук фарфора:

– Нет. Они больше не переходили грань, а потом ушли в старшую школу. Но я всерьез задаюсь вопросом, что могло бы произойти, если бы нас в это время не оказалось рядом. Все могло кончиться действительно плохо.

Эбба снова переводит разговор на Дугласа. По словам Моники, он демонстрирует успехи в спорте, но по другим предметам в последнее время отстает. Если знаешь ситуацию, это вовсе не кажется странным. Эбба слушает невнимательно, хочет остаться с Саймоном наедине, чтобы рассказать ему о своей новой гипотезе. И как только они выходят из квартиры, она начинает говорить.

Саймон останавливается у окна лестничного пролета и разворачивается к ней:

– Тебе уже нужно перестать выдумывать, у нас нет ничего на Джорджио.

– Ну как же так?! У нас много что есть. Но ты предпочитаешь закрывать на все глаза.

– Нет, иначе бы я не пошел сегодня с тобой. Но, как я сказал в прошлый раз…

– У нас должны быть конкретные доказательства, – добавляет Эбба.

Саймон вздыхает.

– Ты сам сказал, что он подозрительный, – продолжает она. – И ты видел все его фотографии на Фейсбуке, и еще эта история с мальчиком, которого он отвел в кладовую.

– Я понимаю… – Саймон ерошит волосы.

– Но Хелльберг, – подражая его голосу, произносит Эбба.

– Нет, он не имеет к этому никакого отношения. Ну, в общем… я не знаю. – Саймон хватает Эббу за плечи. – Если Николас расскажет нам об изнасилованиях, если они вообще имели место, то у нас будет совершенно другая ситуация. Ничего больше я сказать не могу.

Эбба проводит кончиком указательного пальца по запыленной оконной раме, оставляя на ней замысловатый узор. Если учесть, насколько Николас погружен в себя, у нее нет больших надежд добиться от него вразумительного рассказа, особенно если речь идет о чем-то настолько чувствительном. Но дома в чаше на комоде у нее есть то, что ему нужно, пакетик, который она пока не выбросила. Как говорила Ангела после того инцидента, когда на них напала мать Оливера, нужно создать у своего клиента чувство «мы против них».

– Он сегодня встречается с психиатром, чтобы пройти освидетельствование по параграфу семь, – кричит Эбба вслед Саймону, который отпустил ее и пошел вниз по лестнице. – Я пойду в приемник и поговорю с ним после этого.

Глава сороковая

Когда Николас входит в комнату для посещений, навстречу ему поднимается женщина-блондинка. Его поражает то, насколько просто может выглядеть психиатр. Джинсы и черная кожаная куртка. У нее длинные и вьющиеся волосы с рваной челкой, слегка небрежной, как это бывает у женщин среднего возраста, когда они отказываются признавать, что им не стоит носить ту же прическу, что и тридцать лет назад.

– Кристина Тор, главный врач Государственного управления судебной медицины.

Когда Николас пожимает ей руку, он чувствует себя более слабым и уязвимым, чем когда-либо, как будто еще до начала разговора она разглядела его насквозь своими внимательными голубыми глазами.

Интересно, она на самом деле может увидеть, что он сделал? Кто он на самом деле?

Он прячет взгляд, садится в зеленое деревянное кресло, на которое ему указывает врач, а она устраивается наискосок от него. Между ними стоит столик с графином и двумя стаканами. Николас наливает себе воды, медленно пьет… Руки у него дрожат так, что стакан буквально ходуном ходит. Он пытается оттянуть начало разговора. Николас не хочет находиться здесь, не хочет, чтобы его расспрашивал психиатр, который будет изучать его жизнь. Ограниченное психиатрическое освидетельствование… или как там это называется. Как будто он психически болен. Про себя он презрительно фыркает. А может, так оно и есть. Должно быть, после всего того дерьма, через которое ему пришлось пройти, он получил травму на всю оставшуюся жизнь.

Госпожа Тор начинает с менее значимых вещей, объясняет, что разговор продлится около часа, после чего она напишет справку в районный суд, в которой будет указано, требуется ли более тщательное обследование, так называемая судебно-психиатрическая экспертиза.

Николас ставит стакан на место, указательным пальцем скользит по царапине в деревянном подлокотнике. Напоминает сам себе о тактике поведения, которую заранее выбрал: не наговорить лишнего, но все же сказать достаточно, чтобы она была довольна.

– Начнем с ночи, когда была убита ваша сестра. Во время допросов вы заявили, что заснули у нее на коленях, вырубились, а затем проснулись весь в ее крови. Это правда?

– Да.

– Часто ли у вас возникают такие провалы в памяти?

Николас останавливает взгляд на губах доктора. Затем смотрит на нее, но не видит. Проклинает себя из-за тех желтых таблеток, которые принял вместе с сестрой. Он думал, что это бензодиазепины, в крайнем случае рогипнол. Но это оказался МДПВ. Наркотик для каннибалов. А еще его называют обезьяньей пылью, солью для ванн… Да каких только названий нет. И он слишком хорошо знает, что люди от него слетают с катушек. Реально. Нет, они не начинают верить, будто стали самыми счастливыми и красивыми в мире. У них на самом деле сносит крышу: они прыгают с балконов, отрезают себе части тела, которые, как им кажется, были отравлены, видят вокруг себя лица, искаженные до неузнаваемости. Сам он был на «Титанике», когда тот тонул. Но что случилось потом? Что произошло с момента, когда пароход перевернулся, до того, как он проснулся на коленях у сестры?

– На самом деле я бы не стал называть это провалом в памяти, – говорит Николас как можно более спокойно. – Я заснул, а потом, должно быть, очень крепко спал под влиянием веществ, которые мы приняли.

– Я понимаю. Расскажите, пожалуйста, о том, как вы впервые попробовали наркотики. Сколько вам было лет и как они у вас появились?

– Это было на вечеринке, я думаю, мне было лет двадцать или около того. Там был парень, у которого был кокаин, и я попробовал.

– Когда вам было двадцать? Это был разгар вашей футбольной карьеры.

Жар в груди. Воспоминание о том, как разозлился отец из-за того, что на следующий день Николас пришел на матч с похмелья, как угрожал выгнать его из команды.

– Да, – отвечает он. – Но тогда я только попробовал. Потом прошло много лет, прежде чем я снова что-то принял. Это случилось, когда я вернулся домой из России.

– И если я правильно прочитала в вашем досье, после работы в России вы перестали играть в футбол. Это правда? – Да.

– Каково это было – снова вернуться домой в Швецию и внезапно перестать играть в футбол? Чем вы занимались?

– Это было довольно сложно, у меня, конечно, были деньги, но я переживал. Мне казалось, что я везде не на своем месте.

– Именно в этот период вы опять столкнулись с наркотиками?

– Да, вроде того.

– А потом начали играть в покер, делать ставки на скачках. Каково это?

Он поднимает взгляд и впервые смотрит доктору прямо в глаза:

– Было весело, но только в начале. Я снова почувствовал себя живым, но потом все пошло наперекосяк.

– Да, я так поняла, что вы потеряли все, что заработали за футбольную карьеру. Как вы думаете, почему вы попали в такую ситуацию?

– Просто так получилось, – пожал плечами Николас.

– Но как вы себя чувствовали?

– Я не знаю. Может, был в панике. Но иногда меня посещало чувство, что все происходит как будто не со мной, как будто все было не по-настоящему.

– Можете немного пояснить эту мысль?

Николас вертится на месте, не знает, как объяснить. А понимает ли он это сам?

– Взять, к примеру, футбол, – говорит он наконец, потирая руки. – Когда ты на вершине, трудно осознать, что ты на самом деле один из лучших футболистов Швеции. Ты живешь как будто в вакууме. Так было и с азартными играми, я просто в них погрузился с головой.

– Вам всегда нравилось играть в футбол?

– Я вырос с этим и не знаю, как может быть по-другому.

– А каково это – иметь в качестве тренера собственного отца?

– По крайней мере, это практично.

– Вы чувствовали, что он относился к вам иначе, потому что вы были его сыном?

– Может быть, иногда. Он мог кричать на меня так, как никогда бы не накричал ни на кого другого. Но ничего серьезного в этом не было. Я тогда был таким же, как все.

Николас снова тянется к стакану, полностью концентрируясь на воде, которую пьет. Не хочет думать об отце, не хочет, чтобы ему напоминали о тех тридцати минутах до и после тренировки, когда он никогда не знал, что ему скажут. Иногда он просто невидящим взглядом смотрел в лобовое стекло, мечтая лишь об одном – скорее доехать до дому.

Госпожа Тор кладет ногу на ногу, слегка наклоняется вперед и кладет руки на колено:

– А как вы разговаривали? О чем?

– Да не знаю… обо всем. Он же мой отец, с родителями всегда говоришь иначе, чем с остальными.

– Вы имеете в виду, что разговаривали о вещах, о которых не стали бы говорить кому-то еще?

– Вроде того.

– Вы любите своего отца?

К щекам Николаса приливает жар, на задворках сознания слышится слабый писк, который все приближается и приближается, и вскоре у него невыносимо шумит в ушах. Это случается уже второй раз. Шум. Осознание невозможности побега, ощущение, что сейчас все взлетит в воздух. Есть вещи, о которых он не хочет говорить, и они никогда не должны выплыть наружу.

Тем не менее госпожа Тор упрямо продолжает копаться в его душе, погружаясь все глубже и глубже:

– Ваша мать умерла, когда вам было восемь лет.

Николас несколько раз моргает, понимая, что она сменила тему.

– Расскажите мне что-нибудь о ней, что вы помните, первое, что придет в голову.

Николас открывает рот, смотрит на доктора, и в это время шум постепенно стихает.

– Она часто пекла мне блины после школы и всегда была в хорошем настроении. Мы любили играть в «Монополию» часами напролет, Ясмина тоже.

– О чем вы думали, когда ваш отец женился во второй раз и у вас появилась мачеха?

– Это было нормально. Папа снова был счастлив.

– Но что подумали вы?

– Что все идет своим чередом.

– Что Вера стала значить для вас? Я имею в виду, когда в семье появляется новый человек, это всегда приносит с собой определенные изменения.

– Конечно, но меня их отношения мало интересовали.

Николас снова останавливает взгляд на губах психиатра, наблюдая за тонкими морщинками, появляющимися в уголках рта всякий раз, когда госпожа Тор начинает говорить.

– Как это?

– Я занимался своими делами, друзьями, футболом…

– Понимаю. У вас с мачехой были хорошие отношения?

Он снова неопределенно пожимает плечами:

– Хорошие.

– Что вы подумали, когда у вас родился брат? У вас большая разница в возрасте с Дугласом.

Николасу интересно, чего она ожидает услышать. Сможет ли кто-нибудь признать, что ненавидит собственных брата или сестру? Потому что именно это чувствовал Николас вначале – чистую, незамутненную ненависть. Он не хотел видеть Дугласа, держать его на руках, находиться рядом, когда Вера и отец нянчились с ним. Но время шло, и Дуглас приобрел для него огромное значение.

– Вера моложе отца, поэтому для них было совершенно нормально завести общих детей, – говорит он и надеется, что психиатр больше не будет копаться в его чувствах к младшему брату.

– Вы были счастливы?

Вздох:

– Это да.

– Вы часто встречаетесь с братом?

– Иногда.

– Что вы делаете?

– Ходим куда-нибудь перекусить в центре города.

– Он играет в футбол, как и вы. Вы часто ходите на его матчи?

Николасу кажется, что в его животе копается огромная рука, хватает его за кишки и выворачивает их наружу. Чертова ведьма! Она же знает, что Николас никогда не ходит на матчи брата, наверняка читала об этом в какой-нибудь газете. И эта дрянь совершенно точно догадывается почему.

– Нет, не хожу, – говорит он как можно спокойнее.

– Почему?

Николас сжимает губы, кусает их.

– Я заметила, что вам трудно говорить о брате. Что-нибудь случилось между вами и Дугласом, что испортило ваши отношения?

Николас касается царапины на подлокотнике, выковыривает оттуда щепку и нажимает на нее пальцем, пока у него не лопается кожа. Он видит, как из пальца вытекает темно-красная капля. Это просто маленькая капелька, но он быстро вытирает ее о штанину. Нужно избавиться от улик… столько крови, крови Ясмины… и он весь в ней.

Соберись, кричит голос внутри него. Соберись!

Он ставит локти на колени, прячет лицо в ладонях, надеясь, что докторша ничего не заметила. А что, если она думает, будто это и вправду Николас убил сестру? Что это он зарезал Ясмину. А и правда, не он ли это сделал? Иначе кто еще это мог быть? Входная дверь ведь была заперта.

– Хорошо. Давайте поговорим о вас и Ясмине. На что были похожи ваши отношения?

Николас смотрит на собеседницу сквозь пальцы, проводит ладонями по лицу, оставляя на коже следы.

– Мы общались.

– Всегда ли так было?

– Когда больше, когда меньше.

– В какие периоды было больше, а когда меньше?

Николас подавляет зевоту. Что за бред?!

– Мы вели себя как обычные брат с сестрой, иногда проводили больше времени вместе, иногда меньше.

– Я понимаю. Но если начать с детства, много ли вы играли вместе, когда были маленькими?

Николас смотрит на врачиху. Если она еще раз скажет «я понимаю», он ее убьет. Он слабо улыбается:

– Ну, играли…

– Я понимаю. А когда вы были подростками?

Он сжимает подлокотник так сильно, что у него белеют костяшки пальцев:

– Тогда я в основном был занят футболом.

– А сейчас? Вы много проводили времени вместе?

– По-разному.

– Она часто встречалась с остальными членами вашей семьи?

– Не особенно.

– Вы не знаете, почему?

– Я думаю, у нее просто не было желания.

– Я понимаю.

Николас снова вцепляется в подлокотники. Нет, ничего она не понимает, ведьма проклятая! Просто-таки ни хрена не понимает!

Может быть, это он и сделал. Может быть, это все-таки он перерезал Ясмине горло.

Глава сорок первая

Эбба поднимается в лифте следственного изолятора вместе с двумя полицейскими в форме и мужчиной в наручниках. Пот бежит у нее по спине, и она расстегивает воротник пальто – она купила черное элегантное пальто, чтобы лучше вписаться в свою новую роль. К сожалению, Эбба чувствует себя не адвокатом, а торговцем наркотиками – спрятала кокаин в бюстгальтере. Она скрещивает руки на груди, как можно увереннее улыбаясь двум полицейским. Говорит себе, что все будет хорошо. Должно быть.

Она пропускает мужчин вперед, ждет своей очереди и представляется охраннику у двери, который говорит, что разговор Николаса с психиатром скоро закончится, пока же ей придется подождать снаружи.

Спасибо! Спасибо, что не обыскал меня. Впрочем, вряд ли они поступают так с адвокатами. Внезапно Эббу охватывает страх, хотя она полностью осознает, что это просто сдают нервы. И во что она только ввязалась? Но отступать уже поздно, у нее теперь нет выбора, только продолжать идти вперед по коридору и вести себя как ни в чем не бывало.

Эбба встречает двух охранников, один из которых похож на японца, а другой – на огромного викинга. Громила пристально смотрит на нее. Она кусает губы, лихорадочно размышляя, что делать, если они остановят ее, если найдут наркоту.

– Привет! – говорит здоровяк, когда она проходит мимо.

Эбба останавливается и выжидательно смотрит на громилу.

– Miss Secret? Так ведь? – Он присвистывает и улыбается.

Она облегченно вздыхает. Проводит языком по нёбу.

– Разве вы не должны тратить свое время на более толковые вещи?

Он недоуменно моргает и потом ехидно улыбается:

– Кто бы говорил.

– Это моя сестра-близнец. Так что не вовлекайте меня в свои влажные фантазии.

Эбба подмигивает здоровяку, идет в комнату для посещений и слышит, как охранник кричит ей вслед:

– Ну, если вам так хочется. Но вы были невероятно хороши в том бикини.

Она машет рукой в знак отрицания, заворачивает за угол, где опирается о стену, наклоняется вперед и выдыхает. Может, ей пойти домой и наплевать на это все? Но нет, не сейчас, она уже зашла слишком далеко. Эбба выпрямляется и, пока ждет встречи с Николасом, проверяет свой мобильный. Ангела отправила ей сообщение в ответ на ее дневной отчет: «Отлично поработала. Удачи с Николасом. Если он даст показания, Джорджио у нас в руках».

Эбба закрывает сообщение, и тут дверь в комнату для посещений открывается и из нее выходит женщина в шикарной кожаной куртке и с эффектной стрижкой. Она подозревает, что это и есть главный врач Кристина Тор, и немедленно обращается к ней:

– Я представляю Николаса Моретти и хотела бы попросить вас дать мне какое-то представление о том, как будет выглядеть ваше заключение для суда.

Кристина Тор останавливается, у нее нет выбора, поскольку Эбба стоит посреди коридора и преграждает ей путь.

– А вы за словом в карман не лезете.

Охранник поблизости кивает Кристине Тор, подтверждая, что Эбба – та, за кого себя выдает.

– Я все равно сейчас пойду и поговорю с Николасом, – продолжает Эбба. – Так как все прошло?

– Хорошо. Но я считаю, что без судебно-психиатрической экспертизы не обойтись. Есть много вопросов, связанных с его воспитанием и факторами, лежащими в основе его зависимостей.

– Так вы запросите судебно-психиатрическую экспертизу?

– Да. Я подозреваю, что он страдает хронической диссоциацией и пережил какую-то травму, которую не может преодолеть.

– В детстве? – уточняет Эбба.

– Пока рано об этом говорить. Но ясно, что он пытается отгородиться от чего-то, что случилось в прошлом. – Кристина Тор смотрит на свои наручные часы, давая понять, что разговор окончен.

И тогда Эбба задает еще один вопрос:

– Вы имеете в виду, он что-то в себе подавляет?

Кристина Тор поднимает взгляд от часов:

– Если говорить простыми словами, то он осознает травму, но так сильно избегает мыслей о ней, что иногда думает, будто речь идет о ком-то другом. Но, как я уже сказала, для постановки диагноза требуется гораздо более тщательное обследование. Это всего лишь моя первая поверхностная оценка.

– Спасибо, – говорит Эбба, и врач уходит по своим делам.

Она входит к Николасу, снимает пальто и вешает его на подлокотник свободного кресла. Он не обращает на нее внимания, просто апатично смотрит перед собой.

Эбба садится и пытается нащупать линию разговора:

– Снаружи я встретила психиатра. Кажется, все прошло хорошо.

Она сжимает и разжимает руки, хочет поскорее убраться отсюда. В компании Николаса Эбба сегодня чувствует себя неуютно. Он крепко сжимает челюсти и раскачивается взад и вперед, кажется, не может усидеть на месте.

– Я разговаривала с вашей бывшей учительницей, Моникой Хаммаргрен. Она рассказала мне об инциденте, когда вы набросились на сестру и принялись душить ее. Вы помните этот эпизод?

Николас, кажется, слегка заинтересовался.

– Что тогда произошло? – давит Эбба.

Что-то мерцает в пустом взгляде Николаса, кажется, он ведет диалог сам с собой о том, должен ли что-то рассказать или нет.

– Она никак не могла заткнуться, – произносит он наконец.

Во рту Эббы появляется кислый вкус:

– О чем же она болтала?

– Я не помню.

– Что случилось в квартире? Ясмина сказала что-то такое, чего нельзя было говорить?

Слишком поздно. Эбба осознает, что только что намекнула на то, что убийца – Николас. Но что самое страшное – Николас на это не реагирует.

– Наверное, – соглашается он. – Она все время трындела.

Эбба сглатывает кислую слюну, наливает стакан воды и пьет. Хочет немедленно уйти отсюда, но она должна еще спросить Николаса об отце, узнать, правда ли то, что она подозревает. Что он насиловал и Николаса.

– Дуглас наносит себе повреждения, – говорит она. – Я говорила с лечащим врачом, и он подозревает, что Дугласу плохо, что у него развилось деструктивное поведение. И поскольку вполне вероятно, что Ясмина подверглась сексуализированному насилию со стороны члена семьи, вполне возможно, что с Дугласом это тоже происходит.

Николас закрывает глаза. Боже, какой идиот! Плевать он хотел на младшего брата, лишь бы только не говорить о том, о чем он не хочет говорить.

– Это ваш отец…

Николас медленно открывает глаза, и теперь его взгляд больше не пустой, он смотрит на нее яростно, дико, как будто готов вот-вот наброситься.

Эбба бросает взгляд на дверь, гадая, есть ли поблизости дежурный. И все равно она не сдается и спрашивает прямо:

– Джорджио использовал вас и Ясмину? В таком случае вы должны сказать об этом. Отчасти ради расследования, отчасти ради брата. Он может стать новой жертвой.

У Николаса побелели костяшки пальцев, и Эбба снова смотрит на дверь, но не для того, чтобы позвать на помощь.

Вместо этого она засовывает руку в вырез свитера и выуживает пакетик с красной молнией:

– Это вам. Но вы это получите, только если расскажете мне что-нибудь стоящее. Расскажите мне об отце.

Николас не отвечает.

– Позавчера на футбольном матче я видела его с мальчиком, они зашли вдвоем в кладовку. Я не знаю, что там произошло, но боюсь, он изнасилует еще кого-нибудь. Если вы расскажете то, что знаете, его можно остановить.

Николас наклоняется вперед, не сводя глаз с пакетика. Затем произносит:

– Ясмине предсказали, что один из нас умрет до того, как нам исполнится тридцать.

Разочарование разливается по телу Эббы.

– О чем вы говорите? Хватит нести ерунду. Вы хотите получить кокаин или нет?

– Я знаю, это звучит дико, но гадалка предсказала ей, что один из нас умрет, и вот это случилось. Что тут непонятно?

Эбба обдумывает смысл сказанного. Она совершенно не верит в экстрасенсов и прочую мистическую чушь. При этом она все равно не может просто отмахнуться слов Николаса. Ясмину убили незадолго до полуночи в день ее рождения, и если и есть что-то, чему она научилась за годы работы в полиции, так это никогда не верить в сов падения.

– Кто ей это предсказал? – спрашивает она.

– Думаю, какая-то ведьма из Броммы.

– Сбылось ли еще что-нибудь?

– Не знаю.

Стук в дверь напоминает Эббе о пакетике, который она все еще сжимает в руке. Инстинктивно она бросает пакетик в Николаса, который пытается его поймать. Но как в замедленной съемке, она видит, как пакетик отскакивает от его груди, скользит по футболке и падает на пол.

Дверь открывается, и входит охранник, который думает, что она Miss Secret. За ним появляются Саймон и Хелльберг.

Капля пота скатывается у Эббы по лбу и застревает в бровях. Она старается не смотреть на пакетик, но краем глаза видит, что он лежит около ближайшей к Николасу ножки стола.

– Здесь полицейские, и они хотят допросить господина Моретти, – слышит она будто сквозь вату голос охранника. – Так что это просто прекрасно, что ты уже здесь.

Она изо всех сил пытается собраться с духом:

– Сейчас? Почему вы не позвонили?

– Мы позвонили, – говорит Хелльберг. – Но Ангела не соблаговолила ответить.

Он проходит дальше, распространяя вокруг себя запах только что выкуренной сигареты.

– Могу я сначала перекинуться с вами несколькими словами наедине? Чтобы я знала, о чем пойдет речь.

Хелльберг тяжело опускается на стул, который ставит рядом с Эббой:

– С чего бы это? Мы не обязаны сообщать тебе, о чем хотим допросить подозреваемого.

Она ищет поддержки Саймона, но он тщательно ее избегает, отходит в угол комнаты, где берет последний свободный стул, который втискивает между Хеллбергом и Николасом, всего в нескольких сантиметрах от пакетика с красной молнией.

Паника разрастается в сознании Эббы. Теперь ее работа накрылась медным тазом, и ее посадят по статье за преступления, связанные с распространением наркотиков.

Она смотрит на Николаса и не понимает, показалось ли ей или он ей кивнул. У нее бегает взгляд, она не знает, что делать, но предпочитает интерпретировать слабое движение его головы как сигнал.

Эбба прикрывает рот рукой, кашляет, пытается выжать слезы. Не знает, поможет ли это, но она хотя бы потянет время.

– Вода, – сипит она. – Можно мне воды?

Она машет рукой Саймону, который тянется к графину на столе и наполняет ее стакан, а тем временем она видит, как Николас приподнимает одну ногу, ставит тапок на пакетик и подтягивает его к себе.

Она медленно пьет, хлопает себя по груди:

– Боже, как в горле запершило.

– Может, уже начнем? – говорит Хелльберг, не скрывая нетерпения.

Эбба кивает, набрав полный рот воды.

– Хорошо, – говорит он. – Мы получили результат анализа ДНК плода Ясмины.

Глава сорок вторая

Чертов Санта-Клаус!

Николас входит в камеру и останавливается посреди крохотной комнаты.

Он должен был убить его, когда у него была возможность, разбить его толстый череп об асфальт, воткнуть ему в глаз сосульку.

Дверь за ним захлопывается, и никогда раньше его так не радовал звук задвигающегося засова, как сейчас. Его сестра забеременела от алкоголика и, похоже, собиралась оставить ребенка. Как такое может быть?

Он снова засовывает руку за пояс брюк, просовывает два пальца между ягодицами и вытаскивает пакетик с красной молнией, который ему удалось подобрать, когда допрос закончился и все встали. Сначала он решил, что сделает вид, что завязывает шнурок, но понял, что на нем надеты тапки. Так что вместо этого он поправил носок и сунул пакетик в руку, пока Эбба отвлекала полицейских тысячей вопросов о Роланде Нильссоне, он же чертов Санта-Клаус. Вы уже с ним разговаривали? Что он говорит? Будет ли он подозреваемым в убийстве Ясмины? Николас задавался тем же вопросом, но больше всего ему было интересно, почему сестра легла в постель с таким человеком, как Роланд Нильссон. Она что, готова была за деньги на что угодно? Была ли она до такой степени травмирована? Больше, чем он.

Он насыпает порошок на откидной столик, признается сам себе, что горд провернутым вместе с Эббой трюком. Он и его защитники водят полицаев за нос. Это чувство повышает его самооценку. Он складывает порошок в две дорожки.

Дорожки получаются толще, чем обычно, наверное, это двой ная доза. В иной ситуации он сохранил бы часть про запас, но здесь не получится… Это невозможно. Он втягивает дорожки в каждую ноздрю и рукой смахивает останки. Пока наркотик не начинает действовать, он размышляет о том, почему Эбба передумала и протянула ему руку помощи. В конце концов, она пошла на большой риск. Может быть, объяснение кроется в том, что она сидит в такой же глубокой яме, как и он сам. Это сразу становится понятно по ее блестящим глазам, запаху изо рта. Мятный леденец не отбивает вонь перегара, просто смешно, как кто-то может на это рассчитывать.

Николас тянется, расправляет грудь, приветствуя наступающее опьянение и свободу. Никаких обвиняющих глаз, осуждающих его, никаких надоедливых ртов с вопросами, на которые он не хочет отвечать. Вы знали, что Ясмина беременна? Чего хотел Роланд Нильссон, когда звонил в дверь? Из-за чего вы подрались?

Он кружит по тесной камере, перемещается маленькими шажками по кругу.

Круг, и еще круг, и еще круг…

Знаете ли вы, что ваш отец sugardaddy? Как часто вы встречаетесь с Дугласом? Какие отношения были у вас с Ясминой? Вы были близки? А насколько близки? Почему вы не позвонили в полицию, когда проснулись, а сестра оказалась мертва? Вы понимаете, как это выглядит? Все улики против вас.

Он смотрит в потолок, видит перед собой Эббу, читает недоверие у нее на лице, когда она поняла смысл пророчества. Он проклинает себя за глупость. Понимает, что еще глубже увяз в этом дерьме. Гадалки – это шарлатанки, их предсказания никогда не сбываются. Только если кто-то постарается, чтобы они сбылись. А кто еще знал о предсказании? Только он и Ясмина. И вот она умерла.

Он подносит руку ко рту, изображает, что держит микрофон и поет «Вифлеемскую звезду».

Ясмина пела в тот вечер ту же песню. Но что случилось потом? Она рассказывала о беременности? Что отцом был чертов Санта-Клаус? Он хочет знать, хочет вспомнить, хочет понять, что произошло.

Николас теряет равновесие, делает несколько неуверенных шагов, прислоняется к стене и закрывает глаза. Надо вспомнить, что произошло, надо вспомнить… Он помнит, что пил пиво, разговаривал с попугаем… Потом он лег на колени сестре, увидел на журнальном столике нож, которым они кололи орехи. Закрыл глаза, а потом что-то заскрипело. Что это было? Дверь? Если так, то кто это вошел и приблизился к нему? Николас сжимает кулак, он должен убить ублюдка, который подкрался к ним, который хочет перерезать горло Ясмине. Сквозь веки он видит тень. Николасу нельзя терять время. Он наносит удар, одновременно открывая глаза.

Глава сорок третья

Ангела шагает взад и вперед вдоль стола, ее каблуки решительно стучат по паркетному полу в елочку, волосы развеваются в такт движениям.

– Вчера он ударил охранника, – говорит она возбужденно. – Ты понимаешь, что это значит?

Эбба вытирает ладони о штанины, чувствуя себя непослушной школьницей, ожидающей наказания.

– Он очевидно съехал с катушек. Как ты могла дать ему кокаин? – Ангела останавливается и упирает руки в бока. – Ты понимаешь, все знают, что это ты контрабандой пронесла наркоту, и теперь он продемонстрировал, насколько жестоким может стать, когда находится под воздействием веществ. Как это будет выглядеть в суде, как считаешь? О чем ты вообще думала?!

Эбба нервно сглатывает, нет бы ей выпить сегодня утром чуть больше, тогда, возможно, она осмелилась бы что-то возразить. Но оправдания ей нет. Она поступила неправильно, чертовски неправильно, даже незаконно.

– Мне жаль. Я думала, что заставлю его заговорить.

– Ты справилась просто на отлично.

Ангела сжимает губы в тонкую ниточку, подходит к Эббе, которая, невзирая на ситуацию, опять не может оторвать взгляд от шарфа шефини.

Эбба ждет очередной отповеди, но вместо этого Ангела кладет руку ей на плечо и меняет тон на мягкий и вкрадчивый:

– Не волнуйся. Я уже позаботилась о нашей проблеме. Ни персонал изолятора, ни полиция не заявят об этом инциденте. Они бы тогда и сами подставились. С таким же успехом кто-то из них мог дать Николасу наркотики.

Эбба пытается переварить то, что только что услышала. Угрожала ли Ангела персоналу изолятора, Саймону и Хелльбергу? Утверждала ли она, что один из них вчера тайно передал Николасу наркотики? Черт, она обожает эту жен щину!

– Спасибо, – бормочет она.

Ангела указательным пальцем чуть приподнимает подбородок Эббы, заставляя ее встретиться с ней взглядом:

– Не надо благодарить. Женщины поддерживают друг друга. Так мы становимся сильнее в мире мужчин. Верно?

Эбба кивает, понимая, что у нее лучший начальник в мире. Ангела защищает не только своих клиентов, но и своих сотрудников.

– Как мы поступим с Роландом Нильссоном? – спрашивает она, и по ее телу пробегает дрожь, такая же, как во время допроса, когда она узнала, что Санта-Клаус оказался отцом ребенка Ясмины.

Значит, у них с Ясминой… Нет, она даже не хочет думать об этом.

Ангела убирает руку с подбородка Эббы, идет к письменному столу, где что-то ищет в сумочке.

– Полиция должна его сегодня допросить, и, надеюсь, Национальный центр судебных экспертиз поторопится с экспертизой костюма Санта-Клауса. Нам придется подождать и посмотреть, что она даст, но если на нем есть следы Ясмины, хоть волосок, то Стефану Херманссону придется от пуза наесться, чтобы заглушить свое горе после следующего слушания о мере пресечения. – Она открывает красную помаду, подправляет контур на губах и кладет тюбик обратно в сумку. – Сейчас все выглядит так, что наш лучший шанс – это малыш Санта-Клаус. Алиби Кристера Тилльмана сломать сложно. После празднования Рождества он отправился с семьей домой как раз в то время, когда произошло убийство. Запись видеонаблюдения из пункта оплаты Норртулль подтверждает это.

– Хорошо, – кивает Эбба, которая уже не испытывает прежнего разочарования, потому что у них под прицелом теперь Роланд Нильссон. – И вот еще что… – произносит она после минутного молчания, пока адвокатесса собирает какие-то бумаги на столе. – Вчера Николас сказал, что Ясмина получила предсказание, якобы один из них должен был умереть, не дожив до тридцатилетия. Разве не странно, что предсказание действительно сбылось за несколько минут до окончания срока?

Ангела останавливается и встречается взглядом с Эббой:

– Когда он это сказал? До или после того, как ты дала ему кокаин?

Эбба старается не обращать внимания на шпильку, но в животе все равно неприятно ноет.

– До того, – отвечает она.

– Кто ей гадал?

– Николас не знает, знает только то, что эта какая-то женщина в Бромме.

– Ты в такое веришь? Думаешь, есть люди, которые могут видеть будущее?

– Нет. Однажды я тоже обращалась к гадалке и сначала поверила ей, потому что кое-что сбылось. Но, оглядываясь назад, я понимаю, она говорила общие вещи, которые можно истолковать по-разному. Но в этом случае трудно как-то иначе истолковать предсказание: либо Ясмина, либо Николас должны были умереть до того, как им исполнится тридцать.

– Ты хочешь сказать, что человек, убивший Ясмину, должен был знать об этом предсказании?

– Да, если мы не верим в гадалок и случайности.

– А кто-нибудь правда еще знал об этом?

– Я не успела спросить. Нас прервали Хелльберг и Саймон.

– Если мы будем раскручивать эту версию, то должны выяснить, кто эта гадалка и кто знал о ее предсказании. – Ангела прислоняется к краю стола, скрещивает ноги и стучит карандашом по бедру. – Проблема в том, что нашему клиенту это не выгодно. В настоящее время мы не знаем никого, кроме него, кто знал бы об этом.

Эбба потирает руки:

– Я об этом тоже думала. Если только Ясмина не рассказала что-то Роланду Нильссону.

Ангела прикладывает ручку к свеженакрашенным губам:

– Нет, это слишком сложно. Как бы мы ни крутили и ни вертели, все возвращается обратно к Николасу. Как думаешь, что скажет прокурор, если мы добавим к делу еще и предсказание?

Эбба пожимает плечами.

– Что Николас, вероятно, воспринял предсказание серьезно, – говорит Ангела. – Один из них должен был умереть, и Николас позаботился о том, чтобы это был не он.

Когда Эбба понимает, что в словах Ангелы есть смысл, ею овладевает беспокойство. Стефан Херманссон определенно использует эту информацию в своих интересах. Но больше всего ее гложет другое. Ангела ведь только что представила мотив, почему Николас мог убить сестру.

Эбба отбрасывает неприятную мысль и, не показывая ни малейшего признака внутренней борьбы, сосредоточивает внимание на шефине, которая продолжает рассуждать о гадалке:

– Мы будем выглядеть кончеными дурами. Как будто не можем придумать ничего лучше, кроме идиотской мистической истории. А Роланд Нильссон был эмоционально неуравновешен. Он находился в состоянии развода, и от него забеременела женщина, живущая за счет папика, фактически проститутка. В ночь убийства он напился, позвонил в дверь Ясмины, чтобы попросить ее сделать аборт, но там был другой мужчина, которого Рональд мог подставить, чтобы того посадили за убийство. Он пошел домой, собрался с духом, вернулся и убил ее. Звучит намного лучше.

– Может быть, и так, – нерешительно соглашается Эбба. – Но он не похож на умника, который может придумать такой сложный план, скорее сделал это в гневе – разозлился, увидев в доме любовницы другого мужчину.

– У нас есть время, чтобы придумать план действий, – резко возражает Ангела. – Но пока забываем про гадалку. Сделай так, чтобы Николас не рассказал о ней Йону и Саймону. А то их окончательно занесет. – Она отходит, показывая, что разговор окончен, поправляет платье и идет в соседнюю комнату. – Я тороплюсь к клиенту, арестованному за ограбление при отягчающих обстоятельствах во Флемингсберге.

Эбба подходит к окну и смотрит, как снежинки падают на припаркованные внизу машины. Ей хотелось бы стать такой же толстокожей, как Ангела, чтобы ее не волновало, виноват Николас или нет, чтобы все, что имело значение, – это выиграть дело. Но она испытывает двойственные чувства. Несмотря на то что, заполучив Роланда Нильссона в качестве потенциального убийцы, они приблизились к победе, она все еще не уверена в Николасе. На сегодняшний момент улики против него сильнее, чем против Роланда.

Разве она хочет помочь оправдать убийцу? Конечно, детство у Николаса, судя по всему, было тяжелым, возможно, его даже насиловал родной отец. Но могут ли несчастья прошлого оправдать убийство в настоящем? Эбба пытается прийти к согласию с самой собой и понимает, что не может однозначно ответить «да» или «нет». Все зависит от того, что произошло с Николасом, а этого они до сих пор не знают.

Звонит мобильный телефон, и она смотрит на экран. Неизвестный номер. Нет, спасибо, она ничего не хочет покупать и не меняет телефонные тарифы. Эбба сбрасывает звонок и следит за Ангелой, которую видно в соседнем кабинете. Подойдя ближе к дверному проему, Эбба всматривается в ее шарф. Каким-то странным образом Ангела ее завораживает. Профессиональный, жесткий юрист, который по ночам… Да, а чем она на самом деле занимается по ночам?

Ангела Кёлер – извращенка и леди-босс.

Эбба зажимает рот кулаком и прыскает от еле сдерживаемого смеха, продолжая размышлять о своей прекрасной начальнице. Смотрит, как та кладет розовую косметичку и расческу в сумочку от «Луи Виттон», вешает ее на плечо и идет к деревянной двери, за которой находится вход в помещение, похожее на кладовку. Она убирает что-то, что мешает закрыть дверь… Это матрас, застеленный бело-голубым постельным бельем.

Эбба нащупывает мобильный, когда он снова звонит, вынимает телефон из кармана и отвечает, в основном ради того, чтобы не объяснять Ангеле, почему она за ней подсматривает.

Это Джина, девушка из группы ACA:

– Я должна тебе кое-что рассказать о Ясмине. Сможем увидеться?

Эбба сильнее прижимает мобильный к уху, понимая, что Ангела заметила ее интерес, и немного отходит от дверного проема:

– Конечно. Ты можешь прямо сейчас?

Глава сорок четвертая

Эбба останавливается у витрины у входа в магазин «Оленс», рассматривает людей, толпящихся у входа из метро, сталкивающихся друг с другом, проходящих в магазин, снующих между улицами Мэстер-Самуельсгатан и Дроттнинггатан, несущих сумки с ноутбуками или нагруженных пакетами с покупками. Это Мекка для карманников. Полицейский в Эббе хочет сказать вот той даме, чтобы та присматривала за своей сумкой. Эй, парень с рюкзаком, а у тебя, случайно, нет ценных вещей во внешнем кармане? Не соблазняйте воришек легкой добычей, усложняйте жизнь этим ублюдкам.

Она сканирует людской муравейник в поисках Джины, с которой договорилась встретиться в десять часов, а сейчас уже пять минут одиннадцатого.

Эббе не терпится узнать, чего хочет Джина, с тех пор, как та позвонила, она больше и думать ни о чем другом не может. Возможно, Джина осознала, что конфиденциальность в группе вторична по отношению к расследованию убийства. Но действительно ли она обладает информацией, полезной для Николаса? Или, наоборот, расскажет что-нибудь, что может его окончательно уничтожить?

Эбба заглядывает в магазин, видит охранника, который слоняется от отдела к отделу и болтает с продавщицами, у каждой из которых ботокса чуть больше, чем у коллеги. Тем не менее ни одна из них, похоже, не дождалась сегодня своего первого покупателя. Может, Эббе после разговора с Джиной стоит попросить кого-нибудь из них сделать ей макияж. Но, пожалуй, нет, она не хочет становиться копией затюнингованных девиц и выглядеть как фильтр в приложении. Эбба поворачивается к витрине, и, хотя стекло покрыто грязными разводами, в нем хорошо видно, насколько она неухоженна. Волосы висят сосульками, синяки под глазами, пара красных прыщей… Она поворачивается к зеркальному отражению спиной, предпочитая сосредоточиться на прохожих, а не на своем внешнем виде, и постепенно ее мысли переносятся к кладовке в кабинете. Неужели она действительно увидела матрас и постельное белье? Ангела что, ночует в кабинете? Может, она так поступает, когда работает допоздна? Тогда в этом нет ничего удивительного. Насколько известно Эббе, у шефини нет семьи, только ее молодой любовник. Может, они расстались? Он, наверное, слишком сильно сдавливал ей шею? Эбба не позволяет себе развить эту мысль. Надо остыть. Это жизнь Ангелы. Это не ее дело.

Через несколько минут по эскалатору поднимается Джина. На ней желтая стеганая куртка до колен, розовый шарф и фиолетовая шляпа. Яркое пятно в серой людской массе людей. Джина оглядывается. Эбба машет ей, задаваясь вопросом, стоит ли обнять девушку, но, учитывая, чем закончился их разговор в прошлый раз, решает не усердствовать в выражении чувств. Кроме того, Джина выглядит решительно и сразу же переходит к делу:

– Все это ненормально, я вообще не знаю, что обо все этом думать.

Эбба вопросительно смотрит на нее.

– Ангела Кёлер. Ты работаешь с ней. Я прочла все об убийстве Ясмины, видела вас вместе в газете «Афтонбладет». Так зачем тогда ты за нами шпионила? Ангела же все знает о Ясмине.

– Что-то я не очень понимаю, о чем речь. – Эбба немного пятится под напором Джины. – Ты знала, что Ясмину преследовал сталкер?

– Что? Нет. При чем тут это?

– Я думала, ты знала, что Ясмина просила помощи Ангелы, чтобы разобраться с парнем, который следил за ней, и что ты именно это и имела в виду. – Джина утирает варежкой нос, вытягивает густо накрашенные голубой помадой губы трубочкой. – Так ты ничего не знаешь. – Она сухо смеется. – Значит, ты ничего не знаешь. Ангела была членом группы ACA. Она начала посещать ее несколько лет назад и бывала там регулярно, а потом в один прекрасный день просто перестала приходить. А теперь она вдруг защищает убийцу Ясмины, и это совершенное безумие. Они с Ясминой на самом деле были лучшими подругами, всегда оставались и разговаривали после собраний.

– Теперь я ничего не понимаю. Ты имеешь в виду, что Ангела состояла в группе ACA? Была ее участницей?

– Я же только что именно это и сказала. Да, Ангела посещала группу и рассказывала о том, как… – Джина захлопывает рот, стараясь переформулировать предложение. – О своем опыте. И я могу сказать: это не самая красивая история. Она через многое прошла. Поэтому я не могу понять, почему теперь Ангела защищает человека, убившего Ясмину? Кому, как не ей, быть на стороне Ясмины, даже если она мертва. Женщины поддерживают женщин, она же все время за это топит.

По телу Эббы пробегает судорога, ни с чем подобным она еще ни разу не сталкивалась. Она запахивает воротник, пытаясь потянуть время и разобраться в своих мыслях.

– Прости, я немного запуталась, но для меня все это совершенно внове.

– У меня есть предположение, – говорит Джина и подходит ближе. – Ангела хочет быть уверенной на сто процентов, что брата Ясмины посадят. Вот почему она его защищает. Это единственное разумное объяснение, которое я могу придумать, потому что, как я уже сказала, Ангела и Ясмина нравились друг другу, они все время вместе пили кофе после собраний.

Эбба смотрит на толпу, пытаясь связать воедино полученную информацию, но слова Джинны носятся в ее мозгу туда-сюда, мельтешат, как люди перед глазами.

– Зачем Ангеле топить Николаса? – спрашивает она.

– Потому что они с Ясминой были подругами. Разве ты не понимаешь? Она хочет быть уверенной, что убийца Ясмины сядет.

Эбба кивает, хотя совершенно не понимает, о чем говорит Джина. В каком-то смысле это звучит логично, но в то же время не очень. Адвокат всегда хочет, чтобы его клиенты были оправданы, а не осуждены. Кроме того, Ангела наняла ее только для того, чтобы выиграть дело, дала ей информацию о сталкере, который преследовал Ясмину, мужчине, который, возможно, убил ее.

– Значит, Ясмина никогда ничего не говорила об этом сталкере? – спрашивает она. – Например, что он стоял у нее во дворе, заглядывая ей в окно.

– Нет, я же сказала.

– Хорошо. А она упоминала, что ей гадала женщина, которая сказала, что либо она, либо ее брат умрут до того, как им исполнится тридцать?

На лбу Джины пролегает складка.

– Нет, я бы такое запомнила. Черт, как жутко!

– Значит, ты не знаешь? Ясмина никогда не говорила об этом в группе?

– Я же говорю, что никогда не слышала о гадалках. Слушай, мне нужно идти, но обещай, что вы упрячете в тюрьму ее психа-брата, этого проклятого убийцу. Ясмина такого не заслужила.

Эбба хватает Джину за руку:

– Подожди. В таком случае ты должна мне помочь. Что ты знаешь о Ясмине? Почему она была членом группы?

Джина крепко сжимает накрашенные губы, кажется, она пытается договориться со своей совестью.

– Ты найдешь причину в ее семье, – говорит она через некоторое время. – Я не собираюсь говорить больше, это было бы предательством по отношению к группе. – А что тогда с Ангелой? Ты имеешь в виду, что она была там, потому что также подверглась сексуализированному насилию, или она выступала в качестве эксперта?

– Она была там на тех же условиях, что и все мы… – Джина поднимает брови и вскидывает руку в знак согласия: – Хорошо. Поскольку Ангела – чертова предательница, я кое о чем расскажу. В Сети есть старая газетная статья, которую я нашла после того, как Ангела рассказала кое о чем совершенно чудовищном. И поэтому это вроде бы и не секрет… – Она качает головой. – Ангела рассказала, что ее дедушка по материнской линии имел обыкновение… Ну, ты можешь додумать дальше сама, но в статье говорится, что мать Ангелы отрезала ему член секатором… или как там эта штука называется… и вскоре после этого она повесилась в тюрьме. Но, честно говоря, я не уверена, что его действительно искалечила ее мать.

Эбба смотрит на Джину и не знает, что ей думать.

– Как мне найти статью?

– Ищи по имени «Ванесса Кёлер», это мать Ангелы.

Эбба подносит руки ко рту, дует на замерзшие пальцы и в это время прокручивает в голове все только что услышанное.

Тут ей приходит в голову мысль, и она восклицает:

– Вот почему Ангела занимается сексом с удушением! Я сама видела синяки, и она всегда носит шарф. Это ее способ восстановить контроль над собственной сексуальной жизнью и проработать воспоминания о насилии. А ее мать повесилась, отсюда зацикленность на шее. Верно? Так ведь это работает? Воспроизведение травмы.

Джина приближает к Эббе лицо, и та чувствует фруктовый аромат помады.

– Ты и в самом деле ничего не понимаешь.

Глава сорок пятая

Двадцать минут спустя Эбба возвращается в офис. Снимает мокрую обувь и пробирается в кабинет Ангелы. Паркет потрескивает, и она чувствует себя грабителем, когда подходит к столу и роется в вещах. Но это не она должна чувствовать себя глупо, убеждает себя Эбба. Ангела солгала ей, скрыла, что была знакома с Ясминой не только из-за сталкера Андреаса Килича. Они были членами одной группы ACA и, по словам Джины, еще и лучшими подругами. Почему Ангела ничего об этом не рассказала?

Эта мысль не дает Эббе покоя с тех пор, как они расстались с Джиной. А что, если гипотеза Джины верна и Ангела действительно хочет упрятать Николаса за решетку? В этом случае адвокатесса наняла ее для вида, как некомпетентного бывшего офицера полиции, на которого повалятся все шишки, когда они проиграют дело – дело, которое Ангела с самого начала решила проиграть. Если взглянуть на все трезво, то Ангела не принимает особого участия в расследовании, она перекинула все на плечи Эббы, бывшую полицейскую, из-за которой покончил с собой пятнадцатилетний мальчик.

Слезы наворачиваются Эббе на глаза. Черт побери! Ей нравилась Ангела, она даже ей восхищалась. Сильная женщина. В глубине души Эбба надеялась, что сможет стать столь же уважаемым адвокатом, столь же популярным.

Вот же наивная идиотка.

Ее охватывает гнев, и слезы уже ручьями бегут по щекам. Отлично! Ангела думает, что она слабая, что ей можно пожертвовать, что ее можно использовать… Что ж, посмотрим еще, кто кого.

Эбба осматривает стол, ей нужно найти что-то, подтверждающее слова Джины. Она видит папку с надписью «Мелкие кражи», поднимает ее и читает на следующей: «Незначительные преступления, связанные с наркотиками».

Все ерунда. Ничего стоящего.

Эбба кладет папку обратно и открывает верхний ящик. Ручки, скрепки, шнур для зарядки. Она проверяет следующий ящик – конверты и марки, фотоаппарат и старый магнитофон. Третий ящик. Сине-желтая упаковка с надписью «Вальдоксан». Она открывает коробочку и вытаскивает блистер, в котором не хватает нескольких таблеток. Ищет информацию в Интернете на своем мобильном. Антидепрессант.

У Ангелы депрессия? Она не показывает этого окружающим. С другой стороны, люди обычно не хвастаются тем, как плохо себя чувствуют, а если ее изнасиловал дедушка, то ей, безусловно, есть из-за чего впасть в уныние.

Эбба думает, что должна прочитать ту статью, и ищет имя матери Ангелы – Ванесса Кёлер. Быстро находит и нажимает на заголовок «Она убила своего собственного отца». Хотя Джина предупредила ее, Эбба поражена тем, что читает. Возможно, где-то в глубине души она еще верила, что Джина преувеличивает. Но нет, Ванесса Кёлер обнаружила, что ее отец на протяжении нескольких лет насиловал свою собственную внучку, за что и отрезала ему пенис, оставив истекать кровью. Верно и то, что вскоре после этого она повесилась в тюрьме. Чувство вины из-за того, что она не смогла защитить дочь, оказалось для нее невыносимым.

Эбба отрывается от экрана, когда слышит скрип открывающейся и закрывающейся двери, но быстро понимает, что звук идет из другой части дома. С колотящимся сердцем она пытается осознать все, что только что узнала, посмотреть на дело с другой стороны. Но никак не может выстроить все факты в логическую цепочку, в голове у нее все смешалось в какую-то кашу. Она звонит Ангеле, хочет услышать, что все это недоразумение, но срабатывает автоответчик. Конечно, она встречается с клиентом во Флемингсберге, но должна ответить немедленно, это же так важно.

Эбба разражается ругательствами в адрес мобильного и Ангелы, которая спихнула на нее Николаса Моретти. Почему она так откровенно использовала ее? Почему не рассказала, что была знакома с Ясминой? В ней кипит раздражение. Это что, какое-то испытание? Ангела поручила ей невозможное дело и теперь хочет посмотреть, как она с ним справится, достойна ли она работы в известном «Адвокатском бюро Кёлер». Эбба набирается решимости. Указательным пальцем она уверенно набирает номер полицейского коммутатора, просит соединить с начальником отделения во Флемингсберге. Весь процесс занимает несколько минут, и за это время она успевает несколько раз пожалеть, пока ждет, прижав трубку к уху. Неужели она действительно собирается так откровенно наехать на Ан гелу?

Прежде чем она успевает определиться, на другом конце линии отвечает женщина:

– Ханна Адольфссон. Чем могу помочь?

Эбба придает голосу уверенности, представляется помощником юриста в «Адвокатском бюро Кёлер».

– Моя коллега, Ангела Кёлер, собиралась встретиться с клиентом, который арестован за ограбление при отягчающих обстоятельствах и находится у вас, и попросила меня собрать некоторую информацию. Но теперь она не отвечает по мобильному, но я знаю, что он иногда не срабатывает, поэтому решила попробовать дозвониться до нее таким образом.

– Вот как. Но я ее здесь не видела. Как зовут задержанного?

Эбба чувствует укол беспокойства:

– К сожалению, я не знаю, но он задержан за ограбление при отягчающих обстоятельствах.

– У нас здесь нет никого, кто был бы причастен к ограблению при отягчающих обстоятельствах. – Вздох на линии. – Подождите, я еще раз проверю.

Эбба благодарит, начинает ходить взад и вперед по комнате, пока ждет ответа Ханны Адольфссон.

– Все так, как я и сказала, – говорит она через несколько минут. – У нас нет задержанных за ограбление при отягчающих обстоятельствах. Вероятно, вы перепутали отделение.

– Вероятно, – говорит Эбба, извиняясь за доставленные неудобства.

Беспокойство разрастается в груди. Почему Ангела сказала, что пойдет к клиенту, которого не существует? Зачем ей надо ее обманывать?

Или она просто перепутала полицейское отделение?

Эбба снова окидывает взглядом стол, понимая, что еще не заглянула в нижний ящик. Она выдвигает его и видит папку с именем «Ясмина Моретти» на лицевой стороне, берет ее и листает документы: полицейский рапорт об убийстве, ордер на арест, ходатайство о заключении под стражу, записи Ангелы о преследователе Ясмин, такие же как и у Эббы: «Синий спортивный автомобиль, „Хонда Цивик“, с буквой R в начале регистрационного номера и двойкой среди цифр номера. Сталкеру за тридцать, он худощав, волосы пепельного цвета. Татуировки в виде черепа и паутины на правой руке».

Весь текст набран на компьютере, но одно предложение написано от руки: «Подруга сталкера беременна».

Эбба смотрит на синие чернила, понимает, что предложение что-то значит, просто не может понять что. «Подруга сталкера беременна».

Все остальное напечатано на компьютере, а это предложение написано от руки…

Эбба начинает задыхаться и широко открывает рот, ловя воздух. Именно она сообщила Ангеле, что у сталкера и его подруги есть ребенок, а затем Ангела записала это предложение от руки в документе. По всему видно, что это мысль, пришедшая задним числом. Эбба до сих пор не нашла ответы на все оставшиеся у нее вопросы, но теперь она знает, как это все связано с татуировками, которые Андреас Килич удалил лазером.

Ангела не записала историю о сталкере под диктовку Ясмины, она сочинила ее.

Глава сорок шестая

Эбба нерешительно держит руку у звонка, читает табличку на двери, у которой она стоит в промокшей насквозь куртке и с влажными волосами. Беньямин Викандер, жиголо Ангелы. Она искала шефиню весь день, звонила, но та не отвечала. Тогда Эбба поехала в ее пентхаус в районе Кунгсхольмен. Но там дверь открыл мужчина лет сорока и удивленно посмотрел на нее, когда она спросила Ангелу. Объяснил, что уже год снимает ее квартиру по договору субаренды. Неужели Эбба не знала об этом? Нет, ответила она и уже собралась было уходить, но мужчина догнал ее и протянул пачку конвертов:

– Не могли ли бы вы передать это Ангеле?

Эбба берет письма и просматривает их. Множество писем из Государственной исполнительной службы Швеции по взысканиям. Абсурд какой-то! Ангелу что, преследуют судебные приставы? Поэтому она ночует в офисе?

Сидя в машине в компании верной фляжки, Эбба провела небольшое расследование в Интернете и наконец нашла адрес Беньямина в районе Эстермальм. Старинный трехэтажный дом с широкой каменной лестницей и старым лифтом с решетками.

И вот Эбба держит на звонке указательный палец, но не нажимает, колеблется, размышляет, как бы заставить Ангелу открыть дверь. Она берет мобильный и звонит шефине. Вначале тишина, а потом Эбба слышит звонок за массивной деревянной дверью. Ангела точно там.

Тогда Эбба звонит в дверь и сама вздрагивает от резкого звука. Почему она нервничает? Она имеет право потребовать ответа от человека, который ее использовал. Или она что-то неправильно поняла?

В глубине души Эбба все еще не хочет верить, что ее обманули, что Ангела оказалась такой расчетливой.

К удивлению Эббы, Ангела открывает сразу, и, хотя на ней удобная одежда, серая рубашка-поло с брюками в тон, она сильно пугает Эббу своим жестким, почти безумным взглядом.

– Почему ты звонишь мне на мобильный, если стоишь снаружи?

Эбба должна сделать усилие, чтобы голос звучал ровно:

– Я хотела убедиться, что ты внутри.

Тишина. Только слышен голос Дэнни Сауседо[4] на заднем плане, звучит та самая его песня про жар в груди.

Наконец Ангела делает шаг в сторону, пропуская ее внутрь, натянуто улыбаясь:

– Думаю, у тебя что-то важное, раз ты ищешь меня здесь.

– Можно сказать и так.

Эбба снимает обувь у двери, вешает куртку на пустую вешалку. Ангела приглашает ее в гостиную. Сразу видно, что ее оформлял мужчина: строгие линии, темные цвета, никаких украшений, все очень функционально.

– Хочешь бокал красного?

– Нет, спасибо.

Ангела идет к обеденному столу, на котором стоит открытая бутылка «Рипассо», наливает бокал и протягивает Эббе:

– Тебе не нужно передо мной притворяться. Это намного лучше, чем та фляжка, из которой ты хлебаешь. – Она покачивает бокал, отчего вино струится по его стенкам и аромат очень быстро достигает носа Эббы.

Она берет бокал, пробует напиток, а тем временем Ангела наливает себе вина, идет к коричневому кожаному креслу-кушетке, садится и кивает Эббе, чтобы та устраивалась рядом. После недолгого колебания Эбба все же садится, поворачивается вправо и остается в положении полусидя, как в шезлонге. Не так она представляла себе этот разговор, пока что больше похоже на встречу лучших подруг, вместе проводящих выходные в спа-салоне.

– Как все прошло с клиентом во Флемингсберге? – спрашивает Эбба, решив придерживаться тактики допроса, которую выработала за прошедшие часы.

– Ты знаешь, что я там не была. Переходи сразу к делу.

– Хорошо, – говорит Эбба и начинает с обвинения, все больше убеждаясь, что Ангела понимает, зачем она здесь. – Сталкера нет, ты его выдумала.

Ангела подносит бокал к губам, кивает, показывая, что готова слушать дальше.

– Я нашла у тебя документы по делу Ясмины и по ним поняла, что вся информация, которую ты мне предоставила об Андреасе Киличе, о его автомобиле, приметах и так далее, можно легко найти в полицейском реестре. Но потом ты подписала, что подруга Килича беременна, и сделала это только после того, как я рассказала тебе, что у них есть ребенок. Потому что в полицейском реестре ты этого найти не могла.

Ангела отпивает еще немного вина:

– Впечатляет, должна я признать.

– А еще были татуировки сталкера, о которых я рассказывала. В списке особых примет действительно значатся череп и паутина. Но, как тебе известно, Килич удалил татуировки лазером девять месяцев назад, так что Ясмина никак не могла их увидеть, по крайней мере в то время, когда, как ты утверждала, она их видела.

Ангела задумчиво вертит бокал и выглядит по-настоящему довольной:

– Вот почему я наняла тебя, я знала, что у тебя талант.

– Но почему? – спрашивает Эбба. – Ты знаешь, сколько часов я потратила на этого сталкера? Ты даже пыталась заставить меня поверить, что это Ясмина лгала, хотя на самом деле лгала в этом деле только ты. И ты еще солгала о группе ACA. Ты сама была ее участником, вот откуда ты знала Ясмину.

Ангела улыбается так, будто ей жаль Эббу:

– Теперь я расскажу тебе, как все было на самом деле. Я была самым известным юристом в Швеции, экспертом по правовым вопросам на телевидении, и у меня было множество невероятно талантливых сотрудников. Что же случилось потом? Ну, так получилось, что я опубликовала в Фейсбуке пост о бородатых детях, мужчинах-беженцах, которые пытаются выдать себя за детей. По крайней мере, в политически корректной Швеции об этом явно писать нельзя. И все полетело к чертям. – Ангела допивает остатки вина, ее горло нервно дрожит. – Люди, по-видимому, думают, что можно позволять этим «милым невинным мальчикам» насиловать женщин. Это за пределами моего понимания – то, как люди могут оставаться столь наивными. Но я, да и ты тоже, мы-то знаем, как работает система, что происходит на самом деле, вот только не должны об этом никому рассказывать. Потому что тогда мы превратимся в расистов… – Эбба открывает было рот, чтобы спросить, имеет ли Ангела в виду тот самый пост о детях-беженцах, но ничего не говорит, потому что адвокатесса повышает голос и продолжает: – Одного поста, всего одного поста было достаточно, чтобы я все потеряла. Так работает свобода слова в Швеции. Клиенты исчезли, заказы исчезли, я перевезла бюро в офис поменьше, продала мебель, сдала квартиру… – Ангела сжимает губы, понижает голос: – Я знаю, что ты была там, он только что позвонил. Можешь выбросить письма. Я не хочу их видеть.

– Мне очень жаль, – говорит Эбба сдавленным голосом.

– Мне тоже. Однако… – Ангела грозит пальцем невидимому собеседнику: – У меня все еще есть агентство, агентство, которое я создала за пятнадцать лет, и я сделаю все, чтобы его сохранить. Что угодно, даже если это рискованно. Я приняла такое решение с самого начала. И вот у меня появился шанс, когда за убийство арестовали брата Яс мины…

У Эббы начинается приступ нервной икоты, она прикладывает ладонь ко рту, чтобы подавить его, и снова фокусирует внимание на Ангеле.

– В ту ночь я была с одним из своих немногочисленных клиентов в приемнике и услышала, что произошло. Конечно, я была потрясена случившимся, но потом поняла, что ничто не может уже изменить реальности – Ясмина мертва, кто бы это ни сделал. И если мне удастся освободить человека, против которого будут все улики, я верну свою репутацию и снова каждый второй захочет нанять меня в качестве защитника. Каждый второй!

В душе Эббы снова оживают сомнения:

– Получается, ты и правда думаешь, что ее убил Николас?

– Да мне все равно. Я адвокат защиты. Что бы ни делали мои клиенты, я делаю все возможное, чтобы их оправдать. Это моя работа, и это твоя работа тоже.

Эбба кивает, хотя она совсем не уверена, что по-прежнему хочет выполнять такую работу.

– Но зачем ты выдумала этого сталкера? – спрашивает Эбба, потому что все еще не понимает.

– Мне очень жаль, но мне действительно было нужно это дело, и, чтобы Николас нанял меня, я должна был убедить его в том, что вместо него в убийстве могут подозревать некоего сталкера. – Ангела шевелит ступнями, и ее пушистые тапочки выглядят как два маленьких прыгающих кролика. – Это было проще, чем я думала, он сразу ку пился.

Эбба пытается переварить то, что только что услышала. Ангела солгала о сталкере только для того, чтобы заполучить Николаса в качестве клиента, ради громкого медийного процесса, который, если все пойдет по плану, приведет к оправдательному приговору и появлению новых клиентов для агентства. Что тут сказать? Что такой женщины, как Ангела, еще свет не видывал! Или что она совершенно ненормальная?

– В тебе по-прежнему слишком много от полицейского, Таппер, брось это! – притворно ласково улыбается Ангела. – Каждый имеет право на защитника, это закон в Швеции, и так мы спасем «Адвокатское бюро Кёлер».

Она поднимает бокал для тоста, но Эбба не может заставить себя сделать то же самое. Хотя она и испытывает определенное сочувствие к Ангеле – все-таки несправедливо, что один-единственный пост в Фейсбуке разрушил ее карьеру, – вся ее ложь непроницаемой стеной становится между ними.

– Наверное, мне пора идти, – говорит она, вставая с кресла.

Ангела опускает бокал:

– Значит, ты за это не выпьешь? Хочешь соскочить?

– Ты врала о сталкере, ты врала о группе ACA…

Ангела со звоном ставит бокал на пол, поднимается на ноги и тычет пальцем в Эббу:

– Ты осуждаешь меня? Ты, человек, из-за которого пятнадцатилетний мальчишка бросился под поезд, приходит сюда и осуждает меня?!

Эббе ничего не остается, как принять обвинение.

– Как я могу хорошо работать, если ты не делишься информацией? Ты знала Ясмину, Джина сказала, что вы много разговаривали после собраний. Ты знала, что она подверглась сексуализированному насилию. Как ты думаешь, это не имеет отношения к расследованию?

– Джина! – смеется Ангела. – Я подозревала, что сплетничает именно она. – Она внезапно замолкает, и по ее лицу пробегает волна беспокойства. – Что она сказала обо мне?

– Ничего особенного. Она очень уважает конфиденциальность, – говорит Эбба, которой совсем не хочется сейчас обсуждать мать и деда Ангелы, сейчас это точно неуместно.

Ангела быстро моргает, кажется, она испытывает облегчение и немного расслабляется. Быстро берет себя в руки и гордо вскидывает подбородок:

– Я тоже, в группе ACA никто не бросается именами. Но теперь, когда ты знаешь, что я была участником группы, я могу сказать, что ты права. Ясмина подверглась насилию, но она никогда не говорила, с чьей стороны, боль так глубоко укоренилась в ней, что она так и не решилась рассказать всю правду даже после нескольких лет терапии. Но, поверь мне, я была счастлива, когда ты рассказала о том, что накопала на Джорджио. Может быть, наконец мучитель Ясмины получит то, что заслуживает.

Не отвечая, Эбба идет в прихожую.

Ангела следует за ней:

– Не забывай, что благодаря мне у тебя снова есть работа, я верю в тебя, я убеждена, что мы сможем выиграть это дело.

Эбба резко оборачивается:

– Только если ты не будешь скрывать огромное количество информации. И еще было бы хорошо, если бы ты тоже немного поработала над делом, а то я тебя толком и не видела.

Ангела складывает руки на груди – кажется, она думает, как ответить на новое обвинение.

– Хорошо, я буду полностью откровенна. Все свалилось на меня одновременно. Буря ненависти в Интернете, агентство на грани банкротства… Я врезалась в стену, как говорится. – Она качает головой. – Как ты думаешь, легко ли мне было, такому трудоголику? Так что я выбрала тебя по трем причинам: отчасти потому, что я больше не могла все делать одна, отчасти потому, что знала, как с тобой обошлись, но главным образом потому, что я чувствовала – мы с тобой станем сильной командой.

Эбба медленно натягивает куртку. Она не знает, что ей думать. Должна ли она все-таки остаться? Ангела только что открылась. Можно ли бросить ее после всего услышанного? Оставляют ли людей в таком состоянии? Сложные вопросы, на которые такой интроверт, как Эбба, не может найти ответов.

Но сквозь алкогольный туман все равно просачивается разочарование – слишком много было лжи. Эбба вынимает из внутреннего кармана письма из Государственной исполнительной службы Швеции по взысканиям, кладет их на табурет у стены и уходит.

– После всего, что я для тебя сделала! – кричит ей вслед Ангела, пока та бежит вниз по лестнице. – После всего, что я для тебя сделала!

Глава сорок седьмая

Эбба бросается в машину, захлопывает дверцу, кладет голову на руль, глубоко вздыхает и пытается разобраться в своих мыслях. Что ей теперь делать? Идти домой, и гори оно все синим пламенем? Уволиться и снова стать безработной?

Она тянется к бардачку, берет фляжку и залпом выпивает содержимое. Но это не помогает: в голове по-прежнему царит хаос. Конечно, Ангела повела себя с ней некрасиво, но ее предприимчивость не может не впечатлять. Никогда раньше Эбба не встречала человека, который так целеустремленно борется за то, чтобы вернуть себе свое дело, свою карьеру и свою честь.

Она смотрит на окно Ангелы на четвертом этаже, где две высокие свечи отбрасывают на стекло слабый свет. Стоит ли ей снова подняться? Сказать, что она все-таки поможет, что они должны освободить Николаса Моретти.

Стрелка ее морального компаса вертится с безумной скоростью. Ангеле все равно, убил Николас Ясмину или нет. Но Эббе-то нет. В то же время она хочет выиграть дело, показать, что Хелльберг не прав. В этом они единодушны, она и Ангела. Они обе хотят вернуть свои честь и карьеру.

Она находит мобильный и звонит Саймону, который отвечает после третьего сигнала:

– Нет, спасибо. Мне не нужна наркота.

Эбба убирает телефон от уха, пытаясь понять, что он имеет в виду.

– Ты понимаешь, что у Николаса теперь все складывается не очень хорошо, – продолжает он. – Он, знаешь ли, вырубил охранника.

Эбба закрывает лицо рукой, когда до нее доходит, почему Саймон злится. В диком потоке событий она совсем забыла об инциденте с кокаином, о том, что Ангела фактически обвинила Саймона и Хелльберга в распространении наркотиков.

– Нет, конечно, очень нехорошо вышло, – бормочет она. – Интересно, как у него оказались наркотики?

– Эй, Таппер! Я на работе. Что ты хочешь?

– Вы уже допрашивали Роланда Нильссона?

– Да.

– Как все прошло? Что он сказал?

– Можешь забыть о нем. Сегодня получены результаты экспертизы костюма Санта-Клауса, и на нем не было никаких следов Ясмины.

– Это правда? – Эбба снова протирает запотевшее лобовое стекло, пытаясь скрыть разочарование, разливающееся у нее в груди. – А в квартире вы больше ничего не нашли? Может, он переоделся, прежде чем вернуться к Ясмине. Ткань на арматуре под балконом Ясмины была фиолетово-желтой.

Саймон фыркает:

– Мы не проводили обыск у него дома. Никаких подозрений в отношении него никогда и не было. Единственное преступление, которое он совершил, – моральное, супружеская измена, но он и его жена, как ты прекрасно знаешь, находились в процессе развода. У него нет мотива. Забудь о нем, преступник не он. Во-первых, он был слишком пьян, чтобы забраться на балкон, а во-вторых, выглядел искренне удивленным, когда мы сказали ему, что Ясмина ждала ребенка от него. Он понятия не имел, что любовница беременна. Короче, мне нужно заканчивать.

– Подожди, еще минутку.

Вздох на другом конце.

– Можно мне получить копию списка телефонов Ясмины? Мне нужно проверить одну вещь.

Новый вздох.

– У меня больше нет времени на эти игры. Расскажи, зачем тебе это нужно, или мы закончим разговор.

Эбба думает, стоит ли рассказать ему о лжи Ангелы, но к чему это приведет? Тогда Ангела, наверное, лишилась бы дела, но, может быть, это уже и неважно. На настоящий момент кажется, что они все равно проигрывают. У них больше нет ничего на Роланда Нильссона. Они вернулись к тому, с чего начали, и самый вероятный убийца – это Николас.

Хотя Эбба и не хочет верить, что это был Николас, она почти готова согласиться с бывшими коллегами. Все доказательства указывают на него. Кроме того, он не отреагировал, когда она косвенно обвинила его в убийстве, и проявлял склонность к насилию, когда находился под воздействием наркотиков. В вечер убийства он также принял МДПВ, известный наркотик, провоцирующий насилие. Да еще и это дурацкое предсказание…

– Я хочу посмотреть, смогу ли найти… – Эбба молчит, не может сказать Саймону, что ищет гадалку, которую Ясмина посетила в Бромме, чтобы ее номер можно было найти в списке телефонов.

Ангела заняла по этому вопросу ясную позицию. Тем не менее Эбба должна выяснить, мог ли кто-нибудь еще знать о предсказании, не хочется думать, что это был только Николас.

– Слушай, – говорит Саймон, – не налегай на алкоголь. Ладно, пока. Созвонимся, Таппер.

В телефоне раздается щелчок, Саймон закончил разговор.

Эбба запускает двигатель, включает обогрев и думает о том, что делать дальше. Хочет ли она остаться с Ангелой? Хочет ли она, чтобы Николас Моретти был оправдан, даже если он, возможно, и убил сестру?

Она отъезжает от тротуара. «В тебе слишком много от полицейского», – сказала Ангела, и, возможно, она права. Эбба не годится на роль защитника. Но Ангела также сказала, что довольна ее выводами о Джорджио Моретти, и, даже если Николас виновен, есть еще четырнадцатилетний мальчик, которому нужна помощь. Его младший брат.

Полтора часа спустя Эбба сидит в машине на улице Дагсверксгатан в Спонге, следя за входом в серый многоквартирный дом, где со своей матерью, братьями и сестрами живет Адам Баллин, мальчик, которого Джорджио увел в кладовку во время футбольного кубка.

Она нашла его, хорошенько покопавшись в Интернете. Фотографии команд с подписанными на них именами были размещены на веб-сайте кубка, а также в новостных статьях, где Джорджио хвалили за вклад в дело популяризации футбола, игры, в которой может участвовать каждый, независимо от происхождения и социального положения, и не только с пользой провести свободное время, но и получить шанс сделать спортивную карьеру.

«Некоторые молодые люди уже проявили интерес к продолжению тренировок в какой-нибудь команде, что меня очень радует», – говорит журналистам Джорджио Моретти.

– Ну еще бы, – бормочет Эбба. – Больше мальчиков для твоих темных делишек.

Она допивает остатки из фляжки, думая о том, чем занимается четырнадцатилетний подросток в Спонге в пятницу вечером посреди зимы. Болтается в школьном дворе? Слишком холодно. В торговом центре? Возможно, и в этом случае он, вероятно, приходит домой поздно. Может, играет в компьютерные игры с приятелем?

Она выпрямляется, когда открывается входная дверь. Наверное, это случается в десятый раз с тех пор, как она приехала сюда, но теперь из дома выходят двое тощих парней, которые прячут лица в воротники толстых стеганых курток. Поэтому Эбба сразу не понимает, кто это, но, когда они проходят перед ее машиной, один из них поднимает взгляд.

Адам Баллин!

Она выходит из машины и следует за парнями, чувствует в морозном воздухе запах сигаретного дыма, видит, как у них между пальцами мелькает огонек, когда они по-братски курят одну сигарету на двоих. Они пересекают улицу Бэлльставэген, проходят через стоянку у магазина «Лидл» и направляются к входу в магазин, где Адам щелчком выбрасывает окурок и исчезает внутри.

Эбба держится на расстоянии, внимательно наблюдая за тем, что парни делают. Выбирают безалкогольные и энергетические напитки, обсуждают, взять ли им чипсы или сырные палочки, набирают в бумажные пакетики развесные конфеты. Друг Адама встает в очередь на кассу, а сам Адам выскальзывает наружу и пытается прикурить новую сигарету зажигалкой, огонек которой постоянно гаснет на пронизывающем ветру. Эбба пользуется этой возможностью и спешит к нему.

– Кажется, не получается, – улыбается она. – Подожди, я посмотрю, есть ли у меня получше.

– Супер, – говорит он и ждет, засунув руки в карманы.

Эбба делает вид, что копается в сумочке, одновременно глядя в сторону кассы. Друг Адама уже расплачивается за покупки, ей нужно спешить.

– Я тебя узнала, – говорит Эбба. – Ты ведь был на днях на футбольном кубке в спортивном комплексе в Спонге?

– Ну да, – бормочет Адам.

– Я так и думала, у меня хорошая память на лица. У тебя тренер Джорджио Моретти?

– Да, а вы его знаете, что ли?

– Немного. – Эбба делает шаг вперед, и Адам отшатывается. – Черт, как скользко! – Эбба смеется, сосредоточивая взгляд на лице парня. Такой молодой и уязвимый, такой… размытый. Она моргает, чтобы восстановить фокус, но замечает, что это не помогает. – У меня есть срейоз… – Она прочищает горло, пытается справиться с заплетающимся языком. – Серьезный вопрос: я видела, что вы с ним ходили в кладовую, и знаю, чем он занимается. Это не твоя вина абсолютно, ты ведь всего лишь ребенок, но если никто не расскажет, то пострадает больше людей.

– О чем вы говорите? – Адам смотрит на вход, и Эбба смотрит в том же направлении.

Его приятель выходит через большие стеклянные двери с пакетом в руке.

– Он хотел, чтобы ты что-то с ним сделал? В сексуальном плане.

Адам широко распахивает глаза, смотрит на Эббу как на полного психа и бросается к другу, как только тот выходит из магазина.

– А это еще кто? – смеется парень, когда они немного удаляются.

– Понятия не имею. Какая-то безумная пьяная тетка.

Эбба все-таки не преследует мальчишек, хотя ее и подмывает это сделать. А чего она хотела? Накинулась на парня возле продуктового магазина, прямо спросила, не изнасиловали ли его. Так это не работает. Подросток просто так о подобном не расскажет. Особенно какой-то незнакомой пьяной тетке.

Он что, так и сказал?

Мучаясь от сухости во рту и испытывая невероятную потребность съесть чего-нибудь жирного, Эбба делает крюк по дороге обратно к машине. Не хочет, чтобы ребята вообразили, будто она идет за ними. Не до такой же степени она сумасшедшая.

Конечно, это был не самый умный ход, Эбба понимает это, несмотря на то что не очень-то твердо стоит на земле. Она смеется про себя. В любом случае здорово, что ей пришла в голову идея приехать сюда.

На ближайшей заправке она покупает хот-дог и двой ную порцию пюре. По дороге к машине запихивает еду в рот. У нее звонит телефон, и, чтобы достать его, ей в конце концов приходится поставить картонную тарелку на землю.

На экране имя Ангелы.

Она хочет сбросить звонок, но вдруг эта бессердечная адвокатесса хочет принести ей извинения?.. Она отвечает.

– Мы потеряли Роланда Нильссона, костюм Санта-Клауса не помог.

– Да, я слышала об этом, – говорит Эбба. – Я разговаривала с Са…

– Я хочу, чтобы ты забрала свои вещи из офиса. Немедленно. Когда я приеду завтра утром, там вообще ничего не должно быть.

– Но разве мы не…

– Немедленно.

Эбба делает шаг назад, недоуменно смотрит на мобильный и в тот момент, когда понимает, что разговор закончен, наступает прямо в пюре.

Глава сорок восьмая

Она и громко, и про себя бормочет ругательства, поднимаясь по лестнице в офис, выводит на светло-желтой стене «сука» указательным пальцем. Гиена проклятая! Но, может быть, это неважно. Кто захочет работать с такой психопаткой, как Ангела Кёлер? Эбба спотыкается на верхней ступеньке, восстанавливает равновесие и вытаскивает связку ключей из кармана. Слышит, как кто-то бросается за ней вверх по лестнице. Она смотрит через плечо.

Жиголо Ангелы.

– В сторону! – задыхаясь, произносит он и отталкивает ее от двери. Дергает за ручку, пробует ключ, который не подходит, ищет другой. – Черт!

– Что происходит? – Эбба трет плечо, которым ударилась, и раздражение постепенно сменяется страхом.

Что-то не так, она видит это в застывшем взгляде Беньямина, в его панических движениях.

– Она собирается повеситься! – кричит он и пробует новый ключ. – Мы должны войти! Она умирает!

Исчезает боль в плече. Она правильно расслышала? Ангела повесилась?

– Я открою, – говорит она, забирая у него ключи.

– Скорее, черт возьми! Скорее!

Собравшись волевым усилием, она находит нужный ключ, вставляет его в замок и поворачивает. Распахивает дверь и вслепую врывается внутрь.

Комната перед ней пуста. Она останавливается, поворачивается к кабинету Ангелы, бежит к двери и толкает ее.

Эбба видит Ангелу, висящую на витой веревке на крюке для люстры. Ее босые ноги подергиваются рядом со столом.

Беньямин влетает первым, хватает Ангелу за ноги и приподнимает ее:

– Найди что-нибудь, чем можно разрезать веревку!

Эбба судорожно роется в верхнем ящике, ударяет обо что-то руку, но не обращает на это внимания. Проклятие! Второй ящик… ножницы! Она вскакивает на стол и режет веревку… режет… режет и режет…

Ножницы заедает.

– Ну давай же! Давай!

После нескольких попыток у нее наконец получается. Ангела падает на бок на стол. Они осторожно опускают ее на пол, и Эбба тянет за веревку, которая врезалась в кожу, борется с узлом, пока петля не ослабнет. Прикладывает ухо к груди – не дышит, два пальца на шею – пульса нет.

– Вызывай «скорую»!

Она кладет руку между грудей Ангелы и громко считает каждый раз, как нажимает на грудную клетку. Один, два, три, четыре… На пятнадцатом нажатии она смотрит на Беньямина, хочет узнать, дозвонился ли он до службы спасения, но он держит мобильный в безвольной руке и тупо смотрит перед собой.

– Ну, звони же!

Эбба продолжает методично нажимать, два раза вдыхает воздух Ангеле в рот, снова нажимает… Трещат ребра, но это сейчас неважно. Шесть, семь, восемь, девять… Еще один взгляд на Беньямина.

– Почему ты не звонишь?

Рука Ангелы слабо дергается. Эбба на секунду замирает, проверяет, что с Ангелой. Есть небольшие спазмы в мышцах, губы уже не такие синие.

Эбба дает ей пощечину:

– Ангела, очнись! Тебе нужно очнуться! – Она бьет сильнее, трясет ее.

Ангела поднимает руки, открывает глаза и в замешательстве ищет, на чем зафиксировать взгляд.

– Ангела, это я, Эбба. Смотри на меня. Смотри на меня.

Через несколько мгновений Ангеле удается сфокусировать на ней взгляд. Взгляд, который Эбба не может истолковать, но Ангела жива, она здесь. Она трогает руками шею и дышит со свистом, как будто петля еще на месте.

Эбба вскакивает на ноги и встает перед Беньямином, который сейчас даже бледнее, чем Ангела:

– Да что с тобой? – Она вырывает мобильный у него из рук. – Ты номер забыл? Один, один, два.

– Не звони. Она разозлится, если ты позвонишь.

– Какого черта! Она могла умереть!

Беньямин вытирает пот со лба:

– Ты не понимаешь. Она… – Его руки безвольно падают вдоль боков. – Она часто так делает.

Эбба смотрит на него, смотрит на Ангелу, которая теперь сидит на полу и пытается снять петлю, застрявшую у нее волосах.

Беньямин подходит и помогает ей, отбрасывает веревку, обнимает. Баюкает Ангелу в объятиях, как маленького ребенка, качает ее взад-вперед, гладит по волосам:

– Ну же, ну…

И тут звонит мобильный Эббы. Она вытаскивает телефон очень быстро, хочет выключить звук, который разрушает сюрреалистическую картину. Но это звонит Дуглас через мессенджер, и она отвечает, но слышит только какое-то свистящее шипение на заднем плане.

– Привет, – говорит она и выходит в другую комнату. – Дуглас. Ты тут?

– Ты сказала, чтобы я давал о себе знать, – наконец выпаливает он.

– Конечно. Что-то случилось?

Тишина. Эбба внимательно слушает, пытаясь разобрать хоть какие-то слова в свистящем шипении. Рев двигателей и скрип резины по асфальту – автомобили, едущие на высокой скорости.

И тут снова раздается голос Дугласа:

– Я нахожусь около шоссе Фрёсундаледен, на пешеходном мосту. Я больше не могу. Прости.

Глава сорок девятая

Движение по улице Биргер-Ярлсгатан неинтенсивное, но перед Эббой зажигается красный, и она в отчаянии бьет кулаком по рулю, оглядывается в темноте. Не видно никаких фар, никаких приближающихся машин. Она нажимает на газ, кто-то сигналит, но ей плевать. Ей во что бы то ни стало нужно успеть. Нельзя, чтобы Дуглас прыгнул, чтобы он погиб, как Оливер.

Все навалилось как-то сразу. Сначала Ангела, теперь Дуглас.

Эбба сильнее хватается за руль, ей все покоя не дает Беньямин, который отказывался звонить в Службу спасения. Ангела разозлится, она часто так делает… Что за черт?!

Вешается. Часто.

Эбба ничего не понимает, кроме одного: видимо, у нее-то еще не все так плохо, как у некоторых. Неудача с Роландом Нильссоном, должно быть, сильно ударила по Ангеле. Наверное, они проиграют дело… А вдобавок еще и бюро. Поэтому она вешается?

На Е4 Эбба объезжает медленный «сааб», мигает дальним светом двум перегородившим дорогу идиотам, объезжает их, когда водитель левого автомобиля понимает, что мешает. Впереди грузовик. Она приближается к Фрёсунда, к пешеходному мосту, на котором стоит Дуглас.

Сердце бешено колотится.

Только бы он не залез на перила. Только бы не прыгнул.

Эбба решила не сообщать в полицию – не хочет подвергать подростка лишнему стрессу, подорвать доверие, которое только что между ними установилось. Он позвонил ей, он хотел говорить именно с ней, а не с чужими людьми в форме. Вдобавок она офицер полиции, пусть и не по бумагам, но в сердце никогда не переставала им быть.

Вдалеке Эбба видит пешеходный мост, но не может разглядеть, есть ли на нем кто-нибудь. Вроде бы мелькает что-то красное, может быть, это одежда.

Дорожный знак показывает, что до съезда осталось четыреста метров. Она сильнее нажимает на газ, сворачивает около парка Хагапаркен, задние колеса пробуксовывают, и вокруг машины поднимается фонтан мокрого снега. Эбба едет слишком быстро. На дороге скользко, слишком скользко. Она вертит руль, изо всех сил пытаясь выровнять машину… Деревья. Слишком близко!

Это плохо кончится.

Только через несколько секунд она понимает, что за хлопок только что слышала. Подушка безопасности.

Поверхностное дыхание, мигающие огни. С гудящей головой она пытается открыть дверь, но та не поддается. Эбба толкает ее плечом, снова и снова, пока ей не удается вывалиться на землю. Она вскакивает на ноги и бежит к мосту, скользя по обледеневшему асфальту.

Посреди мигающих желтых и зеленых огней снова видит красный – куртку Дугласа. Парень сидит на перилах, свесив ноги над шоссе, а под мостом с дикой скоростью проносятся автомобили и грузовики.

Эбба замедляет шаги, останавливается в нескольких метрах от него:

– Дуглас! Что бы ни случилось, оно того не стоит. Спускайся, и мы поговорим.

Она протягивает руку, но он смотрит на нее не шевелясь:

– Ты ничего не можешь сделать. Все кончено.

– Всегда что-то можно сделать, даже если прямо сейчас так не кажется.

Дуглас смотрит вниз на мчащиеся машины, наклоняется вперед.

– Не отпускай перила, – говорит Эбба, закрывая глаза, чтобы избавиться от мелькающих перед ними разноцветных точек. – Пожалуйста, говори со мной.

Дуглас наклоняется еще дальше, полностью выпрямляет руки и держится за перила лишь пальцами.

– Я хотел выйти и поздороваться, когда мы их увидели, но не смог из-за мамы.

– С кем ты хотел поздороваться?

– С папой и Ясминой. – Дуглас смотрит на Эббу полными слез глазами. – Мы увидели их около отеля в центре города, и теперь она мертва. Это моя вина, потому что я ей рассказал.

– Ты что-то рассказал Ясмине?

Дуглас кивает.

– Что?

– Все. И она правильно все поняла. Ее саму снимали на видео и фотографировали.

Что-то стекает и попадает Эббе в глаз, она вытирает лицо и смотрит на руку – кровь.

– Кто тебя снимал и фотографировал? – спрашивает она, осторожно трогая шишку на лбу, которую, должно быть, набила во время аварии.

– Я не могу этого сказать, тогда все окажется в Сети, все узнают об этом. Я был… – Дуглас прячет лицо в воротник, бормочет сквозь ткань: – Голый…

– Дуглас, – Эбба делает шаг вперед, – ты не сделал ничего плохого, это тот, кто тебе угрожает, это он поступает плохо. Нет, он совершает преступление. Никто тебя ни в чем не обвинит. Пожалуйста, спустись. Сейчас ты можешь чувствовать себя погано, я не знаю, что с тобой случилось, но с этого момента все будет только лучше.

– Ты не понимаешь, ты ничего не понимаешь…

– Тогда спустись и объясни мне. – Эбба еще немного протягивает руку. – Пожалуйста, спустись.

Когда Эбба наконец чувствует руку Дугласа в своей, по ее телу пробегает дрожь облегчения. Они вместе садятся на корточки у перил. Что было бы, если бы Дуглас прыгнул? Если бы он покончил с собой, как Оливер?

Вдалеке слышны сирены. Эбба смотрит в сторону района Хагалунд и видит между высотных зданий мигающий синий цвет.

– Ты позвонила в полицию? – спрашивает Дуглас и смотрит на нее обвиняюще.

– Нет, это, наверное, кто-то другой, какой-нибудь водитель, который тебя увидел.

Эбба оглядывается, улавливает темный силуэт около деревьев, там, где она бросила разбитую машину, и снова смотрит в сторону Хагалунд. Синие огни приближаются, отражаясь в окнах домов.

– Я не хочу разговаривать с полицией! – Голос Дугласа срывается в фальцет. – Это невозможно, я не могу!

– Не волнуйся. Я буду с тобой.

Патрульный автомобиль останавливается в начале моста, и Эбба сильнее прижимает Дугласа к себе. Видит, как из машины выходят двое полицейских в форме и приближаются к ним осторожными шагами – не хотят спровоцировать.

– Что случилось около отеля? – спрашивает Эбба Дугласа с нарастающим внутренним напряжением. Ей нужно хоть что-то у него узнать, получить какую-то зацепку. – Почему ты там был?

– Не знаю, но это было очень странно. Мама из-за чего-то злилась, и мне нельзя было выйти из машины. Она собиралась отвезти меня к другу, но потом поехала за папой, и тогда мы увидели, что он встречался с Ясминой.

– Какой это был отель?

– Какой-то на «Р», я точно не знаю, но он в центре.

– Когда это было?

– Думаю, за день до Рождества.

Эбба поднимается, когда к ним подходят полицейские – пожилой мужчина в очках и женщина с двумя косичками под фуражкой. Эбба не помнит их со времен своей службы.

Положив руку на плечо Дугласу, она представляется:

– Я офицер полиции Эбба Таппер. То есть имею в виду, бывший офицер полиции. Я предполагаю, что вас предупредили о том, что кто-то собирается прыгнуть.

– Верно, – говорит женщина, кивая на Дугласа. – Это он? Вы его знаете?

– Да. Он мне позвонил. Я работаю в «Адвокатском бюро Кёлер», которое представляет интересы Николаса Моретти. Не знаю, известно ли вам об этом, но Дуглас – его брат. – Да, что-то такое слышал, – говорит мужчина, приседает рядом с Дугласом и пытается с ним поговорить, но не получает ответов и в конце концов спрашивает, кому следует позвонить, матери или отцу.

– Никому! – в панике вскрикивает Дуглас. – Не звоните никому из них!

– Но мы обязаны это сделать, ты несовершеннолетний, они должны узнать о том, что произошло.

Дуглас с мольбой обращается к Эббе:

– Им нельзя звонить.

От боли у нее в горле стоит ком, она знает, что полиция свяжется с родителями и отдаст им Дугласа, что бы она ни говорила. Единственное, что может этому помешать, это если Дуглас предоставит им однозначные свидетельства того, что дома ему плохо.

– Почему мы не можем позвонить твоим родителям? – спрашивает она, чтобы помочь ему решиться. – Ты должен рассказать, что случилось.

Всхлипывая, Дуглас зарывается лицом между колен.

Она подбадривает его, продолжает уговаривать, хотя знает, что ничего не выйдет. Она уже видела это раньше у Николаса. Они оба одинаково замкнуты.

Неохотно Эбба поднимается и отходит в сторону с женщиной-полицейским, которая хочет узнать подробности об аварии на мосту. Пока они разговаривают, появляются еще два патрульных автомобиля. Один из них останавливается около ее разбитого «форда». В груди начинает подниматься тревога. Она достает из кармана куртки мятный леденец и тайком кладет его в рот. Потом отвечает на вопросы полицейской, одновременно краем глаза следя за вновь прибывшими стражами порядка, которые обходят ее машину с фонариками, светя в окна.

Когда она говорит, у нее стучат зубы, но это не из-за холода.

Сбоку от нее Дугласу накинули на плечи желтый плед и отвели в одну из полицейских машин. Прежде чем сесть в машину, он оборачивается к ней со страхом во взгляде. Или это разочарование? У нее щемит сердце. Его отвезут к Джорджио, но она все равно поднимает большой палец вверх.

– Извините.

От неожиданности Эбба резко оборачивается, и взгляд ее упирается в грудь в форме. Она поднимает голову, чтобы увидеть полицейского, который к ней подошел. Тяжелая челюсть, серьезный взгляд.

– Это ваша машина?

Эбба кивает. Подозревает, что он уже проверил, кто владелец машины, или в любом случае скоро сделает это.

– Тогда я должен попросить вас подуть в это, – говорит он, снимает полиэтилен с трубки и прикрепляет ее к алкотестеру. – У нас есть свидетель, который видел, что вы очень небрежно вели машину.

У Эббы на лбу выступает пот, и она пытается вспомнить прошедший день, но все как в тумане. Сколько она выпила? Несколько глотков виски в машине, бокал вина у Ангелы, потом немного… Нет, с ней все должно быть в порядке.

Она наполняет легкие воздухом, обхватывает губами трубку и дует до тех пор, пока прибор не получит необходимую информацию.

Затем она с нетерпением ждет результата, так же как и высокий полицейский.

Глава пятидесятая

Смена ролей. Эбба сидит на месте подозреваемого за столом в комнате для допросов. Сегодня она не является ни полицейским, ни представителем адвоката. Сегодня она просто гадкий человек, который сел за руль с алкоголем в крови. Но что хуже всего – напротив нее сидит Йон Хелльберг. Он крутит ручку, пока просматривает результаты допроса, который с ней только что провели в отделении по результатам тестов.

Он горестно вздыхает, но в его взгляде невозможно не заметить радость.

– Один и один промилле. Ничего себе, Таппер!

Она как можно крепче сжимает руки под столом. Не хочет, чтобы он был свидетелем ее срыва, знает, насколько он наслаждается ситуацией.

Она слышала, как он шептался с патрулем в коридоре, когда они вошли в отделение:

– Не забудьте также взять анализ крови, чтобы она не могла утверждать, что пила после того, как попала в аварию.

Все для того, чтобы поскорее ее засадить.

– Один и один промилле, – снова усмехается он. – Это примерно две бутылки вина. Или, может… – Он скользит взглядом по ее футболке, останавливаясь на уровне груди. – Ты такая маленькая и тщедушная, так что, может быть, хватило одной бутылки.

Эбба растопыривает пальцы, чтобы их не свело судорогой, и мобилизует все силы, чтобы сидеть на стуле прямо.

Широкая улыбка расползается у него на лице и исчезает так же быстро, как и появилась.

– Значит, ты признаешь вождение в нетрезвом виде и опасное вождение, – говорит Хелльберг, держа перед собой бумаги. – Ты точно не знаешь, сколько выпила, немного виски, вина, снова немного виски. А потом ты села за руль. – Он притворно сочувствующе причмокивает. – Может быть, это не самый умный твой ход. Подумай о своем клиенте, Таппер. Как ты считаешь, ему такое понравится? Этот ведь вредит и его репутации. Но тебя следует похвалить: наконец-то ты признала свои проблемы с алкоголем, не все на это способны. С другой стороны, конечно, ты знаешь, как это работает, смягчение наказания и все такое.

Раздается стук в дверь, и они оба одинаково сильно удивляются, когда видят, кто это.

Ангела.

Хелльберг давится очередной дурацкой шуткой, а Эбба испытывает облегчение и следом… неуверенность. Что адвокатесса здесь делает?

Несколько часов назад она болталась в петле над столом в своем кабинете. Никаких следов инцидента не видно, впрочем на ней темно-синяя блузка с высоким воротом, завязанным гигантским бантом.

– Привет, Эбба, – коротко говорит она и поворачивается к Хелльбергу: – Вы ведь не собираетесь допрашивать мою подзащитную без адвоката. Вам знакомо это малозначительное правило, не так ли?

Радостный блеск в глазах Хелльберга постепенно блекнет. Он недобро смотрит на Ангелу, когда та садится рядом с Эббой на деревянный стул. Ее ноги, обутые в туфли на высоких каблуках, уверенно стоят на полу.

– Мы просто немного поболтали, воспоминания о прошлом, знаете ли.

– Я так и думала. Но теперь я здесь, приступайте.

Эбба пытается улыбнуться Ангеле, выразить благодарность, но ее губы не двигаются.

– Так, вождение в нетрезвом виде уже зафиксировано… – Хелльберг перебирает бумаги. – Итак, я сообщаю вам, Эбба Таппер…

– Подождите, – говорит Ангела. – Я знаю, что Эбба признала вождение в нетрезвом виде. Но мальчик стоял на мосту, готовый прыгнуть, и ей пришлось добираться туда как можно скорее. Это был вопрос жизни или смерти, и Эбба спасла подростка. Благодаря тому, что поехала туда на машине.

Хелльберг кладет ручку на стол, берется за подбородок, трогает порез, который, как догадывается Эбба, получил во время бритья:

– И что вы хотите этим сказать?

– Что Эббу впоследствии оправдают за вождение в нетрезвом виде. Она хочет изменить свои показания.

С недовольным лицом Хелльберг снова берет ручку:

– Понятно, я это записываю.

– И я хочу получить разрешение водить машину в течение сорока восьми часов, – добавляет Эбба, поскольку Ангела все равно начала этот разговор.

– Можете об этом забыть.

– Вот как, – усмехается Ангела. – Но я не забыла, что вы угрожали разрушить мою карьеру, когда я не захотела ложиться с вами в постель.

Хелльберг пристально смотрит на нее:

– Это была шутка. Вы все еще зациклены на этом?

– Нет. Но, возможно, ваша жена и все остальные, кто подписаны на меня в социальных сетях, могут на этом зациклиться.

На лбу Хелльберга пульсирует жилка.

– Теперь у вас наверняка не так много подписчиков.

– Достаточно. Хотите рискнуть?

– Хорошо, – говорит Хелльберг после некоторого молчания. – Кому какая разница? Мы можем двигаться дальше?

Ангела кивает:

– Теперь переходим к предыдущим заявлениям. Эбба Таппер, информирую вас о том, что вы подозреваетесь в нападении, которое вы совершили, когда взяли перцовый баллончик у младшего офицера полиции Саймона Вейлера и распылили его в лицо Тимо Рантанену, что вызвало у него жжение и боль. Какова ваша позиция по этому эпизоду?

Эбба вдыхает, пытаясь смочить язык слюной, но во рту у нее пересохло.

– Я могу подтвердить, что сделала это, но отрицаю правонарушение.

– Объясните подробнее, чтобы я понял.

– Я сочла, что Саймон оказался в уязвимом положении, когда на него напал Рантанен, поэтому я сделала то, что было нужно.

– Она утверждает, что это необходимая самооборона, – добавляет Ангела.

Хелльберг зло смотрит на нее:

– Адвокат может присутствовать во время допроса, но он должен хранить молчание и позволить вести допрос. Вы знаете это «малозначительное правило»?

Он фальшиво улыбается, и Ангела отвечает ему еще более театральной улыбкой.

Эбба поворачивается:

– Как Дуглас? Кто-нибудь из вас знает?

– Он со своими родителями и общается с психологом, – говорит Хелльберг, не сводя глаз с Ангелы. – Так что вам не нужно о нем беспокоиться.

Именно это-то мне и нужно делать, хочет сказать Эбба. Но что бы это дало? Такой козел, как Хелльберг, просто отмахнется от ее слов, как от чуши собачьей. Спросит, есть ли у нее какие-нибудь доказательства против Джорджио. Нет, у нее нет доказательств, только испуганные глаза Дугласа, когда он говорил, что существуют видео и фотографии с ним, и об этом он вряд ли станет рассказывать, когда отец будет сидеть рядом с ним.

Наконец Хелльберг выходит из поединка взглядов с Ангелой и просит Эббу подробно рассказать об инциденте с Рантаненом.

Она рассказывает все с самого начала, подчеркивая, что не видела другого выхода, кроме как вмешаться.

– Прокурор это отклонит, – шепчет Ангела Эббе на ухо, когда та прекращает говорить.

Хелльберг отрывается от блокнота:

– Я это слышал.

– Так и задумывалось.

Эбба прижимает пальцы к готовым лопнуть вискам:

– Можно мне стакан воды?

– Мы скоро закончим, – отвечает Хелльберг. – Я хочу поговорить об инциденте с Кристером Тилльманом, с которым вы встретились и заявили, что он – отец ребенка Ясмины Моретти. Он решил не давать заявлению ход, но в целом это неэтично… Я оставляю это на усмотрение дисциплинарного комитета Коллегии адвокатов.

– Правильно, – говорит Ангела. – Еще что-нибудь?

Хелльберг отбрасывает ручку, берет мобильный телефон и нажимает на экран:

– Вы, возможно, думаете, что вам сойдет с рук все что угодно, но на вашем месте… – Он делает театральную паузу, смотрит на Ангелу, как будто действительно беспокоится о ней. – Я бы избавился от такого помощника как можно скорее. Поведение Эббы подрывает доверие к вам как к юристу, если у вас от него вообще что-нибудь осталось. Она водит машину в нетрезвом виде, нарушает этические правила Шведской коллегии адвокатов, а также… – Он кладет мобильный на стол, подталкивает его к Эббе и Ангеле. – Трахается с полицейским, который расследует дело вашего клиента.

Эбба и Ангела наклоняются вперед, чтобы увидеть, на что намекает Хелльберг, и Эббе кажется, что она парит в воздухе, когда она видит на фотографии себя и Саймона около пивной в Транеберге. Фотография размыта, сделана на расстоянии, но все же достаточно ясно видно, чем они занимаются. Она полулежит на спине на столике, Саймон сверху. Их зимние куртки скрывают большую часть, но не все. Вдруг она понимает, откуда у нее ссадина на пояснице, это не от падения.

Эбба снова садится на стул, словно паря в воздухе, пожимает плечами, смотрит на Хелльберга:

– Это не я. Это Эстер, моя сестра-близнец.

Глава пятьдесят первая

Эбба подносит бокал к носу, нюхает оставшийся на дне виски и допивает его. Подталкивает стакан к бармену, стоящему за стойкой. В течение того часа, что она здесь сидит, он расспрашивает ее, как продвигается расследование убийства и освободят ли Николаса Моретти. В ответ она бормочет что-то вроде «Может быть, и есть еще кое-что, что может повлиять на приговор». Она не в силах говорить о деле, у нее и другие проблемы есть.

Например, потеряла ли она работу? Она не знает. После допроса Ангела только попрощалась и ушла, даже не дождавшись, пока Эббе отдадут обратно ее вещи. Она закрывает глаза при воспоминании об унижении, которое ей пришлось проглотить.

Бывшие коллеги, уставившиеся на нее, начальник отделения, который ей сочувствовал, злорадная улыбка Хелльберга…

Позади нее раздается голос:

– Ты хоть не на машине сюда приехала?

Она поворачивает голову – Саймон. Он садится на барный стул рядом.

– Что ты здесь делаешь?

– Я подумал, что тебя не следует оставлять одну сегодня вечером.

Взгляд Эббы блуждает по бару: ей слишком стыдно посмотреть ему в глаза.

– Как мило с твой стороны, – говорит она и вдруг ее поражает одна мысль: – Это ты позвонил Ангеле?

В ответ Саймон лишь пожимает плечами.

– Спасибо, – бормочет она, заметив, что он посматривает на ее бокал.

Угрызения совести получают подпитку. Зачем она снова пьет? Почему просто не пошла домой?

– Много всего случилось в последнее время, – говорит он после некоторого молчания.

– Да.

– Например, я, похоже, занимался сексом с твоей сестрой?

– Это мне пришлось… – Эбба делает виноватое лицо, взмахивает руками и каким-то чудом ловит бокал, который случайно толкает. – Ты понимаешь.

– Конечно. Но, может, Эстер и не нужно было преувеличивать.

Между бровями Эббы залегает складка.

– А ты не знаешь? – Саймон берет телефон и протягивает его Эббе.

Показывает Инстаграм Эстер, где размещена фотография с ней и с Саймоном, сделанная в тот самый вечер в баре. Два лица близко друг к другу, улыбаются на камеру. Из подписи следует, что Саймон Вейлер – это новая любовь Эстер: «Мужчина моей жизни. Сердечко, сердечко».

– Она еще и отметила меня на фотографии, – говорит Саймон, убирая телефон обратно в карман. – И теперь половина Швеции думает, что я встречаюсь с Miss Secret.

– Нет, что за… – Эбба закрывает ладонью лицо. – Мне очень жаль. Я не знала, что Эстер это сделает.

– Я попросил ее подтвердить, что она была на той фотографии, но только в том случае, если кто-то попросит. – Эбба закидывает голову, глядя в потолок, а Саймон барабанит пальцами по стойке и подытоживает: – Вот такая вот она. Она, конечно, сделала это из лучших побуждений.

Эбба фыркает:

– Как у Хелльберга вообще оказалась та фотография? Ты его спрашивал?

– Кто-то из коллег из другой группы видел нас, когда они проводили поквартирный обход в том районе. – Саймон наклоняется ближе к Эббе. – Он хочет избавиться от тебя по-настоящему, Таппер. Того, что ты подала в отставку, явно недостаточно.

– И, очевидно, от тебя тоже. Потому что и ты туда же. Якшаешься с врагом. Таков уж Хелльберг.

– Якшаюсь? – Саймон снова откидывается назад. – Так ты на это смотришь.

Эбба неотрывно смотрит на заусенец у большого пальца, уныло ковыряет его, пока ее одолевают разные мысли. Получается, они больше нигде вместе не были, только там, на замерзшем столике? Спрашивать Саймона нельзя. Это все равно что признаться – она ничего не помнит.

– Хелльберг – свинья, – говорит вдруг Саймон, который, похоже, тоже хочет поменять тему.

Констатировав этот факт, он заказывает у бармена кока-колу и миску арахиса.

– Ты достал список телефонов, который я просила? – спрашивает Эбба, когда ему приносят его заказ.

– Какой список?

– Ясмины. Мне он нужен, чтобы кое-что проверить.

– Ах, этот, – говорит он, набивая рот орехами. – Нет, ты не сказала мне, зачем тебе это нужно, и, честно говоря, мы больше не можем этим заниматься. Вокруг тебя постоянно происходит слишком много всего.

– Но… – начинает было Эбба, но закрывает рот, когда понимает, что это больше не имеет значения.

Она определенно уволена из «Адвокатского бюро Кёлер». Искать гадалку – не ее работа. Однако она должна сообщить Саймону о ситуации с Дугласом.

– Вы должны что-нибудь сделать с Джорджио Моретти, – говорит она, наблюдая за тем, как Саймон как-то уж чересчур внимательно изучает ее, но ей на это плевать. – Дуглас сказал мне, что кто-то снимал его на видео и фотографировал, когда он был голым, но он не осмеливается прямо сказать кто.

– И ты думаешь, что это Джорджио?

– А кто же еще? Мальчику ужасно плохо. Я даже не хочу думать о том, что происходит у него дома.

Саймон массирует переносицу двумя пальцами:

– Прокурор никогда не согласится на обыск жилища в таких обстоятельствах. Дуглас сам должен рассказать об этом, а не человек, на которого в полицию подали уже несколько заявлений.

– Но тогда поговори с ним ты. Сделай же хоть что-нибудь!

– Как я уже сказал, я не знаю, смогу ли я сделать для тебя хоть что-нибудь еще, Эбба. Ты должна понять, что ты потеряла лицо. Я знаю, ты была хорошим полицейским, а еще я знаю, многие думают, что с тобой несправедливо обошлись, но…

Он замолкает и смотрит в сторону, на человека, который входит в бар.

Это Тимо Рантанен в неизменных деревянных башмаках на босу ногу. Он оглядывает столы, смотрит на Эббу и Саймона и, когда замечает их, подходит и дышит перегаром Эббе в лицо. Она готовится отразить атаку, но немного расслабляется, когда лицо Ранты расплывается в широкой ухмылке:

– Вот ублюдки. Вы опять здесь и опять пьете крепкий алкоголь?

– Э-э… виски, – уточняет Эбба.

– И колу, – вставляет Саймон.

Ранта морщится, его зубы испачканы снюсом.

– И когда ты станешь настоящим мужиком, а? – Он протискивается между ними, обнимает за плечи, будто старых друзей, наваливается всем своим весом, так что Эббе приходится поставить ногу на пол, чтобы не упасть со стула. – Как же хорошо, что вы здесь. Я не люблю связываться с копами, так сказать, без надобности. Но раз уж я вас застал в хорошем расположении духа, то скажу, что вам, возможно, следует знать одну вещь. – Он смотрит на них по очереди, и хотя сама Эбба достаточно выпила, ее тошнит от кислого запаха, который источает здоровяк. – Девушка, которую, как ты думала, убил я, – продолжает он. – Она уронила шейный платок, когда они с братцем уходили отсюда. – Он кивает в сторону выхода. – Здесь, на стоянке. Я пытался догнать их и сказать им об этом, но они убежали. Чего-то до смерти испугались. Может, меня.

Он смеется над собственной шуткой.

– Где платок сейчас? – спрашивает Эбба.

– А хрен его знает. Когда я вернулся, его уже не было, и я подумал, что вам нужно об этом рассказать.

Эбба пытается понять смысл того, что говорит алкаш. Ясмина уронила платок, это она поняла. И, кажется, кто-то его подобрал. Но кто?

– Почему ты вернулся? – спрашивает Эбба.

– Я пошел в гости к Берре, там, у площади, но он не открыл мне дверь.

– Ну да, – говорит Эбба и вспоминает, что Тимо говорил об этом на предыдущих допросах. – Как выглядел платок, какого он цвета?

– Такой фиолетовый в желтый горох или что-то в этом роде.

На мгновение Эббе кажется, что все звуки вокруг смолкают, а Ранта и другие посетители бара сливаются в одну бесформенную массу. Зато воспоминания становятся отчетливее.

Она снова находится у квартиры Ясмины, стоит под балконом и смотрит вверх на зеленый фасад. Указывает на арматуру, с которой свисает комок ниток – фиолетовых и желтых.

Глава пятьдесят вторая

Серый жако бегает по клетке, грызет решетку и машет крыльями. Эбба хочет накинуть на него одеяло. Спокойной ночи, пожалуйста, только заткнись. Но, может быть, пора вставать. Солнце проникает сквозь щель в шторах, заставляя ее щуриться.

– Да, да, да… – бормочет она, откидывая одеяло.

Подходит к кухонному столу, наклоняется над ним, чтобы быть как можно ближе к клетке:

– Вот скажи, какая мне от тебя польза, а? Ты наш лучший свидетель, но отказываешься говорить.

Попугай наклоняет голову.

Эбба передразнивает его:

– Кто убил Ясмину? Это был Николас? Или это был Джорджио? Николас или Джорджио? Тимо Рантанен или Рональд Нильссон? Еще кто-то?

Вздох. Эбба подходит к раковине и наполняет стакан водой. В голове густая каша, а воспоминания о вождении в нетрезвом виде, унизительном допросе и посещении бара жгут грудь, как каустическая сода.

Во сколько она вернулась домой? В любом случае Эбба гордится собой, потому что они с Саймоном просто обнялись на прощание около выхода. Ни больше ни меньше. Возможно, она немного разочарована, но все прекрасно понимает. Наверное, он понял, что когда Эбба как следует выпьет, то потом наутро ничего не помнит. А какой нормальный мужчина захочет спать с женщиной, которая не понимает, что делает? На периферии сознания всплывает слово «изнасилование». Она сама не считает это изнасилованием, но другие, безусловно, могли бы отправиться в полицию. Бедняга! Она наверняка отпугнула Саймона раз и навсегда.

Дрожащими руками Эбба открывает шкафчик, тянется за бутылкой виски, нащупывает ее пальцами, и в это время все яснее вспоминает подробности вчерашнего допроса. Что она сказала? Что обещала? «Да, я думаю, у меня проблемы с алкоголем. Да, я согласна пройти курс терапии».

Должна ли она признать, что Хелльберг прав? Или, может, она просто играла на публику?

Эбба ставит бутылку на место, медленно вытаскивает руку из шкафчика и закрывает дверцу. Берет в спальне свитер, натягивает его через голову и снова идет в гостиную. Включает телевизор, кофеварку, встает посреди комнаты и задается вопросом, что ей делать сегодня. Ничего. Лечь и смотреть сериалы. Она бросает взгляд на дверцу шкафчика. Да ладно, к черту все! Она достает бутылку и откручивает крышку. Бросает злой взгляд в сторону прихожей, где раздается звонок, отвлекающий ее от скорого забвения. Неохотно ставит бутылку на мойку и крадется к глазку.

Как ни странно, она не удивляется, когда видит, кто это. Кажется, что эта женщина вездесуща. Эбба открывает и не может скрыть удивление оттого, что Ангела сегодня выглядит как обычный человек – на ней спортивный костюм и кроссовки. Конечно, ее белая ветровка выглядит очень дорого, но все же… Ангела не накрашена, губы натурального цвета, волосы собраны в высокий пучок, на голове широкая бандана.

– Я подумала, что тебе захочется выйти. Одевайся, пойдем прогуляемся.

Эббе хочется ответить: «Ни за что», но она слышит, как сама произносит: «Хорошо, как здорово!» Она впускает Ангелу и тут же вспоминает о бутылке, которую оставила на раковине. Быстро идет на кухню и успевает положить ее в раковину прежде, чем Ангела появляется в дверном проеме:

– Одевайся как следует, на улице холодно.

Эбба улыбается. Интересно, она видела бутылку? Похоже, что да, потому что Ангела подозрительно смотрит на раковину, пока Эбба идет в спальню.

Там она снимает одежду и ищет трико и брюки-самосбросы, и когда закрывает шкаф, кое-что вспоминает. Прикрыв свитером грудь, выглядывает в дверь:

– Эй, Ангела. Вчера я узнала одну вещь.

Ангела откладывает старую полицейскую газету, которую листала.

– Я видела Тимо Рантанена в баре в Транеберге. Он сказал, что Ясмина уронила возле бара фиолетово-желтый шейный платок, но когда Рантанен вернулся с площади Альвикс-Торг, его уже не было.

Ангела в задумчивости трет подбородок:

– Интересно… Так ты снова была в баре?

Эбба ругается под нос, осознав, что совершила ошибку, но почти сразу же об этом об этом забывает – дело важнее. – Если нитки с арматуры подходят к платку, это означает, что преступник поднял платок, последовал за ними и влез через балкон.

– Но пока мы не найдем платок у кого-нибудь из подозреваемых, мы не сможем ничего доказать, – говорит Ангела.

– Конечно нет. Но все знак того, что Николас может быть невиновен.

– Я сомневаюсь. Из-за проблем с алкоголем, которые явно есть у Рантанена, он не является свидетелем, вызывающим доверие. Дай мне немного подумать об этом.

Эбба возвращается в спальню и одевается, немного сбитая с толку равнодушием Ангелы. Может быть, это как раз прорыв, который им так нужен. Какова вероятность совпадения, если Ясмина обронила фиолетово-желтый платок и такие же цвета обнаружены в мотке ниток под ее балконом? Конечно, Ангела права. Сначала они должны найти платок у потенциального преступника, а у них пока нет подозреваемых.

Через несколько минут они выходят на улицу, солнце слепит глаза. Эбба сожалеет, что не взяла с собой солнечные очки. Ангела идет впереди и начинает спускаться с холма к центру Сундбюберга, проходит по мосту через речку Бэлльстоан, вдоль которой стоят недавно построенные многоэтажные дома и зияют замерзшие пустые причалы.

– Я должна попросить прощения… – Эбба замолкает, когда Ангела начинает говорить одновременно с ней, похоже, она тоже хочет что-то объяснить.

Они смотрят друг на друга и улыбаются.

– Ты первая, – говорит Ангела.

Эбба глубоко вдыхает холодный воздух:

– Мне ужасно стыдно за все, что с тобой произошло из-за меня. И за то, что я оставила тебя одну вчера вечером. Я не знала, что все было так плохо, и чувствую себя теперь чертовски глупо.

– Не нужно извиняться. Со мной уже все в порядке.

– Но ты пыталась убить себя.

– Конечно нет. Я звонила тебе и Беньямину, я знала, что вы меня снимете.

Эбба смотрит на Ангелу, вспоминая, что сказал Беньямин, когда они уложили ее на пол. Она часто так делает. Что он имел в виду? Что для него это обыденность, какая-то странная игра?

– Ты могла умереть, – настаивает на своем Эбба. – Ты не понимаешь? Представь, что мы бы не успели.

– Эбба, я точно знаю, что делаю. Конечно, у меня есть свои небольшие проблемы, но я знаю, как с ними справляться, и полностью контролирую себя. Рассматривай это как своеобразную форму отдыха. Одни занимаются йогой, другие пьют алкоголь, а я… – Ангела нажимает кнопку на пешеходном переходе, к которому они подошли. – Мне просто требуются более радикальные способы, чтобы прийти в себя.

– Значит, это не имело никакого отношения к агентству и к делу? К тому, что ты думала, что мы проиграем?

– Проиграем? Мы ничего не проиграем.

Эбба нервно сглатывает. В глубине души она не хочет этого говорить, особенно сейчас, когда кажется, что ее все-таки не уволили. Тем не менее она открывает рот:

– Думаю, тебе было бы хорошо поговорить с кем-нибудь, с психологом, например.

Ангела выглядит невозмутимо.

– Эти переживания были у меня с детства. Никакой мозгоправ не приведет меня в порядок. Поверь, я много раз пробовала. Единственное, что помогает, – это боль и возможность обмануть смерть, никакая терапия в мире не может сравниться с этим. Извини, если я тебя напугала. Беньямин уже привык.

– Вот как, – говорит Эбба и старается не смотреть на Ангелу слишком уж пристально, хотя чего она, собственно, от нее ждет после подобных признаний.

Стефан Херманссон говорил, что Ангеле нравится пожестче, и по своей глупости Эбба повелась на его дурацкие россказни, тоже решила, что Ангела использует секс с удушением как некую форму самоисцеления. Но теперь она понимает, что все гораздо хуже. Ангела вешается, как и ее мать.

Рядом с ней раздается металлический звук, и Эбба обнаруживает, что красный человечек сменился зеленым. Она догоняет Ангелу, которая уже наполовину перешла дорогу.

– Хватит обо мне, – говорит Ангела, когда Эбба поравнялась с ней. – Как ты-то себя чувствуешь? Вот увидишь, все образуется. Право на необходимую оборону себя и других лиц перевешивает небольшое количество алкоголя в крови. Как только дело будет квалифицировано, я поговорю с прокурором.

– Но у меня был один и один…

Ангела жестом заставляет Эббу замолчать:

– Это и моя вина тоже. Я настаивала на том, чтобы ты пила вино, хотя ты и не хотела. Так что позволь мне позаботиться об этом. Я в долгу перед тобой. Хорошо?

Эбба кивает, прибавляет шаг, чтобы не отставать от Ангелы, и чем больше думает о вчерашнем вечере, тем более склонна согласиться с шефиней. Это действительно была необходимая оборона. К тому же у нее вообще нет проблем с алкоголем. Сегодня утром она не пила и может не пить, если захочет. Отныне она станет трезвенницей. У нее есть работа, которую нужно выполнить, цель, которую нужно достичь. По крайней мере, ей так кажется, хотя Ангела и не сказала прямо, что Эбба может вернуться к исполнению своих обязанностей.

Она слушает Ангелу вполуха, а та, похоже, пережила своего рода духовное пробуждение или какое-то другое мистическое изменение личности. Она продолжает извиняться за сталкера, за группу ACA, пока они идут сквозь тоннель и поднимаются вверх к улице Стюрегатан, которая все еще сияет рождественскими украшениями.

– Я была ужасно несправедлива и понимаю, что ты имела полное право отреагировать резко. Это полностью моя вина.

– Забудь об этом, – говорит наконец Эбба, радуясь тому, что ничего не рассказала Саймону о происшествии с Ангелой, сказанного ведь не воротишь.

– Пошли, – говорит Ангела и тащит Эббу в магазин одежды, в котором вся витрина заставлена Санта-Клаусами и рождественскими оленями.

Когда они входят, звонит колокольчик, внутри пахнет кожей от курток, вывешенных в ряд на шнурке у входа. Пройдя по магазину, Ангела находит уголок со строгой, деловой одеждой.

– А ты с Саймоном?.. – Она смотрит на Эббу, пока ходит среди стоек и трогает вещи. – Конечно, я чувствовала, что между вами что-то происходит, но чтобы вам так захотелось, что вы даже не успели… – Она смеется, берет блузку и держит ее перед собой. – Тебе нравится? Я ее примерю.

– Конечно, – говорит Эбба, радуясь тому, что Ангеле, похоже, не нужны никакие объяснения.

Очевидно, ей нравится версия, что на фотографии была Эстер. Если задуматься, Ангеле безразлично, что правда, а что нет, виноваты ее клиенты или нет. Учитываются только доказательства.

Внутри Эббы растет гордость. Может, она все-таки не совсем бездарный адвокат.

Она рассеянно бродит среди полок, а Ангела тем временем исчезает в примерочной. Через некоторое время она машет Эббе, хочет узнать ее мнение.

Эбба заглядывает за тяжелую занавеску, Ангела стоит в одном лифчике, и Эбба старается не смотреть на синяк, расползающийся у нее на шее. Они только что доверительно поговорили друг с другом, но ей все равно трудно понять, как относиться к новой роли подруги Ангелы.

– Прекрасно сидит, – говорит она, когда шефиня застегивает последнюю пуговицу.

– Хорошо, – кивает Ангела и снова расстегивая блузку. – Я размышляла о том, о чем мы говорили раньше. К сожалению, не думаю, что информация Ранты о платке нам как-то поможет. Мы должны учитывать то дурное предсказание и то, что Николас ударил охранника, а значит, менять стратегию. Нам необходимо воспользоваться заявлением психиатра о том, что он живет с травмой, от которой не может избавиться, но переживает ее так, как будто она имеет отношение к кому-то другому.

– Значит, ты думаешь, что это он вправду убил сестру? Несмотря на нитки на арматуре.

– Становится все труднее доказывать обратное. Ты не согласна? – Ангела кладет блузку на табуретку и ищет что-то в куртке, которую повесила на крючок. – Но! Если мы сможем доказать, что Джорджио изнасиловал старшего сына, когда тот был еще маленьким, и сможем связать нанесенную им травму с убийством, тогда ему может быть вынесен более мягкий приговор.

– Если так, зачем Николасу убивать свою сестру? Разве он не должен перерезать горло отцу?

– Да, этот вариант приходит на ум первым. Но кто знает, какие идеи рождаются в таких поломанных мозгах. Может быть, Ясмина начала рассказывать направо и налево о насилии, пережитом в детстве, и Николас боялся, что его тайна выплывет наружу.

– Ясмина говорила что-нибудь об этом во время встреч группы ACA?

Уголки рта Ангелы странно дергаются.

– Она не рассказывала никаких подробностей, была очень сдержанной, но в последнее время у меня было ощущение, что она вот-вот откроется. Может быть, Николас заметил то же самое.

Эбба переносит вес на одну ногу. Может ли новая гипотеза Ангелы быть верной? Она не хочет верить в это, не хочет, чтобы Николас был убийцей. В то же время она не должна закрывать глаза на доказательства, указывающие на него. Даже если Джорджио – поганая свинья, нет никаких доказательств того, что это именно он забрался на балкон Ясмины в канун Рождества. А раз у Ясмины был фиолетово-желтый платок, то она и сама могла случайно зацепиться им за арматуру, например, если случайно захлопнула дверь и пыталась попасть в квартиру через балкон.

– Дуглас сказал, что его снимали и фотографировали. А еще упомянул о том, что кто-то угрожает ему распространить снимки в Интернете.

– Кто?

– Он не сказал.

Ангела фыркает:

– Очень похоже на Ясмину. Они взывают о помощи, но не могут заставить себя разоблачить собственного отца. Великого Джорджио Моретти. А теперь мы его посадим. Обязательно найди что-нибудь, что повлечет за собой обыск у него в доме.

Она наклоняется над табуреткой и прижимает что-то к блузке. Сначала Эбба не верит своим глазам. Ангела снимает защиту с помощью предмета, который принесла с собой.

– Что ты делаешь? – шепчет Эбба, быстрым взглядом окидывая зал магазина. – Ты же не собираешься ее стащить?

Ангела снова надевает блузку, сверху свитер и пиджак.

– Лучше сесть за руль пьяной и рискнуть кого-нибудь убить? – говорит она, застегивая молнию на шее.

Прежде чем Эбба успевает ответить, Ангела проходит мимо, улыбается продавщице, которая, как хищник, подкралась к ним поближе. Та улыбается Ангеле в ответ, но Эбба видит, как она смотрит в сторону примерочной.

– Что ты делаешь? – спрашивает она, когда догоняет Ангелу на линии касс. – Это крупная кража.

– Либо ты успокоишься, либо попадешься.

– Я? – Эбба фыркает, но в то же время понимает, что попала.

Это можно назвать действием по сговору, можно сказать, что Ангела снимала защиту с блузки, а в это время Эбба стояла снаружи на стреме.

Проклятие!

Звенит колокольчик, и, когда они выходят на тротуар, ей в лицо ударяет холод.

– Эй!

Она бросает взгляд через плечо на продавщицу, которая стоит в дверном проеме и окликает их.

Эбба принимает решение за миллисекунду и припускает вслед за Ангелой, которая уже бежит что есть сил.

Глава пятьдесят третья

Джорджио Моретти от природы сильный, высокий и рослый. И все равно заметно, как опускаются под пальто его плечи, когда он входит в похоронное бюро на окраине центра Лидингё.

Эбба стоит через улицу наискосок у входа в здание, шевеля пальцами ног, чтобы не замерзнуть насмерть. Она следовала за ним более часа, сначала на машине, когда он выехал из дома на Лидингё, затем пешком, пока он занимался кое-какими делами: посещал табачную лавку, аптеку. Может быть, он взял там антибиотики для Дугласа, таблетки, которые нужны его сыну для лечения ожогов, нанесенных самому себе.

Как получилось, что все зашло так далеко? Почему учителя Дугласа ничего не заметили? Его друзья, другие взрослые? Но Эбба знает, как это бывает. Некоторые вещи настолько непостижимы, что у людей не хватает духа их осмыслить. Происходит ли то же самое с Верой, матерью Дугласа? Закрывает ли она глаза на ужасы, творящиеся прямо у нее на глазах? Подозревает ли, что муж насилует их общего ребенка? Эбба даже представить себе не может, каково это – жить в таком кошмаре. Стала бы она тоже убегать от правды?

Эбба извиняется перед мужчиной, которому нужно войти, и отходит в сторону, чтобы он мог открыть дверь. Еще взгляд на похоронное бюро. Джорджио обернулся и стоит у одного из окон. Она снова ныряет к входу, прижимаясь к грубой стене.

Он ее видел? Эбба надеется, что нет. На улице полно людей, которые делали покупки к выходным, они несут сумки с продуктами и пакеты из винного магазина, отвечают на сообщения или укладывают пакеты в автомобили. Так почему Моретти должен был обратить внимание именно на нее?

Эбба массирует ушибленный локоть. Побег от бдительной продавщицы несколько часов назад закончился в парке Торнпаркен, где Эбба поскользнулась на ледяной проплешине и упала навзничь, но, к счастью, к тому времени они уже оторвались от погони.

– Как ты? – спросила Ангела, подойдя к ней.

– Черт! Не впутывай меня больше ни во что подобное!

Ангела легла на снег рядом, раскинула руки и ноги в позе морской звезды и захохотала. В конце концов она заразила своим смехом Эббу, и она тоже так долго и так сильно смеялась, что у нее заболел живот. Если честно, она уже сто лет не чувствовала себя такой живой, как в тот момент.

Но она все еще злится. И определенно озадачена. В последние дни Ангела показала такие свои стороны, которые совершенно не вписываются в имидж успешного адвоката, который она хочет создать. Эббе трудно однозначно решить, что она обо всем этом думает. В каком-то смысле новые знания развязывают ей руки. Кто она такая, чтобы кого-то судить? В то же время ложь о сталкере и группе ACA продолжает крутиться на периферии сознания. Конечно, Ангела хочет спасти агентство любой ценой. В это Эбба может поверить. Но как она на самом деле себя чувствует? В состоянии ли защитить клиента, подозреваемого в убийстве? Да и справедливо ли это по отношению к Николасу?

Эбба достает мобильный, вводит в поисковик «причинение себе вреда» и «повешение», нажимает на «энтер» и просматривает появившуюся информацию.

«Многие пациенты с деструктивным поведением ощущают, что невыносимые страдания, которые их терзают, стихают или становятся более терпимыми, когда их заменяет телесная и, возможно, более понятная боль. Самоповреждение – это не неудавшаяся попытка самоубийства, это стратегия, направленная на выживание».

Она снова бросает взгляд на похоронное бюро, различает силуэт Джорджио и читает дальше.

«Часто бывает, что деструктивное поведение проявляется параллельно с другими видами саморазрушения, например с такими, как расстройства пищевого поведения или определенные расстройства личности. Повешение – это крайняя форма самоповреждения, но, по сравнению с другими способами нанесения себе телесных повреждений, в этом случае существует большой риск того, что человек рано или поздно совершит нежелательное самоубийство».

Вот спасибо! Что бы произошло, если бы они с Беньямином не появились вовремя, если бы у них не было нужного ключа? Потому что было похоже, что Ангела стояла на столе наготове с петлей на шее, ожидая услышать кого-нибудь за дверью, и только потом шагнула через край стола.

Эбба никогда о таком не слышала, никогда не встречала человека, который таким образом рисковал бы жизнью.

Существует ли вообще диагноз для такого расстройства личности?

Дверь похоронного бюро открывается. Джорджио выходит и идет к своей «тесле», а Эбба пытается слиться со стеной. Но вместо того, чтобы сесть в машину, он проходит мимо и теперь держит путь в противоположном от центра направлении. Странно. Моретти одет совсем не для прогулки: на нем летние ботинки, нет шапки, шарфа или перчаток.

Эбба поправляет поднятый капюшон, выжидает, пока мужчина отойдет на некоторое расстояние, и следует за ним.

Они долго идут по прямой вдоль огромных придомовых участков, прежде чем он сворачивает на дорожку. Она прибавляет шаг, чтобы догнать его, видит, что дорожка ведет в небольшой парк, а потом замечает и самого Моретти: он стоит за деревом, прижав мобильный телефон к уху. Разговор длится всего несколько секунд, после чего он углубляется в парк, кажется, будто он бесцельно бродит по дорожкам.

Эбба хлопает себе по телу, дрожит, спрятавшись за арт-объектом, вырезанным из камня, и уже почти близка к тому, чтобы сдаться, но тут к Джорджио подходит молодой человек с рюкзаком. Они перебрасываются парой слов, а затем вместе уходят. Из-за кустов их не видно, и она ускоряет шаг, стараясь не дышать слишком громко. Но когда Эбба обходит кусты, то уже никого там не обнаруживает. Может, они ушли по той лестнице в отдалении? Она подбегает к лестнице, поднимается, перепрыгивая через ступеньки, и смотрит на дорожку сверху. Но и там никого нет, только пожилая женщина, которая тащит за собой сумку на колесиках. Эбба бежит вниз. Они где-то спрятались? Укрылись, чтобы свободно насладиться приятным моментом?

Чертов ублюдок!

Несмотря на то что Эбба насмерть замерзла, у нее по спине течет пот.

Она обходит другие кусты, мечется по территории парка. Они должны быть где-то здесь, не могли уйти далеко.

Внезапно над ней возвышается тень, обвивает ее шею рукой, тянет назад, и скоро ее ноги касаются земли только кончиками пальцев. Ей не нужно видеть этого человека, чтобы понять, кто это.

Джорджио Моретти.

– Ты меня позоришь. Ты этого не понимаешь?

Она пытается высвободиться из железного захвата, вдохнуть воздух, наконец-то поставить ноги на землю…

– Отпусти меня, – хрипит она.

– Звонила мать Адама. Сказала, что какая-то пьяная женщина около магазина «Лидл» заявила, будто я изнасиловал ее сына во время футбольного кубка. Ты понимаешь, к чему могут привести подобные обвинения? А?! Понимаешь?!

Он еще сильнее сжимает горло Эббы, и ее тело конвульсивно извивается. Моретти только сильнее сжимает руки.

Ноги Эббы окончательно отрываются от земли. Кислород скоро закончится. Последнее усилие… Она бьет его кулаками в бок, хочет ударить по почкам, но ей мешает собственное тело. Вместо этого она попадает по чему-то твердому в одном из его карманов, пытается засунуть туда руку и вытащить предмет. И удивляется, когда Моретти неожиданно ее отпускает. Эбба растягивается на земле, хватается за шею, со свистом дышит, пытается встать, но ноги не слушаются.

Где он? Она поворачивает голову, смотрит на заснеженный парк. Видит, как он уходит по дорожке в том же направлении, откуда они пришли. Молодого человека нигде не видно. У нее наворачиваются слезы на глаза, и она часто моргает, чтобы смахнуть их и рассмотреть, что держит в руке, что вытащила у гада из кармана.

Это мобильный в черном кожаном чехле.

Тяжело дыша, Эбба нажимает на экран, и когда он загорается и она находит номер последнего звонка, то не может сдержаться и вскидывает руку в победном жесте.

Вера Моретти. В ней кипит разочарование. О на-то надеялась, что сможет идентифицировать парня с рюкзаком и получить от него показания против Джорджио. Она прокручивает список вызовов вниз. Дуглас Моретти, Эрик Свенссон, Петтер Лунд… Несколько имен ей нужно проверить. Потом она находит электронный почтовый ящик. Читает верхнее сообщение от Стаффана Викландера, но оно касается переноса времени тренировок в Лидингёваллен. Следующее – от страховой компании «Трюгг Ханса», информация по делу о повреждении припаркованной «теслы». Повреждение, должно быть, появилось около магазина Coop на улице Фриггавэген между восемью и двадцатью минутами девятого рождественским утром. Эбба вспоминает, что тоже обратила внимание на помятый кузов автомобиля, когда была дома у семьи Моретти, так что, похоже, это правда. Тем не менее что-то беспокоит ее. Наверняка Джорджио и Вера сказали Саймону на допросе, что они все Рождество были дома. Она должна спросить его об этом. Эбба пролистывает электронную почту дальше, непохоже, чтобы какое-нибудь из следующих сообщений было отправлено молодым человеком, с которым Джорджио только что встречался.

Эбба кладет руку с телефоном на колено, но тут же поднимает его снова, вспомнив о том, что Дуглас сказал на мосту: его фотографировали, снимали на камеру и угрожали.

Она входит в фотоальбом Джорджио… и застывает на месте. Последний сделанный снимок – это фото обнаженного Дугласа, лежащего в кровати в позе, которая, видимо, задумывалась как эротическая. Он смотрит в камеру растерянным взглядом.

Эбба не знает, смеяться ей или плакать. Но одно она знает точно.

Джорджио Моретти проиграл.

Глава пятьдесят четвертая

Рано утром в воскресенье Саймон и его коллега в штатском выводят Джорджио Моретти из дома на Лидингё, голова его поникла, а руки скованы за спиной. На его лице горькое выражение, он пристально смотрит в землю перед собой, пока его ведут к одной из машин, припаркованных снаружи. В квартале тихо и спокойно, только мужчина, который гуляет с ротвейлером, с любопытством смотрит на какое-то непонятное ему пока нарушение порядка и, кажется, недоумевает, что же такое могло произойти так рано утром.

Эбба следит за всем происходящим с другой стороны улицы. И чувствует страшное разочарование. Ей тоже хочется быть там и заковать в наручники человека, изнасиловавшего своего сына, она тоже хочет обыскать дом в поисках новых улик, которые помогут засадить его в тюрьму. Именно благодаря ей отдел тяжких преступлений теперь может пополнить статистику удачно раскрытых преступлений. А что она за это получит? Отмороженные ноги. Хелльберг поначалу усомнился в том, что она раздобыла мобильный Джорджио законным способом, и, похоже, до конца так и не поверил Саймону, когда тот заявил, что Моретти напал на Эббу и душил ее. Но после продолжительных уговоров Хелльберг сообразил, что у них намечается сенсация. Известный футбольный тренер арестован за педофилию, тут запахло историей в духе Патрика Шёберга[5] и повышенным вниманием прессы. К тому же это не имело никакого значения для дела «Николас Моретти». Его по-прежнему подозревали в убийстве сестры.

Разрушенная семья. Какая трагедия!

Переходя улицу, Эбба пинает ледышки, ожидая, пока Джорджио посадят на заднее сиденье «вольво» и его фигура скроется за тонированным стеклом, и привлекает внимание Саймона:

– Вы что-нибудь нашли?

Он поворачивается к ней и убавляет громкость полицейской рации, закрепленной на поясе:

– Все еще ищем. И это, наверное, займет какое-то время, особнячок неслабый.

– А что ты думаешь?

– Он еще ничего не сказал, но, похоже, почти что ждал нас.

– Он, наверное, понял, что я видела фотографию у него в телефоне.

– Возможно, и в этом случае у него было время уничтожить улики. Но всегда можно найти что-то в компьютерах. Будем надеется на лучшее.

Эбба кивает, у нее возникает ощущение, что кто-то на нее смотрит. Невольно ее взгляд падает на тонированное заднее стекло, и она вздрагивает, заметив, что это Джорджио. Она поворачивается к нему спиной.

– Ты уже проверил повреждения «теслы»?

– Нет, у меня не было времени. Слушай, мне надо ехать. – Саймон открывает водительскую дверь и ставит одну ногу в машину.

– А ты не мог бы сделать это сразу? – Эбба хватается за дверцу и понижает голос: – Я просто хочу знать, брали ли машину Джорджио или Вера. На допросе они заявили, что все рождественское утро были дома, что-то здесь не сходится. Позвони на центральный коммутатор, это быстро.

С нарочитым спокойствием Саймон снова закрывает дверь:

– Может быть, один из них уезжал, чтобы купить что-то к завтраку. Это не имеет значения. Это ведь было на следующий день после убийства.

– Может быть, но ни один из них не упомянул об этом. Позвони прямо сейчас.

Саймон качает головой, но в конце концов сдается и делает то, что Эбба так настойчиво просит.

Тем временем Эбба подходит поближе к дому и видит силуэт, движущийся в одном из окон. Это Вера или, может быть, Дуглас? Ей хотелось бы войти и поговорить с мальчиком, чтобы он понял: он не виноват в том, что случилось, виноват только его отец. Но бывшие коллеги не пустят ее, ей там нечего делать.

Эбба ругается себе под нос, когда видит Йона Хелльберга, который, зевая, выходит из гаража рядом с домом. Но она остается на месте, и пусть только он осмелится ей сказать, чтобы она ушла. Это общественное место, и она не пересекала ограничительные линии. Да их и вовсе нет.

– Таппер! – бодро приветствует ее Йон. – Где у тебя камера? Прямо можно подумать, что ты в журналиста перековалась.

Эбба игнорирует его, вместо этого концентрирует все свое внимание на том, что хочет сказать Саймон, который подходит к ним после разговора на коммутаторе:

– А тут у нас кое-что интересное. Есть два сообщения в полицию о повреждении припаркованного автомобиля. Одно заявление подала Вера Моретти, а другое отправил свидетель через интернет-портал. Загвоздка в том, что Вера заявила, будто все случилось около магазина Coop на Лидингё около восьми часов в Рождество, в то время как свидетель утверждает, что авария произошла в сочельник, без пяти минут полночь. И это было не около магазина, а угадайте где? – Ему трудно скрыть волнение, и он отвечает еще до того, как Эбба и Хелльберг успевают назвать какой-нибудь другой адрес. – На улице Рунда-вэген в Альвике, рядом с улицей, на которой жила Ясмина. И время совпадает с временем ее убийства.

– Погоди, – говорит Хелльберг, упирая руки в бока, – получается, есть свидетель, который утверждает, что «тесла» была припаркована недалеко от квартиры Ясмины, когда ее убили?

– Ага. Анна Карлссон с улицы Рунда-вэген услышала удар, и когда она выглянула в окно, то увидела, как какой-то человек садится в «теслу» и уезжает.

– Приметы? – Хелльберг и Эбба произносят это слово одновременно.

– Тут немного расплывчато. Человек в темной одежде. Можем поехать туда и поговорить с ней.

Хелльберг с раздражением ерошит волосы:

– И почему, черт возьми, этого до сих пор никто не обнаружил?

Саймон морщится:

– Она написала через Интернет, а ты знаешь, как работают с такими сигналами. Полицейский контактный центр оформляет заявление, когда подходят сроки, они понятия не имеют, что мы расследуем убийство в нескольких сотнях метров от этого места.

На щеках Хелльберга появляются красные пятна.

– Хорошо. Предположим, все сходится. Джорджио был недалеко от дома дочери в момент убийства, он чем-то раздражен, он в стрессе, поэтому повредил тачку. Затем Вера заявляет, что их припаркованный автомобиль был поврежден скрывшимся водителем по совершенно другому адресу на следующее утро. Какие выводы мы делаем из этого?

– Она защищает мужа, – говорит Эбба.

Хелльберг пристально смотрит на нее, кладет руку Саймону на плечо и уводит его.

– Обязательно присмотри там за Верой, но не подавай вида, что мы знаем…

Его голос теряется вдали, и Эбба пытается унять растущее разочарование, глубоко дышит, но это нисколько не помогает.

Ей здесь не рады. Пора нанести незваный визит Анне Карлссон на улице Рунда-вэген и получить свидетельские показания, которые могут спасти Николаса от тюрьмы.

Она спешит к машине, припаркованной чуть дальше на той же улице. Садится в нее и выезжает из малоэтажного жилого района, слыша, как что-то грохочет в районе колеса. Напоминание о вождении в нетрезвом виде и аварии, нужно починить. Обо всем остальном, что ей нужно починить, она не хочет сейчас даже думать, но мысль грызет ее сознание. Стыд за то, что ехала пьяной, и делала это, кстати, не в первый раз. Конечно, на допросе она этого не сказала. Зачем признавать больше, чем нужно? Но, естественно, все понимают, это было не в первый раз, просто ей не повезло и она попалась. Или повезло? Теперь ей нужно взглянуть в лицо своим проблемам, и во время терапевтических сессий она больше не сможет оправдывать свое поведение, говоря, что не так уж и много выпила, что никому не причиняет вреда, что должна заполнить дыру в душе. Теперь ей придется взять на себя ответственность за собственные поступки, посмотреть в лицо правде, признать, что она действительно может причинить кому-нибудь вред, даже убить кого-то.

Она выбирает основные городские магистрали, на которых пока мало машин. Мост Транебергсбрун. Рядом с ней гремит пустой поезд метро, в окнах торчит всего пара голов. Застывшая вода пролива припорошена снегом, виднеется вмерзшая в лед старая лодка, окруженная одинокими голыми деревьями. Что-то промелькнуло в зеркале заднего вида. Она наклоняется в сторону, чтобы лучше видеть.

Какого черта?! Всего в нескольких метрах позади нее пристроилась зеленая «ауди». Машина Хелльберга. Она смотрит то на дорогу, то в зеркало заднего вида. Что ему надо? Вскоре после этого он опускает боковое стекло, ставит на крышу мигалку, включает ее и подает звуковой сигнал. Это приказ остановиться.

Проклятие! Она напряжена до предела, в голове проносятся дурные воспоминания. Вот Хелльберг наклоняется над ней, когда она сидит за столом, и трется промежностью об офисное кресло. Преследование грабителя, которое закончилось тем, что он выехал в лес и прижал ее к капоту.

«Я просто пошутил, – сказал он потом. – Я хотел посмотреть, как ты отреагируешь. Ты что, обижаешься, что ли?»

В нескольких сотнях метров она видит съезд в сторону Транеберга, включает поворотник и снижает скорость. Снова бросает взгляд в зеркало заднего вида. Берет себя в руки, глубоко вздыхает, тянется к мобильному, который находится в держателе на панели, поднимает его повыше и направляет объектив камеры в сторону водительской двери. Нажимает на тормоз, когда видит, что нужно свернуть. Последняя корректировка положения телефона. Вот так.

Хелльберг снова сигналит ей. Эбба сворачивает направо после съезда и выезжает на дорогу, обсаженную деревьями и кустами. Вдали виднеется закрытый на зиму теннисный корт. Эбба на несколько сантиметров опускает боковое стекло и выходит. Стоит у водительской двери, пока Хелльберг подходит к ней с алкотестером в руке:

– Ты ведь едешь в Альвик, не так ли?

– Почему ты так думаешь?

Он фыркает ей в лицо, снимает полиэтилен с трубки и прикрепляет ее к устройству:

– Пора подуть, Таппер. Для твоего же блага, надеюсь, ты трезвая.

Для твоего же блага. Как будто бы он в самом деле такой заботливый.

Эбба делает глубокий вдох, открывает рот и наклоняется к трубке, которую он ей протягивает.

– Не торопись.

Хелльберг убирает руку. Подносит трубку так близко к глазам, что даже щурится, крутит и вертит ее и вдруг кладет себе в рот и начинает сосать, как… Эбба не знает, как что. Как что-то из его влажных фантазий. У нее подступает к горлу тошнота, когда он снова протягивает ей мокрую трубку, с края которой свисают ниточки слюны:

– Вот так, а теперь покажи дяденьке, что ты не водишь машину пьяной.

– Что происходит?

Хелльберг криво ухмыляется:

– Может, мне лучше забрать тебя в отделение? Ты этого хочешь?

Он еще дальше вытягивает руку и дотрагивается трубкой до ее нижней губы.

У Эббы стучит в висках, она кривится и толкает его в грудь.

– О, насилие, примененное к полицейскому при исполнении. – Прежде чем Эбба понимает, что происходит, он разворачивает ее к машине, всем своим телом прижимается к ее спине и впихивает трубку между ее губами: – Ну что, красавица, дуй.

Пластик царапает ей нёбо, Эбба пытается дуть, но дыхания не хватает. Грудная клетка и одна рука плотно прижаты к дверце машины. Она отбивается свободной рукой, дергает Хелльберга за куртку, но он хватает ее за запястье и заводит руку за спину. В плече что-то трещит, но сейчас боль – не самое главное.

– Попробуем еще раз, – говорит он, роясь в кармане брюк.

– Прекрати сейчас же, – выдыхает Эбба, не зная, серьезно ли он настроен.

Хелльберг что, собирается надеть на нее наручники? Или это просто дурная шутка? Что-то, что он позже пренебрежительно назовет небольшим развлечением.

– Прекрати! – шипит Эбба снова, повторяя слово все громче и громче, пока ее крик не превращается в бульканье по мере того, как он проталкивает трубку все дальше и дальше ей в горло.

Затем Эбба чувствует нечто, что заставляет ее замолчать. Она не сразу понимает, возможно ли то, что с ней происходит, но несколько мгновений спустя понимает, что возможно. Подонок быстро двигает рукой, то и дело задевая ее зад, и кудахтающие звуки, которые он издает, развеивают все ее сомнения. Он искал не наручники.

Он стонет ей в ухо:

– Черт, Таппер, ты ведь этого хотела, правда?

Эбба наклоняется в сторону, осматривается. Ни одного человека поблизости, который мог бы прийти ей на помощь. Только вдали, у моста, она различает поток машин.

– Не беспокойся. Я не собираюсь тебя насиловать. Ты думаешь, я настолько глуп, что солью в тебя свою ДНК?

Слезы собираются у Эббы под веками, но она их сдерживает, вместо этого смотрит на мигающий красный огонек внутри машины. Поможет ли это теперь?

Хелльберг ускоряется, шепчет слова, которые, должно быть, выучил по порнофильмам. Еще несколько толчков, и его тело дергается, как будто от спазмов, речь становится более медленной, и он отпускает ее со словами: «Маленькая шлюха».

Эбба кашляет, избавившись от пластиковой трубки во рту, нащупывает дверную ручку, бросается в машину и запирается, пока он вытирает сперму с трусов.

Тщательно, чтобы не оставить свою ДНК на месте преступления.

Глава пятьдесят пятая

Эбба останавливает машину на площади Транебергсплан, не может ехать дальше, не видит дороги, не замечает других участников движения. Перед этим она чуть не сбила велосипедиста, едущего впереди. Единственное, что она слышит, это тяжелое дыхание Хелльберга и его слова: «Сколько полицейских ты перетрахала, Таппер? Вы шлюхи, ты и твоя сестрица. Ты же хочешь почувствовать его в себе, Таппер. Признайся».

Дрожащими руками она включает видео на мобильном и заставляет себя смотреть. К ее облегчению и ужасу, сразу же становится ясно, что на видео они с Хелльбергом. Она явственно различает его искаженный рот, когда он прижимает ее машине, его намерения ясны, четко видно, что заставляет ее силой. Звук тоже записался хорошо.

Она ждет, когда в груди расцветет радость, но единственное, что чувствует, – это ужасный стыд. Как она могла позволить такому случиться? Это не то, чего она ожидала, когда настраивала свой мобильный телефон. Думала, что он снова будет демонстрировать свое превосходство. Станет издеваться: «Ты знаешь, что твоя новая карьера в моих руках? На тебя нужно надеть цепи, Таппер. Ты трахаешь все, что шевелится». Думала, максимум, что он сделает, это потрется о нее, как делал это раньше, но не зайдет… так далеко. Эбба тянется к бардачку и достает пачку влажных салфеток. Вытаскивает одну и вытирает руки, потом подмышки и щеки. Берет еще одну салфетку и вытирает рот, трет так сильно, что слюна, которую она выплевывает на улицу, имеет привкус крови. Она смотрит на красную слизь и сжимает зубы, когда понимает, что он на самом деле с ней сделал.

Вот поганый ублюдок!

Она захлопывает дверцу и, мертвой хваткой вцепившись в руль, направляется по адресу Анны Карлссон с единственной мыслью в голове: гад горько об этом пожалеет.

Эбба обнаруживает «ауди» Хелльберга на улице Рундавэген, проезжает мимо и разворачивает на перекрестке, который находится дальше. Встает так, чтобы иметь возможность наблюдать за его автомобилем. Ему самому придется опрашивать Анну Карлссон, а у нее теперь другие планы.

Через десять минут Хелльберг неспешно идет к машине, он полностью расслаблен, как будто это лучший день в его жизни.

Эбба держится на расстоянии, пока он выезжает из квартала, позволяет заднему бамперу «ауди» скрыться за живой изгородью одного из участков и только тогда сворачивает следом. На магистрали Альвиксвэген он едет именно так, как она и думала, намного превышая допустимую скорость на обледеневшей дороге. Эбба нажимает на газ, а в голове ее ссорятся два шизофренических антипода: «Не делай этого! Нет, езжай, черт возьми! Нет, все может закончиться плохо. Да какая, на хрен, разница?!»

Вскоре Эбба догоняет Хелльберга, разгоняется больше чем до сотни километров в час, глубоко вздыхает, обгоняет «ауди» и нажимает на тормоза. Заднюю часть начинает заносить, она выруливает, слышит визг шин, но не только ее машины. В зеркало заднего вида она видит, как «ауди» виляет влево, пролетает сквозь сугроб, сбивает дорожный знак и врезается в гигантский дуб.

Раздается глухой удар. С ветвей летит снег, приземляясь на зеленое лакированное покрытие.

Она останавливает машину и выходит. Переходит дорогу, бежит к «ауди», капот которого собрался как гармошка. Через разбитое ветровое стекло она видит Хелльберга, висящего за рулем на ремне безопасности, на лбу его рана. Кровь капает на раскрывшуюся подушку безопасности, он стонет, пытаясь приподняться.

– Хелльберг, – говорит она, хлопая его по щеке. – Что случилось?

Он поворачивается к ней, взгляд его блуждает.

– Ты попал в аварию, тебе нужна помощь. Но сначала ты должен увидеть это.

Она достает свой мобильный, запускает видео и протягивает телефон сквозь разбитое стекло. Несмотря на прилив адреналина, Эбба вздрагивает от отвращения из-за того, что ей приходится снова слушать это дерьмо. Когда Хелльберг понимает, что записано на видео, его глаза слегка расширяются. Достигнув своей цели, Эбба убирает руку, приподнимает поддонку подбородок, ждет, пока его взгляд сфокусируется.

– Если расскажешь об этой аварии, то видео утечет наружу, а если я снова захочу стать полицейским, ты дашь мне прекрасные рекомендации. И еще мне нужна фотография меня, то есть, прости, моей сестры и Саймона. Ну, ты понял. И вот еще что. Оливер Сандгрен. Его самоубийство было трагедией, но не по моей вине. Ты берешь на себя всю ответственность. Мне нужно продолжать?

Хелльберг качает головой и шепчет разбитыми губами:

– «Скорую».

– Само собой, скоро приедет. Сначала я просто… – Эбба приоткрывает помятую дверь настолько, насколько она поддается, и шарит руками в обломках, в которых застряли его ноги, ищет ширинку у него на штанах.

– Что ты делаешь? – Страх в глазах Хелльберга заставляет ее чувствовать невероятное удовлетворение.

– Просто кое-что подправлю, – говорит она. – Немножко.

Эбба морщится от того, что приходится это делать, но она в перчатках, так что ничего страшного.

Как только она завершает свое небольшое дельце, звонит мобильный.

Это Саймон:

– Ты где? Ты взяла и пропала.

– Да, я уехала, чтобы поговорить с этой свидетельницей, Анной Карлссон.

– Забудь. Хелльберг тоже собирался туда. Вместо этого ты нужна мне здесь. Мы ничего не можем добиться от Дугласа, он хочет говорить только с тобой. И нам действительно нужно, чтобы он рассказал о фотографии в телефоне отца, при каких обстоятельствах она была сделана, были ли они в этот момент дома одни и так далее.

Из машины раздается бормотание. Эбба кладет руку в перчатке Хелльбергу на рот, заглушая его нытье о «скорой помощи».

– Ты имеешь в виду, мне нужно сделать работу за полицию?

Небольшая пауза.

– Да. Сможешь? Может, в конце концов это пойдет на пользу Николасу.

Краем глаза Эбба видит мужчину в сером, приближающегося со стороны автобусной остановки. Она наклоняется над Хелльбергом, бросает на него последний предупреждающий взгляд, убирает руку с его губ и, пригнувшись, обходит машины вокруг.

– Я еду, – говорит она Саймону. – Дай мне двадцать минут.

Глава пятьдесят шестая

Когда Эбба возвращается к дому Моретти, на улице все еще тихо, но за занавеской в доме напротив торчит пара любопытных голов, а один из соседей расчищает снег на подъездной дорожке к гаражу, хотя его машина легко могла бы преодолеть миллиметровый слой снега, насыпавшегося за ночь.

Саймон встречает Эббу на крыльце у входной двери, барабаня пальцами по розовому фламинго, вероятно, машинально.

– Хелльберг разбился. Я только что получил информацию из центрального коммутатора. Похоже, он въехал прямо в большое долбаное дерево.

– Ох! – выдыхает Эбба и изо всех сил старается выглядеть удивленной. – Как он?

– Думаю, все серьезно. Его все еще достают из машины спасатели, но он явно в сознании.

– Ничего себе! Я как раз читала, что Транспортное управление Швеции предупреждало о гололедице. Но нам нужно надеяться, что с ним все будет в порядке.

Саймон кивает, затем открывает бумажный пакет, который держит в руках, и просит Эббу заглянуть в него. Она наклоняется вперед и видит на дне щипцы для орехов серебристого цвета, украшенные витыми деталями.

– Мы нашли их в гараже, – говорит Саймон. – Они были спрятаны в коврик для йоги, висящий на стене. Понимаешь? Ясмина прищемила палец, причину этой травмы не смог объяснить судебно-медицинский эксперт. В ту ночь они ели орехи, но щипцов мы не находили. – Он слегка встряхивает перед ней пакет. – Теперь получается, что «теслу» видели возле квартиры Ясмины в ночь убийства, а мы нашли спрятанные щипцы. Если этими щипцами Ясмина прищемила себе палец, то Джорджио не только насиловал своих детей. Тогда он также убил Ясмину, свою собственную дочь.

– Но почему? – спрашивает Эбба.

– Я не думаю, что они ссорились из-за того, что Моретти был sugardaddy, как он сам сказал нам. Скорее речь шла о насилии, которому он подвергал ее в детстве. Возможно, Ясмина хотела поговорить об этом, получить извинения, залечить старые раны. Сейчас уже сложно сказать, чем конкретно она руководствовалась. Но Моретти иначе смотрел на ситуацию. Он был в ужасе оттого, что дочь может начать рассказывать о произошедшем, напишет книгу, выступит по телевидению…

Эбба пытается собрать все части пазла воедино:

– Но почему в этом случае он забрал щипцы, а не нож?

– Чтобы Николаса посадили за убийство.

Эбба еще немного размышляет, но все еще не понимает логики. Она может поверить в то, что преступник оставит орудие убийства, чтобы подставить кого-то другого. Но это же его родной сын! И щипцы для орехов… Зачем вообще брать их с собой?

– Ты сказал, что они лежали в коврике для йоги?

– Да, в гараже.

– Джорджио – правша или левша?

Саймон открывает рот, чтобы ответить, но снова закрывает его, задумчиво глядя на Эббу:

– Теперь я понимаю. Когда ты вломилась к нам в офис, ты искала протокол вскрытия.

– Что еще за «вломилась»? – улыбается Эбба и, конечно, тут же выдает себя с головой. – На допросе ты хотел выяснить, был ли Николас правшой или левшой, так что никакого протокола вскрытия не требуется, чтобы понять: ты подозревал, что преступник – левша. Так Джорджио – правша или левша?

– Я вообще-то не знаю, но проверю.

– Обязательно. Не очень-то вы обратили внимание на то, что Николас – правша. – Эбба подмигивает. – Ну да ладно.

– Понятно, что мы это обсуждали. Но этот факт не обязательно является доказательством. Преступник мог преднамеренно поменять руку, ты же знаешь, что многие одержимы сериалом «C.S.I.: Место преступления» и черпают в нем идеи.

– Конечно, – сдается Эбба. Ей не хватает духа указать Саймону на то, что полиция снова ошиблась. Она заглядывает через щель в дверь, которую Саймон держит приоткрытой. – Хорошо, где Дуглас? Он тоже должен знать, какой рукой пишет отец.

Саймон впускает Эббу в прихожую, где с ней кивком здоровается ее бывшая коллега Оса, ради такого дела оторвавшаяся от обыска гардероба.

На кухне у вентилятора курит Вера. На ней легинсы и вязаный свитер на несколько размеров больше. Женщины приветствуют друг друга, и Эбба подходит к Дугласу, который сидит на угловом диване с ноутбуком на коленях:

– Как дела?

На экране идет фильм с вампирами, но Дуглас, кажется, находится совершенно в другом мире.

– Пойдем в твою комнату, – предлагает Эбба.

– Подождите. – Вера тушит сигарету в раковине, подходит к сыну и гладит его по волосам. – Хочешь, чтобы я пошла с тобой, дорогой?

Дуглас медленно поднимает взгляд на мать. Кивает.

– Тогда мы можем остаться здесь, – говорит Вера. У нее заплаканные глаза. – Это полный абсурд. Вы должны понять, мы оба в шоке и я нужна Дугласу. Если это правда… – Она хватается за серебряный кулон, висящий у нее на груди. – Нет, этого совершенно не может быть. Откуда вы вообще взяли такую дичь? Вы разрушаете жизнь Джорджио. Наши жизни. Вы разве этого не понимаете?

Эбба физически чувствует их боль:

– Да, я понимаю, это должно быть ужасно тяжело. Но я должна поговорить с Дугласом наедине, он сам просил об этом, и вы, вероятно, тоже хотите, чтобы он осмелился рассказать о том, что произошло.

– Произошло что? Какие у вас основания для ареста моего мужа? Он не мог сделать то, что вы говорите. Он не мог… – Вера переводит взгляд то на Эббу, то на Саймона, который стоит немного в отдалении.

– Дуглас, – говорит Эбба, – ты можешь пойти в свою комнату, а я сначала поговорю с твоей мамой.

Он молча выключает компьютер и медленно уходит.

Эбба поворачивается к Вере, лихорадочно подыскивая подходящие слова, но что можно сказать матери, чей ребенок подвергся сексуализированному насилию?

– Как я уже сказала, я даже представить себе не могу, насколько это должно быть тяжело, – осторожно начинает она. – Но есть свидетельства того, что мы правы, иначе нас бы здесь не было, то есть полиции здесь бы не было. Они ни за что не арестовали бы Джорджио и не получили бы ордер на обыск дома. Так что, если вы что-то знаете, если вам казалось, что происходит что-то неправильное, расскажите нам, что бы это ни было. – Она замечает, что Вера бледнеет, начинает лихорадочно соображать, может быть, скоро сдастся. – Помните, это касается вашего сына, – продолжает Эбба. – Он несовершеннолетний, и если правда, что Джорджио… то это только ответственность Джорджио.

Вера делает несколько неуверенных шагов, опирается рукой на спинку дивана.

– Нет, нет… – Это единственное, что она произносит.

– Мы знаем, что Дуглас наносит себе травмы, и, если я правильно поняла, вы хотели отвести его к детскому психиатру, но Джорджио воспротивился.

Вера смотрит мимо Эббы отсутствующим взглядом:

– Нет, это неправда, это невозможно, этого не существует…

Эбба кладет руку Вере на плечо:

– Я пойду поговорю с Дугласом, а вам предлагаю пока немного отдохнуть.

Вера, которая, кажется, впала в транс, молча огибает диван и садится на него.

Эбба бросает взгляд на Саймона, который кивает ей в знак согласия. Теперь он присмотрит за Верой.

Комната Дугласа оформлена в темно-синих тонах, и по ней сразу видно, что мальчик больше всего любит футбол и разного рода спортивные игры. По полу разбросаны коробки и компакт-диски, а над столом висит большой экран. Дуглас сидит во вращающемся кресле, а за его спиной висит несколько плакатов с известными футболистами. На одном из них Николас, одетый в синюю полосатую футболку, он показывает пальцами знак победы, находясь в тот момент в счастливом неведении о собственной судьбе. Эбба отодвигает в сторону пару пультов дистанционного управления, чтобы можно было сесть на диван. Спрашивает, во что Дуглас играет, мало-помалу вовлекает мальчика в разговор, и они говорят о ФИФА, о том, в каком качестве он играет в команде. После того как Дуглас несколько минут обучает Эббу компьютерной игре, он наконец созревает для разговора.

– Дуглас, как я и сказала в прошлый раз, ты ни в чем не виноват. Помни, что за все всегда отвечает взрослый.

Подросток отводит взгляд и теперь неотрывно смотрит на клетчатый ковер на полу.

– На мосту ты сказал, что тебя кто-то снимал на видео и фотографировал и что кто-то тебе угрожает. Ты можешь рассказать мне, кто это делал?

Тишина. Слышен только скрип кресла, когда Дуглас крутится из стороны в сторону.

Эбба нервно ежится, во рту пересохло.

– Полиция обнаружила в телефоне твоего отца твою фотографию в голом виде, поэтому тебе не нужно думать, будто ты каким-то образом предаешь его. Мы уже знаем, что это он. Хорошо?

Дуглас останавливается, глядя на нее как на абсолютную тупицу:

– Нет, это не он! Ты ничего не понимаешь… Это не он.

– Но…

Эбба колеблется. Дуглас лжет? Он хочет защитить отца?

– У него была твоя фотография, – говорит она. – Та, где ты лежишь голый в постели.

– Да, потому что он нашел ее в моем мобильном телефоне. И ужасно разозлился, отправил ее сам себе и сказал, если я не прекращу это делать, то он покажет всей команде, чем я занимаюсь.

– Прекратишь делать что?

– Делать такие снимки. Я сказал, что мы с другом немного дурачились, обменивались фотографиями с девочками, потому что я не мог… – Дуглас трет большим пальцем повязку на руке и разрывает ее по краю.

Эбба как можно спокойнее спрашивает:

– Чего ты не мог?

Глаза Дугласа широко открыты, он поверхностно и часто дышит. Эбба немного пододвигается к краю дивана, готовясь поймать его, если он потеряет сознание и упадет со стула.

– Кто фотографирует тебя голым? – повторяет она.

Дуглас отрывает кусок повязки, катает его на ладони кончиками пальцев.

– В канун Рождества они поссорились. Папа собирался к какой-то девушке. Они думают, что я ничего не понимаю, но я знаю, он встречается с другими женщинами. И мама впала в истерику. Она взяла машину и поехала за ним.

Эбба пытается понять, что говорит Дуглас, на что он намекает.

– Ты имеешь в виду, что Джорджио и Вера куда-то ездили в сочельник?

– Да, после того как мы вернулись домой от бабушки и дедушки. Они думали, что я лег спать, но я проснулся и… – Дуглас сглатывает и говорит едва слышно: – Они оба уезжали, но сказали полиции, что были дома. – Он вопросительно смотрит на Эббу: – Почему они врали? Почему они врали о том, что делали в ночь убийства Ясмины?

Эбба встает, подходит к Дугласу и берет его за руки.

– Я не знаю, но я узнаю, – говорит она, хотя в ней растет мучительная неуверенность.

Она что-то пропустила? Вера не просто защищает Джорджио?

Эбба отпускает руки Дугласа в тот момент, когда мысль, ненастойчиво крутившаяся на краю сознания, наконец полностью оформляется. Коврик для йоги! Щипцы для орехов лежали в коврике для йоги в гараже, но она с трудом может себе представить, что это коврик Джорджио, скорее он может принадлежать Вере. Зачем Джорджио прятать щипцы в таком месте, где его жена может их обнаружить?

– Твой папа – правша или левша? – спрашивает она.

– Э… правша.

– А мама?

– Она левша.

Эббе приходится прилагать все возможные усилия, чтобы не показать, насколько она взволнованна. В голове у нее крутится одна мысль: как далеко готова зайти женщина, чтобы защитить своего мужа, а заодно и защитить то немыслимое чувство, которое так долго подавляла? Не Вера ли отправилась домой к Ясмине в сочельник и…

Эбба концентрирует взгляд на Дугласе:

– У меня есть еще один вопрос, чрезвычайно важный. Кто брал тем вечером «теслу», папа или мама?

Глава пятьдесят седьмая

Николас с трудом передвигает ноги, ощущает агрессию в воздухе, чувствует, что в охраннике, идущем рядом с ним по коридору, бурлит тестостерон. Это тот самый охранник, которого он на днях вырубил боксерским хуком в челюсть. «Остынь, – хочет сказать Николас. – Я сегодня добрый, ничего не принимал».

Когда они подходят к комнате для допросов, охранник приоткрывает дверь, и Николас заглядывает в нее, чтобы посмотреть, кто его ждет. Эбба и полицейский, Саймон Вейлер. Николас смотрит на Эббу, хочет извиниться за то, что утратил контроль, за то, что она рисковала потерять работу из-за него. Но это он может сказать в другой раз, когда они будут одни.

Он садится на свободный стул у стола, рядом с ним – Эбба, напротив – Саймон, и Николас снова задается вопросом, чего они хотят. Охранник сказал, что это новый допрос. Но по тому, как двигаются их тела, он видит, что происходит нечто большее, они напряжены, наклоняются вперед, как будто у них плохие новости.

– Что-то с Дугласом? – спрашивает Николас, вспоминая последний визит Эббы. – С ним что-нибудь случилось? – Успокойтесь, – говорит Саймон, – с ним все в порядке. Но случилось сразу несколько вещей. – Он трогает подбородок – это намеренная пауза, от которой у Николаса начинает зудеть все тело. – Ваш отец был арестован за сексуализированное насилие над Дугласом, мы провели обыск в доме и нашли кое-что, в чем нам нужно разобраться. У Николаса сводит живот, жжет в груди и шумит ушах.

– Почему? – спрашивает он. – Что вы нашли?

– К сожалению, об этом я не могу говорить. Но, как вы знаете, Дуглас какое-то время плохо себя чувствовал, а позавчера и вовсе попытался прыгнуть с моста прямо на шоссе Е4. И, я думаю, вы знаете почему. Пора об этом рассказать, если не ради себя, то ради Дугласа.

Николаса охватывает настоящий страх, воздух застревает в горле. Дуглас пытался покончить с собой, дошло уже до этого. Конечно, он знал, что нечто подобное может произойти, но в глубине души надеялся, что только они с Ясминой пострадали, а Дуглас избежал этих ужасов.

Только не его Дуглас.

Николас сжимает кулаки, а рот Саймона безмолвно шевелится, как будто он только что перенес удар.

– Я убежден, что убийство вашей сестры связано с насилием над братом. Я просто не знаю как именно. Помогите мне понять.

Внутри черепа что-то взрывается, перед глазами плавают яркие пятна. Воспоминания, которые пытаются выбраться наружу, но которые Николас постоянно заталкивает назад.

– Николас… – говорит кто-то и дотрагивается до его руки.

Он поворачивает голову и видит, что это Эбба.

– Где Ангела? – спрашивает он. – Мой настоящий адвокат.

– Она не смогла прийти, но я здесь. Я знаю, что вы не убивали Ясмину, это был кто-то другой, кто-то, кто не хотел, чтобы она кому-то рассказывала о том, что вам пришлось пережить в детстве. Это то же, чему подвергся Дуглас. Я ведь права?

Николас смотрит на нее. Она думает, что знает, о чем идет речь, но на самом деле не имеет ни малейшего понятия.

– Что сказал Дуглас?! – Николас повышает голос. – Что именно он сказал?!

Эбба отступает:

– Немного. И я его понимаю, ему четырнадцать, и он остается один на один с этой ситуацией. Пока вы не расскажете.

Николас хочет броситься на нее, швырнуть и ее, и этого полицая о стену. И он знает почему. Потому что они правы. Они намекают на то, что он трус, что он должен вступиться за брата. И да, он должен был это сделать, он должен был сделать это давным-давно! Но это невозможно, это абсолютно невозможно. Во всем мире нет никого, кто бы понял, почему он это делал, как он мог соглашаться на такое.

Николас собирается с силами, снова пытаясь дышать нормально.

– Почему арестовали отца? – спрашивает он, пристально глядя на Эббу и Саймона.

Он действительно не понимает, почему Джорджио?

– Потому что у нас есть доказательства против него, – отвечает Эбба, но уже не настолько уверенным тоном. – С другой стороны, Дуглас говорит, что его изнасиловал не отец, а кто-то другой. Но мы подозреваем, что он просто не решается рассказать об этом.

Николас сосредоточивает свой взгляд на линии, которую кто-то прочертил ручкой на столе, борется с образами, всплывающими в памяти, но они накатывают на него как волны, и эту стихию невозможно остановить. Николас вспоминает, как они ехали в машине, когда он был маленьким, как ему приходилось раздеваться, фотографироваться, сниматься на видео, делать вещи, которые, как он в глубине души понимал, были неправильными. Каждую ночь он боялся закрыть глаза, не хотел засыпать, а потом не хотел просыпаться, потому что кто-то лежал рядом с ним, брал его между ног, заставлял член стоять.

Это его вина, он хотел, иначе бы у него не встало.

Он хотел так же, как и… как…

– Подумайте о Дугласе, – произносит Эбба, и ее голос прорывается сквозь звуки чужого омерзительного дыхания, которое он слышит у себя над ухом сквозь шлепки тела о тело. – Подумайте о своем младшем брате. Вы нужны ему сейчас, он сам не справится.

Николас сует в рот кулак. Кусает изо всех сил. Подумайте о Дугласе, подумайте о своем младшем брате… Подумайте о Дугласе, подумайте о своем младшем брате…

Что-то взрывается в груди – все отвращение, которое он душил в себе год за годом. Он боялся, что однажды эта мерзость просочится наружу и все узнают. Николас спрашивает себя, кто это кричит, прежде чем понимает, что это из него самого вместе с криком вырываются стыд и вина.

– Он не мой младший брат! Он мой сын. Он мой младший брат и мой сын…

Глава пятьдесят восьмая

Когда Эбба и Саймон передают Николаса охраннику и направляются к выходу, в голове Эббы как мантра звучат слова Николаса: «Он мой младший брат и мой сын! Он мой младший брат и мой сын!»

Как такое возможно? Что творится с людьми на этой земле?

Около приемника они встречают Ангелу, которая примчалась туда, как только смогла, она полностью поглощена тем, что стряхивает снежинки со своей шубки.

– Вы чего-нибудь от него добились? Что он сказал об аресте Джорджио?

– Пойдем, – говорит Эбба, открывая дверь на лестницу. – Поговорим здесь.

Ангела слегка приподнимает бровь, и Эбба многозначительно смотрит на двух охранников, которые разговаривают в нескольких метрах от них. Это конфиденциальная информация, они ничего не должны слышать.

На лице Ангелы появляется намек на интерес, когда она понимает, что у Эббы есть какая-то важная информация. Они выходят и закрывают за собой дверь, ждут, пока мужчина в костюме и с портфелем сядет в лифт и уедет.

После этого Эбба сообщает сенсационную новость:

– Дуглас – сын Николаса.

Ангела смотрит на нее и на Саймона, который, похоже, ничего не понимает.

– Он отец Дугласа, – объясняет Эбба, которая сама еще до конца этого не осознала, хотя у нее было полчаса, чтобы переварить новость. – Вера Моретти изнасиловала Николаса и забеременела от него. Дуглас. Это был не Джорджио, а она.

Ангела по-прежнему в недоумении, но как только до нее доходит, она так бешено смеется, что охранники за стеклянной дверью оборачиваются и смотрят на нее.

– Явно не одни мы тут сумасшедшие, – выдавливает она из себя, прикрывая рот рукой.

Эбба и Саймон удивленно переглядываются, но вдруг Ангела прекращает смеяться так же резко, как и начала, вскидывает голову и поворачивается к Саймону:

– Тогда я предлагаю вам немедленно связаться с прокурором и запросить ордер на арест Веры Моретти, а также тест на отцовство Дугласа. Срок давности по делам об изнасиловании несовершеннолетнего при отягчающих обстоятельствах недавно был изменен. Раньше было пятнадцать лет, но отсчет начинали только с того момента, когда пострадавшим исполнялось восемнадцать. Теперь срок давности полностью отменен, потому что стало ясно, что насилие часто приводит к страданиям на всю жизнь.

– Видимо, Вера убила и Ясмину тоже, – говорит Эбба. – Свидетель видел «теслу» Моретти возле квартиры Ясмины, когда произошло убийство, и Дуглас сказал, что и Джорджио, и Вера уезжали куда-то поздно вечером в сочельник, но «теслу» брала именно Вера.

Ангела сжимает руки перед собой, ее пальцы шевелятся, как щупальца.

– Итак, Дуглас Моретти свидетельствует, что Вера Моретти брала «теслу», и у нас есть свидетельница, которая видела машину на улице Рунда-вэген, в двух шагах от квартиры Ясмины Моретти. Но видела ли свидетельница водителя или только машину?

– Да, – говорит Саймон. – Она видела человека, но заявление было подано через интернет-портал, так что мы должны послушать ее еще раз. Хелльберг собирался туда, но вы, возможно, слышали, что он…

– Да, по крайней мере, я, – говорит Ангела, и выражение ее лица бесценно. – Я только что говорила со знакомым пожарным, он как раз разрезал крышу автомобиля Хелльберга. Совершенно очевидно, что во время аварии Хелльберг дрочил. Ширинка была расстегнута и… – Она морщиться и выразительно машет рукой в районе гульфика. – Все забрызгано. Должно быть, он кончил… ну, и вы понимаете, в этот момент потерял управление.

Еще немного, и глаза Саймона выскочат из орбит, кажется, он пытается договориться сам с собой о том, стоит ли верить этой дикой истории.

– Ты шутишь! – восклицает Эбба, думая о том, слышно ли собеседникам, как сильно ее сердце бьется от радости.

Все получилось даже лучше, чем она ожидала!

– Совершенно не шучу, – отвечает Ангела. – Но немного славы он заслужил. По крайней мере, он кончил с большим шумом.

– Так это правда? – выдыхает Саймон.

Ангела изображает обиду:

– На сто процентов. Мой источник очень надежен. Он не шутит над такими серьезными вещами. Это могло бы создать Хелльбергу плохую репутацию. – Она саркастически вздыхает и бормочет, чуть уткнувшись себе в плечо: – И как раз вовремя.

Каким-то странным образом Эбба гордится собой. Это ее рук дело, именно она малыми средствами, очень малыми, отомстила Хелльбергу. Жестоко и беспощадно. Не прострелив ему череп и не изувечив, как в кино. Не пришлось ей проходить и через долгий и напряженный судебный процесс, в результате которого ее домашнее видео посмотрели бы все, кому не лень. Она смогла обойтись без всех этих гадостей. Теперь Хелльберг у нее в руках, и она может получить от него все, что хочет. Карма, что тут еще сказать.

– Позвоните ему, – предлагает Ангела Саймону. – Нет, конечно, не по этому поводу, – поясняет она в ответ на скептический взгляд Саймона. – Было бы хорошо узнать, доехал ли он до свидетельницы или нет, получил ли приметы человека, который управлял «теслой».

– Да, но…

– Позвоните. Либо он нормально себя чувствует и ответит, либо лежит в операционной и тогда ответить не сможет.

Саймон открывает рот, чтобы что-то сказать, но быстро закрывает его и отходит в сторону.

– Еще что-нибудь? – спрашивает Ангела, убедившись, что Саймон действительно набирает номер.

Эбба думает. Еще что-нибудь? Такое чувство, что за последнее время произошло какое-то невероятное количество разных событий. Ангела попыталась повеситься, Дуглас чуть не спрыгнул с моста, ее саму задержали за вождение в нетрезвом виде, а еще едва не арестовали за кражу в магазине при отягчающих обстоятельствах… Но нет, этот цирк пусть остается на совести Ангелы. И еще Джорджио душил ее, а Хелльберг прижал к машине и… Но самое лучшее или худшее, что случилось, в зависимости от того, как на это посмотреть, это то, что Николас наконец рассказал о травме, которую перенес, о том, что Дуглас – его сын, что большую часть своей жизни он жил в страхе, что Джорджио и все остальные узнают об этом. Ничего ли она не забыла?

– Щипцы для орехов, – говорит она. – Полиция нашла в гараже Моретти щипцы для орехов, которыми, по их мнению, Ясмина прищемила себе палец.

– Что за щипцы?

– Ты помнишь, что на журнальном столике Ясмины было много орехов и скорлупы, но никто не подумал о том, что нигде нет щипцов для орехов. Теперь полиция нашла их лежащими в коврике для йоги в гараже Моретти. В Верином коврике для йоги.

Ангела в задумчивости хмурит лоб и, кажется, думает в том же направлении, что и Эбба. Почему Вера забрала щипцы, а не орудие убийства? Чтобы подставить Николаса? Но опять же, зачем забирать щипцы?

– Это действительно странно, – говорит Ангела, барабаня указательным пальцем по подбородку. – Но это хорошо для нас. Николаса выпустят раньше, чем наступит вечер, а мы ведь защищаем именно его, а не Веру Моретти.

Они поворачиваются к Саймону, который идет обратно с мобильным телефоном в руке.

– Я связался с Хелльбергом, он поговорил со свидетельницей. За рулем «теслы» была женщина с высоко зачесанными волосами.

– Бинго! – победно произносит Ангела. – Это могла быть Вера?

– Наверное, но свидетельница видела женщину издалека, так что мы вряд ли сможем провести очную ставку. Однако свидетельница сохранила отвалившийся при ударе фрагмент капота. Так что мы наверняка сможем связать «теслу» с местом преступления. – Саймон переводит взгляд с Эббы на Ангелу, похоже, чего-то ждет. – Кто-нибудь хочет спросить, как у него дела? – спрашивает он наконец, так ничего и не дождавшись.

Эбба и Ангела смотрят друг на друга и в унисон отвечают:

– Нет.

Глава пятьдесят девятая

Эбба снимает полиэтилен с только что купленного офисного кресла и ставит его к письменному столу, который привезли раньше, но на этой же неделе. Довольно оглядывается вокруг. «Адвокатское бюро Кёлер» снова ожило. Ангела заменила мебель, которую раньше продала, на другую, с аукциона. «Мебель не должна выглядеть слишком новой», – решила она.

Она выкупила обратно ковер ручной работы у человека, которому продала его раньше, расставила растения в больших глиняных горшках на паркетном полу в елочку. За две недели с небольшим с того момента, как Николас был освобожден из изолятора, телефон Ангелы раскалился, а коврик на письменном столе покрылся розово-желтыми наклейками с напоминаниями: позвонить такому-то, такому-то и такому-то – имена новых клиентов, даты и время назначенных встреч.

Агентство снова процветает. Благодаря Ангеле и Эббе все подозрения в отношении Николаса были сняты. Все-таки это, прежде всего, заслуга Эббы, но она рада поделиться успехом со своей начальницей.

Пока Эбба распаковывает еще одно кресло, она посматривает на экран новехонького телевизора. В топе трансляции еще один репортаж о задержанной Вере Моретти, где журналист, находящийся в приемной полицейского отделения, протягивает микрофон человеку, которого она последнее время частенько видит. Саймон. Самая главная знаменитость последних дней.

– Правда ли, что Вера Моретти также подозревается в убийстве Ясмины Моретти, своей падчерицы?

– Да, правда.

– На каком основании?

– К сожалению, я не могу сообщить детали, но у нас есть доказательства и свидетели, которые подтверждают нашу версию, и мы имеем веские основания подозревать Веру Моретти в убийстве.

– Но раньше вы были совершенно уверены, что убийца – Николас Моретти. Почему вы думаете, что на этот раз правы?

– Углубленное расследование дало результаты, всплыли новые доказательства и обстоятельства, что привело к снятию обвинений с Николаса Моретти. Но, как я уже сказал, к сожалению, я не могу вдаваться в подробности.

– Вы говорите, новые обстоятельства. Вы имеете в виду изнасилования и преследования, которым Вера Моретти подвергала своего ребенка и детей Джорджио Моретти?

– Да, среди прочего.

– Она совершала насилие в отношении всех трех детей?

– Да, все указывает на это. Но мы все еще находимся в начале предварительного расследования и у нас еще есть много материала для изучения.

Саймон кивает, это намек на то, что он больше ничего не скажет.

– Еще один вопрос. – Микрофон у самого лица Саймона. – Тест на отцовство подтвердил, что Николас – отец Дугласа. Что вы думаете по этому поводу?

– Да, это должно было стать для всех ужасным шоком, большая семейная трагедия, и нам следует позаботиться о вовлеченных в это дело людях. Им и так придется нелегко, а тут еще повышенное внимание СМИ.

Эбба продолжает распаковывать кресло, снимает остатки полиэтилена. Большая семейная трагедия. Ну это, наверное, самое мягкое определение, какое Саймон только мог дать. И, к сожалению, СМИ совершенно не собирались заботиться о тех, кто был в это вовлечен. Наоборот, они как с цепи сорвались:

«Николас Моретти – отец своего младшего брата», «Она изнасиловала своего пасынка и родила от него», «Джорджио Моретти предал своих детей – он наверняка обо всем знал!».

И конечно же самопровозглашенные эксперты взялись комментировать эту спорную тему, анализировать, крутить и вертеть то, во что невозможно поверить. Как вообще мать может насиловать своих детей? Так поступают только мужчины.

Эбба тоже попалась на эту удочку. Но она винит во всем улики, которые указывали исключительно на Джорджио. Он ведь был не только sugardaddy, которого заманила на встречу собственная дочь. Он еще и тренировал юных футболистов. Эбба видела, как он уединялся в кладовке с Адамом Баллином и у него на мобильном была фотография обнаженного сына. Что еще она должна была подумать?

Вера отказалась подробно объяснять то, что все хотели знать: почему? как можно подвергать своих детей такому? Единственное, что она могла сказать в свою защиту, это то, что сама подвергалась насилию; все преступники, похоже, используют это для оправдания своего поведения.

Она также очень мало рассказала об убийстве Ясмины. Да, она поехала к ней в канун Рождества, потому что боялась разоблачения. Но она никогда не поднималась к ней и определенно не перерезала ей горло. Наоборот, она сидела в машине, размышляла и в конце концов решила не будить лиха.

Затем следует классическая ситуация, в которой Эбба неохотно узнает себя. Вера призналась в том, что, как она знала, можно доказать с помощью улик, в частности цифровых следов насилия. В ее компьютере и мобильном телефоне было много порнографических материалов, прежде всего с Николасом, Ясминой и Дугласом, фотографии и видео, которые она удалила, но которые восстановил судебный эксперт. Материалы, которые она использовала, чтобы запугать их и заставить молчать: «Если вы расскажете папе, я покажу ему это, скажу, что вы снимаете порно и размещаете в Сети, что вы продаете себя».

Против Николаса она в итоге использовала самую страшную для подростка угрозу: «Как ты думаешь, что Джорджио подумает о тебе, если узнает, что ты отец Дугласа?»

Естественно, Вера призналась в изнасиловании Николаса, она никак не могла опровергнуть результаты теста ДНК, хотя и преподнесла все так, будто он сам этого страстно хотел и это он ее соблазнил.

Но в случае со щипцами для орехов она стояла насмерть.

– Наверное, кто-то положил их в коврик для йоги, – заявила Вера. – Зачем мне их прятать? Если бы это я убила Ясмину, то бы взяла с собой нож, настоящее орудие убийства.

Эбба, которая много размышляла о произошедшем, в разговоре с Ангелой и Саймоном пришла наконец к выводу, что Вере был просто нужен козел отпущения. Поэтому она и оставила нож на месте преступления, чтобы подставить пасынка. Тогда полиция не должна была начать искать другого преступника.

Но все равно эта история до сих пор не давала ей покоя. Зачем Вера вообще взяла с собой щипцы? Как трофей? Разумного объяснения столь странному поведению она найти не могла. В то же время люди иногда делают странные вещи, особенно когда находятся в стрессовой ситуации.

Пищит мобильный телефон. Эсэмэска от Саймона с вопросом, не выпить ли им сегодня кофе во второй половине дня. Она отвечает «Да» и посылает смайлик. Обнаруживает, что пришло сообщение и от Йенса: «Давно не виделись. Поздравляю со всеми успехами. Не хочешь как-нибудь увидеться?» Сердечко.

Она выключает экран. Без шансов. Сейчас самое время дать о себе знать, а где он был все эти месяцы, когда она так нуждалась в нем? Эбба фыркает и поворачивает голову к открывающейся входной двери.

На Ангеле сапоги насыщенного розового цвета и пальто в тигровую полоску, которого Эбба раньше не видела. Адвокатесса проходит в свой кабинет, размахивая гофрированным пакетом из ИКЕА:

– Теперь в квартиру. Парень наконец съехал.

Несмотря на то что Эбба испытывает определенное сочувствие к мужчине, арендовавшему пентхаус Ангелы по договору субаренды, она улыбается. По всей видимости, он решил не вступать в конфликт с адвокатессой, которая снова хочет вернуться в свое жилье. Кроме того, эта адвокатесса только что выиграла безнадежное дело. Парень поступил разумно.

– Между прочим, – Ангела останавливается в дверях, – этот дрочила, по-видимому, снова встал на ноги. Может, нам стоит посетить его, узнать, как он себя чувствует?

Подмигнув, она проходит в кабинет.

На губах Эббы расплывается улыбка.

Дрочила. Ангела не первая называет так Хелльберга в последние недели. Это прозвище со скоростью звука распространилось среди полицейских.

Лучше и быть не могло.

Эбба собирает мусор, оставшийся после распаковки мебели, и кладет его в прихожей. Слышит, как Ангела чертыхается, и идет к ней. Видит, как та с покрасневшим лицом держит картонную коробку, которая выскальзывает у нее из рук.

– Я помогу, – говорит Эбба и подхватывает коробку. – Черт! Что у тебя там?

– Книги. Их нужно отнести в машину.

– Хорошо.

Эбба тащит коробку к входной двери, прижимает ее к бедру, чтобы открыть дверь и выйти. Аккуратно спускается по лестнице, смотрит, куда ступает. Тем не менее на повороте она ставит ногу не туда, спотыкается, умудряется все же устоять на ногах, но не удерживает коробку. Коробка со стуком летит по ступенькам, переворачиваясь. Из нее выпадают книги и другие предметы – косметичка, фен для волос, бутылка шампуня… и кое-что еще. Эбба спешит рассмотреть вещь поближе и вытаскивает ткань, торчащую из коробки.

Ткань фиолетового цвета в желтый горох. Шарф!

Время останавливается. Что сказал Рантанен? Что Ясмина уронила фиолетовый платок в желтый горох, который исчез с тротуара четверть часа спустя.

Эбба и Ангела сделали вывод, что кто-то должен был подобрать его, кто-то, кто мог идти за Ясминой и Николасом.

Но Рантанен сказал, что это платок, а в руке она держала шарф. К сожалению, Эбба догадывается, что финн вряд ли отличит платок от шарфа, для него это одно и то же. Same, same, but different – то, да не то.

Эбба сразу же понимает, что обнаружила то, чего не хотела бы знать никогда. Она внимательно рассматривает шарф и на одном его конце находит то, чего не хотела находить. Шарф порван.

Арматура под балконом Ясмины. Кто-то мог забраться наверх, кто-то, чья одежда зацепилась за арматуру.

Когда Эбба понимает, что держит в руке тот самый предмет одежды, у нее начинает скрести на душе. Шарф – фирменный аксессуар Ангелы.

Но почему он лежит в коробке для переезда? Если она каким-то образом обнаружила шарф, ей следовало передать его полиции. Эбба понимает, что это важная часть головоломки.

Ангела сказала: если шарф найдут у подозреваемого или что-то в этом роде. Если…

Это что, была… Нет. Мысль настолько ужасна, что Эбба пресекает ее на полпути. Не может быть, чтобы это была Ангела! В то же время Ангела скрывает важные доказательства, улику, которая может связать преступника с убийством.

Когда волнение немного улегается, Эбба додумывает мысль.

Неужели это Ангела пошла за Николасом и Ясминой, когда они вышли из бара? Это она подняла шарф и оставила его фрагмент на арматуре, когда забралась в квартиру Ясмины и…

Шаги по лестнице. Эбба смотрит вверх, видит приближающиеся к ней розовые сапоги Ангелы, пытается разобраться с хаосом в голове.

Сбывшееся пророчество. Почему она раньше не подумала об этом. Вера вряд ли могла об этом знать, она почти не виделась с Ясминой. Однако Ангела и Ясмина часто встречались в группе ACA. Так что Ангела, возможно, знала, чем была обеспокоена Ясмина – тем, что она или Николас умрут до того, как им исполнится тридцать. Может, это ее даже вдохновило. Она знала, что скандал с убийством, в котором замешан Николас, станет сенсацией.

Неужели Ангела сама все подстроила? Добилась того, что Николас выбрал ее в качестве защитника?

Да, Ангела уже призналась в этом Эббе, когда рассказала ей о выдуманном сталкере: «Мне было нужно это дело, чтобы спасти агентство, чтобы уговорить Николаса нанять меня, я должна был убедить его, что вместо него в убийстве может подозреваться сталкер».

Ангела неслучайно оказалась в отделении полиции в ночь, когда Николаса арестовали за убийство. Она знала, что Николас по уши в уликах и его так или иначе посадят.

– Это была ты, – говорит Эбба, когда Ангела останавливается рядом. – А потом ты взяла с собой щипцы и подложила их в коврик для йоги Веры. Вот почему ты так рассчитывала, что я накопаю что-нибудь на Джорджио и его дом обыщут. Но ты не взяла нож, он должен был оставаться на месте преступления, чтобы подставить Николаса. Ты сама инсценировала свое собственное триумфальное дело.

Ангела наклоняется, тянется к шарфу, легко гладит ткань кончиками пальцев, а потом буквально пронзает Эббу взглядом:

– Ты ведь же уже поняла, что женщины поддерживают женщин.

Примечания

1

Виктор Рюдберг (1828–1895) – шведский писатель, поэт и деятель культуры. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Вероятно, аллюзия на шведский сериал «Веселое семейство» (1975).

3

Русский перевод с официального сайта Московского патриархата http://www.patriarchia.ru/bible/gen/19.

4

Шведский певец (р.1986).

5

Патрик Шёберг – шведский прыгун в высоту (р. 1 965), признавался, что в детстве подвергся сексуализированному насилию со стороны тренера.

Content

Анна Каролина
Защитник

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят восьмая

Глава пятьдесят девятая

Примечания