Елизавета Кишкина

Из России в Китай: путь длиною в сто лет

© Кишкина Е.П. (Ли Ша), 2018

© Ли Иннань, научный редактор, 2018

© Гао Ман, художник-каллиграф, 2018

© ООО «Международная издательская компания «Шанс», оформление, 2018

К российскому читателю

Эта книга рождалась долго. Где-то в начале 90-х годов прошлого (да, уже прошлого) века я почувствовала желание рассказать о своей жизни и села за пишущую машинку. (Компьютером я, к сожалению, так и не овладела.) Писала исподволь, понемногу: отвлекали дела, работа. Тогда я еще преподавала и вела активный образ жизни. За несколько лет вчерне написала первую часть повествования.

В 1995 году в нашем доме появился старый знакомый, французский журналист Патрик Леско. Его давно уже поразил временной и географический охват моей жизни, которая прошла сквозь важнейшие потрясения ХХ века. Он стал брать у меня пространные интервью на французском языке. Через два года на их основе выпустил книгу “L’empire rouge” («Красная империя. Москва – Пекин, 1919–1989»), стержнем которой стала история двух семей – моя с мужем Ли Лисанем и его друга Чжан Бао, женатого на Надежде Руденко. Книга вызвала интерес не только во Франции, она была переведена на многие европейские языки. В США вышло ее сокращенное издание под названием “Before Mao” («До Мао Цзэдуна»).

Конечно, мне была приятна такая известность: я радовалась не столько за себя, сколько за Ли Лисаня, имя которого так долго очерняли. Леско же описал его как «пламенного предшественника Мао». Очень хотелось, чтобы обо всех событиях, в которые мы с Ли Лисанем были вовлечены, узнали в Китае и в России – в двух странах, с которыми связана вся моя жизнь. Я решила довести писательский труд до конца, хотя возраст давал о себе знать. В начале 1996 года я серьезно заболела, работать стало трудно. И тут на помощь пришла моя старшая дочь Инна: вдохновленная примером Патрика, она записала вторую часть моих рассказов на магнитофон, дополнила всю книгу архивными материалами, обработала и перевела ее на китайский язык.

Весной 2009 года, к моему девяностопятилетию, книгу опубликовали в Китае. Состоялась большая презентация в Доме народных собраний на площади Тяньаньмэнь, на которой присутствовали посол России в Китае С. С. Разов и посол Китая в России Ли Хуэй. Рядом со мной сидел замминистра образования, бывший ректор нашего Университета иностранных языков Хао Пин, во многом поспособствовавший выходу книги в свет. А в заполненном зале я различала сотни знакомых лиц, светлые дружеские улыбки. Море цветов, теплые искренние слова поздравлений… Для меня это был незабываемый день.

И снова большая работа по подготовке русского издания. Ведь это не просто один и тот же текст на разных языках. Прожив столько лет в Китае и прочувствовав на себе разницу двух культур, я понимала, что русскому читателю будет интересен иной ракурс, иные детали, нежели китайскому. Так, в той версии, которая лежит перед вами, первые главы, посвященные моему детству, значительно переработаны, дополнены не только моими воспоминаниями, но и материалами из архивов большого семейства Кишкиных, за что я очень благодарна моим родным и любимым Н. О. Скачковой, Е. А. Корнилович и, к сожалению, уже покойной Н. Б. Семихатовой. Во второй части книги больше внимания уделяется русской эмиграции в Китае, повседневной жизни китайской политической элиты, особенностям быта и поведения китайцев. Сейчас, когда в России растет интерес к этой большой поднимающейся стране, полагаю, что эти детали, как и книга в целом, помогут внимательному читателю углубиться в китайскую жизнь, лучше понять историю и менталитет народа, во многом не похожего на нас, русских, но так же, как и мы, испытавшего на себе нескончаемые беды и тяготы ХХ века. Думаю, что читатель увидит, насколько близки в этом отношении наши страны, как крепко повязаны их судьбы.

Заканчивая работу над книгой в преддверии своего столетия, я могу только сказать: «Наконец-то!». Наконец-то книга моей жизни увидит свет у меня на Родине, и российский читатель услышит мой голос на русском языке. Хорошо ли, плохо ли звучит мое повествование – судить вам, а не мне. Но я старалась быть искренней, не приукрашивать, не искажать действительность, передавая ее так, как она отпечаталась в моей памяти.

На Историю не обижаются. И я не в обиде за все, что она заставила меня пережить. Как-то раз мой внук Дима спросил меня: «Если бы была такая возможность – нажать кнопку, прокрутить все назад и вернуться в детство, что бы ты изменила в своей жизни?» – Я не задумываясь ответила: «Нет, я бы не нажала никакой кнопки и ничего не стала бы менять». Я прожила жизнь так, как предназначено было судьбой, прошла этот долгий путь не оступившись, не сделав подлости. Мне кажется, что это самое главное для человека.

И в заключение – слова глубокой благодарности всем, кто работал над этим изданием, всем, кто дружеской поддержкой ускорил его появление на свет. Благодарность всем моим родным, близким, всем друзьям, которые своей любовью продлевают мне жизнь. Я рада, что могу подержать в руках эту книгу: мечта моих долгих лет сбылась.

Е. П. Кишкина (Ли Ша) Июнь 2013 г.

Часть первая

В России

Глава 1

Усадебное детство

Появление мое на свет состоялось лишь благодаря случайному стечению обстоятельств. Моей матери не хотелось рожать еще одного ребенка, и не только потому, что ей было уже 37 лет – на то была еще и другая причина. За девять верст по осенней распутице мама поехала к акушерке, но та оказалась в отъезде, ждать ее возвращения пришлось бы несколько дней. И эта простая случайность решила мою судьбу.

Я родилась ранней весной, в марте 1914 года, в степной Саратовской губернии, в деревне со звучным названием Студенка, которое ей дала тамошняя мелководная речка с кристально чистой водой, на берегах которой по сию пору водятся бобры. Вытекала она из озер с подводными ключами и несла их студеную воду дальше. Никаких лесов вокруг – одни лишь бескрайние, простирающиеся до самого горизонта поля с плодородной, черной, как деготь, землей. С детства я полюбила просторы, и чувство это живет во мне до сих пор. Мне нравятся необозримые поля, морские дали и даже ширь городских проспектов и площадей.

Дом, в котором я родилась, одноэтажный, с облупившейся штукатуркой (таким он остался в моей памяти), фасадом был обращен на проезжую дорогу. Какое было удовольствие для меня и моих деревенских подружек бегать по этой дороге, когда летом ее покрывала доходившая нам до щиколоток пыль, мягкая, как пуховая перинка. Маму приводил в ужас мой вид после такой забавы. «Только я тебя искупаю, переодену во все чистое и отпущу гулять, как слышу, мне кричат: “Прасковья Михайловна, поглядите, что ваша Лиля (так меня называли в детстве) делает!” Приходится снова сажать тебя в корыто», – рассказывала мама.

За проезжей дорогой расстилался луг, где весной, на Пасху, деревенские парни и девушки по издавна заведенному обычаю катали крашеные пасхальные яйца. По одну сторону от луга находились дворовые постройки: кухни, птичник, а по другую – каменное строение под черепичной крышей – большой ледник, который к весне доверху набивали льдом. Мягкую зеленую травку на лугу любили щипать гуси, потому, наверное, ее и называли «гусиной». Зимой там устраивали ледяные горки, с которых катались не на санках, а, как было принято в саратовских краях, в решете. Для этого решето готовили: обмазывали навозом и обливали водой, затем выставляли на мороз и ждали, когда обледенеет. Вот импровизированные санки и готовы. Постелив на дно решета солому и какое-нибудь тряпье, мы лихо неслись на нем с горки – аж дух захватывало!

В детстве, помню, на зеленом лужку со мной приключилась пугающая история. Я, как обычно, играла с подружками, а неподалеку под присмотром своего вожака мирно щипали травку гуси. Вдруг мне, не знаю почему, захотелось их подразнить. С хворостиной в руках я храбро двинулась к ним. Но не успела подойти, как старый гусак, разгадав мое намерение, вытянул шею и, угрожающе зашипев, налетел на меня, голоногую, стал больно-пребольно щипаться. От растерянности я даже забыла, что могу обороняться хворостиной, и отчаянно завопила. Разъяренного гусака отогнали. С тех пор я долгое время боялась гусей и с опаской обходила их. Индюков тоже избегала – уж очень вид у них был устрашающий.

А еще были быки. В моей зрительной памяти – кстати говоря, очень хорошей – до сих пор встает живая картинка: мне было года три – четыре, когда старшие взяли меня на речку купаться. Спустились по тенистой аллее сада, через калитку вышли на тропинку, которая вела через заливной луг к купальне. Обычно тихая и мелководная, речушка Студенка каждую весну в половодье выходила из берегов и заливала луг. Трава там вырастала густая и сочная, и на этой луговине пасся скот. И в тот раз, когда мы, проходя через луг, были уже на полдороге к цели, от стада отделился бык. Наклонив голову и выставив вперед рога, он бросился к тропинке – опасность была велика. Подхватив меня на руки, взрослые пустились во всю прыть к спасительному убежищу – купальне. Тут только перевели дух. А зловредная скотина остановилась, как бы недоумевая: «Куда ж это все подевались?» К счастью, тут и пастух подоспел. Долго потом у нас дома гадали: с чего бы это бык так рассвирепел? И решили, что виновата я: на мне было красное платьице, а красный цвет, как принято думать, раздражает быков до безумия.

Задняя сторона нашего дома, с открытым балконом во всю длину стены, выходила в сад. В этом саду я сначала лежала в детской коляске, а став постарше, с утра до вечера бегала там, лакомилась ягодами и фруктами. Сад был огромный – одиннадцать десятин. На то, чтобы обойти его кругом, требовался целый час. Там были куртины яблонь и груш, росли вишни, сливы, крыжовник, малина и смородина – словом, все, чему и полагалось произрастать в русской помещичьей усадьбе. От балкона вела вниз к речке широкая тенистая аллея. Повсюду росли огромные кусты сирени, и я на всю жизнь полюбила ее душистые гроздья, спускавшиеся в нашем саду до самой земли. Когда у русских классиков, у Тургенева или Бунина, я читаю описание дворянских гнезд, перед глазами встают картины, запечатлевшиеся в памяти с раннего детства.

Усадьба в Студенке не была родовым имением моего отца, она досталась ему с приданым первой жены, Софьи Николаевны Струковой. Основатели усадьбы, саратовские помещики братья Струковы, взяли на воспитание свою племянницу Софью, осиротевшую в восемь лет. Ей они и завещали свое имение. Сами братья, Яков и Сергей Струковы, переселились сюда между 1845 и 1850 годами. Они построили дом, который позже стал гнездом Кишкиных, и заложили сад. Перевели из родового поместья в селе Трубецком Балашовского уезда крепостных крестьян, которые начали осваивать здешние плодородные земли. Престольным праздником в новой деревне Студенке стал Михайлов день – по названию церкви в Трубецком. Видимо, в этот период быстро заселялись и распахивались саратовские земли: рядом со Студенкой выросли деревни Ивановка, Журавка, Лобановка, принадлежавшие князьям Лобановым-Ростовским.

Мой брат Володя и я, родившиеся от другого брака, по закону никаких прав на Студенку не имели. Лично моему отцу Павлу Семеновичу принадлежало триста десятин земли в Тамбовской губернии. По российским понятиям того времени это было немного. Вот эту свою личную землю отец и записал на маму и на меня с братом Володей. А студенковские восемьсот десятин должны были перейти струковским наследникам – моим единокровным сестрам и брату Сергею.

Отец мой, Павел Семенович Кишкин, происходил из семьи потомственных дворян, так называемых столбовых. О Кишкиных в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона есть такая запись:

«Кишкины – русский дворянский род, предок которого, Асенбех Кишка, по сказанию древних родословцев, выехал из Польши в конце XIV в. Двое Кишкиных были убиты в “Московское разорение”, двое – под Ляховичами (1655) и один – под Конотопом (1659); несколько Кишкиных были в XVII в. воеводами и стольниками. Этот род Кишкиных внесен во II часть родословной книги Владимирской губернии. Один род Кишкиных восходит к концу XVI в. (Гербовник, VIII, 26), два – к первой половине XVII в., а остальные семь родов – позднейшего происхождения».

В Алфавитном указателе фамилий и лиц, упоминаемых в боярских книгах, действительно можно найти имена многих Кишкиных – стольников и стряпчих. Так, двое из них – Михаил Тимофеевич и Юрий Иванович – в году эдак 7200 по старому летоисчислению[1] служили при царице Прасковье Федоровне, жене царя Ивана Алексеевича, брата Петра Первого.

Н.М. Карамзин в «Истории государства Российского» пишет о донском атамане, боярском сыне Иване Кишкине. Имя его упоминается в 1584 году в переписке русского царя Федора Иоанновича с турецким султаном. Иван Кишкин не раз выполнял распоряжения Посольского приказа, сопровождая и охраняя русские посольства, двигавшиеся по Дону, за что казаки получали деньги, снаряжение и провиант от русского царя. Грамотой от 30 сентября 1585 года Федор Иоаннович самого атамана и его казаков «за их службы жаловал великим своим жалованием да поместья велел подавати».

Как водится в дворянском сословии, в роду Кишкиных бытовали предания о происхождении фамилии. Были они разноречивы. Запись в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона, кстати, доставила немало огорчений брату Сергею, так как кто-то из одноклассников, вычитав ее, распустил слух по гимназии, и брата стали дразнить Ассенбах Кишка[2]. Прозвище так въелось, что и шестьдесят лет спустя Сергей Павлович получал письма от товарища с обращением Ассенбах.

Рассказывали также про некоего Ивана Кишку, будто бы служившего истопником при Иване Грозном, и про итальянского аристократа Киссини, приехавшего на Русь в свите Софьи Палеолог и под воздействием народной этимологии превратившегося в Кишкина. Так это или не так, думаю, проверить уже невозможно. Одно можно сказать с уверенностью:

«Фамилии Кишкиных Российскому Престолу служили дворянския службы в разных чинах и в 7107/1599 и в других годах верстаны были поместными окладами. Все сие доказывается справками из Архива».

Так записано в «Общем гербовнике Российской империи», и там же приводится герб рода Кишкиных:

«Щит разделен от верхних углов диагонально к средине щита и перпендикулярно вниз на три части, из коих в верхней в голубом поле изображен золотой крест, в правом красном поле крестообразно положены серебряная секира и карабин. В левом золотом поле находится крепость красного цвета с двумя башнями, на коих означен стоящий лев, обращенный в правую сторону. Щит увенчан дворянским шлемом и короною, на которой видна согбенная в латах рука с мечом. Намет на щите голубой и красный, подложенный золотом».

Про бабку мою Елизавету Михайловну говорили, что она из рода Скопиных-Шуйских, корни которого уходят в далекую древность. Но по некоторым новым исследованиям это совсем другие Скопины, из мелкопоместных дворян. Про Семена Ананьевича Кишкина, родившегося в 1795 году, доподлинно известно, что он в 1814 году поступил на военную службу в Оренбургский уланский полк, служил на Кавказе, участвовал в сражениях. Был награжден орденами Св. Владимира (шейным) и Св. Анны (грудным). В 1830 году «уволен за ранами в чине майора», после чего вернулся к себе в деревню Хмелевку, которая находилась в Кирсановском уезде Тамбовской губернии. В Студенке сохранилось бюро, доставшееся в наследство от Семена Ананьевича, и уже при Советской власти мои родственники обнаружили под вставным кубом с ящиками невесть когда попавшую туда серебряную медаль участника Крымской войны, покореженную пулевым ударом. Но кого спасла эта медаль от смерти, выяснить не удалось. Тайна осталась тайной. Теперь эта медаль хранится в Государственном музее А.С. Пушкина в Москве среди прочих студенковских реликвий, которые передала в музей вдова моего племянника, известного литературоведа Льва Сергеевича Кишкина.

Так что Семен Ананьевич для нашей кишкинской ветви фигура уже не мифическая, а историческая. В студенковской гостиной висели его портрет и портрет его жены Елизаветы Михайловны. Женился он уже в отставке, в возрасте 45–50 лет. За время брака Елизавета Михайловна родила ему семнадцать детей, из которых в живых осталась половина. Дети прибавлялись ежегодно, даже два раза в году – так получилось с моим отцом, которого бабка не доносила, и он увидел свет в тот же год, что его брат Петр. Отец был с ним особенно дружен. У нас до последнего времени сохранился памятный настольный сувенир из зеленого кварцевого стекла с дарственной надписью. Петр Семенович преподнес его отцу в бытность свою управляющим Мальцевским стекольным заводом.

Семен Ананьевич к детям относился строго, но без чрезмерности. Рачительно вел хозяйство. Помимо Хмелевки он приобрел имение Курдюки, где у него было двести крепостных душ, и еще другие окрестные земли: деревни Оржевку, Кондаурово, Лопатино. Несмотря на ранения, Семен Ананьевич прожил долгую жизнь и умер в 80-х годах ХIХ столетия в преклонном возрасте. Каждый из оставшихся в живых сыновей получил в наследство по несколько сот десятин земли. Родовое имение Курдюки досталось старшему – Михаилу Семеновичу.

Михаил Семенович, родившийся в 1832 году, несомненно, был колоритной фигурой. Рассказывают, что в его доме долго сохранялись патриархальные традиции и обстановка быта крепостных времен. На старости лет он любил повторять инсценировку из последних дней жизни Семена Ананьевича: его сажали в отцовское кресло и так же несли по саду в беседку, причем это велено было делать тем же людям – бывшим казакам Семена Ананьевича. В беседке с разноцветными стенами висели вещи, принадлежавшие Семену Ананьевичу, в том числе его старая кавказская нагайка, которую использовали, как и встарь, для наказания прислуги и детей. За легкую вину ее нюхали, а за сильную – получали удары. «Эту нагайку за разбитое стекло нюхнул и я и должен был получить и больше, но спасло меня заступничество мамы, которую Михаил Семенович любил и уважал», – вспоминал мой брат Сергей Павлович.

К Михаилу Семеновичу, как к старшему в роду, братья Кишкины раз в год возили на поклон своих детей. Уже обосновавшийся в Студенке Павел Семенович вместе с Софьей Николаевной брали сына Сережу и дочерей, садились в два тарантаса, запряженных тройками с колокольчиками, и по степным дорогам катили за 120 верст в Курдюки.

По настоянию Михаила Семеновича, в день столетия Семена Ананьевича, 16 апреля 1895 года, в родовом имении собралось все многочисленное потомство Кишкиных: около восьмидесяти человек не дальше двоюродного родства. Отслужили торжественную обедню в местной церкви, а затем все внуки и правнуки Семена Ананьевича были записаны в племянную книгу, и к родовому дереву, запечатленному на одной из стен дома, были подрисованы новые ветви и веточки.

Древо Кишкиных зеленело и разрасталось. (Кстати, от одной из ветвей его произошел выдающийся дирижер нашего времени Евгений Светланов, который приходится правнуком Михаилу Семеновичу.) Но если мой прадед, дед и старшие дядья были военными, то многие молодые Кишкины в соответствии с новыми веяниями становились врачами, профессорами. Владимир Семенович, окончивший с отличием Императорскую Военно-медицинскую академию, основал детскую больницу в Саратове. Николай Семенович, создатель клиники на Пироговке в Москве (ныне 1-я пропедевтическая больница)[3], стал профессором Московского университета на кафедре врачебной диагностики, но был уволен за либерализм в 1913 году по распоряжению министра просвещения Льва Кассо. Сестра Мария Семеновна ушла медсестрой на Русско-турецкую войну 1877–1878 годов и вышла замуж за врача Ивана Федоровича Иванова, который возглавлял благотворительную лечебницу на Хитровом рынке в Москве.

Павел Семенович тоже поступил было в Московский университет на медицинский факультет, но, проучившись пару лет, понял, что медицина – не его призвание, и перешел на юридический, который закончил со званием действительного студента[4]. Вскоре он женился на Софье Струковой (обстоятельства их знакомства предание не сохранило) и, покинув Москву, обосновался в Студенке.

По воспоминаниям брата, в Студенке дом был небольшим – семь комнат с залом. (Позже отец мой пристроил еще пять комнат и большие сени из ветел, росших по руслу старой реки внизу сада, а также устроил в доме теплый ватерклозет, что было по тем временам большим новшеством. В ватерклозете заботами его сестры Надежды Семеновны поддерживалась образцовая чистота и даже стоял озонатор, источавший нежнейший аромат. Это было мое любимое место.) В саду имелась также оранжерея, где купленный еще Яковом Степановичем садовник развел персики и голые арабские абрикосы, славившиеся на весь уезд.

«Выйдя в зятья», Павел Семенович увлекся культуртрегерством и просветительской деятельностью. Построил школы в Студенке и соседнем селе Турки, основал кирпичный завод, снабжавший кирпичами окрестные деревни, и постарался превратить имение в образцовое хозяйство. Первым в округе завел паровую молотилку и механическую сенокосилку, специально пригласив для их обслуживания механика из города. В усадебном саду появились прекрасные породы фруктовых деревьев. Сорта яблок и груш там были замечательными и для тех краев очень редкими. Отборные яблоки, груши и вишни поставлялись даже в Москву, в магазин Елисеева.

Студенка процветала. Отец, имевший чин статского советника и исполнявший в уезде выборную должность мирового судьи, пользовался авторитетом и был человеком справедливым, его уважали и обращались к нему за помощью, в том числе и крестьяне. Он, не скупясь, давал взаймы деньги, арендную плату с крестьян брал самую низкую, за что окрестные помещики имели на него зуб. Зачастую он и вовсе отказывался брать плату с неимущего арендатора. В имение к Павлу Семеновичу охотно нанимались батраки. В 1905 году, когда по всей Саратовской губернии полыхали помещичьи усадьбы, из соседней мордовской деревни Шитневки на Студенку пошли озлобленные мужики, но местные крестьяне, вооружившись вилами и топорами, встретили эту орду у мостика через речку и отстояли своего барина, не дали поджечь и разграбить имение. Отец в благодарность открыл амбары и роздал крестьянам зерно.

Может быть, поэтому несмотря на то, что отец был рачительным хозяином и хозяйство вел на научной основе, имение не приносило больших доходов, и богатств накоплено не было. На мой взгляд, отца можно было бы отнести к типу помещика вроде Левина, которого описал Л. Н. Толстой. Все сказанное мною о Павле Семеновиче – не голословные суждения, а факты, которые я узнала со слов матери. Относилась я к ним тогда с недоверием, более того, с сомнением: разве эксплуататор-помещик мог быть таким, почти идеальным? В советской школе про помещиков говорили совсем другое. И вообще, свое происхождение я искренне считала позорным, стыдилась и старательно умалчивала о нем.

Поэтому совершенно неожиданным оказалось для меня отношение жителей Студенки, которую я после многих лет посетила в 1993 году. Повез меня туда земляк Гурий Иванович Макаркин, крестьянский сын, старший брат которого учился в земской школе, где давали уроки и мои старшие сестры. Уроки иногда проходили прямо на террасе усадьбы. Гурий Иванович тепло вспоминал о семье Кишкиных, о том, что благодаря им брат смог получить образование и позднее, закончив университет, стать одним из конструкторов Крымского моста в Москве. Патриот Студенки, Гурий Иванович прямо настоял на том, что мне необходимо съездить в родные места (я, честно говоря, опасалась: как встретят «униженные и угнетенные» дочку их «эксплуататора»). Макаркин быстро организовал поездку, мы поехали вместе. Меня сопровождали дочь Инна, внук Дима и внучатая племянница Наташа Скачкова.

Проехав поездом до Балашова, затем автобусом по шоссейной дороге, мы высадились прямо посреди степи, в чистом поле. Здесь нас уже ждала крестьянская подвода. Возничая Лариса, женщина среднего возраста, ударила кнутом, и лошадь понеслась по неровной степной дороге. Время от времени женщина щелкала кнутом и покрикивала: «Давай, Анюта, давай! Ты знаешь, кого везешь? Ты барских детей везешь!» – «Издевается она, что ли?» – недоуменно подумала я. Как выяснилось, не издевается. Лариса повела нас по деревне, уважительно представляя соседям: «Это вот младшая дочь Павла Семеновича». Люди приветливо улыбались, а старушка Марья Иосифовна, в доме которой мы остановились, по старинке даже поцеловала меня в плечо, как было принято при встрече с господами. «Барышня приехала!» – разнеслось по деревне. Оказалось, Павла Семеновича жители Студенки помнят и любят – любят со слов своих родителей и дедов. Люди пересказывали истории, оставшиеся в памяти, принесли мою детскую фотографию, сохранившуюся у внучки моей няньки. Привели девяностолетнего старика, сына усадебного кузнеца, который в детстве играл со мной во дворе и помнил меня белокурой, с кудрявыми волосиками.

Но особенно запомнилось посещение соседней деревни Чернавки, где раньше находилось родовое кладбище Струковых и Кишкиных. Здесь у сельпо на солнышке грелись старухи. Когда Инна и Наташа подошли к ним, они полюбопытствовали, кто приехал. Узнав, что дочь Павла Семеновича Кишкина, самая старая из них (ей уже был 101 год!) двинулась мне навстречу, и, только я слезла с телеги, как она привычным движением быстро наклонилась к моей руке (откуда только ловкость взялась?) и приложилась к ней. Я была потрясена: так мне руку никто не целовал!

Ольга Николаевна (так звали эту женщину) сохранила прекрасную память и рассказала, что служила горничной у помещика Полянского, которому принадлежала Чернавка, и часто видела моего брата Сергея Павловича, приезжавшего погостить и поохотиться. Павла Семеновича встречала в церкви с дочерьми. «Барин был видный такой, в шубе с бобровым воротником». А вглядевшись в мою дочь Инну, прямо ахнула: «Гляди-ка, глаза у нее совсем как у девок кишкинских!»

Словно и не проносились здесь бури революции, гражданской войны, коллективизации – слова «барин», «барышня» сохранили свой уважительно-любовный оттенок.

Но вернемся к прерванной нити моего повествования.

Отца я плохо помню, но он оставил мне в наследство свою яркую внешность. Бытует семейное предание, будто прадед мой, якобы в екатерининские еще времена, привез полонянку из турецкого похода, от нее-то и пошли у нас в роду смуглые, восточного типа потомки. Возможно, что это всего лишь красивая легенда. Но по уцелевшим старинным фотографиям видно, что отец мой внешне нисколько не походил на русского: темноглазый, черноволосый, с круто вьющейся пышной шевелюрой. Его нередко принимали за армянина. Кудрявость была отличительной чертой этой ветви Кишкиных. Может быть, и впрямь от этой турчанки, как у Мелеховых в «Тихом Доне». И сестры мои пошли в отца.

Другая ветвь Кишкиных, по линии Кирилла Ананьевича, брата моего дедушки, восточными чертами не отличалась. Моя мать Прасковья Михайловна, которая приходилась моему отцу родственницей, двоюродной племянницей, имела типично русскую внешность: светлые волосы, небесно-голубые глаза. Ее отец, Михаил Кириллович Кишкин, был человеком бедным. Когда-то у его отца Кирилла Ананьевича был небольшой земельный участок близ Кондаурова в Тамбове, но после 1861 года тот продал землю брату Семену и стал служить в Тамбове. Михаил Кириллович тоже служил по какому-то ведомству в ранге коллежского регистратора в Тамбове, а жена его, моя бабка, происходила из поповской семьи. Михаил Кириллович, говорят, изрядно выпивал и никакого имущества не нажил. На старости лет пришлось ему стать приживалом у Павла Семеновича. Поселили его в усадебном саду, в сторожке-избушке, которую специально для него построили.

Прасковья Михайловна, рано лишившаяся матери, попала в приют мадам Тарлецкой, куда ее устроили богатые родственники. Приют этот находился в угловом доме на Манежной площади в Москве, прямо напротив Кремля. Окна приюта выходили на Моховую (теперь можно было бы сказать – на Государственную библиотеку). Много позже, после Октябрьской революции, в этом здании разместился Коминтерн, и там работал мой муж. Такие вот бывают гримасы истории!

В приюте моя мама получила шестилетнее образование, обучилась кройке и шитью, как все воспитанницы. Но мама, помнится, часто сетовала на своих родственников-опекунов за то, что они не отдали ее в какой-нибудь другой приют, где она могла бы получить образование получше. «Пожалели денег, поскупились», – прибавляла она при этом. Приюты в царское время были платными. Мама не любила свое ремесло портнихи, но оно-то и определило ее судьбу.

После выхода из приюта Прасковья направилась в Студенку, к отцу, да так там и осталась. Она стала всех обшивать и помогать по хозяйству, выполняя роль экономки. Павел Семенович к тому времени уже овдовел, и хозяйство вела его сестра Надежда Семеновна, переехавшая к нему из Москвы. Так и оставшаяся в девицах, она долго жила в семье брата в Студенке и была там полновластной хозяйкой, строго наблюдая за порядком в усадьбе. По рассказам мамы и брата Сергея, это была весьма своеобразная, сильная натура. Нрав у нее был крутой. Прислуга перед ней трепетала и беспрекословно ей повиновалась, но любить не любила. Как-то раз, когда горничная примеряла ей платье и что-то сделала не так, Надежда Семеновна в гневе схватила ножницы и отрезала ей косу. Об этом люди в Студенке помнили даже спустя девяносто лет!

Сергей Павлович пишет, что у Надежды Семеновны в ранней молодости случилась личная трагедия: ее жених накануне свадьбы вышел в сад с ружьем и, найдя какую-то яму, зачем-то решил измерить ее глубину ружьем. Зацепил курок и нечаянным выстрелом попал себе в грудь. Нелепая мучительная смерть жениха так повлияла на тетю Надю, что она стала немного ненормальной и на всю жизнь осталась в девицах.

Надежда Семеновна подняла на ноги всех старших детей отца. Не знаю, как они отнеслись к появлению в усадьбе нового женского лица, но имя Прасковья показалось им слишком простонародным, и маму они стали звать Полиной, Линой на французский манер. Белокурая миловидная девушка приглянулась вдовцу. Началась их тайная связь, продолжавшаяся долгие годы. Павел Семенович никак не мог решиться на мезальянс. Может быть, опасался возражений своих уже взрослых детей и Надежды Семеновны.

Моя мама, по ее собственным словам, много от нее натерпелась. Когда я потом спрашивала маму, не вспоминает ли она о жизни в усадьбе, она с горечью говорила: «Эх, Лиза, о чем вспоминать? Если б ты знала, сколько слез я там пролила!»

Плодом этой связи были внебрачные дети, рождение которых держалось в тайне. Новорожденных сдавали в приюты, и они бесследно исчезали из семьи, терялись из виду. Об этом я узнала от других, сама мама мне ничего не рассказывала, даже словом не обмолвилась, видимо, это была ее боль, кровоточащая душевная рана. Знала я только о брате Володе, который был старше меня на девять лет. Мама поехала рожать в Москву, что для всех по-прежнему должно было держаться в тайне, а в действительности уподобилось секрету Полишинеля, но сердце материнское не выдержало: в приют она ребенка не сдала, а отвезла в город Каширу, недалеко от Москвы, где устроила на воспитание в семью рабочего-пожарника. Володя вырос у чужих людей. Взяли его домой только после того, как брак моих родителей был узаконен.

А произошло это так: мама долго терпела унизительное по тем временам сожительство, страдая от косых взглядов в семье, от пересудов. Связь слишком долго тянулась, чтобы оставаться тайной. Чаша терпения переполнилась, и, вернувшись от акушерки осенью 1913 года, мама взбунтовалась, поставила отца перед выбором: либо он на ней женится, либо она уйдет от него – ремесло портнихи обеспечит ей кусок хлеба. Павел Семенович сдался. И вот в тридцать семь лет мама встала под венец с человеком, которому было уже далеко за шестьдесят. Узаконенный брак позволил мне появиться на свет.

Следуя православному обычаю, меня крестили. Мама была истинно верующим человеком, а отец, по ее словам, нет. Родившийся в 1850 году, он принадлежал к тому поколению, которое увлекалось наукой и прогрессом. В церкви бывал только по большим праздникам, но и во время службы не слишком ревностно осенял себя крестом. Возможно, из-за весенней распутицы, когда дороги раскисают, родители решили не везти меня, новорожденную, за несколько верст в село, где стояла церковь, а пригласили священника совершить обряд крещения дома. Церковную купель заменила обычная крестьянская мера для зерна. Нарекли меня в честь бабушки со стороны отца – Елизаветой. Восприемниками при крещении были Виссарион Петрович Федоров (дворянин, агроном, как записано в метрическом свидетельстве) и моя сестра Олимпиада. С семейством Федоровых, связанных с Кишкиными и Струковыми дружескими и родственными узами, я и мои дети поддерживаем контакты до сих пор.

Позднее у меня появился еще братишка, что было для меня неожиданно. Подвели меня, помню, к кроватке, в которой лежало похожее на куклу крошечное существо, красненькое личико его было величиной с кулачок. Мне сказали, что это мой братик Боря, что его нашли в огороде под капустным листом. (Так всегда раньше объясняли детям появление братьев и сестер.) Братик Боря не вызвал у меня ни большого восторга, ни особого интереса, скорее всего я почувствовала к нему ревнивую неприязнь, вероятно, подсознательную. Вскоре, не дожив до года, братишка умер. Исчезновение его прошло для меня незаметно, наверное, тогда я сама была слишком мала.

От первого брака у отца осталось шестеро детей: дочери Екатерина, Александра, Мария, близнецы Анна и Олимпиада и сын Сергей. Сестры получили прекрасное образование: Екатерина, Мария и Александра окончили Тамбовский институт благородных девиц (Шура – с шифром[5], а Катя – с похвальной грамотой), Аня и Липа, закончив гимназию, даже ездили учиться в Сорбонну, в Париж. Брат Сергей после гимназии пошел по агрономической линии, окончил Петровско-Разумовскую сельскохозяйственную академию, где учился вместе с Н. И. Вавиловым и А. В. Чаяновым. Работал уездным земским агрономом.

К моменту моего рождения все старшие дети были уже взрослыми, успели обзавестись семьями. Екатерина была самой красивой среди сестер, рассказывают, что на одном из балов в Саратове ее пригласил на танец сам император Николай Александрович. Но личная жизнь ее сложилась неудачно: первый брак Екатерины с офицером Иоакимом Радчевским распался, вторым браком она вышла замуж за князя Федора Михайловича Шаховского, одного из многочисленных Шаховских, который хотя и воспитывался у тетки Шаховской-Глебовой-Стрешневой в ее дворце в Покровском-Стрешневе, но потом сам зарабатывал себе на жизнь, будучи инженером и начальником железнодорожной дистанции на Юго-Восточной железной дороге. Жили они хорошо, но в 1916 году Федор Михайлович скоропостижно скончался от перитонита. Старшие Катины дети благодаря тому, что их родной отец Радчевский был боевым офицером, смогли бесплатно получать образование: Лену приняли в Александровский институт благородных девиц в Москве, а Мишу – в 1-й кадетский корпус, размещавшийся в Лефортове. Кстати, туда же устроили и моего брата Володю. Мама сетовала, что он был отъявленным озорником и драчуном. В одной из боевых схваток лишил глаза своего противника.

Муж моей сестры Александры Анатолий Корнилович тоже был инженером, титулярным советником. Происходил он из дворянской семьи с польскими корнями, гордившейся своим родством с декабристом Александром Корниловичем. Сестра Анна связала свою жизнь с агрономом Томасом Зилесом, обрусевшим немцем, а Олимпиада стала женой Семена Ефимовича Линника, вице-губернатора Калужской губернии.

Жили все в разных местах, но часто слетались в родную Студенку, проводили там лето с детьми. Павел Семенович охотно принимал всех. С новым статусом моей мамы падчерицы смирились, а постепенно и вовсе с ней подружились. Только при упоминании о старшей падчерице Екатерине у мамы иногда, как мне казалось, приглушенно звучали неприязненные нотки. Отношения между ними, похоже, так и не сложились.

Я была в одних годах с моими племянниками и племянницами, а двое из них были даже старше меня намного. Мы росли вместе, проводя время в детских играх, и на всю жизнь у нас установились теплые родственные отношения. Нашим общим паролем, паролем нашего детства стало теплое название «Студенка». Увы, теперь большинства из моих сверстников уже нет в живых.

В студенковском доме жизнь кипела, всегда там кто-нибудь жил и гостил. Летом к отцу в имение съезжалась вся родня: тетки и дядья, его собственные дети с семьями, с мамками-няньками. Сад оживал, наполнялся звонкими детскими голосами. Я с другими ребятишками бегала повсюду. Мы забирались в малинник, рвали крыжовник и смородину, собирали яблоки-падалицу. В пору созревания вишен меня особенно соблазняли висевшие на тонких веточках крупные сочные ягоды. Вот бы их отправить в рот прямо с дерева! Но нет. С моим росточком их не достать. Нахожу выход: подпрыгиваю, хватаюсь за веточку, притягиваю пониже и прямо ртом срываю спелые вишни, предвкушая наслаждение. Но что это? Брр! Во рту вдруг возникает тошнотворный вкус полевого клопа. Долго отплевываюсь – удовольствие испорчено. Вдобавок вишневым соком закапано платье. Я понимаю, что от мамы влетит: сок ведь плохо отстирывается. Большая неприятность!

На огромной открытой веранде в четыре – пять часов дня по русской барской традиции совершались чаепития. А когда собирались гости на большой праздник, особенно на день святых Петра и Павла, столы накрывались в саду, в аллее, ведущей от дома к сторожке. Ставился большой самовар на белой скатерти.

В холодное время года гости рассаживались за большим столом в столовой с окнами, выходившими на цветник, где весной и летом благоухали алые и чайные розы. В отсутствие гостей нас, детей, сажали за общий стол со взрослыми. Хорошо помню, что я сидела на высоком детском стульчике спиной к простенку между окнами, где стояли напольные часы с мелодичным боем. Когда же приезжали гости, то нас усаживали отдельно. А так как отец был хлебосольным хозяином и гостей всегда бывало много, то мы чаще всего сидели в углу за небольшим столиком, чему были не слишком рады. Как раз в том месте под нами находился подпол, где хранились соленья, маринады, колбасы, стояли кадки с мочеными яблоками, солеными огурцами, квашеной капустой, а с потолка свешивались на крюках копченые окорока. Мама часто спускалась туда по крутой лесенке, чтобы взять что-нибудь к столу, и я следовала за ней. Но мне там не нравилось, потому что было темно, холодно и сыро. Гораздо больше привлекала меня другая кладовая комната, где соблазнительных для ребенка вещей было предостаточно. Стеклянные банки с разноцветными леденцами и конфетами в ярких обертках, пряники и печенье, варенье разных цветов, ярко-желтый или белого цвета липовый мед – все это неотразимо притягивало меня к себе. Комната была светлая, ее два окна выходили на аллею, которая вела к небольшому летнему домику. Но дверь кладовой, открывавшаяся в темную переднюю, всегда запиралась на ключ.

Под окнами этой кладовой, вспоминала мама, летом из кирпичей складывалась временная печка. Бывало, в эту пору, когда поспевали ягоды и созревали ранние сорта яблок и груш, целыми днями вился дымок из трубы этой печки: здесь в огромных медных тазах варилось варенье. Его пудами заготавливали на зиму. Готовили еще домашний мармелад и пастилу. Все женские руки в семье привлекались к этому традиционно русскому занятию. Неслучайно у Пушкина в «Евгении Онегине» воспроизводится картина этого летнего «священнодействия» в усадьбе Лариных.

Летний домик, стоявший в конце тенистой аллеи в отдалении от большого дома, где когда-то жил мой дед Михаил Кириллович, называли избушкой. Сложенный из бревен, с узорчатыми наличниками и резным крыльцом он и впрямь был похож на сказочный терем-теремок. Обычно в нем устраивали на ночлег гостей, наезжавших большим скопом в летнюю пору. Но этого я сама уже не помнила, ибо росла в другие времена. Запомнилось только, как с подружками играла в пустых комнатах избушки, как гулко раздавалось там эхо наших голосов.

От раннего детства у меня в памяти остались лишь разрозненные клочки смутных впечатлений. Дополню их воспоминаниями моего старшего брата Сергея Павловича: отрывком, посвященным моему деду Михаилу Кирилловичу Кишкину. Воспоминания эти брат начал писать в 1946 году на отдаленной сельхозстанции под городом Уральском, где он проработал бoльшую часть своей жизни и где скоропостижно скончался в 1955 году, когда сидел у окна и смотрел на дорогу в ожидании приезда сестры Олимпиады. Воспоминания остались незаконченными. Небольшой отрывок под названием «Студенчество» был напечатан в 1966 году в журнале «Лепта» стараниями его сына Льва Сергеевича, но целиком эти интересные записки еще не появлялись в печати. Я благодарна вдове Льва Сергеевича, покойной Наталье Борисовне Семихатовой, которая при жизни передала мне эти бумаги.

Кириллович

Михаил Кириллович – двоюродный брат моего отца – сын Кирилла Ананьевича Кишкина, землю которого купил мой родной дед Семен Ананьевич. Он, Кирилл Ананьевич, после продажи земли имел плохонький дом в Тамбове и где-то служил. Его сын Михаил Кириллович почти не имел образования и с детства жил в большой нужде. С 15 лет стал писцом в каком-то учреждении и дослужился до 1-го чина (коллежского регистратора, чуть не губернатора, как шутил, подвыпив, Кириллович), женился на мещанке[6] и жил хорошо с женой. Она рано умерла, он стал пить. Потерял место, и родня (из семьи отца моего) распихала по приютам его детей (из них знаю только одну, оставшуюся в живых Прасковью Михайловну), а его взял к себе брат папы Петр Семенович. Когда Петр Семенович умер или, что вернее, поступил на службу на мальцевские заводы (Брянск), то он остался бесприютен и пешком пришел в Студенку примерно в 1896 году. Я помню этот день. Было лето, и пили чай во дворе. Подошел кто-то в плохом костюме и поцеловался с папой, и из громкого разговора (Кириллович был глуховат, вроде как я сейчас) мы, дети, поняли, что это наш какой-то дядя. Обедал и ужинал он с нами. А для житья ему отвели старую баню, что была тогда в парке. Он был удивительно хлопотлив в хозяйстве: попросил купить ему ниток и сразу наплел сеток-сачков для ловли раков, которых на Карае (в трех километрах от Студенки) водилась сила. Все лето таскал раков. Первую зиму Кириллович жил в доме, клеил сам себе гильзы для табаку, разные коробочки для нас, ребят, топил в доме печи, крайне любил выпить, но это ему редко удавалось, т. к., зная его слабость, денег ему не давали (одевая, обувая и кормя). Он ходил с ружьем, добыл себе борзую и в первую же зиму приносил много зайцев (я думаю, что стимулом его охоты были шкурки зайцев, которые были единственным источником для его выпивки: 20 коп. шкурка = 20 коп. бутылки водки).

Нас, детей, он занимал своими работами, которые были многообразны: гильзы, сети, плохой, но переплет книг, – и много еще чего он мог делать. Позже Кирилловичу отвели для постоянного жительства маленькую избушку, где он жил один с собакой Вертушкой. Он очень скоро огородил в саду себе участок и сажал там табак, который и курил. Поймал где-то рой пчел и положил начало пчельнику (потом этим заинтересовался папа), и пчельник стал большим уже, с рамочными ульями. Завел кур, пристроив сарайчик к кухне сзади, и это потом развилось в большое дело с породистыми курами. Обедал Кириллович в доме, а чай и сахар ему давали, и жил он отдельной жизнью, имея возможность принимать гостей из крестьян. У него были два-три друга, и приходили они к нему со своей водочкой. Я очень любил бегать к Кирилловичу, пить у него чай, ходил с ним за раками и особенно любил ходить в полую воду за щуками, которых он ловил «наметкой». Щук и рыбы тогда в Карае было много. И попадались огромные, до 25–30 фунтов, и еще огромные окуни, до 5 фунтов, каких я позже и не видел. Волнения, когда в наметке оказывалась крупная рыба, были у меня ужасные, и ради этого удовольствия я бегал с Кирилловичем на Карай в грязь половодья.

Когда я стал старше, то, имея деньги, давал Кирилловичу на водку, и мы с ним выпивали. Он меня любил очень, пел мне старинные романсы («Я моряк, красивый сам собою» и другие), говорил, что «коли с того света пускают, приду я тебя навестить». И в связи с этим укажу на необъяснимый случай в жизни моей. Когда умер Кириллович (о смерти его особо), я был в Москве, вернулся месяца через три-четыре. Вспоминали его с другом Гусевым, но без выпивки. Я лег в комнате Надежды Семеновны один, и в ногах у меня лежал фокстерьер. Я читал при свече. Вдруг фокс начал тихо рычать. Я поднял глаза от книги и вижу: сидит Кириллович в кресле. Я не испугался, но фокс все рычал. Я встал с кровати и поднял свечу – ясно вижу Кирилловича в его обычном костюме и в позе читающего. Мне стало как-то жутко, я вышел в коридор, за мной фокс, который стал на дверь отчаянно лаять. Проснулась няня Стигнеевна, вышла, я ей сказал, в чем дело, и она открыла дверь. Няня, крестясь, вошла со мной, но никого уже не было, и только около кресла лежала газета, с какой я видел Кирилловича. Конечно, это галлюцинация, но мне необъяснимо поведение фокса, и этот случай много меня заставил думать. Не верю я в загробное, но так ясна была картина, что забыть не могу и через 50 лет почти.

О смерти Кирилловича. Он был охотник, но когда я стал настоящим охотником, он уже ослабел. Я завел чудных борзых, привозили помногу зайцев и лис, и Кириллович просил его взять на охоту. В хороший день дали ему смирную верховую и поехали за Карай, к Мандрыкиной степи. Поймали на его глазах зайца, а потом сам он выгнал лису и стал улюлюкать. Я и Петр погнали, за нами поскакал и серый конь Кирилловича. Но мы его обогнали. Лиса была матерая и плутовка. Догнали ее до крутого оврага, она пошла краем кручи и сумела обмануть собак. Собаки кинулись в овраг, одна упала с кручи и разбилась, а сама лиса – полем в лощину, где был пчельник. Я и Петр с криком погнали за ней, зовем собак, улюлюкаем. Лиса перемахнула через тын пчельника. Петр тоже – и сбил лошадью улей. А я мимо амбарушки помчался в узкий проход, в проходе грудью лошади сбил какого-то человека с ног, но в охотничьем азарте не до него было. Лиса была сильно загнана и вывалила язык, но все же без собак мы ее никак не могли загнать. Увидели, что она скрылась в вершине лощины, и, так как у меня было за плечами ружье, решили взять без собак. Петр заехал в лощину. А я стал с ружьем в конце полыни. У меня под седлом был Васька-маньчжурец, он был приручен сразу скакать, как выскочит заяц или лиса. И я, боясь, что он, увидя лису, ускачет за ней, надел повод на руку. Как только Петр заехал, то сразу поднял лису из лощины, она, умученная, чуть шла и выскочила прямо на меня. Я прицелился, но Васька дернул и сунулся скакать, выстрелить не дал. Петр попытался достать лису арапником. В это время откуда-то заявился Сарга – щенок борзой, который в погоне отстал от нас. Он кинулся на лису, но попал ей в рот. И лиса прокусила ему переносье. Что тут поднялось! Визг, смятение. Петр кувырком со своего коня, ухватил лису за трубу (т. е. хвост). Лиса кольцом свернулась, схватила зубами рукав его поддевки и мясо прихватила. Щенок визжит, Петр кричит: «Бей, бей». Лиса же замерла на его рукаве – ружьем бить нельзя, а кнут я уронил. И тут я ничего лучше не придумал: быстро сел, снял сапог и сапогом заколотил лису. Все это было секундно – описывать дольше. Потом бросились мы искать Кирилловича, поехали пчельником, и старик, которого я сбил, забавно рассказал о своем перепуге: «Крик, шум, собаки, кто-то меня сбил, и исчезло все, только улей на боку». Доехали мы до места, где был Кириллович. Видим, ходит Серый, а его нет. Подъехали ближе и увидели: Кириллович пластом лежит, руки раскинул. Стали поднимать – он вроде бредит, бормочет про Петра Семеновича: «он на Горянщину погнал» (это места близ имения Петра Семеновича, у которого жил Кириллович). С трудом посадили мы Кирилловича и кое-как довезли домой. Он поправился, но все был плох и говорил, что это его смертная лиса была. Умер он через четыре месяца после этой охоты.

Глава 2

Революция. Конец усадьбы

Детство принято считать лучшей порой жизни человека. Однако оно далеко не всегда бывает безоблачным, хотя беззаботным, пожалуй, да.

Ураган революции смел по всей России дворянские гнезда. Разметал в разные стороны когда-то дружные дворянские семьи, ослабил связи внутри родственных кланов. Немало из тех, кто не принял революционных преобразований, эмигрировали за рубеж. Однако из нашего многочисленного кишкинского рода никто не покинул Родину. По крайней мере, я об этом не слышала. Даже такой человек, непосредственно причастный к большой политике, как Николай Михайлович Кишкин.

Другие Кишкины, в целом либерально настроенные, были далеки от политики. Хотя в своих воспоминаниях Сергей Павлович пишет о том, как осенью 1905 года он, только что попавший в Москву студент, оказался в гуще событий. В первый же день приезда он пошел к двоюродным братьям и у памятника Пушкину увидел, как побежал народ, который гнали верховые.

«Я (первый день из деревни) не понял, в чем дело, и стоял. Верховой (казак) проскакал мимо и походя ударил меня. Я, в жизни не битый, реагировал бессознательно: у моих ног на тротуаре оказалась куча камней, я машинально схватил камень, запустил в обидчика-казака и попал ему в спину. Тот повернул лошадь, увидел меня с камнем в руке (вторым) и с криком “Вот он, бунтовщик” полез на тротуар и старался ударить меня нагайкой. Ударил меня легко по руке, т. к. лошадь не шла на тротуар, а я прижался к стене дома и закрывался руками. Открылось окно, и оттуда мне кричат: “Коллега, давайте руку!” Я был в студенческой фуражке, а все студенты тогда звали друг друга коллегами. Я обернулся к окну (1-го этажа – дом цел и сейчас, 1954): в окне много студентов, и протягивают руки. Я уцепился, и меня втащили в окно (упор ног в стену). Казак заставил лошадь взойти на тротуар и в полную силу нагайкой мне влепил в спину (след удара был месяца полтора, даже видно было утолщение нагайки)».

Синяя полоса от нагайки на спине и ссадина на брови сделали Сергея героем среди знакомой молодежи. Он очень гордился синяком и охотно ходил на демонстрации.

«Помню Москву этих дней – вся она бурлила, вся была на улицах, и было странное смешение: красные флаги, банты, на всех площадях шествия, митинги. Помню, что у памятника Скобелеву первые дни была беспрерывная толпа – митинги, и Скобелев украшен красными флагами, и даже балкон градоначальника был с красными флагами вперемешку с национальными. Видел на балконе, кого не знаю, из чинов градоначальства с красным бантом. Но это было только в первый день, когда все ликовали, и вся полиция или исчезла, или сама была с красными бантами».

Потом начались столкновения, драки, избиения казаками и черносотенцами студентов. Сергей сгоряча даже записался в студенческую дружину, которая отвечала за охрану общежития и наружную охрану.

«К нам никто не заглядывал, и вся наша работа заключалась в патрулировании на территории академии (ждали поджогов) и в упражнениях в стрельбе в парке. Револьвер был “бульдог”[7], и попасть из него далее 10 шагов было невозможно».

Но потом ситуация изменилась.

«Письма и вести из Студенки приходили страшные (начались погромы имений), и по совету теток, да и делать нечего было, а подлинным революционером я не был, я уехал домой, воспользовавшись перерывом в забастовке железных дорог в половине ноября – второй половине первого года студенчества.

Сейчас точно не помню свои истинные побуждения, заставившие меня уехать перед декабрьским восстанием в Студенку. Их было много: беспокойство за папу, Шуру, сестер, представление, что я что-то могу там сделать, изменить, помочь. Имело место и то, что я, не будучи связан по-настоящему с волнением Москвы и, пожалуй, не понимая его сути, не нашел себе в нем места и был как бы лишним. А когда 50 % студентов разъехались после того, как объяснили, что лекции и занятия прекращены до особого объявления, то стало и скучно, тем более что в ноябре было некоторое затишье и даже интервал в забастовках. Имело значение и письмо папы, написанное им, когда он и сестры покинули дом и переселились в деревню. Письмо носило завещательный характер и возлагало на меня заботу о Студенке, о семье. Сумма этих побуждений плюс энергичные уговоры тети Маши (Марии Семеновны) и заставили меня уехать, тем более что железная дорога заработала (позже она снова и надолго стала)».

Единственным настоящим политиком в нашем кишкинском роду, как я уже сказала, был Николай Михайлович Кишкин. Он был сыном старшего брата моего отца, а я, получается, доводилась ему двоюродной сестрой. Именно он в годы революции сделал нашу фамилию знаменитой. Врач-физиотерапевт по профессии, бесплатно обслуживавший Елизаветинский приют в Москве и имевший свою электро– и водолечебницу на Большой Молчановке (дом № 12), он рано начал участвовать в общественном движении, стал одним из основателей партии кадетов и членом ее ЦК с 1905 года. Политическая звезда Николая Михайловича особенно ярко зажглась после Февральской революции 1917 года, когда он стал комиссаром Временного правительства в Москве (фактически мэром города), а после Корниловского выступления принял предложение Керенского, с которым у него были доверительные отношения, и вошел в состав Временного правительства, заняв пост министра государственного призрения[8]. Именно в это время пробольшевистски настроенные солдаты и матросы ходили по улицам Петрорада с криками «Долой Кишкиных-Бурышкиных!» Лев Каменев, резко критикуя Временное правительство на Демократическом совещании в сентябре 1917 года, говорил: «Если демократия не захочет сейчас взять власть в свои руки, они должны открыто сказать себе: “Мы не верим в свои силы, а потому, Бурышкины и Кишкины, приходите и владейте нами, мы сами не умеем”». Эти рифмующиеся между собой фамилии двух министров Временного правительства стали нарицательными.

В критический момент Н. М. Кишкин поставил Керенскому условие: он не хотел, чтобы кто-то стоял за его плечами и ограничивал свободу его действий. В октябре 1917 года он фактически стал выполнять функции петроградского генерал-губернатора. Буквально накануне Октябрьского переворота Керенский перед своим тайным побегом поручил Николаю Михайловичу возглавить свое печально известное правительство, передал ему все полномочия по наведению порядка, и Николай Михайлович стал диктатором России. Но оказался калифом на час, а если точнее, то на 24 часа или менее. И разделил участь всех членов правительства: был арестован прямо в Зимнем дворце и посажен в Петропавловскую крепость. Сколько он пробыл в заключении, когда его освободили – не знаю[9]. Сама я никогда его не видала, но имя его меня преследовало. В 1941 году по окончании института на распределительной комиссии мне снова задали сакраментальный вопрос: «Скажите, Кишкин – не ваш ли родственник?» Я, наученная горьким опытом, не моргнув глазом сказала: «Нет, однофамилец». У меня и так уж неприятностей было – не оберешься.

* * *

Революция 1917 года прошла мимо моего сознания. Ничего о происходящих событиях я не знала, но запомнился один эпизод, характерный для этого времени. Мы, дети, играли в большой просторной комнате нашего помещичьего дома. Комната не была заставлена мебелью: кроме пианино только стулья, стоявшие вдоль стен. Именовалась эта комната залой. Окна ее выходили на балкон, ступеньки которого спускались в сад. Летом маркизы[10] на окнах защищали комнаты от знойного степного солнца. Перед наступлением холодов с балкона вносили в дом огромные кадки с цветами. Эти экзотические растения, расставленные возле окон и балконной двери в зале, прочно врезались мне в память. Они цвели. Их мелкие белые цветы источали пряный аромат. Много лет спустя в китайской провинции Гуандун необычный запах цветов напомнил мне далекие годы детства. «Что это за дерево?» – заинтересованно спросила я. Оказалось, у него необычное название – «Источающее аромат на девять ли[11]». Возможно, это были те самые тропические растения…

В тот день в полупустой зале резвиться нам было привольно. И вдруг кто-то из детей постарше ни с того ни с сего запел: «Никто не даст нам избавленья – ни бог, ни царь и ни герой…» Эти слова меня поразили. При этом слово «царь» не вызвало никаких эмоций: я знала по сказкам, кого так называют, а в сказках с царями происходило всякое. А вот что Бог, всемогущий Бог не поможет – это меня озадачило. Как же так? Ведь каждый день, утром и вечером, меня заставляли читать молитвы «Отче наше» и «Богородице Дево, радуйся» и просить у Всевышнего милости, помощи. А Он, оказывается, не может ни помочь, ни избавить от плохого?

Много позже я узнала, что это были слова коммунистического гимна «Интернационал».

На дворе, видимо, стоял уже 1918 год. Надвигалась иная грозная эпоха, и стены усадьбы уже не могли защитить нас от кровавого разгула беспорядков, охвативших Россию.

Еще один эпизод оставил глубокий след в памяти. Я с родителями сплю в комнате, которая называлась у нас «темной», потому как два ее окна выходили в коридор, а дверь открывалась прямо в залу. Наверное, было уже далеко за полночь.

В углу перед киотом с образами (божницей, как его называла мама) слабо теплилась лампадка. Резкий стук в дверь поднимает моих родителей с постели. Мама, полуодетая, торопливо зажигает керосиновую лампу и открывает дверь. На пороге, словно разбойники из сказки, возникают люди в масках. Направляют на отца пистолет и требуют, видимо, золота. Что им ответил отец – не знаю. Только вслед за этим его вывели в залу и поставили к стенке. Раздался выстрел. Пуля просвистела у отца над головой, к счастью, не задев его. Грабители, видимо, решили попугать отца.

Люди в масках вернулись в комнату и принялись лихорадочно рыться в ящиках комода, шарить повсюду. В это время я, ничего не понимая, спокойно восседала на своем «троне», то бишь поставленном на кровать ночном горшке. Бандиты нашли-таки золотые монеты, лихорадочно стали рассовывать по карманам. Мне с высоты кровати хорошо было видно, как несколько блестящих монеток закатились под комод, и я поспешила сообщить об этом: «Дяденьки, дяденьки, вон там еще монетки». Но подбирать эти деньги «дяденьки» не стали, а сразу ушли. Мама потом утверждала, что в них заговорила совесть. Кто знает, может быть, наивная непосредственность ребенка и впрямь устыдила этих ночных пришельцев. В семье у нас их окрестили грабителями. Кто они были, так и не стало известно. Время шло неспокойное, смутное, и на волнах революции всплывали всякие отбросы и шлак.

В родную Студенку, как в укрытие, перебралась с детьми старшая сестра Екатерина Павловна, самая любимая, по словам мамы, дочь отца. Незадолго до революции ее муж Федор Шаховской умер, и Екатерина Павловна переехала в Москву, сняв квартиру на углу Дурновского (позднее – Композиторская улица) и Трубниковского переулков. Пенсии, которую ей выплачивали за мужа, не хватало, и сестры Мария и Липа, жившие с ней, платили ей за занимаемые ими комнаты. Когда в 1918 году с продуктами в Москве стало совсем плохо, Екатерина Павловна заперла квартиру, забрала детей – Лену и Мишу Радчевских и Нину Шаховскую – и уехала в Студенку, где уже находилась и Анна Павловна с семьей. Сама Катя давно уже страдала чахоткой, и все знали, что ее болезнь неизлечима. Теперь сестра умирала в родном доме, в угловой комнате.

Запомнился мне поздний холодный вечер. В доме в тот час было тихо и уныло. Мама в зале возилась около медогонки – довольно примитивного аппарата, с помощью которого из пчелиных сот гнали мед. Я играла подле мамы. Изредка мне перепадала ложечка свежего меда, чистого, как слеза. Вдруг дверь из гостиной открылась: в дверях стоял отец. «Катя умерла», – тихо произнес он. Утешения были неуместны: слишком уж большое горе обрушилось на отца. Из передней послышались приглушенные всхлипывания, и я побежала туда. Под вешалкой, прижавшись друг к другу, застыли Лена и Миша – дети покойной Кати. По малолетству я не смогла осознать всю глубину трагедии моего отца и этих детей, потерявших родного, близкого человека.

По-видимому, отец очень любил и меня, своего последыша. Часто, помнится, сажал меня к себе на колени и рассказывал что-то, причем не только сказки, но и подчас даже совсем непонятные для меня вещи. Говорил, например, как я это теперь понимаю, о строении клеток органического мира. Но для меня слово «клетка» означало только клетку, в которой сидят птицы, и в моем воображении крутились деревянные и железные клетки – только это я и поняла из отцовского рассказа.

Со мною отец всегда был ласков. И сама я ласкалась к нему. Мне нравилось перебирать его мягкую пушистую бороду, слушать неторопливую речь. Усаживая к себе на колени, отец нежно гладил меня по голове, приговаривая: «Сиротка ты моя бедная». Про себя я недоумевала, почему он меня так называет: я знала, что у сирот нет родителей, но у меня-то они есть!

Видимо, отца томили тяжелые предчувствия. И не зря! Неожиданно он исчез куда-то из дома. А потом я увидела маму в слезах. Она стала поспешно собираться в дорогу, наняла крестьянскую подводу и, взяв меня, поехала за двадцать пять верст в село Турки. Мама сказала мне, что отец умер, и мы едем его хоронить. Много позже я узнала, что отца взяли под арест и на телеге увезли в ВЧК. Заводилами ареста, по словам земляка, Гурия Ивановича Макаркина, была местная деревенская голытьба. Вся деревня высыпала на пригорок возле школы провожать Павла Семеновича. Эта была та самая школа, которую построил отец. Кирпичное добротное здание, выдержав все испытания, стоит там и по сей день, на кирпичах видны клейма ПК (Павел Кишкин), но отца давным-давно уже нет. И в здании, оставшемся без присмотра, выломаны деревянные полы и оконные рамы. Увы, пройдет еще немного времени, и его окончательно растащат. В эту школу я начала ходить, когда мне еще не исполнилось и шести лет.

Когда мы приехали в Турки, то уже не застали отца в живых. По дороге в ВЧК он принял цианистый калий – говорят, в семье Кишкиных была традиция носить яд с собой в кольце. Позднее мы в этом еще раз убедились.

Тело Павла Семеновича, окоченевшее, пролежало два дня в Турках в домзаке (доме предварительного заключения), на сеновале. Так мне сказала мама. Сама я увидела отца уже лежащего в гробу, с восковым лицом. Меня приподняли и велели поцеловать его в лоб, на который по христианскому обычаю был возложен венчик – полоска бумаги с изображением Христа, а может быть, Бога Отца Саваофа. Потом гроб на полотенцах опустили в могилу. Застучали комья земли по крышке гроба, и все было кончено. В испуге я прижалась к маме: мне было страшно и очень жаль папу, которого оставили одного в темной глубокой яме.

Старший мой брат Сергей Павлович, агроном, живший в Турках, устроил по отцу поминки. За поставленным в форме буквы «П» столом сидело много народу – так мне запомнилось. Кто они были – не знаю. Видимо, местная интеллигенция: агрономы, учителя, служащие не расформированных покуда ведомств и кое-кто из окрестных помещиков, не покинувших еще свои усадьбы, где уже угасала прежняя жизнь.

Ушел отец, разваливалась семья.

Где-то в неизвестности пропала Мария Павловна. По некоторым слухам, она примкнула к белому движению, работала медсестрой и, заразившись тифом, умерла в 1918 году не то в Калуге, не то под Ярославлем.

Весной 1919 года Томас Зилес посадил в телеги жену Анну Павловну с детьми, Надежду Семеновну, Лену и Мишу Радчевских, маленькую Нину Шаховскую и их старенькую няню, привязал к телегам двух коров и увез всех на хутор, где он работал. Мы с мамой остались в Студенке – одни посреди пламени Гражданской войны.

* * *

Из тех кровавых лет в памяти запечатлелись в памяти несколько эпизодов.

Летом 1920 года по деревне стали расползаться слухи об антоновцах. Детский мой ум не воспринимал истинного значения этого слова. Я только знала, что антоновкой называют кисло-сладкие вкусные яблоки, созревающие к осени, когда, прихваченные заморозками, они сочно хрустят на зубах.

Но вот однажды я и мои подружки Шура и Маруся беззаботно играли на лугу. Вдруг, запыхавшись, прибежала Параня, мать Шуры. Прежде в имении она была так называемой черной кухаркой, так как стряпала на «черной кухне» для батраков, а мать Маруси, Марфуша, «белая кухарка», готовила для господ. Тетя Параня потащила нас в дом, каменное строение с толстыми стенами, и засунула под лавку, наказав лежать тихо, не вылезать оттуда. Мы покорно повиновались, хотя не понимали, зачем это нужно. Вскоре мой слух уловил отдаленные звуки, напоминавшие частый стук швейной машинки: тук-тук-тук. Где-то за деревней, оказывается, строчил пулемет. Вскоре с улицы донесся дробный цокот конских копыт и лихое гиканье. В деревне поднялась суматоха: кричали люди, кудахтали потревоженные куры. Налетела банда антоновцев, а это была уже беда. Антоновцы забирали крестьянских коней, не оставляли без внимания и курочек-пеструшек. Отнимали перовые подушки, которые клали себе на седла, подчас из простого озорства вспарывали перины так, что в воздухе снежным вихрем кружились перья и пух. Во главе отряда на лихом коне скакала небезызвестная атаманша Маруся[12], удалая и безудержная. К счастью, в деревне на этот раз антоновцы долго не задержались: их преследовали красные.

А еще, помню, я с ребятишками бегала смотреть на зарубленного красного комиссара. Он лежал на телеге, а вокруг столпилось столько народу, что протиснуться поближе стоило большого труда. Тело убитого было прикрыто рогожей. Ничего я не увидела, лишь наслушалась страшных пересудов.

И еще одно трагичное событие случилось в то лето, когда отца уже не было в живых. Погода в тот год стояла необычно сухая и знойная, даже для наших засушливых краев. Ранним утром, когда заря только занималась, меня разбудили беспокойный шум и суматоха в доме. Я присела на постели, но, обнаружив, что мамы в комнате нет, сползла с кровати, босиком, в одной рубашонке выбежала на балкон. Там столпились все обитатели нашего дома и о чем-то громко, взволнованно говорили. Слышались вздохи, ахи и охи.

В той стороне, где находилась деревня, от которой наш дом отделял сад, небо было окрашено в зловещий багровый цвет, густые черные клубы дыма поднимались ввысь. Едко пахло гарью. Тревожно гудел набат. Доносился глухой гул множества голосов и заполошные крики. Студенка горела.

Огонь пожрал всю деревню, все ее 120 с лишним дворов. Уцелело лишь несколько изб, стоявших на отлете, их удалось отстоять.

В наш дом начали вселять погорельцев, в каждую комнату по несколько семей. Нам с мамой оставили одну, ту самую «темную», которая прежде служила спальней моим родителям. К зиме в зале и других комнатах стали складывать русские печи, без которых крестьянину жизнь не в жизнь. Помню, я с другими девочками, моими подружками, забиралась по приступкам на печку, где от кирпичей исходило блаженное тепло, и там мы обретали тихий уединенный уголок для наших игр. От переуплотнения нашего жилища я не испытывала дискомфорта – наоборот, у меня появилось больше друзей. Между тем дом наш, такой прежде ухоженный, вместив немалое скопище людей, утратил прежнюю чистоту и порядок. Повсюду грязь, запущенность, спертый, тяжелый воздух. Но разве в детстве на это обращаешь внимание?!

На следующий год по весне крестьяне начали понемногу обустраиваться. Кто побогаче – ставил новые избы, а кто победнее – оборудовал временные землянки. Дом наш постепенно пустел, однако прежнего вида уже не обрел. Он сразу опустился и одряхлел, словно человек, переживший сильный стресс. Это было началом его конца: наступали новые времена. В 1927 году дом сгорел дотла, а теперь даже и следов от него не осталось – все заросло бурьяном.

В соответствии с декретом Советской власти, земля, все угодья, в том числе и сад, были конфискованы, так же, как и в других имениях. Сельскохозяйственные машины, инвентарь, домашний скот – коровы, овцы, свиньи и лошади – куда-то бесследно исчезли. Разбазарили их, видимо, без особой пользы для крестьян. Жаль, что пропало такое добро. Постройки – коровник, свинарник, овчарня и конюшня – стояли пустыми и год от года ветшали, тоже никому не нужные.

Маме моей был нарезан земельный надел десятины в две– три, который она сдавала в аренду, что разрешалось, – сама-то она ни пахать, ни сеять не умела. Арендную плату нам отдавали натурой – зерном, это служило основным источником нашего существования. Пчельник был тоже конфискован, но маме оставили два – три улья, за которыми она ухаживала сама, благо был навык, оставшийся еще с барских времен. С тех же времен сохранилась и амуниция: халат с завязочками на концах рукавов и шляпа с широкими полями. Приходя на пчельник, мама всегда спускала сетку, чтобы пчелы не покусали, хотя пчелы ее знали и, как правило, не трогали. Когда мы уезжали из Студенки, мама сдала ульи в аренду знакомому крестьянину, а потом и вовсе продала. Помню, тогда нам в Москву прислали в уплату большой бидон меда. Я ела его ложками, и это меня спасло от начинавшегося туберкулеза.

Земляки-крестьяне неплохо относились к моей матери: она была добрым и отзывчивым человеком, простым в общении. Прежде, как умела, врачевала их хвори, снабжала даром лекарствами из домашней аптечки. И в трудные времена ей за добро платили добром. Кто мог, приносил меру пшена или муки, кто десяток яиц, крынку молока или сметаны, а порой даже и горшочек меду, хотя у нас самих всегда был мед. Помимо того мама шила поддевки, рубахи и порты мужикам, а бабам юбки и кофты. Получала за работу тоже натурой. Так вот мы и жили.

К тому времени из Москвы вернулся брат Володя. Кадетский корпус, где он учился, закрыли. В свои четырнадцать лет Володя начал помогать в хозяйстве одному зажиточному крестьянину. Володя так пришелся хозяину по душе, что тот по бездетности даже хотел усыновить его, но мама воспротивилась. В деревне Володя переболел тифом, сыпным или брюшным – не знаю. Получил осложнение на сердце, которое на всю жизнь сделало его инвалидом.

Жить в Студенке становилось все труднее. Хорошего хлеба мы, как и все, уже не видели. Пекли из ржаных отрубей, подмешивая в тесто лебеду. Хлеб получался кляклый, отвратительного зеленого цвета. От него с души воротило.

В 1920 году Поволжье постигла невиданная засуха. Солнце беспощадно выжигало посевы и степные травы. Земля трескалась от палящего зноя. Помню, как при огромном стечении народа на полях служили молебны о ниспослании дождя. Выносили чудотворные иконы, священники в полном облачении отправляли службу, окропляли святой водой. Крестьяне неистово молились, но небо оставалось глухо к мольбам отчаявшихся людей. Неумолимо надвигался голод, принявший в последующие годы устрашающие размеры. Вымирали целые деревни. Учащались случаи людоедства.

Русская интеллигенция, потрясенная происходящим, не могла оставаться безучастной. Видный общественный деятель, бывший кадет С. Н. Прокопович через А. М. Горького обратился к Советскому правительству с предложением о помощи голодающим. Предложение в принципе было одобрено на заседании Политбюро. 7 июля 1921 года декретом ВЦИКа был учрежден Всероссийский комитет помощи голодающим (Помгол), который возглавили С. Н. Прокопович, Е. Д. Кускова и Н. М. Кишкин. Почетным председателем был избран В. Г. Короленко. Членами комитета стали многие видные деятели науки и культуры: А. М. Горький, К. С. Станиславский, Б. К. Зайцев и другие. Все эти люди были хорошо известны на Западе, что в принципе могло принести Советской власти пользу. В больших городах были организованы отделения Помгола. Началась работа по сбору помощи голодающим, привлечению средств, в том числе и от зарубежных благотворительных фондов. В Помгол были введены и двенадцать представителей Советской власти во главе с Львом Каменевым. Но очень скоро размежевание между либеральным и большевистским лагерями дало о себе знать. Борис Зайцев позже вспоминал: «“Наших” было числом гораздо больше: профессора, статистики, агрономы, общественные деятели, литераторы, – вроде парламента»[13].

Парламент для Советской власти был совершенно лишним. 26 августа 1921 года в документе, направленном Лениным в Политбюро ЦК РКП (б) на имя Сталина, были даны указания: «Прокоповича сегодня же арестовать по обвинению в противоправительственной речи… Остальных членов… тотчас же, сегодня же, выслать из Москвы, разместив по одному в уездных городах, по возможности без железных дорог, под надзор… Газетам дадим директиву: завтра же начать на сотни ладов высмеивать… Изо всех сил их высмеивать и травить не реже одного раза в неделю в течение двух месяцев»[14]. Таким образом, в августе 1921 года началась планомерная кампания профанации Помгола, который стали издевательски называть Прокукиш – Про-копович, Ку-скова, Киш-кин. Владимир Маяковский в «Окнах РОСТа» от имени Главполитпросвета писал:

Ни на Европу не надейся, ни на Прокукиш, надейся только на свои руки.

Если на Европу надеяться – пронадеешься сто лет и умрешь, от надежд исхудав, как скелет.

Если на благотворителя понадеешься, что языком вертит, – тоже пронадеешься до самой смерти.

Надейтесь только на силу свою, и выйдем победителями в голодном бою.

[1921, сентябрь] Главполитпросвет,№ 344[15]

Все члены Помгола, некоммунисты, действительно были арестованы и высланы с максимальной быстротой. Причина такой спешки в пресечении деятельности Помгола заключалась еще и в опасении, что международная помощь, проходящая через эту организацию, может быть использована для «подрывной политической деятельности». Борьбу с голодом целиком взяло в свои руки Советское правительство и созданная им Центральная комиссия помощи голодающим при ВЦИК. Руководителей Помгола обвинили в антисоветской деятельности, мол, используя лозунг борьбы с голодом, они требовали передачи Помголу административных и хозяйственных функций, установили связь с представителями ряда буржуазных правительств и белоэмигрантскими кругами и т. п. К счастью, в дело вмешалась первая жена Горького, Екатерина Павловна Пешкова, руководительница Политического Красного Креста. Она направила в президиум ГПУ ходатайство с просьбой переменить приговор членам разогнанного Помгола, в основном людям немолодым, и разрешить им вернуться из ссылки в Москву. Благодаря такому заступничеству «прокукиши» вышли на свободу. Прокопович и Кускова выбрали изгнание и в 1922 году выехали за границу. А Николай Михайлович Кишкин, отбывавший ссылку в Вологде и затем освобожденный по амнистии, остался в России и с 1923 года работал в отделе Народного комиссариата здравоохранения РСФСР, где занимался организацией санаторно-бальнеологических[16] здравниц на Кавказе и в Крыму. Одно это уже говорит о том, что ни о какой антиправительственной деятельности он не думал. Но даже амнистированного Николая Михайловича в покое не оставляли. В 20-е годы его неоднократно арестовывали. Ушел на пенсию, но в конце 1920-х годов, после ужесточения политического режима, постановление о пенсии было отменено, и он был лишен даже продовольственных карточек. Легко представить, что ждало его дальше, но судьба сжалилась над ним: он умер своей смертью в марте 1930 года.

Кульминации страшного бедствия – голода в Поволжье – мы уже не застали, так как мама вовремя приняла решение покинуть Студенку.

Вернувшись туда в 1927 году, на излете нэпа, я увидела Студенку уже иной. В то лето я с мамой приехала погостить у Сергея Павловича в Турках. Двое его сыновей, Алик и Лева, были моими ровесниками, вместе с ними я и совершила поход из села Турки в эту родную мне деревню. Пустились мы в путь на рассвете. Шли босиком по пыльной проселочной дороге, перекинув по-крестьянски обувку через плечо, – так и ботинки меньше снашиваются, и идти удобнее, да и привычнее, ведь все лето мы бегали босоногими. Шли без отдыха, останавливаясь лишь перекусить, присев на обочине. Шаг был молодой и быстрый, так что до заката солнца, отмахав двадцать пять верст, мы оказались у цели, хотя уже с ног валились от усталости. Мать моей подружки Шуры, все та же сердобольная тетя Параня, нас напоила, накормила и спать уложила в амбаре на расстеленных на полу овчинных тулупах. То ли от переутомления, то ли от кислого запаха овчины, а может, от переполнения желудка, мне стало плохо, и я всю ночь выбегала на улицу – все нутро у меня выворачивало наружу. Утром же все будто рукой сняло. Вот что значит быть юным! Никакие хвори не страшны.

В том, 1927, году результаты нэпа были налицо. Деревня Студенка выглядела процветающей. Избы были новые, с садами на задворках, огородами и бахчами – земли-то ведь вдосталь. Скотины в домашнем хозяйстве полно, домашней птицы тоже. Речка Студенка словно пухом белым была покрыта – столько плавало на воде гусей и уток. Удивительные перемены поразили мое тогда еще совсем юное воображение: ведь я покинула деревню, когда на нее надвигался голод.

Сад снимали приехавшие из уездного города Балашова арендаторы. Надо сказать, что и при жизни отца сад тоже сдавали в аренду, оставляя при этом право без ограничения пользоваться фруктами. Сад ведь был настолько большим, что это не причиняло особого ущерба съемщикам. Когда в Балашов на базар (и после революции) привозили фрукты из кишкинского сада, то они шли нарасхват.

Позднее этим садом много лет занимался один студенковский доброхот-колхозник. От природы он был садовод, любил это дело, и сад при нем жил, плодоносил и давал хороший доход. Но как только этого человека не стало, сад лишился своего радетельного хозяина, сделался никому не нужным: заброшенный, одичавший, он зарос травой и кустарником. Сквозь дебри этого словно заколдованного царства не продерешься. Тем не менее сад плодоносит, значит, еще не совсем погиб. Осенью сюда совершают набеги из близлежащих сел и деревень (и даже из Балашова) и машинами увозят бесхозные фрукты.

Когда весной 1993 года я побывала на своей малой родине, мне было мучительно грустно видеть картину запустения и одичания столь мною любимого сада. И совсем не потому, что во мне заговорило чувство собственника. Отнюдь нет! Этого чувства у меня никогда не было, ибо в жизни я ничем существенным не владела. Просто обидно было, что добро пропадает зря.

До революции с плодами из этого сада (да поначалу и после революции) поступали так: продавали их или сдавали на перерабатывающий завод, где изготовляли консервы. Теперь же этим заниматься некому: деревня вымерла. Осталось всего человек сто (в былые времена насчитывалось более тысячи), да и то лишь старики и старушки, доживающие свой век. На широкой, поросшей травой улице не увидишь играющих ребятишек, не услышишь их звонких голосов. А в пору моего детства летними вечерами здесь, взявшись за руки, шеренгами ходили принаряженные парни и девушки. Под залихватскую мелодию гармоники пели знаменитые «саратовские страдания» – частушки. Потом на пятачке отплясывали до утренней зари, а с первыми лучами солнца опять шли в поле.

Если теперь Студенка почти что вымерла, то соседние деревни Ивановка и Журавка вообще исчезли с лица земли (Студенка ныне именуется Студен-Ивановка[17]).

Невольными свидетелями окончательного угасания Журавки стала я с моими спутниками 3 мая 1993 года. Тем вечером мы пошли прогуляться в сторону опустевшей Журавки, которая прежде совсем близко подходила к студенковской околице. Мы присели на крылечко одинокого заколоченного домика, уютно расположившегося в саду, любовались закатом, вдыхали аромат степных трав и слушали звонкие трели соловья. А на следующий день по Студенке мимо нас проехали на грузовике из города дюжие мужики и по бревнышку разобрали дом. Оказалось, купили его на бревна за два цветных телевизора. На этом и завершилась история существования деревни Журавка, ибо тот дом был последним уцелевшим среди вакханалии разрушения. Зарастет теперь деревня травой, и следов от изб не сыщешь.

Запомнилось, как в тот приезд – увы, последний – сижу я на лавочке у избы, стоящей на отлете, на бугре, и смотрю, как вдали на горизонте угасает майская вечерняя заря, как над дорогим моему сердцу садом тучей вьются птицы – вороны и галки, устраиваясь на ночлег в ветвях старых деревьев. Гомона мне их не слышно, но он, знакомый с детства, звучит в ушах. Какое-то непередаваемое словами чувство – приятное и вместе с тем невыразимо грустное – поднимается из глубин души. Как все преходяще в этом мире! Никого уже нет в живых из близких, дорогих моему сердцу людей, да и сама я уже подхожу к последней, завершающей черте жизни.

Заря погасла, птицы закончили свое кружение, угомонились, сгустившиеся сумерки поглотили очертания сада, и я поднимаюсь со скамьи и иду в избу – возвращаюсь в настоящий день.

Глава 3

Переезд в Москву

Перед лицом надвигающегося голода мама быстро оценила ситуацию, написала в Москву двоюродной сестре по материнской линии Софье Николаевне Дьяковой и очень скоро получила ответ. Началась подготовка к отъезду. Вещи, в том числе кое-что из мебели, упаковывались для отправки малой скоростью по железной дороге. Потом их на подводе увезли в Балашов.

По-детски я радовалась возможности увидеть Москву. Еще бы! Большой город, где есть электрическое освещение, о котором я знала только по рассказам. В жизни я видела только керосиновые лампы и свечи, а последнее время мы и вовсе сидели при тусклом свете плошки: в блюдечке с подсолнечным маслом плавал нитяной фитилек, пропущенный через просверленную в картофелине дырку. А там, в этом чудесном городе Москве, стоит лишь нажать кнопку, и сразу вспыхнет яркий свет. Об этом еще при жизни рассказывал мне отец. Будучи начитанным человеком, он удивлял всех описаниями подобных чудес. Много наслышалась я и о высоких многоэтажных домах. «А как же туда лазить?» – размышляла я и мысленно рисовала такую картину: к каждому этажу снаружи ведет лестница, как у нас в сушилке для зерна, по ней люди и взбираются. Страшновато, конечно, потому что высоко, но зато как интересно!

Словом, я была поглощена мыслями о волшебном городе, но к маме не приставала с вопросами: она вся была в хлопотах.

Наступил день отъезда. Было это, по-моему, осенью 1920 года. Меня усадили на телегу посреди узлов и корзин. Мама попрощалась с провожавшими, всплакнула, перекрестилась и сказала: «Ну, с Богом!» И мы тронулись в дальний путь.

Перед отъездом из Студенки мне срезали буйные льняные кудри, остригли наголо. Такой вот – в панаме на бритой голове, в пальто со складками, сшитом мамой из сурового полотна, – я себя и запомнила.

Я еду на телеге, зажатая со всех сторон поклажей. Меня, маленькую девочку, это не раздражает, так же, как и тряска нашего «экипажа» и мелкая трусца лошаденки. Я спокойно сижу и смотрю вокруг: по обеим сторонам проселочной дороги поднимается необозримое воинство подсолнечников, склонивших свои отягощенные поспевающими семечками головки в ореоле желтых лепестков. Возница наш спрыгивает с телеги, откручивает подсолнечную шляпку и дает мне. Я шелушу семечки и с интересом созерцаю заново открывающийся для меня мир.

А не так уж и давно, по рассказам взрослых, меня, годовалого ребенка, вывозили на прогулку совсем по-иному. Летом к крыльцу подавали коляску на рессорах, запряженную серым в яблоках рысаком. Кучер взбирался на козлы, а позади на мягкое сиденье усаживалась няня со мной на руках. Зимой же меня катали в легких санках с теплой меховой полостью. Так немолодые уже родители бездумно баловали свою дочку. И что бы вышло из меня, если бы подобного рода баловство продолжалось? Капризная барышня. Но судьба распорядилась по-иному – крутой перелом в жизни родителей определил и мою дальнейшую жизнь.

Садиться в поезд мы должны были на станции Аркадак – это верстах в сорока от нашей деревни. По дороге заехали на хутор, где была создана сельскохозяйственная артель «Задруга» – нечто вроде сельской коммуны. Главным агрономом там был муж Ани (Анны Павловны), одной из моих сестер, – Томас Арнольдович Зилес. (Его немецкое происхождение сильно подвело его во время репрессий 30-х годов, он тогда оказался в тюрьме, правда, ненадолго.) В семье у Ани с Томасом было много ртов: кроме своих двух детей – Марины и Димы – они приютили еще осиротевших детей Кати – Лену, Мишу и Нину, у них жила и наша тетка Надежда Семеновна. Этой старой женщине, привыкшей чувствовать себя полновластной хозяйкой в имении, выпала незавидная доля превратиться в безгласную нахлебницу. Гордая ее натура не могла примириться со всем происходящим, с положением бесправной приживалки, и она решилась на трагический шаг. Вскоре после нашей последней встречи, как-то вечером, она тщательно помылась, обрядилась во все чистое, испросила у всех прощения за нанесенные им обиды и отправилась в коридор, где за неимением другого места стояла ее кровать. Наутро ее нашли мертвой в постели: она отравилась, приняв, как и мой отец, цианистый калий.

Жила семья Ани в небольшом деревянном доме, где прежде обитал владелец хутора. Позади дома находился фруктовый сад, не такой, конечно, большой, как в Студенке. В саду размещался пчельник – с десяток ульев, принадлежавших артели. На хуторе я встретила старого знакомца Бобика. Это был умный лохматый пес-дворняга, любимец мамы. В Студенке он преданно ходил за ней по пятам, а со мной ласково играл. Маме пришлось отдать его сюда, на хутор, поскольку мы собирались уезжать. Позже мы услышали, что Бобик пропал – его увели, и мы с мамой очень этим огорчились.

Мы недолго оставались на хуторе. На лошадях нас отвезли на железнодорожную станцию Аркадак, до нее было всего верст пять.

Ехали мы до Москвы с пересадкой на станции Ртищево, которая была узловой в то время. Остановились у родственницы Варвары Георгиевны Катиной. Муж ее служил начальником тяги на этой станции. Запомнилась мне их большая квартира на втором этаже невысокого домика, очень светлая, с чистыми крашеными полами. Нам и постелили тогда прямо на полу в зале.

Много позже Варвара Георгиевна, которую я по-родственному называла тетя Варя, приезжала в Москву и останавливалась у нас. Устраивали мы ее с еще меньшим комфортом – по-иному не могли, так как сами ютились в одной комнате.

Тетя Варя приобщила меня к опере, взяв с собой в Большой театр на «Пиковую даму». Блистающие позолотой ярусы и балконы, красный бархат лож и партера, яркий свет огромной люстры под потолком – все это, впервые увиденное, меня ошеломило, а музыка Чайковского и прекрасное пение преисполнили восторгом. Не помню, к сожалению, имена тогдашних исполнителей главных партий в этой опере. Знаю, что в то время на сцене Большого театра пели такие знаменитости, как Собинов и Нежданова. Мне позже посчастливилось услышать их в опере Вагнера «Лоэнгрин», но великие певцы к тому времени уже имели солидный возраст и не менее солидную комплекцию, поэтому, на взгляд смешливой девчонки, какой я тогда была, выглядели довольно забавно, если не сказать смешно. В сцене любовного объяснения Лоэнгрина со своей возлюбленной Эльзой они не могли приблизиться вплотную, чтобы обнять друг друга, – полнота держала обоих на почтенном расстоянии. И я едва удержалась, чтобы не прыснуть в кулак. Но голоса певцов оставались по-прежнему божественными.

Последний раз тетю Варю я видела в начале 1942 года. Стояла суровая военная зима. Я с мужем находилась тогда в городе Энгельсе в эвакуации. А оттуда до Саратова рукой подать, стоило лишь по льду перейти замерзшую Волгу. И однажды мы с мужем отправились проведать тетю Варю, которая тогда жила в Саратове. Не без труда нашли ее дом, поднялись по плохо освещенной лестнице. Нащупав кнопку звонка, позвонили. Дверь открыла соседка по коммуналке и провела нас в комнату, где жила тетя Варя. В комнате царил полумрак, было холодно, как в ледяной пещере, – в военные годы из-за дефицита угля жилые дома практически не отапливались. Тетя Варя сидела в глубоком старинном кресле, закутанная с ног до головы, чтобы хоть как-то согреться. Она довольно отрешенно отреагировала на наш визит, хотя, по-видимому, все же была им обрадована. При взгляде на эту дряхлую, скукожившуюся в кресле женщину я невольно подумала: «Боже мой! Да это же Пиковая дама!» Да, Пиковая дама времен военного лихолетья.

Возвращаюсь к моему рассказу. В Ртищеве мы с мамой с трудом втиснулись в поезд, следовавший в Москву. Это был товарняк, перевозивший тогда не грузы, а пассажиров. Вагоны были набиты до отказа мешками, корзинами (благородных чемоданов не водилось) и их хозяевами. Такой поезд называли тогда «максимом» – мне представляется, что по ассоциации с писательским псевдонимом Максим Горький, где последнее слово содержит смысл «горемыка». И впрямь: это были поезда для горемык. Ползли они с черепашьей скоростью, часами стояли на каждой станции, на каждом полустанке. Пассажиры с котелками и чайниками бегали туда-сюда за кипятком.

До Москвы мы тащились несколько дней, что меня, впрочем, нисколько не огорчало. Я сидела довольно удобно на груде вещей, почти под самым потолком, и через верхнее окошечко, какое бывает в товарных вагонах, глазела на пробегавшие мимо поля, леса, деревни. Если же мне вдруг приспичивало по малой нужде, то меня поднимали на руках и держали перед распахнутой дверью вагона, и я, ничуть не смущаясь, преспокойно пускала фонтаны. Так, впрочем, поступали и взрослые. А что поделаешь, коли в товарных вагонах туалетов не водится? Однако, как видите, из любого каверзного положения всегда находится выход. Путешествие в таких условиях наверняка утомляло маму, но она не жаловалась. А что касается меня, то мне тем более все было нипочем. Детский возраст!

Приехали мы в Москву пасмурным сентябрьским днем. Вышли на площадь перед Павелецким вокзалом, и нас оглушили шум и суета огромного города. Извозчик (никаких такси тогда не было) был нам не по карману, и мама наняла мужичка с ручной тележкой. Погрузили нашу кладь, усадили меня на нее, а мама «петушком» затрусила позади. До будущего нашего пристанища было не так уж далеко: надо было попасть к Красным воротам, а оттуда – на Ново-Басманную улицу[18], в 1-й Басманный переулок.

По лестнице, но не приставной, какую я рисовала в своем воображении, а обычной для города, мы поднялись на четвертый этаж дома № 6 в квартиру, где мне предстояло прожить лет семь, а в самом доме – около тридцати лет.

Нас встретила двоюродная сестра мамы Софья Николаевна Дьякова. Приземистая полноватая старушка с мясистым в фиолетовых склеротических прожилках носом, показавшимся мне похожим на свеклу, – моя тетушка мне сразу не понравилась. Потом я ее даже побаивалась, уж очень она была сухой, неласковой со мной. Постоянно корила за непоседливость: «У Лизы словно шило в одном месте! Ни минуты на месте не посидит». Действительно, я была живчик, непоседа. Проникнуться любовью к тетке я так и не смогла и старалась поменьше вертеться у нее перед глазами.

Младший сын Софьи Николаевны занимал какую-то должность в НКПС, а старший, Константин Васильевич, с черной бородкой, в пенсне, был врачом-диетологом, как и его жена. Говорили, что они работали в Кремле. Лет через семьдесят после описываемых событий мне попалась книга «Тайный советник вождя», где рассказывалось о подозрительности Сталина: «Пищу, в том числе воду, принимал с различными осторожностями. Приготовленные блюда обязательно отведывал повар, его помощники – в присутствии охраны и специалиста по ядам доктора Дьякова»[19]. При чтении этих строк сразу в памяти всплыло: «Дьяков – да ведь это же наш родственник, которого я видела в детстве!»

Кстати, такая система предосторожностей, видимо, была скопирована в КНР. У Мао Цзэдуна тоже пробовали пищу повара и врачи. Этим делом занималась сестра моей китайской подруги Ани, Чжао Сюнь (о ней позже).

А в конце 20-х годов волею случая в Кремль попала еще одна наша – студенковская Марфуша, прежде готовившая обеды на «белой кухне». Управлять государством, как обещал кухаркам Ленин, ей не дали, но она теперь заправляла на кухне у Клима Ворошилова. Готовила она великолепно! Иногда по старой памяти навещала нас с мамой и Лену Радчевскую, делилась рецептами.

Перед мамой первым делом встал вполне житейский вопрос: на какие средства нам существовать? И она занялась, как теперь сказали бы, «челночным» промыслом – мелкой безобидной спекуляцией. Пришлось для этого «химичить»: на карточку, которая выдавалась сыну Софьи Николаевны по месту работы для бесплатного проезда по железной дороге, наклеивалась фотография моей мамы. По этой «провизионке», как ее называли, мама вместе с компаньонкой, соседкой по квартире Марией Ивановной Ремизовой, ездила в небольшие городки типа Понырей за яблоками. Отлучались они ненадолго, дня на два, на три, возвращаясь с корзинами пахучих антоновских яблок. Выручка от продаж была невелика, но маленький навар все же был. Благодаря корзине таких вот крупных, с желтым наливом яблок, преподнесенных нужному человеку, нам дали освободившуюся в той же квартире восьмиметровую комнатку. И мы, и наши родственники вздохнули с облегчением, когда расселились.

До революции этот дом № 6 в 1-м Басманном переулке, с эркером-фонарем посередине, постройки 1914 года (можно сказать, что дом – мой ровесник), населяли обеспеченные люди – инженеры, врачи, адвокаты. Квартиры были барские, большие, с комнатами для прислуги. В одну из таких комнаток мы с мамой и водворились. К тому времени квартира, как и все другие в доме, уже превратилась в коммунальную: в ней обитали четыре семьи, наша стала пятой. Позднее, году в 1927, мы перебрались на два этажа ниже – в квартиру № 4. Здесь народу было еще больше, но и комната досталась нам попросторнее. Соседи по квартире были в основном люди интеллигентные – кто купеческого (как Ивановы, жившие через стенку), а кто и дворянского происхождения. В каждой комнате по семье – всего человек тридцать. Но жили дружно, проблемы появились позже, когда начали подселять рабочих, недавно приехавших из деревни.

Только одна квартира сохранила свой прежний барский облик: в ней жила семья Лолейта Артура Фердинандовича, известного строителя-архитектора, одним из первых применившего в российской практике железобетонные конструкции. Лолейт, продолжавший работать при Советской власти, находился на положении высококвалифицированного спеца. Он получал хороший оклад – две с лишним тысячи рублей, для второй половины 20-х годов это была солидная сумма. Квартира Лолейтов не подлежала уплотнению. У них имелась даже прислуга, рыжеволосая веснушчатая девушка по имени Катя. Запомнилась она мне, наверное, потому что наличие прислуги в ту эпоху само по себе стало уже уникальным явлением.

Позже, уже подростком, я стала часто бывать в этой семье, так как подружилась с Ирой, младшей дочерью профессора. Мама ее благоволила ко мне. Меня нередко сажали за огромный, напоминавший мне студенковский стол и угощали всякими вкусностями. Чувствовала я себя очень стесненно и выглядела, наверное, неуклюжей, неловкой. Не зная, как подступиться к тому или иному блюду, я окончательно терялась.

Ира часто подходила к пианино и играла для меня Баха, Шопена, Шуберта, Грига. Слушала я с наслаждением. Все дочери в этой семье, а их было пять, по традиции старых русских интеллигентных семей играли на фортепиано или пели. Устраивались у Лолейтов и любительские музыкальные вечера. Ира приглашала меня, и я, сидя в укромном уголке, с замиранием сердца слушала игру профессиональных пианистов – их друзей. Так во мне пробуждался интерес к музыке. Мне очень хотелось учиться играть на пианино, но у нас его не было и быть не могло. Иметь дома этот инструмент долгое время оставалось моей заветной мечтой, это желание удалось осуществить только в Пекине.

В гостиной у Лолейтов, помню, висела в позолоченной раме огромная картина: на ней была изображена Богоматерь с младенцем Иисусом на руках. Впервые я увидела такое великолепное произведение. До этого мне приходилось видеть только грубо намалеванные маслом дешевые лубочные картинки, какие украшали и нашу комнатушку, и я с удовольствием созерцала одну из них: зимняя ночь, одинокая избушка в лесу, в небе висит круглая, как дыня, луна. Мне очень нравилась эта незатейливая картинка. А тут шедевр итальянского художника Рафаэля «Сикстинская мадонна», как мне объяснила Ира. Правда, это была всего лишь копия, но превосходно выполненная, в чем я могла убедиться много позже, когда увидела в Дрездене, в галерее Цвингер, ее оригинал. В свое время семье Лолейт предлагали продать эту картину, давали хорошие деньги, но они отказались.

Дружба Иры со мной носила несколько покровительственный характер, ведь разница в возрасте у нас составляла целых пять лет. Но это не самое главное – просто Ира в силу своего характера любила опекать младших. Она водила в кино меня и других ребятишек, тратила на нас свои гривенники и двугривенные. В целях экономии мы старались купить билеты подешевле, не дороже десяти-пятнадцати копеек, и ради этого выстаивали длинные очереди. Ходили мы чаще всего в кинотеатр «Ривьера» у Красных ворот. И по сей день за высоким глухим забором стоит этот особняк, обретший, по-видимому, новое назначение. Бывали нередко и в клубе при молочной фабрике Чичкина, что совсем уж близко от нашего дома. Там и за пятачок можно было посмотреть кино. На экранах в то время шли картины и советского производства, и иностранные. Остались в памяти названия: «Дворец и крепость», «Степан Халтурин», «Поручик Киже», поставленный по произведению Ю. Тынянова, а также фильм «Медвежья свадьба» с красавицей актрисой Малиновской и еще картина «Мусульманка», показавшаяся мне весьма экзотической. В ней рассказывалось о жизни совсем незнакомой – о женщинах Средней Азии, обретавших свободу и снимавших паранджу. Любили мы, девчонки и мальчишки тех лет, смотреть на голливудских актеров, таких, как Дуглас Фэрбенкс, скажем, в трюковом фильме «Багдадский вор» и в картине «Робин Гуд» – в роли благородного разбойника. Нравилась нам также очень известная тогда американская актриса Мэри Пикфорд, игравшая, несмотря на свой далеко уже не юный возраст, молоденьких красавиц в белокурых локонах и пышных коротеньких юбочках. Веселый и очень спортивный Гарри Пиль, вытворявший немыслимые трюки (каскадеры тогда не водились), покорял наши юные сердца. С совсем другим уже чувством смотрели мы романтические немецкие фильмы: «Нибелунгов» и «Индийскую гробницу» с актером Конрадом Вейтом. «Великий немой» в те годы еще молчал: картины шли с титрами под аккомпанемент фортепиано, на котором играл тапер, воспроизводивший в музыке все, что происходило на экране: лирические мелодии сменялись бравурными, гремели победные марши или тихо лилась печальная, скорбная музыка.

Эпоха «великого немого» закончилась в Советском Союзе в начале 30-х годов. Помню, как я со смешанным чувством удивления и восторга смотрела «Путевку в жизнь». С экрана звучала живая человеческая речь! Это больше всего поражало.

Но кадры оставались черно-белыми, краски на экране заиграли несколько позднее.

В начале 30-х годов профессор Лолейт трагически погиб – его зарезало электричкой[20]. Причина гибели так и не была достоверно установлена. Со смертью отца начался распад этой семьи – восемь его детей разъехались кто куда и стали жить обособленно.

В доме № 6, кроме Лолейта, тогда обитал еще один «буржуазный спец». До революции это был богатый человек – владелец шелкоткацкой фабрики, которую у него, естественно, конфисковали. Но так как он был знатоком своего дела, то нашли возможным его использовать по работе и выделили для жительства целый полуподвальный этаж вместо прежней квартиры. Время от времени этот человек выезжал даже в заграничные командировки, причем вместе с супругой. Запомнилось мне это, потому что Щенковы (такой была фамилия этой супружеской пары) на время своих отлучек в Италию или куда-то еще просили мою маму присмотреть за квартирой. Для мамы этот приработок был весьма кстати.

В доме жил еще один бывший фабрикант по фамилии Красовский. И тоже в полуподвальной квартире, тогда как на верхних этажах, во всех других квартирах, обитали семьи попроще и победнее – пролетариат. После революции верхи и низы поменялись местами. Хорошо помню, как этот красивый, далеко не старый человек регулярно выходил из своего полуподвала и выводил прогуливать двух великолепных собак – рыжего ирландского сеттера и белого в черных крупных пятнах сеттера-ловерака. Собаки были красавцы, под стать хозяину. В семье Красовских было двое детей: дочь и сын. В конце 20-х годов Красовские через дочь породнились с семейством Лолейт. Но дочь вскоре умерла при родах, не оставив в живых и ребенка. В 30-е годы все эти люди куда-то исчезли, выпали из поля моего зрения, а может быть, отправились в «места не столь отдаленные».

После водворения в коммунальной квартире я обзавелась и другими друзьями, кроме Иры Лолейт. С двумя девочками-сестрами, Лидой и Ией Ремизовыми, играла в тихие игры с куклами. Две смежные комнаты, в которых жила семья Ремизовых, казались мне очень просторными после нашей комнатушки. Мы располагались на полу перед едва-едва теплившейся батареей. Я приносила свои любимые игрушки, еще студенковские: облезлого ослика на колесиках, корову из папье-маше с обломанным рогом, целлулоидную куклу-голышку и маленького фарфорового мальчика с черными волосиками и щечками, красными, как яблочки. Новых игрушек ни у кого из нас не было. Даже не знаю, существовали ли они вообще в продаже в ту суровую пору.

А вот с двумя другими ребятишками – Мусей и Витей Маргелевич, младше меня по возрасту соответственно на два и три года, мы играли в шумные игры. Прыгали на широкой тахте с валиками, но без спинки. Наряжались в одежду их мамы, когда ее не было дома, изображая персонажей из немецкого фильма «Нибелунги». Маргелевичи были по тем понятиям семьей обеспеченной, они занимали две лучшие комнаты в квартире, служившие прежним хозяевам залом и столовой. Глава семьи занимал пост главного комиссара на Казанской железной дороге и ездил на автомобиле, что было неслыханным шиком для того времени. Вдобавок у них в комнате был установлен телефон. Когда он звонил, нарушая наши игры, меня так и подмывало снять трубку и поговорить по этому необыкновенному аппарату. И вот как-то я поддалась соблазну. В ответ на звонок взяла трубку, сказала: «Алло!» – Голос в трубке: «Кто говорит?» – Я брякнула не раздумывая: «Жена». – «Я тебе покажу жена! – загудел в трубке голос отца ребятишек. – Позови Анну Алексеевну сейчас же!» У меня душа в пятки ушла от страха, и стало ужасно стыдно за свою выходку.

Анна Алексеевна была в прошлом фабричной работницей, и даже став женой важного партийного работника, оставалась по-прежнему милой и сердечной женщиной. Она никогда не задавала нам головомоек за тот кавардак, который мы устраивали во время веселых забав, перевертывая все в комнате вверх дном. Но наряжалась Анна Алексеевна уже не по-пролетарски. Мне запомнились ее серьги в золотой оправе с крупными, переливающимися на свету камнями, видимо, аметистами. Занимали меня очень и стоявшие на подзеркальнике баночки с кремами, пудрой и румянами. У моей мамы ничего подобного не было. В конце недели семья Маргелевичей куда-то пропадала – ездила на какую-то загадочную для меня «дачу», а летом – на курорт. Помню, Муся рассказывала мне про Кавказ, про очень высокие горы, которые ей не понравились, что меня порядком удивило. Но это было значительно позже, когда мы обе уже ходили в школу: я – в обычную, она – в привилегированную. Муся там подружилась с Таней Литвиновой, отец которой был наркомом иностранных дел. Изредка Муся бывала у Литвиновых в загородном доме – за ней по такому поводу присылали автомобиль. Рассказы подружки я слушала с открытым от изумления ртом. Но в 30-е годы Мусино благополучие рухнуло: отца арестовали, и он, старый большевик, вступивший в партию еще до 1917 года, сгинул бесследно. Репрессии тех лет прошлись тяжелым катком и по этой семье.

* * *

Из родных саратовских краев нас изгнал голод, но в 20-е годы и в Москве сгущался его страшный призрак. Хлебный паек сократился до минимума: несколько сот граммов черного хлеба в день – и все. Центральное отопление в домах не работало. Из форточек московских квартир торчали трубы железных печурок-«буржуек», как их окрестили. И нашу комнатку обогревала такая печка, на ней мы готовили немудреную еду – подобие лепешек из картофельных очисток с отрубями, которые пеклись прямо на железном кругу «буржуйки», без всяких намеков на масло. На голодный желудок такие лепешки казались мне очень даже вкусными.

Но надо было добывать растопку для нашей прожорливой «буржуйки». Мама, прихватив с собой и меня, отправлялась с мешком на Казанскую железную дорогу, благо это было совсем близко, на поиски «топлива». Это, конечно, не разрешалось, поэтому мы с мамой пролезали на железнодорожные пути со стороны Ново-Рязанской улицы сквозь дыру в заборе и, воровато озираясь, торопливо подбирали щепки, валявшиеся после разгрузки вагонов, пугливо засовывали их в мешок. Таких воришек поневоле было много, и случалось, что сторожа шугали нас, отбирали мешки, и мы несолоно хлебавши убирались восвояси, шагали понуро домой, где нас ожидала остывшая холодная печка. В случае удачи, когда доводилось набрать щепок, они иногда оказывались такими сырыми, так не желали гореть, что наша «буржуйка» выражала протест и начинала изрыгать густой едкий дым, щипавший глаза. Но все-таки это было лучше, чем сидеть у мертвой печки с урчащими от голода желудками.

Мама к тому времени устроилась на пошивочную фабрику швеей-мотористкой. Уходила на работу рано, когда в зимнее время еще не рассветало, и возвращалась затемно. Оставляла, помню, мне на завтрак кусочек черного хлеба весом не более ста пятидесяти граммов и огрызок сахара-рафинада, если таковой имелся. Соседка Анна Алексеевна по доброте души меня подкармливала: принесет, бывало, белую французскую булочку, а то и кусок вкусного пирога с начинкой. Но это случалось не так уж часто.

К счастью, в Москве, жившей впроголодь, стали открываться бесплатные столовые для детей из малообеспеченных семей. Благотворительностью занималось Американское общество АРА (Американская администрация помощи во главе с Гербертом Гувером)[21], которое действовало в Советской России в 1921–1923 годах и с помощью своих и местных волонтеров распространяло тысячи тонн продовольствия, медикаменты и одежду. Позднее, в сталинское время, деятельность АРА заклеймили как шпионскую. И сейчас иногда пишут, что эта организация занималась сбором сведений как военно-политического, так и экономического характера. Соответствовало это действительности или нет – не знаю, но думается, что помощь голодавшим, особенно в Поволжье, была добрым и своевременным делом.

Талоны на питание в столовых АРА выдавались через школы. Дали их и мне как ребенку из нуждающейся семьи. Ежедневно после уроков я стала ходить в такую вот американскую столовую. Помещалась она в большом особняке, конфискованном у богатого фабриканта, недалеко от Аптекарского переулка. Мне было как раз по дороге от школы до дома. В полдень к этому особняку с чугунной оградой и воротами с затейливыми завитушками ручейками стекались дети со школьными сумками, пузатыми от засунутых в них мисок и ложек. В большом дворе вились, закручивались длинные очереди. Но мы их терпеливо выстаивали, ведь дома никого из нас не ждал обед. Подходим, глотая слюнки, к заветному раздаточному столу, и нам в миски накладывают фасоль в томатном соусе либо рисовую кашу, политую сверху какао, либо – что мне нравилось больше всего – просто наливают какао и в придачу дают свежую белую булочку. Меню, конечно, не отличалось разнообразием, но нам, оголодавшим детям, эти обеды казались просто божественными.

Изредка через это общество АРА выдавались и детские вещи. Мне один раз посчастливилось получить кожаные ботинки – желтые, со шнуровкой и на толстой подошве. Таких ботинок у меня в жизни не было, и я очень ими гордилась.

Зимой тогда на ногах у всех школьников были валенки. Чтобы не грязнить чисто вымытый пол, мы, заходя в школу, снимали их и надевали сменную обувь, которую каждый день приносили с собой. Мама специально для этого сшила мне матерчатые тапочки. Когда же у меня появились щегольские американские ботинки, то я их стала брать с собой в школу. И вот однажды, вернувшись домой, я, к своему ужасу, не обнаружила в сумке одного ботинка. Потеряла! Это было такое несчастье, что я залилась горькими слезами. Побежала искать. Тщетно! Долго я потом переживала. Только к весне мама скопила деньги, и мы пошли на толкучку, которая, прекрасно помню, находилась на Земляном валу. Там мне купили новые ботинки, но, увы, радость моя была преждевременной: после первого же дождя подметки развалились, они оказались картонными. Нас ловко и нагло надули. Поистине, где тонко, там и рвется: в нашем бюджете снова зияла дыра.

С приходом нэпа мы стали лучше питаться. Мама ведь умела хозяйничать, готовить, и у нас на столе появились даже коекакие яства, например, жареный гусь на праздники. К этому времени мы с мамой жили уже в отдельной комнатке. В Москву перебрался из Студенки и брат Володя. По знакомству устроился курьером в «Сельхозсоюз» (была такая организация, объединявшая сельские кооперативы), потом его повысили до архивариуса, но далеко по службе он не продвинулся. Он всегда был человеком тихим, сдержанным и даже замкнутым. Много читал. Из своего скромного заработка выкраивал деньги, чтобы подписаться на журналы «Огонек», «Красная новь» или книг прикупить. На полке его этажерки блистало золотом корешков полное собрание сочинений Шиллера, изданное еще Брокгаузом и Эфроном. Меня же больше привлекали яркие обложки журнала «Мир приключений» и фотографии в «Огоньке». Все эти журналы Володя аккуратно отдавал переплетать и потом тоже ставил на полку.

С появлением радио в конце 20-х годов Володя увлекся этим делом. Сам собрал маленький детекторный приемник и все вечера проводил с наушниками. Найти радиостанцию было нелегко. Володя долго тыкал какой-то иголочкой в маленький камешек, иногда давал и мне послушать. Помню, как сквозь шумы и скрипенье эфира я впервые услышала оперу «Кармен», а потом фрагменты из «Евгения Онегина» – хор дворовых девушек, собирающих ягоды. Все было крайне примитивно, но и это казалось чудом. Володя постоянно совершенствовал свой приемник: он становился больше, мощнее, от детектора перешел на аккумуляторы. Но аккумуляторы все-таки были слабенькие, и Володя часто носил их заряжать.

В 20-е годы в Москве собралось немало кишкинской родни. Олимпиада Павловна с супругом поселилась на Лесной улице, в Лесопильном переулке, в квартире у сестры мужа – своего рода вынужденное «семейное уплотнение». Около Собачьей площадки, в Дурновском переулке, в доме своей старой знакомой Тарбеевой обосновалась Александра Павловна с детьми. До революции Тарбеева была состоятельной барыней, которая, как вспоминали родственники, проснувшись утром, могла сказать лакею: «А не поехать ли нам в Париж, Федор?» И ездила! Помню, как мама первый раз привела меня в ее деревянный арбатский особнячок, уже ветшающий, с заколоченным парадным входом. Мы поднялись через кухню по крутой деревянной лестнице, по которой стали ходить после революции. Сама Тарбеева восседала в креслах, меня подвели к ней, и я поцеловала ей ручку, а Тарбеева потрепала меня по щечке.

Многие наши родственницы-москвички, к тому времени овдовевшие, оставались в своих прежних квартирах – только вместо барских квартиры эти стали коммунальными, и прежним хозяйкам иногда даже приходилось ютиться в комнатках при кухне, предназначавшихся прежде для прислуги. (В нашем доме, в 1-м Басманном переулке, в такой комнатушке жила Эмилия Карловна, вдова генерала-аншефа Аксенова.) Седовласые старушки в допотопных буклях – обломки минувшего – доживали свой век в обветшалых креслах, оставшихся от лучших времен, редко выходя из дома. Заполняли досуг раскладыванием пасьянса и воспоминаниями о невозвратном прошлом, оставаясь в плену прежних представлений.

Запомнился мне один эпизод. Я собралась пойти первый раз в жизни в оперетту – меня пригласил поклонник, такой же юный, как и я (мне исполнилось шестнадцать лет). Такое намерение повергло в ужас одну из моих почтенных тетушек – она даже руками всплеснула в порыве возмущения: «Ты идешь в оперетту, Лиза?! Ты – такая молоденькая! Это же неприлично!!!»

Что сказала бы теперь старая дама, глядя на экран телевизора, где корчатся в судорогах истомы полуобнаженные девицы? Что по сравнению со всем этим безобидный опереточный канкан и фривольная пикировка? Да, времена вносят свои коррективы в такие понятия, как дозволенность и приличия.

В 20-е годы мы с мамой нередко навещали таких престарелых родственниц. Заходили на Хитровку к тете Маше (Марии Семеновне), муж которой, Иван Федорович Иванов, до революции создал благотворительную лечебницу для бездомных. Босяки Хитровки его обожали. Когда как-то раз по незнанию его обокрали, босяки сами организовали сыск, подняли на ноги всю Хитровку и вернули-таки украденную вещь.

Бывали мы и в добротном каменном доме на Самотеке[22] (он и сейчас там стоит), фасадом выходящим на бульвар. Здесь, в огромной квартире, принадлежавшей раньше Вере Алексеевне, вдове моего двоюродного брата Бориса Глебовича Лебедева (сына Анастасии Семеновны, сестры моего отца), теперь жили еще сестра ее мужа Нина Глебовна и ее собственная родная сестра Софья Алексеевна Павлович. Вере Алексеевне удалось сохранить за собой большую комнату, но пришлось пустить квартирантку, чтобы не придирались к избытку жилплощади. В свое время Борис Глебович служил чиновником акцизного (или таможенного) ведомства, Вера Алексеевна долгое время жила с ним в Варшаве и с удовольствием рассказывала о тех временах. Теперь от них остались только старые фотографии.

Нина Глебовна носила двойную фамилию Лебедева-Кишкина (по крайней мере, такая фамилия была обозначена на входной двери). Дело в том, что она была невенчанной женой моего дяди Николая Семеновича Кишкина, профессора-медика Московского университета, которому она приходилась племянницей. До революции они не могли оформить свои отношения. Но так как Николай Семенович в свое время пострадал за сочувствие студенческим волнениям (был отстранен от работы в университете), то это ему зачлось, и Советская власть приравняла их сожительство к законному браку.

Самого Николая Семеновича в описываемое время уже не было в живых. В 1919 году, когда он демонстрировал студентам анатомическое вскрытие, под рукой не оказалось резиновых перчаток: ассистент забыл приготовить, а Николай Семенович по своей деликатности не счел удобным напомнить. Исход оказался трагическим – заражение трупным ядом. Через два дня Николая Семеновича не стало. Похороны его были более чем скромными: на дворе стояла разруха девятнадцатого года. Покойного по снегу отвезли на саночках на Новодевичье кладбище, где через десяток лет рядом с ним нашла упокоение и его вдова. После смерти Николая Семеновича Нине Глебовне выплачивали за мужа пенсию, но думаю, что очень малую, потому что тете Нине приходилось сдавать в Торгсин кое-что из остатков прежнего благополучия: антикварные вещи, столовое серебро – и это было уже подспорьем. Став девушкой, раза два я покупала у нее торгсиновские «боны»[23], чтобы приобрести что-нибудь из одежды – в простых магазинах ассортимент был невыразимо скудным.

Подобным образом выживали многие из «бывших». Тем, кто помоложе, пришлось пойти на службу в советские учреждения. Но, несмотря на прекрасное образование и владение иностранными языками, многие мои родственники занимались очень скромным делом: Лена Радчевская, учившаяся в Институте благородных девиц, всю жизнь проработала машинисткой-надомницей, а сестра Липа, бывшая вице-губернаторша, окончившая Сорбонну, с тяжелой сумкой почтальона бегала по улицам Москвы, разносила почту и газеты. Но, может быть, благодаря такой незаметности репрессии 30-х годов и обошли их стороной. Ярким бликом на фоне нашей серой жизни выделялась Ксения – Ксения Владимировна, дочь моего дяди Владимира Семеновича. По рождению наполовину француженка (ее мать, Эмилия Жозефина Гоммери, тетя Эмма, как мы ее называли, приехала в Россию в конце XIX века в качестве гувернантки), Ксения была необыкновенно хороша собой. Элегантная, образованная, знающая несколько языков, она повсюду привлекала к себе внимание. Когда она ехала по улице в пролетке, мужчины останавливались как вкопанные и завороженно смотрели вслед. В середине 20-х годов, когда Ксения какое-то время жила в Дурновском переулке, заходя туда, я всегда видела в хрустальной вазе на столе большой букет свежих цветов – необычная роскошь для тех скромных времен. Цветами осыпал ее тогдашний посол Великобритании, иногда приезжавший за ней прямо к дому в посольской машине с британским флагом. За этой романтической сказкой, видимо, скрывалась более сложная подоплека: муж Ксении работал в ГПУ, и я не думаю, чтобы она могла разъезжать в открытую по городу со своим высокопоставленным другом без согласия (а то и задания) этой малопочтенной организации.

* * *

Я быстро привыкла к Москве, к Арбату и Ново-Басманной, к нашему дому в 1-м Басманном переулке – на всю жизнь мне стали родными эти места. Любила я в детстве московскую зиму, когда крупными хлопьями валил снег и мягким пушистым ковром покрывал тротуары и мостовую, лежал на крышах домов. Все вокруг становилось белым-бело, словно в сказочном снежном царстве. По улице мягко скользили полозья санок, и резво бегущая лошадка, и извозчик на козлах, меховая полость и седок – все бывало припорошено снегом. В начале 20-х годов не только такси, но и автобусы еще в Москве не ходили, одни трамваи. Груз перевозили на подводах, возчик с вожжами в руке шагал рядом, понукая лошадку. Теперь все это кажется невероятным.

После снегопада на улицу высыпала целая армия дворников в белых фартуках с крупными бляхами на груди. Начинался веселый перезвон лопат и скребков: счищали снег, скалывали лед с тротуаров и мостовой. Дворник имелся при каждом доме – сохранялись порядки, заведенные еще в старое дореволюционное время. По традиции дворник обитал в полуподвальном помещении под лестницей. В его обязанность входило запирать на ночь дверь парадного подъезда. Во всех домах старой постройки имелся также черный ход, через который прежде ходила прислуга, а после революции жильцы таскали дрова для плиты и выносили мусор. После полуночи припозднившемуся жильцу приходилось нажимать на кнопку звонка в парадном подъезде и терпеливо ждать, когда выйдет заспанный дворник и откроет дверь. Полагалось ли давать ему на чай, чтобы его умаслить, – не знаю. Вполне возможно, что чаевые ему перепадали.

Парадная дверь в нашем доме была тяжелая, дубовая, с зеркальными стеклами. Красивая, солидная дверь. Но самым примечательным, по моему детскому разумению, была ее деталь – большая удлиненная медная ручка, отполированная до блеска. И вот со мной случился небольшой, но памятный для меня курьез. Как-то в морозный день, возвращаясь из школы, только я прикоснулась к этой ручке, как у меня вдруг мелькнула нелепая мысль – лизнуть ее. Что я незамедлительно и проделала, не раздумывая. О ужас! Язык мой прилип, причем намертво, так, что отодрать его было можно только с кожей – мороз в тот день стоял жгучий. (Вообще зимы в те времена были более суровыми, чем теперь.) Стоя с прилипшим к меди языком, я готова была провалиться сквозь землю от стыда и позора. Хорошо, что прохожих на улице не было в такой холод и, к счастью, скоро появилась дворничиха, которая и выручила меня из беды: облила кипятком медную ручку, и язык мой отлип. Правда, потом побаливал из-за содранной кожи.

Много позже, в один из моих приездов в Москву, мне вдруг захотелось прикоснуться к далекому прошлому, и я пошла взглянуть на дом, где прошли мое детство и юность, где родилась моя старшая дочь, и откуда я уехала, чтобы никогда уже больше туда не вернуться. Стоя на противоположном тротуаре, я смотрела на окна, за которыми когда-то проходила моя жизнь. Окна были все такие же, без изменений, разве что занавески исчезли. В конце 70-х годов всех жильцов выселили на окраины, а в доме разместилось одно из многочисленных ответвлений советской бюрократической системы. Но вот когда мой взгляд скользнул по фасаду дома, то я скорее почувствовала, чем увидела: что-то изменилось. Но что? Да дверь же, дверь стала другой! Вместо дубовой массивной двери с зеркальными стеклами в крупных переплетах вход запирала глухая, сколоченная из тонких деревянных планок безобразная дверь – ну прямо как бельмо на фасаде здания. Подобные двери-бельма стали неотъемлемой приметой московских домов с 1970–1980-х годов. Они не украшали город, а обезличивали его, вызывая у меня обостренное чувство антипатии.

Глава 4

В советской школе

Кончилась беззаботная пора детства – осенью 1921 года я пошла в школу. Школа – начальная, четырехклассная – находилась сравнительно далеко, в Дмитровском переулке, полчаса ходьбы от нашего дома. Занимала она одноэтажный деревянный особнячок, в котором было всего пять – шесть комнат с полами, покрытыми линолеумом. Дом, видимо, раньше принадлежал какой-то мещанской семье. В каждом классе было человек по сорок учащихся.

Перед уходом на работу мама заводила будильник и наказывала мне сейчас же вставать, как только он прозвенит. Но мне, маленькой девочке, не хочется вылезать из теплой постели, и я продолжаю нежиться, вновь проваливаясь в сон. Когда просыпаюсь и гляжу на часы, то холодею от ужаса: безжалостные стрелки успели далеко продвинуться вперед – я опаздываю! Мигом вскакиваю, поспешно одеваюсь и сломя голову бегу по улицам. Вот, наконец, школа, но, увы, дверь заперта – уроки давно уже начались. Стучаться не решаюсь, потому что боюсь нагоняя. Нерешительно потоптавшись перед входом, поворачиваюсь и медленно удаляюсь.

Чтобы скоротать до двенадцати часов время, брожу по улицам, останавливаюсь перед скудно оформленными витринами и глазею. Правда, чуть позже, благодаря нэпу, витрины повеселели, приукрасились и волшебно засверкали. Я тогда глотала слюнки, глядя на соблазнительные пирожные и конфеты, которые лежали за стеклом. Денег на покупку сладостей у меня не было, хотя пирожные, скажем, стоили всего шесть-десять копеек. Лишь после того как мама стала мне давать деньги на завтрак, я начала экономить и копить на покупку вкусненького. Но все это было потом, а пока в первом классе, в самом начале 20-х годов, я созерцала скучные витрины, только бы оттянуть время возвращения домой. Но, как говорится, не все коту масленица: кто-то меня засек на этих прогулках в часы занятий и донес маме. Добрая моя мама, обычно многое мне прощавшая, на этот раз вышла из себя и решила примерно меня наказать. Брат, к тому времени уже живший с нами в Москве, снял поясной ремень и больно меня отстегал. Урок запомнился на всю жизнь, и я стала учиться. Училась долго, но не слишком уж старательно.

В Студенке, когда мне еще не было шести лет, я походила немного в сельскую школу, но оказалась слишком мала, чтобы что-нибудь воспринять и, главное, усидеть на месте. Зато до того, как сесть за парту, я самоучкой научилась бегло читать. В те незапамятные времена никаких отвлекающих и развлекающих вещей вроде телевизора, компьютера, компьютерных игр – да что там! – даже и радио-то еще не было. (Сегодня трудно в это поверить.) Имелись лишь книги с иллюстрациями, которые детям не терпелось почитать. Словом, был стимул для овладения грамотой.

Память с детства у меня была хорошая. И стоило пробежать глазами текст, как я могла его пересказать почти наизусть. С арифметикой дело обстояло хуже. Пока проходили азы – четыре действия и таблицу умножения – все шло еще ничего. Но как только добрались до процентов и задачек, где вода из трубы куда-то выливается и вливается, а поезда куда-то отправляются и где-то встречаются, тут уж я стала проливать горькие слезы. Ум мой явно не приспособлен даже к простейшему математическому мышлению: позже в средней школе я плутала в алгебраических дебрях, теряла А, В или С, путала плюсы и минусы и в итоге получала неправильный ответ. В геометрии, где требовалось логическое построение при доказательстве теорем, дело шло получше.

В первом классе нам выдали учебники, составленные по так называемому комплексному принципу. В книге для чтения материал был сгруппирован по разделам: «Времена года», «Труд» и так далее. А так как страна испытывала бумажный голод, то учебные пособия печатались на тонкой оберточной бумаге, причем разноцветной. Мне нравилось такое разноцветье, хотя на синих, лиловых, розовых страницах буквы не всегда были ясно видны. Во времена нэпа в такую бумагу в булочных заворачивали хлеб и пирожные. Канцелярские принадлежности: тетради с промокашками, ручки и карандаши производства концессионных фабрик Хаммера (или Гаммера, как тогда говорили), ластики, чернильницы-непроливашки и перья с магическим номером «89» – каллиграфической мечтой школяра – покупались через школьные кооперативы (тогда в стране повсюду внедрялись различные кооперативные формы). Школьники сами управляли кооперативом. Во втором, кажется, классе путем голосования я стала председателем кооператива в нашей школе. Форму, в которую облекался наш кооператив, я уже не помню. Знаю только, что кооперативной деятельностью мы занимались под руководством одного нашего молодого учителя. Ездили с ним вместе на склад за школьными принадлежностями, а затем не то продавали их, не то распределяли среди учащихся. Скорее все-таки продавали.

Кстати, о гаммеровских карандашах. Благодаря им мне запомнилось имя этого предприимчивого американца Арманда Хаммера, который в самом начале нэпа примчался в Советскую Россию, встретился с Лениным и получил исключительные концессионные права на разработку асбестовых рудников и полное доверие Советского правительства. Ленин подарил американцу свою фотографию с дружеской надписью: «Товарищу Хаммеру». А в выданной ему официальной бумаге предписывалось всем должностным лицам Советской России «оказывать товарищу Хаммеру всяческую помощь и содействие». Благодаря этому Хаммер развернул широкую посредническую деятельность.

Он помогал привлекать в Советскую Россию западные инвестиции. В частности, на деньги компании Форд началось строительство автомобильного завода в Москве – будущего «Москвича». Не забывал и о своем личном бизнесе – организовал производство асбеста и строительство огромной карандашной фабрики, первой в СССР, продукция которой продавалась по всему миру. Шестьдесят лет спустя имя Арманда Хаммера снова оказалось у меня на слуху – уже в Китае, открывавшем свои двери иностранным инвесторам. Я с изумлением прочитала в китайских газетах о том, что «состоялась дружеская встреча тов. Дэн Сяопина с американским предпринимателем Хаммером». Неужели тот самый? Неужели еще жив? Оказалось, жив, и тот самый. Имея острый нюх и накопленный во времена нэпа опыт сотрудничества с коммунистами, Хаммер раньше других учуял возможности, открывающиеся в Китае. Магическую роль, несомненно, сыграла и разрекламированная им встреча с Лениным. Хаммер и в Китае получил что хотел: право на создание предприятия по добыче угля в провинции Шаньси. Чуть позже в Пекине прошла художественная выставка, на которой была представлена богатая коллекция Хаммера. Как выяснилось, это были в основном картины из Эрмитажа и других фондов, купленные по дешевке в нэповской России.

Вернемся в те далекие времена. Тогда общественная жизнь в нашей начальной школе била ключом. Выпускали стенгазету и рукописный альманах наших собственных сочинений. Я была активным «общественным деятелем». Состояла членом редколлегии стенгазеты. Перед праздниками 7 Ноября и 1 Мая мы допоздна засиживались за ее оформлением – резали, клеили, красили. И были очень горды, когда плод нашего кропотливого совместного труда вывешивали на всеобщее обозрение. В четвертом классе меня избрали даже председателем учкома (ученического комитета), и я смело, без малейшего смущения открывала и закрывала общие школьные собрания, проводила заседания учкома.

В школе у нас работали всякие кружки – физкультурный, драматический, хоровой. Самодеятельность была хорошо поставлена. Мы выступали с инсценировками, приурочивая их к праздникам.

Ставили, скажем, ко Дню Парижской коммуны что-то революционное. Один раз, хорошо помню, я играла роль Гавроша: на мне были сапоги и мальчиковая одежда – короткие штанишки и яркая рубашонка. И вообще я со своей короткой стрижкой смахивала на мальчика. Зимой я носила шапку из серого заячьего меха с длинными свисающими до пояса ушами, – подарок одного из наших земляков. Шапка, наверное, была мужская, потому что мальчишки на улице ко мне приставали, окликая: «Эй, оголец! Померяемся силами!» Но куда уж мне, худышке, было тягаться с ними, и я в свою защиту лишь пищала: «Я не мальчик. Я девочка!» Смерив меня презрительным взглядом с головы до ног, озорники оставляли меня в покое, а я, ускоряя шаг, переходила на бег. Голова у меня была вся в мелких крутых завитках, разумеется, природных, как у Пушкина. Меня так и прозвали Пушкиным за мою кучерявость. Поэтому – а может, и из-за отсутствия более подходящих «артистов» – давали играть мальчиковые роли. Так, например, я играла важную роль в инсценировке сказки Аксакова «Аленький цветочек» – роль Медведя, снова принявшего образ прекрасного принца.

Были у нас и физкультурные выступления. Мы выходили на сцену в синих шароварах и белых кофточках, сшитых руками наших мам. Спортивных костюмов нам тогда не покупали, скорее, их и в продаже не было. Полосатые майки, которые именовались футболками, появились позднее. Особенно популярными, модными тогда были физкультурные пирамиды: мы по возможности слаженно под музыку громоздились на плечи другу другу и очень старались сорвать восторженные аплодисменты таких же, как и мы сами, маленьких зрителей.

Не знаю уж, почему у нас в начальной школе была такая насыщенная общественная жизнь. Может, потому что подобрались молодые, увлеченные своим делом педагоги. Позднее, когда я перешла учиться в пятый класс в школу-семилетку, там подобного бурления не наблюдалось. Надо сказать, что школы с десятилетним образованием существовали отдельно, и их было не так уж и много. Среднее образование в 20-х годах было нацелено на семилетнюю программу.

В школу-семилетку я была зачислена в 1925 году, причем, как говорится, со скрипом. Мама моя уже была готова прийти в отчаяние, так как не могла отыскать моей фамилии в длинном списке принятых учеников, и успокоилась, лишь когда нашла ее в самом конце. Принимать меня не хотели, как и предполагала мама, из-за моего происхождения: в метрическом свидетельстве в графе «отец» было написано: «потомственный дворянин». Всю жизнь моя сословная принадлежность подобно дамоклову мечу висела надо мной, всю жизнь была черным пятном в моей биографии.

В отличие от начальной школы, школа-семилетка № 16 БОНО (Бауманского отдела народного образования) находилась в том же самом переулке, где мы жили, буквально в двух шагах от нас, через дом. До революции это была частная гимназия, принадлежавшая немке Мансбах. Фамилия этой директрисы-владелицы тогда еще была выгравирована золотыми буквами на фронтоне школьного здания. Из дореволюционной гимназии перекочевало в советскую школу и большинство педагогов. Возможно, и бурления школьной жизни поэтому не было – текла она размеренно и сначала даже несколько вяло, но со временем стала оживляться.

Среди учителей, как водится, были хорошие и плохие, любимые и нелюбимые, становившиеся объектом наших насмешек. Любили мы преподавательницу русского языка и литературы. Живо и интересно вела она уроки, и не ее вина, как я теперь понимаю, что Пушкина она характеризовала как «продукт дворянского общества» – такая оценка предписывалась школьной программой тех лет. Тем не менее ей удалось донести до нас всю красоту пушкинского стиха. Хотя, видимо, ее душе был более близок бунтарский романтизм Лермонтова, и она вдохновенно рассказывала нам о его поэмах «Мцыри» и «Демон», сумев зажечь в нас романтический огонек. Прививала нам она любовь и к лирике Сергея Есенина, в те годы (1927–1928) еще не заклейменного ярлыком «кулацкий» поэт. До сих пор в памяти у меня остались повести из «Записок охотника» И. С. Тургенева, особенно «Бежин луг» с его деревенской идиллией эпизода в ночном. Видимо, наша учительница Антонина Алексеевна и тут сумела заставить нас ощутить очарование русской природы. Изучали мы и гражданскую поэзию Некрасова, так созвучную тогдашним веяниям эпохи. Маяковский с его революционным пафосом еще не захватывал наши детские души – это пришло позднее, уже в дни юности. С творчеством Демьяна Бедного нас тоже знакомили – то был поэт, отвечавший требованиям эпохи, когда всколыхнулись и активизировались широкие народные массы. Такие стихи поэта, как «Ох, Дуня, Дуня я, Дуня, ягодка моя…» и «Как родная меня мать провожала…» были положены на музыку и распевались во время праздничных демонстраций и семейных застолий. Мне лично нравилась поэма «Главная улица», направленная против денежных мешков-нэпманов.

Интересно, что тексты всех диктантов брались из произведений Тургенева, вероятно, из-за сложности синтаксиса и каверзности пунктуации. И мы очень страдали из-за авторских знаков препинания: точек с запятой, тире и прочих. Поди догадайся, что и где поставил писатель! Мы считали, что учителя нам расставляли ловушку, и негодовали.

Некоторые учителя в наших глазах выглядели старорежимными. (Не прошло еще и десяти лет после Октябрьской революции.) Была у нас учительница немецкого языка с прекрасным произношением – это был ее родной язык. За малый рост мы ее прозвали Кнопкой. Ходила она с гордо поднятой головой, что при ее росточке выглядело немного смешно. Сухая и чопорная, со старомодным пенсне в золотой оправе на носу, она, по нашему мнению, являла собой образчик гимназической классной дамы, то есть сущий обломок прошлого. За строгость ее побаивались. Хотя ко мне она относилась весьма благосклонно (может, чувствовала девочку из своей среды?). Хвалила за ответы и как-то даже задала удививший меня вопрос: «У вас в семье говорят по-немецки?» На что я, естественно, ответила отрицательно. Просто немецкий сам собой давался мне без труда!

Памятна еще одна колоритная фигура – учитель физики, толстомордый, бритоголовый. Широкий поясной ремень с огромной пряжкой с трудом охватывал его выпиравший живот. Нередко он являлся на уроки крепко под мухой. Развалившись на стуле, вызывал кого-нибудь из мальчишек и заставлял стягивать с себя сапоги. В классе возникало напряженное молчание. Все знали, что за этим последует: голова нашего ментора упадет на грудь, и раздастся мерный храп. Под этот храп в классе воцаряется мертвая тишина – никто ее не нарушает, все тихо занимаются своими делами. Лафа, да и только, как говорили мы тогда! Но бывало и так, что над нашими головами разражалась гроза, потому что наставник наш неожиданно просыпался и начинал метать громы и молнии. Все тогда сидели ни живы ни мертвы с одной только мыслью: «Лишь бы не вызвал. Чур, только не меня!»

Помню еще одного учителя, преподававшего естествознание. У него была привычка, объясняя урок, стоять за стулом и опираться на его спинку, а при этом еще взад-вперед методично возить ногой по полу. За это насмешники, которые всегда находятся в любом классе, дали ему прозвище Полотер.

Был у нас предмет, который назывался обществоведение. Этот предмет охватывал русскую историю, но в весьма урезанном, куцем виде. Стержнем его была классовая борьба во всех ее проявлениях: народных бунтах, восстаниях, рабочих забастовках и революциях. Преподавала этот предмет некая Клавдия Ивановна, пухленькая, видимо, еще не старая женщина. Что нас, учеников, удивляло в ней, так это нательный православный крестик на золотой цепочке, который она носила. Мы недоумевали: верующая, а преподает такой революционный предмет. Как видите, в нас уже формировались юные революционеры.

Отложилось в памяти событие, характерное для тех лет, – событие, которое самостийно развернулось по всей школе. К нам прислали нового заведующего, начавшего вводить драконовские меры во всем, и это пришлось не по душе ребячьей вольнице. Школа взбунтовалась. Все стены в коридорах, на лестницах были испещрены надписями углем: «Долой Динамита!». Таким было прозвище директора (настоящей фамилии не помню). Дело приняло серьезный оборот – собирались стихийно митинги, подавались куда-то наверх петиции, и все это возымело действие: Динамита отстранили от заведования. Демократия в те времена еще существовала. С годами ее стали урезать, а потом и вовсе зажали рты – и не только школьникам.

Не могу не вспомнить еще и такое: в одном из классов у нас был «красный уголок», где висел портрет симпатичного кудрявого мальчика. Проходя мимо, каждый из нас салютовал ему. Мы знали, что это В. И. Ленин – признанный вождь мирового пролетариата. Образ этот с малых лет запечатлевался в сердцах многих из нас. Можно ли такое вытравить? Да и нужно ли это делать? Все, что внушается с детства, незабываемо. Когда я вместе со всем залом поднималась при звуках «Интернационала» (который, кстати, до 1943 года был гимном СССР) и, стоя, пела: «Вставай, проклятьем заклейменный…», у меня в душе вспыхивало такое чувство торжества победы над темным миром прошлого, что на глазах от восторженного умиления навертывались слезы. Я знала, что впереди у нас светлое будущее – коммунизм. Это значит – все будет хорошо: захочется, например, свежего яблочка или порцию мороженого – никаких проблем.

В январе 1924 года я вдруг услышала, что Ленин умер. Семь дней шло прощание. Перед Колонным залом вились огромные очереди, горели костры, возле которых грелись замерзшие люди. В день похорон стоял страшный мороз, каких теперь не бывает, – минус сорок градусов. Я вышла на Ново-Басманную – дальше меня не пустили. Мне врезался в память гул траурных гудков, поднявшийся над Москвой, – плотный-плотный, казалось, разрывавший пелену морозного тумана. Все остановилось: редкие машины, трамваи, извозчики, пешеходы. Мужчины, невзирая на мороз, снимали шапки.

Ленин ушел, но имя его осталось, запечатленное в том числе и в названии пионерской организации. Когда я училась в начальной школе, пионерских организаций при школах еще не существовало. Первые пионерские отряды создавались при фабриках, заводах и учреждениях, в них принимали детей рабочих и служащих.

Позднее, в средней школе, начиная с пятого класса создавались так называемые пионерские форпосты. На груди у мальчишек и девчонок заалели галстуки. Глядя на этих счастливчиков, я сгорала от зависти. Но вот, наконец, моя мечта осуществилась. При учреждении (это был «Сельхозсоюз»), где работал в скромной должности архивариуса мой брат Володя, была создана пионерская организация, и Володя меня туда записал. Предстояла торжественная церемония вступления. Нам выдали форму (думаю, что не бесплатно): синяя юбка с бретельками и переплетом на груди, белая кофточка – все из хлопчатобумажной ткани. Синтетики тогда не было и в помине.

Я ждала этого дня с нетерпением. И вот он наступил, желанный день. Май 1925 года. Церемония присяги должна была состояться на Красной площади.

Стояло прекрасное солнечное утро. Я вскочила с постели ни свет ни заря – не спалось от переполнявших меня чувств. На трамвае доехала до Театральной площади – учреждение, где работал брат, находилось в самом начале Большой Дмитровки (по теперешним ориентирам – рядом со станцией метро «Театральная»), оттуда до Красной площади рукой подать.

Нас, будущих пионеров, построили в колонну и под ритмичную дробь барабана повели на площадь. Со всех концов туда вливались такие же сине-белые ребячьи отряды. Вся огромная площадь была заполнена, яблоку негде было упасть – такими тесными рядами мы стояли. Шума не было: все понимали торжественность приближающегося момента, стоял лишь приглушенный гул голосов. Сердце мое радостно сжималось от сознания значимости происходящего. Наконец раздалась команда. Ее повторили пионервожатые для своих отрядов. Ряды наши выровнялись, мы вытянулись по команде «смирно». Воцарилась полная тишина. С трибуны Мавзолея прозвучала краткая речь – там стояли комсомольские вожаки. Затем наступил самый волнующий момент: произносилась присяга. Тысячи звонких детских голосов повторяли слова клятвы верности заветам Ильича.

Клятва произнесена, пионерский салют отдан. На груди каждого из нас алым цветом расцвел галстук, и как бы задымился факел пионерского значка – светоча веры в будущее. Все мы были ровесниками Октября и твердо помнили ленинские слова о том, что нашему поколению жить при коммунизме. Искренне верили в это и жили с этой верой. Но, увы, история умеет выкидывать непредсказуемые каверзы. И прекрасное коммунистическое завтра так и не воплотилось в реальность.

Возвращались мы с площади тоже под бой барабана и бодрящие звуки горна. Гордость за красный галстук на груди переливалась через край души. Да и другие ребята переживали такое же чувство. Домой я летела, как на крыльях. Мне казалось, что на улице я стала центром внимания, что все взоры прикованы ко мне – пионерке! В те годы при встрече на улице пионерам полагалось отдавать друг другу салют, подобно тому, как военные отдают честь. И мне это так нравилось, что нередко, увидев, что по противоположному тротуару идет мальчик или девочка с галстуком, я поспешно переходила улицу, чтобы салютом поприветствовать собрата по пионерии. Со временем рвения, естественно, поубавилось – все стало привычным.

Уже тогда, в те теперь уже незапамятные годы, начали вывозить детей на летний отдых в пионерские лагеря, содержавшиеся за счет того учреждения, при котором создавался пионеротряд. Летний месяц в пионерском лагере казался мне сказочно прекрасным: свежий воздух, росистая утренняя трава, луга, расцвеченные белыми, голубыми, розовыми полевыми цветами. Всего два раза мне удалось отдохнуть в таком лагере в Подмосковье. Все обустраивалось тогда примитивно. Кроватей никаких не было. Каждый из нас привозил с собой мешок, который уже на месте мы набивали свежескошенным пахучим сеном. После целого дня беготни, игр на свежем воздухе мы, как подкошенные, валились на пол и засыпали безмятежным сном на этих импровизированных матрасах. У нас была очень хорошая вожатая, любившая красиво обустраивать дачу, в которой мы жили. Она накрывала белым полотнищем длинный стол, стоявший на огромной крытой веранде, и поручала нам собирать букеты полевых цветов, которые ставила в простые глиняные горшки из-под молока. Мы с удовольствием это делали и радовались, глядя на ромашки или васильки, украшавшие стол. Это было так красиво! Уж не отсюда ли повелась, вернее, укрепилась моя любовь к свежим цветам – и поныне в моей пекинской квартире в вазах почти не переводятся цветы. Особенно по праздникам или на мой день рождения – вся большая гостиная бывает заставлена самыми экзотическими цветами, и я сижу среди этого благоухания, как оперная дива.

Я до сих пор признательна нашей вожатой за эту любовь к цветам, за искусство составления букетов, которому она нас учила. По тем временам это было нечто из ряда вон выходящее: эстетическому воспитанию не придавалось значения – на первом плане было воспитание трудовых навыков (что, надо сказать, совсем неплохо!) и политической сознательности. Во время сенокоса мы помогали крестьянам сгребать сено и укладывать в копны. Колхозов тогда еще не было, и хозяйства велись единолично. Кроме того, мы несли дежурство по лагерю, подметали и мыли полы, накрывали столы, помогали раздавать пищу. Но у нас оставалось время и на развлечения. Мы часто играли в волейбол или баскетбол. Приличного водоема возле нашего лагеря не было, но мы плескались в запруде крошечной речушки, учились плавать на надутых наволочках за отсутствием резиновых надувных матрасов и спасательных кругов. В другой раз наш пионерский лагерь разместили в какой-то деревушке на берегу реки Пахры. Там купаться было, конечно, привольнее. Но для пионервожатых прибавилось беспокойства: в довольно глубокой реке можно было и утонуть. Произошел такой случай – одному озорнику понравилось кричать: «Тону! Тону! Спасите!» К этим театральным воплям о помощи привыкли, и на них уже никто не обращал внимания. Но вот однажды мальчишка начал тонуть по-настоящему, и никто не откликнулся на его крики. Только когда он стал пускать пузыри, все поняли: и впрямь тонет! Слава Богу, вытащили его в конце концов, но этот случай накрепко врезался мне в память.

В лагере мы занимались еще и общественно полезной деятельностью: работали книгоношами. Что это такое, теперь никто уж, наверно, и не знает. А это вот что: со стопкой тоненьких брошюрок, в основном научно-популярного характера – по агрономии, огородничеству, пчеловодству, животноводству и т. п. – мы, разбившись на пары, ходили по деревням, из избы в избу, и убеждали хозяев купить. Книжечки были дешевые, копеечные, покупать их покупали, но не так уж и охотно. «Да мы, доченьки, и читать-то не обучены, неграмотные», – нередко говорили нам. Грамотных мы все-таки, как могли, уговаривали и были очень горды каждым таким успехом и вообще участием в подобной просветительской деятельности.

Позднее, уже в институте, мне довелось продолжить работу в этой сфере. В стране, начиная с 20-х годов, велась работа по ликвидации неграмотности, которая не закончилась и в 30-е годы. К тому времени в Москве уже появилось много пришельцев из деревни: в колхозах обещанной райской жизни не получилось, и селяне устремились в города. И вот мы, студентки, стали ходить по домам, приобщать к начаткам культуры домохозяек и домработниц. Для начала стали выявлять неграмотных в районе Петроверигского переулка, что на Маросейке. И нашлись такие! Мы их объединили в кружки по четыре – пять человек и стали проводить занятия в разных квартирах по очереди. Не все, конечно, занимались с охотой: зачем она им, эта грамота? Прожили свой век и без нее. Но я изо всех сил старалась, чтобы великовозрастные мои ученицы хотя бы азбукой овладели. Навыков обучения у меня тогда не было никаких, зато рвения – хоть отбавляй. Целый год вела занятия. Радовалась успехам и печалилась неудачами учениц, горевала о своих педагогических провалах. Эта длительная кампания в масштабах всей страны, названная «культурной революцией» (страшное для меня название!), принесла-таки свои плоды.

С другой стороны, одновременно велась и борьба с религией. Гонения на священнослужителей набирали силу. Но действующих церквей в Москве в 20-е годы было еще немало, так же, как и верующих, подобных моей маме. Она всегда молилась на ночь и нередко заходила в Богоявленский собор на Елоховской улице, чтобы поставить свечку перед святыми угодниками, в надежде, что Божья помощь облегчит ее печали. Время от времени, особенно по церковным праздникам, большим или малым, мама брала меня с собой в церковь. Ходили мы либо в храм Петра и Павла на Ново-Басманной улице, построенный при Петре Первом по собственным его чертежам, либо в церковь Никиты Мученика на Старой Басманной. Теперь обе церкви, которые в долгие годы всеобщего безбожия использовались как складские помещения, отреставрированы и снова действуют.

На обычные церковные богослужения мама водила меня чаще всего в храм Петра и Павла. Ходить туда я любила – там служил молодой священник отец Николай. Он казался мне таким возвышенно-красивым, что покорил мою детскую душу. Я охотно подходила под его благословение и целовала, как положено, ему руку. А вот к сухонькой, морщинистой ручке старенького, дряхлого отца Александра я прикладывалась только потому, что мама заставляла. В те годы я в душе лелеяла мечту: непременно стану попадьей, когда вырасту. А в итоге вышла замуж за человека, родившегося в семье, где исповедовались конфуцианство и буддизм. Так было угодно судьбе.

На большие праздники мы с мамой отстаивали службу либо в Елоховском соборе, либо у Никиты Мученика. Помню, однажды в Страстной четверг, на этот раз не с мамой, а с подругой Ирой Лолейт, ходила я слушать знаменитое песнопение о раскаявшемся разбойнике Кудеяре. В тот день мы загодя пришли в церковь и встали поближе к алтарю. В храме Никиты Мученика пел тогда диакон (или протодиакон?) по фамилии Холмогоров – обладатель великолепного баса. Он был другом семьи Лолейт. Этому священнослужителю предлагали петь в Большом театре, но он отказался от такого заманчивого предложения. Век мне не забыть, как он тогда пел. Густой, прекрасного тембра бас, казалось, сотрясал церковные своды – хрустальные подвески позванивали на люстре. Слушать Холмогорова всегда собиралась тьма народа.

Помню, как перед Пасхой мы несли в бумажных китайских фонариках зажженные в церкви свечи, как в сумерках они слабо мерцали, и мы все боялись, как бы они не погасли, пока мы дойдем до дома. Когда бывало такое шествие со свечками – в Страстной четверг или в Страстную пятницу – я уже запамятовала. В памяти, однако, сохранилась картина той суеты, которая царила на кухне нашей коммунальной квартиры под Пасху. Растапливалась огромная, еще от барских времен оставшаяся дровяная плита. (Саратовский газ в наш дом провели только в конце 40-х годов. Мама при этом говорила, причем вполне искренне: «Спасибо товарищу Сталину!» Об этом я услышала от нее уже в Пекине.) Хозяйки по очереди сажали в духовку пахучие куличи и щеголяли одна перед другой удачно поднявшимся тестом. Мама была мастерица по этой части. Варились и красились яйца либо отваром луковой шелухи, либо обычными акварельными красками.

Помню, как сейчас, накрытый пасхальный стол. Белоснежная скатерть вместо обычной клеенки. Все заставлено яствами: в середине красуются запеченный свиной окорок, украшенный бумажными цветами, творожная пасха с цукатами, кулич с глазурью, ярко раскрашенные яйца среди нежной зелени всходов овса, специально к празднику выращивавшегося в миске, в которую земля насыпалась в форме горки. Все это обрамлялось тарелками с закусками: здесь и колбасы, и сыры, и килька, и шпроты, неизменные салаты и винегрет. Не забыты и бутылки с вином. Мама, радостная, просветленная, возвращается после заутрени, и мы все садимся разговляться. Хотя я и брат, в то время уже безбожники, не говели, но пасхальный ритуал нам нравился. Отказаться от соблазнительных яств мы не можем, и мы пируем – тем более что в обычные дни такое нам было не по карману, мы не роскошествовали.

Вскоре, однако, все это прекратилось, даже освящение кулича и пасхи под Светлое Воскресение. Произошло это уже в самом конце 20-х годов, а может, и того раньше. С окончанием нэпа для нас вообще праздники кончились – на многие годы наступил поистине Великий пост.

Нам, детям, с малых лет – в школе, в пионерском отряде – прививали атеизм. Антирелигиозная пропаганда велась широко и самыми разными способами. Мы с Володей, как и многие наши сверстники, стали членами общества «Воинствующий безбожник», бывали на диспутах на антирелигиозную тему. Помню афиши на московских улицах, извещавшие, что в Политехническом музее в Лубянском проезде состоится диспут на тему: «Есть ли Бог или нет Бога?» Оппонентом в споре с сановным священнослужителем выступал не менее сановный советский чиновник – нарком просвещения А. Луначарский. Этот диспут даже передавался по радио, и я его слушала, но мало что поняла. Мой детский ум даже удивляло – зачем спорить, если в школе и так говорят, что Бога нет? Атеизм, как видно, уже впитывался в нашу плоть и кровь.

Хождение наше с братом в церковь, естественно, прекратилось, как только мы вступили – он в комсомол, я в пионеры. Раз я пионерка, значит, ходить больше в церковь я не должна – пионерам нельзя верить в Бога. Тогда же мы с братом дома совершили «революцию». В весьма категорической форме заявили маме, что она должна снять висевшую в углу комнаты икону, ибо нам, сознательным членам нового общества, не пристало иметь в доме подобный предмет культа, истинный религиозный пережиток прошлого. Мама лишь с грустью посмотрела на своих «воинствующих безбожников» и вздохнула: «Ну что же, иные времена, иные песни». И безропотно покорилась. Правда, несколько позже в изголовье своей постели она повесила образок пресвятой Параскевы мученицы, которым ее благословила перед смертью мать. Тут уж и мы смирились, найдя в себе достаточно внутреннего такта, чтобы лишний раз не травмировать мамину душу. Этот образок я спустя много лет положила на грудь покойной матери, когда ее хоронили на православном кладбище в Пекине.

* * *

Летом 1928 года я пришла на биржу труда – там было специальное окошечко для подростков 14–16 лет, ищущих работу. Мне недавно исполнилось 14, я окончила школу-семилетку и оказалась на распутье. Учиться дальше хотелось, но я не могла – материальное положение не позволяло. Мама, главная наша кормилица, давно уже ушла с фабрики и зарабатывала на жизнь поденным трудом: шила на дому, ходила по чужим квартирам – стирала, мыла полы. Мне было больно смотреть, как она надрывается. Я решила сама зарабатывать на кусок хлеба. Куда же устроиться? Моему выбору помог случай.

В нашей коммунальной квартире в 1-м Басманном жила, как я уже упоминала, Эмилия Карловна, обрусевшая немка, из «бывших». Портрет своего покойного мужа – генерала-аншефа, с пышной бородой и в роскошных эполетах, она так и не сняла со стены, но жизнь у нее давно уже была не генеральская: Эмилия Карловна ютилась в одной комнате на троих – со своей подругой-медсестрой и незамужней дочерью Лидией Николаевной Аксеновой, очень умной, очень образованной, но крайне некрасивой женщиной: низкого роста, скособоченной, с раскосыми глазами, желтоватыми, выдающимися вперед зубами. Про таких говорят: ни в мать, ни в отца. Ведь Эмилия Карловна в молодости, вероятно, была писаной красавицей. И в пожилом возрасте она еще оставалась по-девичьи стройной, голубоглазой, с зубами-жемчужинами. С седыми буклями, но легкой, почти воздушной походкой пробегала по темному, бесконечно длинному коммунальному коридору.

Возмещая недоданное, природа наградила Лидию Николаевну не только умом, но и добротой. Войдя в мое положение, она дала полезный совет: «Я сейчас работаю в книгоуче секретарем. Иди к нам учиться. Будешь и образование получать, и деньги зарабатывать».

Книгоуч – это сокращенное название Школы книжногазетного ученичества при Госиздате, только что созданной в 1928 году по типу многочисленных фабрично-заводских ученичеств (ФЗУ), которые возникали в те годы. Книгоуч еще именовали «ФЗУ повышенного типа». Школа готовила корректоров, технических редакторов и работников книжного прилавка, то есть распространителей. Чтобы попасть туда, надо было получить направление. Вот по совету Лидии Николаевны я и обратилась на биржу труда, зарегистрировалась, сказав при этом, что вот есть такой книгоуч, и я хочу поступить туда. Мне без всяких слов дали направление, и с осени 1928 года я пошла туда учиться и работать.

Радовало, что книгоуч находился от дома недалеко – в помещении Клуба железнодорожников им. Кухмистерова (ни тогда, ни сейчас не знаю, кто это такой, но имя запомнилось)[24]. Я выходила из дома вместе с Лидией Николаевной, отправлявшейся на работу. Мы проходили по Бабушкиному переулку, пересекали Старую Басманную возле Никиты Мученика и ныряли в переулок, ведущий к Курскому вокзалу, а там уже до книгоуча рукой подать. Начитанная Лидия Николаевна всю дорогу что-нибудь рассказывала, ее было очень интересно слушать.

Но милейшая соседка недолго смогла опекать меня, где-то через год она бесследно исчезла. Эмилия Карловна молчала, но все понимали: Лидию взяли органы. А за что? Да ни за что. Просто, к ее несчастью, она приходилась по отцу родственницей (чуть ли не племянницей) князю Петру Кропоткину, зачинателю русского анархизма, которого в начале революции уважали и чествовали, а затем посмертно записали в злейшие враги Советской власти вместе с его последователями-анархистами, которых начали поголовно забирать в конце 20-х годов и отправлять в ссылку. Лидию Николаевну взяли тихо, вне дома. Ходили слухи, что ее отправили на Соловки. Она так и сгинула бесследно. А Эмилию Карловну выгнали из Москвы в начале войны, когда стали выселять из столицы всех лиц немецкого происхождения, хотя они и жили в России на протяжении веков, еще со времен Екатерины II. Эмилия Карловна перебралась из Москвы в Ташкент к младшей дочери от второго брака, Жене. В нашей коммуналке осталась ее сестра Августа Карловна Кулова со своими многочисленными детьми. Спасло ее от выселения только то, что один из ее сыновей, Степан, воевал на фронте. Домой он не вернулся – погиб.

В детские годы я играла во дворе с ее младшим сыном, Колей Куловым, а в 30-е сдружилась с его женой Надей. Дружба с семейством Куловых сохранилась у меня на долгие годы.

Исчезновение Лидии Николаевны меня тогда не очень взволновало, прошло стороной. Я с увлечением училась в книгоуче, в группе технических редакторов. Помимо специальных предметов, с нами много занимались русским языком, литературой, напирали при этом на грамматику и орфографию, чтобы мы могли заниматься корректурой. Это мне очень помогло впоследствии: и при работе корректором, и в моей многолетней преподавательской деятельности.

Спецификой книгоуча было то, что мы совмещали учебу с рабочей практикой. При поступлении нас всех тут же прикрепили к разным издательствам. Я попала в «Книгосоюз» – довольно солидное кооперативное издательство, выпускавшее литературу по вопросам сельского хозяйства, кооперации, что было актуально для 20-х годов. Четыре часа в день у нас шли занятия, сначала около Курского вокзала, а потом в бывших торговых рядах на Ильинке. Затем я садилась на трамвай и через центр ехала на Тверской бульвар, где возле Никитских ворот, в здании, находящемся рядом с теперешним ИТАР-ТАСС, размещался «Книгосоюз». Здесь я трудилась еще четыре часа, до самого вечера, под руководством наставника – опытного технического редактора, приходившегося родственником художнику Верещагину. Это был почтенный старичок, похожий на профессора, очень сердитый и строгий. Он гонял меня по разным поручениям, давал для начала самую простенькую работу, постепенно усложняя задания.

Что было привлекательно для меня – так это то, что наша трудовая деятельность оплачивалась. Моя первая получка составила 28 рублей, и я хотела целиком отдать ее маме, но она воспротивилась: «Купи лучше что-нибудь для себя». Я пошла в частный магазин, еще не исчезнувший к тому времени, и с удовольствием выбрала себе на 27 рублей импортную вязаную кофточку и приличные кожаные туфли – одним словом, приоделась. Впоследствии моя зарплата поднялась до 54, а затем и до 110 рублей. Это было большое подспорье для нас с мамой.

Ребята у нас в книгоуче подобрались дружные, сколотилась и своя тесная компания, человек десять. Всей группой мы ездили на каникулах в Ленинград, катались на лыжах в Подмосковье. А по разным праздникам в узком кругу собирались на квартире у Лизы Симкиной, в переулке возле Страстного бульвара, и танцевали под патефон, заводившийся вручную, – нововведение, редкое для тех времен. Мы любили модные западные танцы – танго, фокстрот, которые клеймились как «буржуазные». В общественных местах допускались вальс или краковяк. Невзирая на то, что некоторые в нашей компании были комсомольцами, они шли на такой «криминал», но мы понимали, что трепаться о том, что мы танцуем, не следовало. Даже встреча Нового года считалась «пережитком прошлого», и 1 января было объявлено рабочим днем. Но мы собирались и танцевали всю ночь, а потом, так и не сомкнув глаз, являлись как ни в чем не бывало на работу. Вот что значит молодость!

Глава 5

Первое прикосновение к Китаю

В ровном потоке моей советской жизни, формировавшей из меня сначала школьницу-пионерку, затем «фабзайчонка»[25], мечтающего о вступлении в комсомол, неприметно присутствовало одно таинственное обстоятельство, выводившее мои мысли за пределы обыденного существования и звавшее куда-то в романтическую неизвестность: Китай.

Название этой загадочной страны вошло в мое детское сознание, когда я читала чудесную сказку Андерсена «Соловей», которую он начинает обращением к своим маленьким читателям: «Ты, верно, знаешь, что в Китае все жители китайцы и сам император китаец?»

«Нет, ничего не знаю, – подумала я. – Где же она находится, эта страна? А может, она вообще существует только в сказке?»

В школу я тогда еще не ходила, но читала уже сама с пяти– шести лет. В любимой мной книжке было много картинок: там изображены были невиданные в обычной жизни дома с причудливо изогнутыми по краям черепичными крышами и люди в широченных длиннополых одеяниях. На головах у них были шапочки, по форме напоминавшие половинку выскобленного арбуза с пуговкой посередине. Но что больше всего поразило мое детское воображение, так это косы. У мужчин – и вдруг косы! Разве такое бывает? Наверное, только в сказке. А все-таки, где же находится эта удивительная страна?

Не зная еще ничего о Китае, я потянулась к нему, его образы запали мне в душу. Позднее мое знакомство с Китаем – уже не сказочной, а реально существующей страной – имело свое продолжение. В 20-е годы в Москве я впервые увидела настоящих китайцев. Некоторые из них держали прачечные, в которых работали их земляки. Китайские прачечные славились качеством стирки – белье выходило оттуда белоснежное, прекрасно отглаженное, накрахмаленное. На спуске от Лубянки к Театральной площади, вдоль стены Китай-города, всегда толпились китайцы-торговцы, предлагавшие прохожим разную удивительную мелочь: складные веера, забавные игрушки. Мне особенно нравились надувные пищалки – стоило подуть, и они начинали смешно пищать: «Уйди, уйди». «Купи, девочка холосая, купи!» – приставали торговцы. Но откуда у меня могли найтись деньги даже на такую мелочевку!

В 20-е годы в советских журналах – газетами я тогда еще не интересовалась – много писалось о Китае, который сотрясали бесконечные внутренние войны и революционные катаклизмы. Мне, девочке, трудно было разобраться, что там происходило. Я понятия не имела о каких-то милитаристских группировках и только удивлялась, почему в этой стране кто-то без конца с кем-то воюет?

Как писал Маяковский:

Чжан Цзо-лин

да У Пей-фу

да Суй да Фуй —

разбирайся, от усилий в мыле!

Натощак попробуй расшифруй

путаницу раскитаенных фамилий!

(Московский Китай,1926)[26]

Но когда речь заходила о рабочих забастовках, тут уж мне кое-что было понятно: в школе нам постоянно твердили о борьбе международного пролетариата, которую мы должны поддерживать. Об этом говорилось в стихах того же Маяковского, который стал моим кумиром. О революции в Китае рассказывалось и со сцены в пьесе Сергея Третьякова «Рычи, Китай!», прошумевшей тогда в Москве. И даже новый балет Глиэра «Красный мак», поставленный на сцене Большого театра, был посвящен китайской теме.

Как все дети, я очень любила рассматривать картинки, фотоиллюстрации в разных журналах, которые выписывал брат. В моем любимом журнале «Огонек» в середине 20-х годов часто публиковали фотографии, отражавшие события в Китае: мелькали оборванные кули и рикши, фигуры в военной форме или в наглухо застегнутых френчах-суньятсеновках (по имени лидера революции Сунь Ятсена, в подражание которому стали носить такую одежду). Эти лица мне не запомнились. Но мое внимание привлек занимавший всю страницу обложки фотоснимок, на котором была изображена удивительно красивая молодая китаянка, склонившаяся над газетой с непонятными иероглифами. Ее облик просто поразил мое воображение. Это была Сун Цинлин, вдова Сунь Ятсена, известная общественная деятельница. Я, конечно, не могла подумать, что спустя четверть века мне доведется познакомиться с этой замечательной женщиной, да еще на ее родине, в Китае. А видела я ее неоднократно: и на трибуне, и в домашней обстановке, и уже в последний раз в начале 80-х годов – простилась с ней, лежавшей на смертном одре.

Запомнилась мне еще одна, можно сказать, судьбоносная фотография.

Как-то раз, удобно устроившись в старом, еще студенковском кресле и перелистывая «Огонек», я задержала взгляд на небольшом фотоснимке: на нем была запечатлена огромная площадь, запруженная народом, – сплошное море черных голов. На возвышении стоял оратор – высокий худощавый человек в длиннополом халате, на голове у него торчал ежик черных волос. Рука его была энергично простерта вперед, видимо, для того, чтобы усилить призывность его слов. Рука эта с широко растопыренными пальцами почему-то особенно привлекла мое внимание. Таким вот и должен быть настоящий трибун, решила я. Так ему и подобает простирать длань.

Подпись под фотоснимком поясняла, что это митинг в Шанхае во время всеобщей забастовки рабочих 30 мая 1925 года, а того, кто выступает, зовут Ли Лисань. Имя это тогда мне ничего не говорило. Но, оказывается, – и в этом я не раз убеждалась – ничто не пропадает бесследно, а откладывается в глубинах памяти, чтобы, зацепившись за какое-то новое впечатление, когда-нибудь всплыть на поверхность. Так случилось и со мной. К слову сказать, много лет спустя я увидела этот самый снимок, увеличенный во много раз, в одной из музейных экспозиций в Шанхае, в рабочем Дворце культуры.

* * *

Жизнь фатально продолжала подталкивать меня к тому, чтобы я связала свою судьбу с Китаем.

В 1931 году я, семнадцатилетняя девчонка, по воле судьбы или, скорее, по воле собственного желания оказалась за много тысяч километров от Москвы – на Дальнем Востоке. В то время партия и комсомол призывали молодежь ехать работать на периферию. А я как раз окончила Школу книжно-газетного ученичества, по-теперешнему говоря, профессиональное училище, и встала перед проблемой распределения на работу. Наши ребята без колебаний откликнулись на призыв – все мы тогда были энтузиастами – и разъехались в разные края: кто в Орел, кто в Рязань. А я решила: раз ехать – так уж действительно подальше, за тысячи верст! Хотелось посмотреть новые места, вырваться из узких рамок коммунальной квартиры, расширить представление о мире. Я выбрала Дальний Восток, край отдаленный и, в моих глазах, даже экзотический – такое представление у меня сложилось благодаря рассказам тех, кто там побывал.

И вот вместе с подругой по училищу, Клавой Шалимовой, я впервые в жизни села в комфортабельный транссибирский экспресс и помчалась навстречу неизведанному. Все в дороге нам было интересно. За окном мелькали города и деревни, Барабинские степи, сибирская тайга. Красавец Байкал привел нас в неописуемый восторг. Мы высовывались из окна и смотрели на прозрачную воду Ангары и самого озера, такую чистую, что видны были лежащие на дне камешки, – тогда железная дорога шла еще по самому берегу Байкала. Поезд то и дело нырял в туннели – мы с увлечением считали их и насчитали 52. Окна вагонов не закрывались герметически, и головы наши все время торчали снаружи, так что чубы у нас буквально прокоптились от паровозного дыма. Но на такую мелочь мы не обращали внимания, главное, хотелось все рассмотреть получше. Поезд, хотя и считался экспрессом, шел до Хабаровска девять дней. Мы прибыли туда 19 июня 1931 года.

Хабаровск, куда нас послали работать в краевое издательство, в те времена был совсем небольшим городком с населением меньше двухсот тысяч человек. Заасфальтирована была всего лишь одна центральная улица, на которой стояли каменные здания, а дальше по склонам сопок лепились одноэтажные деревянные домишки. Тротуары были дощатые, щелястые. Доски под ногами прогибались, и конец их подчас задирался кверху так, что грозил стукнуть нас по носу. Летом улицы зарастали травой, а во время дождей покрывались непролазной грязью, в которой купались свиньи.

Все в городе было очень и очень патриархально. Жизнь текла неторопливо, размеренно. Никаких городских шумов, так утомляющих нас теперь. Ни трамваев, ни автобусов – никакого городского транспорта практически не существовало. Мы всюду добирались пешком, проклиная про себя дырявые тротуары.

При всем при том город покорил меня своим живописным окружением. Я полюбила смотреть с утеса на ширь Амура с тоо места, где в царское время стоял памятник МуравьевуАмурскому, а теперь остался один пьедестал. Вдали виднелись горы, которые представлялись мне необыкновенно высокими. А вечером, когда темнело, пароходы, идущие по реке, казались движущимся морем огней, четко выделяющимся во мраке. Но самым впечатляющим было освобождение Амура из ледяных оков. Старожилы по непонятным мне признакам заранее определяли, в какой день вскроется река. Чтобы посмотреть на это грандиозное зрелище, на склоны берега высыпал весь город. Река, казалось, спокойно лежала подо льдом, все было тихо. И вдруг в этой тишине раздался мощный звук – словно оглушительный взрыв прогремел, и Амур пошел. Льдины, подошедшие с верховий, напирали, наползали друг на друга, дыбились в беспорядке. И лед под их напором трещал, бабахал, искрясь под ярким весенним солнцем, – будто пушечная пальба разносилась над городом.

Про Хабаровск в шутку говорили: «Три горы, две дыры, одна заводская труба на восемьдесят тысяч портфелей». Город и впрямь расположен на трех довольно крутых холмах, между которыми протекали (по крайней мере, тогда) две мелководные грязные речушки – Чердымовка и Плюснинка. Промышленности не было почти никакой. Но все бюрократические ведомства сосредоточились в этом краевом центре.

«С 19 числа он пополнился еще двумя бюрократами (правда, не в настоящем, но в будущем, безусловно, мы ими будем)», – с юмором писала я маме.

Поместили нас с Клавой в гостиницу на главной улице. Это было двух– или трехэтажное здание и, насколько мне помнится, лучшее в городе, за исключением крайисполкомовского. Однако и здесь царили «особые дальневосточные условия»: встаешь утром – нечем умыться, вода не идет; начинаешь мыться в ванной – гаснет свет. Причем гаснет всюду, кроме коридоров – как раз там, где меньше всего нужен, он горит. Хабаровская электростанция работала отвратительно, и в городе часто не бывало света. К счастью, издательство и типография были подключены к особой линии – той же, что и больницы, театр и ОГПУ.

В гостинице, кроме проблем со светом, бывали перебои с кипятком, и утром приходилось пить чай в кафе, а вечером со своими кружками идти к знакомым на квартиру. В те годы – 1931–1932 – в Хабаровске, как и по всей стране, были большие трудности со снабжением. Сначала в магазинах еще можно было купить красную икру и рыбные консервы, главным образом, из лосося. Мы ими в основном и питались – вкусно и недорого. Даже в Москву икру посылали – запаяли в банку сразу восемь кило и отправили с оказией родным. Потом и это все исчезло – прилавки окончательно опустели.

Хлеб продавался по карточкам. Приходилось довольствоваться обедами и ужинами в столовой, к которой нас прикрепили.

Но я уверяла маму в письме:

«В общем, здесь совсем не так плохо, как кажется, сидя в Москве. Там уж черт знает что кажется. Ты, наверное, нет-нет да и вздохнешь, а то и поплачешь, верно ведь?»

Сердобольная мама присылала с оказией «посылочки», которые на поверку оказывались такими тяжелыми, что мы с Клавой еле их тащили. При виде такого обилия вкусных вещей мы прыгали от радости, хлопали в ладоши и торопились устроить званый чай, чтобы порадовать лакомствами друзей.

Работа в издательстве мне понравилась сразу, хотя иногда приходилось сидеть с восьми утра до десяти вечера и без выходных. Я писала:

«Представляю, мамочка, каким ты переполняешься ужасом при мысли о дочке, из которой все соки выматывает работа. Ничего, мамочка, это не страшно. Я останусь такой же, на моих костях останется все же достаточно мяса и жира. Ты себе представить не можешь, как увлекает работа. Ведь здесь она такая разнообразная. Сейчас основная работа – это выпуск учебников. Мне приходится возиться с корейской литературой, с учебниками. Смотришь в корейскую книгу и, как говорится, видишь там фигу. Но мне и не приходится заглядывать особенно вовнутрь, на это есть технический редактор-кореец, который почти совсем не понимает по-русски. Приходится разговаривать с ним при помощи мимики и жестикуляции. Иногда удачно получается.

Веду всю организационную работу по издательской части корейского сектора, являясь как бы заведующим. Кроме того, на мне лежит плановая работа по русской издательской части. Я в роли плановика – разве это не смешно! (…) Одним словом, я и Клавдия сделались серьезными, деловыми людьми. Настоящие ответственные работники!!!(…)

Здесь выпустила две книги с моими обложками, которые всем очень понравились, говорят: “Москва чувствуется”», – хвалилась я.

Но работа и самостоятельная жизнь действительно прибавляли ответственности. Я сама ощущала, что меняюсь:

«Я переродилась, честное слово, лень из меня испарилась. Я теперь все сама делаю, сама стираю себе кофточки, носки, платья и т. д., глажу. (…) Можешь быть уверена, что, когда я приеду домой, я буду мастерицей насчет хозяйственных дел. Между прочим, я все это делаю без особо большого труда и без неумения. Все как-то само собой получается.

Теперь работаю в типографии, на выпуске изданий. Целый день ношусь по цехам, спорю с типографской администрацией. Работа очень живая, развивающая организационные способности. Научилась ругаться, спорить. Неплохо получается. (Спорю, конечно, очень деликатно, не употребляю неприличных слов!)

Я довольна, что выбралась из Москвы. Там бы я совсем скисла. А здесь я живу! Необыкновенная работоспособность и желание заниматься. (…) Так что, когда я приеду, ты, возможно, не узнаешь свою дочку».

Полученную зарплату я не тратила целиком на себя, а пересылала маме. Правда, довольно часто просила прикупить мне юбку, кофточку или валенки на зиму – на Дальнем Востоке ничего не было.

Несмотря на трудности, в молодежной компании жилось весело. В свободное время играли в волейбол, ходили на Амур купаться, бывали и в местном театре (хотя актерскую игру я оценила в письме как любительскую). Очень сдружилась с Клавой Шалимовой, с которой не расставалась. Нас называли «Бобчинским и Добчинским» и шутили, что мы всегда говорим во множественном числе: «мы ходили», «мы видели», «мы ели» и т. д.

Появились у меня и новые знакомые.

В тот период на Дальнем Востоке проживало много китайцев. В основном это были выходцы из провинции Шаньдун. Часто можно было услышать, как на ломаном русском языке они говорили: «Моя из Чифу[27] приехал». Многие из них еще в царское время приезжали в Россию пароходом в поисках лучшей жизни или переходили пешком границу и оседали в Дальневосточном крае. В большинстве своем это были люди неграмотные или малограмотные, но очень трудолюбивые. Они работали на золотых приисках, на угольных копях, на лесозаготовках, в порту, на железной дороге. Это была огромная трудовая армия, насчитывавшая полмиллиона человек, которые пополнили ряды тамошнего рабочего класса. Помимо того среди китайцев было много огородников, ухитрявшихся в этих местах с суровым климатом выращивать прекрасные овощи. Были и искусные портные, и сапожники. Некоторые, как и в Москве, держали прачечные, пользовавшиеся заслуженной славой. Словом, эти люди, у которых были золотые руки, все находили себе применение и без работы, без куска хлеба – вернее сказать, без чашки риса – не сидели.

Но были, конечно, и другого типа китайцы с авантюристическими или мафиозными наклонностями, например, провозившие контрабанду через границу. В Хабаровске и Владивостоке за счет такого нелегального бизнеса можно было из-под полы купить кое-какие заграничные товары, ну скажем, чесучу, китайский шелк, капроновые чулки-«паутинку» – большую редкость по тем временам.

В пригороде Хабаровска существовала сельскохозяйственная артель, носившая название «Парижская коммуна»[28]. Членами ее были в основном китайцы. Умелые огородники, они снабжали весь город овощами. Артель слыла очень богатой. Но к тому времени, когда я оказалась в Хабаровске, овощей уже не было в продаже. Почему так получилось – не знаю. И вообще относительно дальнейшей судьбы этой сельхозартели мне тоже ничего не известно. Вероятнее всего, она прекратила свое существование, когда после закрытия границы в начале 30-х годов всех проживавших на Дальнем Востоке китайцев и корейцев насильно депортировали в Среднюю Азию и Казахстан.

Больше всего я общалась с особой категорией китайцев – коммунистами и комсомольцами, которых по партийной линии присылали в Советский Союз учиться. При Коммунистическом университете Дальнего Востока в Хабаровске имелось отделение, где обучались китайцы. А во Владивостоке находилась Ленинская школа[29] повышенного типа, созданная в августе 1933 года на базе четырех учебных заведений: китайских партшколы, рабфака, педагогической школы и китайского отделения Дальневосточного педагогического института. Все это были закрытые учебные заведения. Но шила в мешке не утаишь, и всем было известно, кто там обучается.

* * *

В Дальневосточном краевом издательстве, куда меня прислали работать техническим редактором, помимо книг на русском языке издавалась еще политическая и учебная литература на китайском, корейском и японском языках. Вот тут я впервые и столкнулась с китайцами, сошедшими уже не со страниц сказки или журнала, а с реальными людьми во плоти и крови. Эти коммунисты или комсомольцы работали в китайской секции издательства. Приятные в общении, деликатные и культурные, они вызывали во мне глубокое уважение своей преданностью делу китайской революции. Говорю это не для красного словца – так было в действительности. Ведь нас, тогдашнюю молодежь, воспитывали именно в духе интернационализма. Увы, позднее это прекрасное чувство было оплевано и безжалостно вытравлено из душ людей.

Уже в одном из первых писем с Дальнего Востока я писала маме:

«Да, кстати, тетя Шурочка[30] говорила, что китайцы – преотвратительный народ (между прочим, это теперь расценивается как шовинизм), и зря это говорила – наоборот, прекрасный! Я, конечно, говорю не про тех, кто торгует на улице с лотков, а про тех, которые работают у нас в издательстве редакторами китайской литературы. Очень и очень культурные люди, окончили университеты и даже не один. (…) Действительно, они очень смешно говорят, надо привыкнуть, чтобы их понимать. Мы уже привыкли, приспособились. У нас с ними очень хорошие отношения, они часто бывают у нас, мы ходим вместе купаться, играть в волейбол, они учат нас играть в теннис. Замечательная игра!» Я до сих пор помню многих из моих китайских знакомых по Дальнему Востоку. Судьбы у них сложились по-разному.

Цзэн Юнцюань работал редактором, заведующим китайской секцией. По-русски его звали Лобов Дмитрий Александрович, и это меня очень смешило. «Ну какой он, с позволения сказать, Александрович, когда он по-русски не говорит, а лепечет!» – думала я. Но вообще-то этот общительный и жизнерадостный человек, всегда безукоризненно чисто и даже элегантно для тех лет одетый, производил впечатление. Он играл в теннис – игру в те времена редкую и даже буржуазную, но это придавало ему в моих глазах некую аристократичность. Он первым вывел меня на корт. По выходным дням я вскакивала в шесть утра и до десяти часов носилась с ракеткой по площадке. Втайне Лобов мне очень нравился, а он относился ко мне с симпатией, но не забывал и о разнице в возрасте. Не зная еще, как моложаво выглядят китайцы, я полагала, что он мой ровесник, а оказалось, что ему уже около тридцати. Помню, он привез мне из командировки в подарок куклу, словно маленькой девочке, и я на него в душе обиделась, хотя внешне ничем это не проявила. «Разве я маленькая?!» – возмущалась я про себя. В семнадцать лет всегда хочется быть взрослой – а напрасно! Наше знакомство оказалось недолгим. Вскоре Лобова отозвали в Москву. А потом он – секретно, конечно, – выехал на родину. Встретились мы уже много лет спустя в Китае. После создания КНР Цзэн Юнцюань работал по дипломатической линии, был послом в ГДР и Польше, поднялся до заместителя министра иностранных дел. Помнится, перед отъездом в ГДР он пригласил меня с мужем и детьми в Международный клуб в Пекине и за столом поднял бокал за нашу старую дружбу.

Издательский художник Володя Ниткин (Кан Ху), прожив много лет в Советском Союзе, побывав в руках НКВД и пережив блокаду Ленинграда, в конце концов благополучно вернулся в Китай. После образования КНР стал преподавателем Китайской академии изобразительных искусств, но я с ним больше не встречалась.

Слово «благополучно» сказано неслучайно: двое других моих китайских друзей оказались не столь удачливыми. Один из них носил фамилию крупного советского государственного деятеля Смидовича (Петра Гермогеновича). Надо сказать, что многим китайским коммунистам и комсомольцам по приезде в Советский Союз в целях конспирации давали русские имена и фамилии, причем очень часто это были фамилии известных большевиков. Смидович, высокий, сухопарый, с грустным взглядом черных миндалевидных глаз, был человеком малоразговорчивым, сдержанным и корректным. Играл на пианино. В его исполнении я впервые услышала китайскую музыку. Она показалась мне непривычной для слуха и даже дисгармоничной, но слушать все равно было интересно. Летом 1934 года, как потом мне сказали, Смидович уехал во Владивосток и работал преподавателем китайского языка в Ленинской школе. В 1936 году его арестовали, возложив ответственность за выпуск книги, написанной китайцем Елкиным. Эта книга, как считали, была «с троцкистским душком», а так как Смидович ее редактировал, то оказался за нее в ответе. Он так и не вышел из тюрьмы, умер там.

Другой хороший знакомый – китаец Алеша, носивший громкую по тем временам фамилию Енукидзе, был в противоположность Смидовичу низеньким, коренастым. Непропорциональная нижняя челюсть как-то утяжеляла его лицо. Но это был добрый по натуре малый, живой и непосредственный. Хорошо играл в теннис, обучал и меня на корте. Он тогда был редактором выходившей на китайском языке газеты «Рабочий путь». Участь его оказалась такой же трагической, как и у Смидовича. Даже его китайскую фамилию мне не удалось узнать.

У меня сохранилась подаренная им фотография, где он стоит с ракеткой в руках, с трогательной надписью: «На память мой дорогой Лизочка! От Алеши Е. 11/VIII-32».

В Хабаровске я видела также У Юйчжана (русская фамилия его была Буренин), будущего ректора Народного университета Китая. Был он невысокого роста, худощавый, с уже начинавшимися залысинами. В то время он жил с русской женой, женщиной с нелегким характером, которая, как утверждали злые языки, в минуты семейных раздоров обсыпала его мукой. У Юйчжан бывал в издательстве по делам выпуска учебника с латинизированным алфавитом для китайцев. В то время при крайисполкоме существовал Комитет по латинизации китайского языка. Членами этого комитета были советские китаисты и китайцы, в том числе Ван Сяньбао, которого я встречала во Владивостоке и который позже стал известен под псевдонимом Лю Чаншэн. Рабочий-горняк, с юности живший на Дальнем Востоке, он вступил в члены ВКП(б), работал инструктором крайисполкома, вел работу среди китайских рабочих. После создания КНР работал по профсоюзной линии, а в 1953 году вместо моего мужа его назначили заместителем председателя Всекитайской федерации профсоюзов.

Из моих дальневосточных знакомых в последующие годы жизни я больше всего встречалась с И Диншанем. Его история во многом типична для китайцев его поколения.

И Диншань вступил в комсомол в апреле 1924 года в Китае, занимался нелегальной работой. После того, как он был деконспирирован, жизнь его оказалась в опасности – гоминьдановцы замышляли его уничтожить. Тогда ЦК КПК решил послать его в Москву, в Университет им. Сунь Ятсена[31], созданный специально для подготовки кадров для китайской революции. Многие известные деятели КПК учились в этом учебном заведении – Ян Шанкунь и его жена, будущая писательница Ли Бочжао, Ван Цзясян, Чжан Вэньтянь, У Сюцюань, Уланьфу. Слушателем этого Университета был и сын Чан Кайши – Цзян Цзинго, совсем еще молоденький, русская фамилия его была Елизаров.

И Диншаню по прибытии в Советский Союз неизвестно почему придумали имя и фамилию с польским «акцентом»: Всеволод Казимирович Врубель. Перевели из китайского комсомола в ряды ВЛКСМ. Тогда это делалось просто, так же, как переход из КПК в ВКП(б): все партии считались отделениями единой организации – Коминтерна[32]. После окончания Университета им. Сунь Ятсена Врубеля послали на Дальний Восток в распоряжение Зейского окружкома ВКП(б). Оттуда в 1933 году направили на Зейский комбинат цветных металлов и золота. Перед ним была поставлена задача: во-первых, мобилизовать китайских рабочих (на комбинате их было около тысячи человек) на выполнение первого пятилетнего плана; во-вторых, подготовить из них революционные кадры, чтобы в случае необходимости послать в Китай, потому что поражение революции 1927 года нанесло в этом отношении большой урон китайской компартии.

После работы на Дальнем Востоке Врубель прослужил десять лет в Советской армии. Имел звание майора, а замещал должность полковника. Женился на военной медсестре Таисии Александровне родом с Украины. После войны они переехали в Москву, Врубель начал работать в Издательстве литературы на иностранных языках, где до него работала и я. Поэтому, когда в 1952 году он вернулся в Китай, его назначили директором одного из крупнейших издательств – «Шанъу», где он и оставался до самой пенсии. Мы с ним постоянно встречались на протяжении десятков лет (за исключением периода «культурной революции»). Живой, никогда не унывающий Врубель – И Диншань оставался таким и в свои восемьдесят с лишним лет. Легко вступал в общение с людьми, с удовольствием шутил, смеялся. Мы с ним виделись до самой его кончины в 1989 году и, как все люди преклонных лет, при встрече вспоминали нашу далекую молодость.

Нашу общую молодость. Потому что в 1931 году веселый двадцатитрехлетний Сева Врубель работал со мной в одном издательстве. Мы были добрыми друзьями, хотя случались, например, и такие казусы: как-то раз я обиделась на него за то, что он назвал меня интеллигенткой. В те времена это звучало как обидное слово, ведь интеллигенция была не в слишком большом почете. Гордо звучало слово «рабочий». А у меня к тому же с происхождением было не в порядке, поэтому в Москве вступить в комсомол не удалось. В комсомол меня принимали в Хабаровске – в той самой ячейке, где состоял и Врубель.

Надо признаться, что, рассказывая свою биографию (хотя какая биография может быть у семнадцатилетней девочки?), я совершила настоящий политический криминал: упоминая об отце, сказала лишь полуправду, что он, мол, был юристом (но ведь он действительно имел диплом юридического факультета!), и умолчала о его классовом положении – что он был помещиком. Почему я так поступила? По малодушию, естественно, – боялась, что меня из-за отца не примут в комсомол. В душе я постоянно терзалась своим «позорным происхождением». А мне так хотелось идти в ногу с веком, быть в рядах «авангарда молодежи»! В комсомол меня приняли, но установили при этом двухлетний кандидатский стаж, поскольку я происходила не из пролетарской семьи – юрист-то ведь не пролетарий. Ребят из рабочих и крестьянских семей принимали сразу, без стажа. Позднее, в Москве, эта история с «сокрытием происхождения» аукнулась не только мне, но и моему мужу, хотя по его настоянию я призналась и исправила эту свою ошибку – в анкетной графе «происхождение» теперь писала как положено: «дочь помещика». Хвост моего «криминала» тянулся за мной очень долго и оставил свой след и в личном деле моего мужа, в архивах Лубянки и Коминтерна. После такого проступка в партию вступить я уж и не пробовала – считала, что мое происхождение не дает мне на это права.

* * *

После Хабаровска мне довелось еще год поработать в филиале издательства во Владивостоке. Приморский город-красавец. Бухта Золотой Рог, откуда выход в открытое море как бы запирает остров Русский. Громады океанских кораблей у причалов. Рыбацкие кунгасы[33] и кавасаки[34]. Но порт в те годы был какой-то мертвый, не видно было того оживления, какое обычно царит в международных гаванях. Подолгу застаивались у причалов иностранные пароходы в ожидании загрузки топливом. Угля не хватало: Сучанские копи не справлялись с его добычей. Словно паралич хватил этот край. За простои иностранных судов порту приходилось расплачиваться валютой.

Нехватка ощущалась во всем, и с продуктами питания было предельно туго. В столовой, к тому же еще для ИТР (инженерно-технических работников), меню было неизменным: иваси с гарниром из пшенной каши. Иваси, конечно, великолепная рыба, но если ее дают и на обед, и на ужин ежедневно, приготовленную на воде, без крупинки масла, то она может просто осточертеть. Так оно и было: много лет потом эту рыбу и пшенную кашу я в рот не брала.

Иногда я и Клава отправлялись на рынок близ Китайского квартала. Там, под брезентовыми навесами, сидели толстые в длиннополых халатах торговцы-китайцы и предлагали покупателям всякую снедь. Но цены… Какие тогда были цены! Лишь изредка мы могли позволить себе такую роскошь, как купить картошку, да и то всего несколько штук, чтобы хоть душу отвести. За каждую картофелину приходилось уплачивать по десять рублей. А наша зарплата составляла лишь 250 рублей в месяц. Но зато «дары моря» предлагались по более доступной цене: огромный, величиной с тарелку краб тоже стоил десять рублей, как картошина. Мы часто покупали скумбрию, чешуя которой поражала красивым иссиня-зеленоватым оттенком. Местные старожилы учили нас определять свежесть этой рыбы по глазам. Продавались на рынке моллюски, осьминоги, трепанги, каракатицы, но вся эта незнакомая морская живность нас не привлекала. Ее я по достоинству оценила только теперь, живя в Китае.

Во Владивостоке близ Китайской улицы имелся целый квартал, сплошь заселенный китайцами. Считали, что там живет около сорока тысяч человек. Плотность населения была невероятная. Снедаемая любопытством, я с подружкой решила заглянуть туда. Узенькая извилистая немощеная улочка не отличалась чистотой, помои прямо из дверей выплескивались наружу. Дома двухэтажные, с балкончиками, обнесенными деревянной балюстрадой. По обеим сторонам улочки – цирюльни, лавчонки, харчевни. Двери распахнуты настежь, и видно все, что делается внутри: тут кого-то стригут и бреют, а там мастерски разделывают тесто для пампушек или с ловкостью жонглеров растягивают его в тонкие нити – готовят лапшу и вермишель. С домов над лавочками свисают продольные узкие полотнища с причудливо написанными иероглифами. Все так колоритно и настолько непривычно, что нам с Клавой показалось, будто мы попали совсем в другую страну. Однако вглубь улочек пойти не рискнули – про этот квартал шли пугающие слухи. Игорные дома, где шла по-крупному игра в маджонг (мацзян)[35], дома терпимости, возможно, даже опиекурильни создавали этому кварталу нехорошую славу. Там находили надежное пристанище контрабандисты и прочие темные личности. Даже сотрудники уголовного розыска опасались туда заходить, потому что, как говорили, были случаи, когда они там исчезали бесследно.

Как я теперь понимаю, в этом квартале действительно сохранялся колорит старого китайского города типа пекинского района Дашалар, каким я его увидела в 1949 году. В теперешнем Китае такого, пожалуй, уже и не встретишь.

Довелось мне побывать и во Владивостокском китайском театре. Впервые я увидела на сцене исполнителей в роскошных, ярких костюмах, расшитых разноцветными шелками, серебряной и золотой нитью. Некоторые персонажи ходили на котурнах, отчего походка у них была какая-то странная, неестественная. Занятным показался и грим: у одних актеров на лице была наложена как бы маска, искусно разрисованная красными, белыми и черными полосами, у других лицо покрывал нежный румянец, а у третьих на переносице была намалевана белая полоса. Мне сказали, что для каждого амплуа существует особый грим. Поразили ручки актрис с изящно оттопыренными пальчиками и семенящая плавная походка. Но их пронзительно звонкие голоса, как и фальцет исполнителей мужских ролей, резали слух. Музыкальное сопровождение, честно говоря, мне тоже не понравилось – оно воспринималось как какофония. Музыканты яростно колотили в барабаны, дудели в дудки, и это было похоже на шумовой оркестр, составленный из кухонной утвари – кастрюль, сковородок и прочего. Так мне показалось тогда, и я затыкала уши, иначе можно было бы оглохнуть. А теперь, много лет спустя, когда я смотрю пекинскую оперу («цзинси»), мои уши такая музыка уже не терзает, и мне даже нравится ее четкий размеренный ритм.

Позднее, где-то в 1934 году, китайский квартал во Владивостоке перестал существовать. Уже в 1932 году на моих глазах начался отток китайцев с Дальнего Востока. Помнится, водовоз-китаец, развозивший в бочках пресную питьевую воду в районе, где я жила, прямо заявлял о своем намерении вернуться на родину: «Рису нету, пампушка нету, моя домой Чифу ехать хочет». Питьевую воду мы покупали по два ведра в день, потому что на нашей маленькой, взбирающейся круто вверх улочке, которая именовалась Маркеловским переулком и выходила на Корейскую улицу, водопровода не было. И вода из колодца, вырытого во дворе нашего дома, была непригодна для питья – у нее был сильный солоноватый привкус, мы ее использовали только для стирки и прочих домашних надобностей.

Во Владивостоке я обзавелась новыми друзьями. Особенно сблизилась с семьей директора Ленинской школы Чжан Сичоу (по-русски его звали Иван Николаевич Гуйский), точнее, с его женой Любовью Дмитриевной Позднеевой, которая только что окончила восточное отделение Ленинградского университета.

Любовь Дмитриевна, ставшая потом известным профессором-китаеведом, доктором наук, лауреатом Ломоносовской премии и пр., в те годы была совсем еще молодой женщиной, работавшей не по специальности, – она преподавала китайцам, слушателям партшколы, русский язык. У нее на руках была годовалая дочка Майя. Позднее Любовь Дмитриевна стала матерью еще двух девочек – Светланы и Аллы. В конце 30-х годов эта семья переехала из Владивостока в Москву. Чжан Сичоу стал работать переводчиком в издательстве «Иностранный рабочий» вместе с моим мужем.

Наши дружеские отношения были очень тесными. Но тем не менее многие детали биографии Любы Позднеевой стали мне известны уже после ее смерти. Выяснилось, что она родом из знаменитой семьи востоковедов Позднеевых и появилась на свет не в России, а в Иокогаме, в Японии, где в начале ХХ века работал ее отец Дмитрий Матвеевич. Так что любовь к Китаю у моей подруги была, можно сказать, в крови. Почему же она не рассказывала мне о своем выдающемся отце, профессоре ЛГУ? Видимо, потому что в те годы не принято было касаться своего происхождения, если оно было непролетарским. А в 40-е годы, когда мы с Любой особенно сблизились, о Д. М. Позднееве и вообще стало опасно говорить, ведь в октябре 1937 года он был арестован и тут же расстрелян.

С другой супружеской парой, жившей во Владивостоке, я познакомилась тогда же, но сблизилась по-настоящему уже в Москве. Ян Сун (по-русски его звали Коля Васильев) работал в Ленинской школе преподавателем какой-то общественной дисциплины – не то истории, не то политэкономии. А его жена Сальда Лейферова преподавала там же, в партшколе, английский язык. Затем Ян Суна отозвали в Москву для работы в Коминтерне, и Сальда тоже стала там работать переводчицей в английской секции. Этой семье суждено было сыграть в моей жизни решающую роль.

Еще в Хабаровске, в издательстве, меня снова поразило имя Ли Лисань.

Как-то раз на работе мне передали для корректуры политическую брошюрку, с обложки которой резануло глаза название: «Борьба с ленинизмом». Я, как бдительная комсомолка, бросилась к редактору. Оказалось, технический недосмотр – должно было стоять: «Борьба с лилисанизмом». Но что такое «лилисанизм»? Кто-то из китайских редакторов пояснил: «Это ошибочная левооппортунистическая линия, проводимая лидером КПК Ли Лисанем».

Ли Лисань – мне сразу вспомнился оратор на фотографии. Если он – лидер компартии и к тому же допустил крупную политическую ошибку, значит, это солидный человек в летах. И Ли Лисань тут же представился мне каким-то благообразным старцем с длинной седой бородой.

Некоторое время спустя опять прозвучало это имя (оно словно преследовало меня!). Я обедала в нашей издательской столовой, и вдруг один из китайцев, сидевший со мной за столом, толкнув меня локтем, шепнул:

– Погляди, вон там жена Ли Лисаня.

Я обернулась и увидела миловидную молодую женщину невысокого роста с аккуратно подстриженной челочкой, как это было модно среди китаянок.

– А чего она здесь, на Дальнем Востоке?

– Приехала в командировку.

Командировка, видимо, была краткосрочной – больше я эту женщину не видела. И, конечно, не предполагала, что через несколько лет стану ее преемницей.

Глава 6

Судьбоносное знакомство

Я уехала из Владивостока весной 1933 года. Обратно в Москву стремилась потому, что хотелось продолжить образование и поступить в вуз. К тому же я очень тосковала по дому. Но я не бросила на произвол судьбы свою работу, а дождалась замены и уехала только после того, как прибыл мой одноклассник по Школе книжно-газетного ученичества. Закадычная моя подруга Клава к тому времени уже вернулась в Москву, и я осталась совсем одна. А мне было тогда всего девятнадцать лет. Два года назад, когда я уезжала из Москвы, многие с неодобрением говорили моей маме: «И как это вы отпускаете дочку, такую молоденькую, одну в этакую даль? Мало ли что может там с ней случиться! Ведь жизни она не знает». Но мама скрепя сердце все же согласилась меня отпустить, и за это я ей должна быть благодарна: со мной ничего не случилось, зато я прошла хорошую жизненную школу.

По возвращении в Москву осенью 1933 года я устроилась на работу в ОНТИ (Объединение научно-технических издательств) техредом и одновременно поступила на вечернее отделение рабфака при Московском текстильном институте. Для многих юношей и девушек моего поколения путь к высшему образованию в те годы пролегал через рабфак.

Нелегко мне приходилось в ту пору. Ежедневно, отработав полные восемь часов и наскоро перекусив в столовой, я из центра на трамвае добиралась до рабфака. Сходила на конечной остановке у Первой Градской больницы. Занятия начинались где-то в половине восьмого вечера, а кончались после десяти. В вечерней темноте снова сажусь в трамвай. Он громыхает, дребезжит, везет меня на Старую Басманную. Пробегаю по слабо освещенному Бабушкину переулку, и вот наконец-то я дома в двенадцатом часу ночи. Особенно тяжело было зимой трястись в промерзшем насквозь вагоне трамвая, где иней серебрился на стенках и обледенелых окнах. А пальтишко на мне было тоненькое – что называется, на рыбьем меху. Мороз пробирал аж до самых костей. Даже по воскресеньям целиком свободных дней у меня почти не было, потому что приходилось выполнять рабфаковские задания. Обычно я этим занималась во время обеденного перерыва на работе, но не всегда удавалось все закончить. Так я тянула целых два года. Бросить работу я не могла – тогда не на что было бы жить. Я была, пожалуй, чуть ли не единственной в группе, кто продолжал работать. Остальные ребята уже только учились.

Но все же я как-то выкраивала время и для отдыха, для спортивных занятий. Записалась в конноспортивную школу, где мы овладевали навыками верховой езды в манеже на Поварской. А однажды даже выехали кавалькадой и горделиво процокали по улицам Москвы до самых Воробьевых гор. Покачиваясь в седле и чувствуя себя заправской наездницей, я с удовольствием отмечала устремленные на нас взгляды прохожих. Но, к сожалению, эти занятия вскоре оборвались. Как-то раз в манеже, когда мы учились брать препятствия, моя лошадь заартачилась и сбросила меня из седла. Нужно было взять глухой барьер в виде ящика под милым названием «гроб». То ли это название, то ли сам вид барьера вызвал у меня безотчетный страх, и лошадь, видимо, это почувствовала. Я упала на спину, ударилась затылком и получила сотрясение мозга. Многие годы после этого происшествия меня мучили сильнейшие головные боли и тошнота. Избавиться от этого недуга мне в Китае помогла иглотерапия.

Но несчастный случай меня не обескуражил. Я стала заниматься спортивной греблей. Возле Каменного моста, рядом с серой громадиной Дома правительства, находилась лодочная станция, где в летнюю пору мы занимались сначала на плоту, потом на клинкере. Мечтала ходить на скифе[36], но до этого уровня не добралась.

А в «Доме на набережной» мне довелось побывать один раз уже после войны, когда я работала в Издательстве литературы на иностранных языках и зашла в гости к своей коллеге Вере Гопнер. Она жила со своей теткой Софьей Гопнер, старой большевичкой из той же когорты, что Стасова, Крупская, Землячка, проведшей много лет в эмиграции и прекрасно говорившей по-французски. Вымирающая к тому времени порода. Помнится, трех – четырехкомнатная квартира на двоих поразила меня своими размерами – ведь мы с мужем и семьей брата все тогда ютились в одной комнате.

В молодости я вообще была очень активной, жизнелюбивой. Хотела все узнать, все попробовать в этой жизни, не отстать от времени. Ходила в форме «юнгштурм»[37] с портупеей через плечо, стреляла в тире, готовясь стать ворошиловским стрелком, и даже решила совершить прыжок с парашютом. Но, поднявшись на вышку и увидев под собой бездну, оробела и отступила.

Когда в Москве начали строить метро, я пошла в райком комсомола записываться на стройку. Добровольцы толпились в коридорах здания – первый в стране метрополитен вызывал всеобщий энтузиазм. Но мне дали отвод: во-первых, девушка; во-вторых, ревматизм, приступы которого мне время от времени просто не давали спать – маме приходилось греть мне руки в горячей воде.

Отстаивая очередь в райкоме, я обратила внимание на необычного парня – по виду он был мулат, но мне сказали, что он китаец. Звали его Джек Чен (прямо как теперешнюю гонконгскую кинозвезду). Выяснилось, что отец его – китаец Юджин (Евгений) Чен, женатый на мулатке с Тринидада, был известным человеком. Сподвижник Сунь Ятсена, он выступил против переворота, устроенного Чан Кайши в 1927 году, и уехал в эмиграцию со всей семьей. Детей оставил в Советском Союзе. Его дочь Иоланда Чен впоследствии прославилась как кинооператор Мосфильма. А сейчас эта фамилия известна благодаря ее внучке – спортсменке и телеведущей, носящей то же имя. Джек Чен, побывав и в СССР, и в Англии, в начале 50-х годов вернулся в Китай, где мы снова встретились. Я познакомила с ним своего мужа, а он сказал, что хорошо знал Юджина Чена по работе в Ухане[38], когда тот занимал пост министра иностранных дел в левогоминьдановском правительстве.

Вот так неожиданно переплетаются судьбы! И Китай постоянно напоминал мне о себе.

В начале 30-х годов со своей неразлучной подругой Клавой Шалимовой я бывала в гостях у дальневосточных знакомых: у Фриды Логиновой с мужем, у Коли Васильева (Ян Суна) и его жены Сальды, которые работали в Коминтерне. В доме у них мы часто встречали кого-нибудь из китайцев. Например, однажды Коля с Сальдой познакомили нас с приехавшим из Владивостока директором китайского театра Ся Тином. Все называли его русским именем Павел Кириченко. Оказывается, он еще в 1927 году приехал из Франции и обучался в Университете им. Сунь Ятсена. На Дальний Восток Кириченко попал после окончания университета. В 1953 или 1954 году Кириченко с русской женой оказался в Пекине, работал уполномоченным по делам советских специалистов при Министерстве сельского хозяйства КНР, но потом сам отказался от работы «из-за плохих условий» и уехал обратно в Советский Союз.

И вот как-то раз, осенью 1933 года, опять же вместе с Клавой – нас водой было не разлить тогда – зашли мы к Сальде и Ян Суну в гостиницу «Союзная», двухэтажное здание, которое находилось на Тверской, наискосок от гостиницы «Люкс», напротив Гастронома № 1, бывшего магазина Елисеева. Эту гостиницу давно снесли, и на ее месте стоит многоэтажный дом.

В гостях у Ян Суна, в маленьком темном номере, сидел незнакомый нам китаец. Высокий, худощавый, с пышной шевелюрой. При нашем появлении он поднялся с кресла и сдержанно поздоровался. Его представили нам как Ли Мина. Пока мы болтали, он не проронил ни слова. Я сразу записала его в молчальники. А такие люди казались мне тогда малоинтересными в общении, даже скучными. Сама я была жизнерадостной, веселой девушкой, и по душе мне были люди такого же склада характера. Неразговорчивость Ли Мина я отнесла еще на счет его стеснительности. Но, как я теперь понимаю, это объяснялось, скорее, тем, что он слабо владел русским языком и участвовать с нами в разговоре на равных ему было трудно.

В тот раз мы с Клавой пришли к Сальде неспроста. По секрету сказать, намерением наших друзей было сосватать за Ли Мина мою подругу. Клава была очень хороша собой, с зелеными лучистыми, русалочьими глазами. Настоящая русская красавица. Мужчины прямо падали к ее ногам. Рядом с ней я чувствовала себя дурнушкой и пальму первенства во всем уступала подруге. Так что при знакомстве с Ли Мином я была, как говорится, «третьей лишней». Но Ли Мину Клава почему-то не приглянулась, может быть, отпугнула чрезмерной красотой и гордостью. От нее веяло холодком, как это бывает у избалованных красавиц. Выяснилось, что наш новый китайский знакомый положил глаз на меня – непритязательную, веселую девочку-«колокольчик», как называла меня мама. Но как истый китаец он для начала не выразил прилюдно своего внимания ко мне, это стало проявляться постепенно.

Ли Мин подключился к нашей большой компании. Мы собирались вместе, как это принято у русских, отмечали праздники, ездили на прогулки. Один раз он пришел на вечеринку на 1-й Басманный. Из нашей комнаты, бывшей гостиной, распахивались двери в смежную комнату, к соседям Ивановым, и молодежное веселье разливалось по всей квартире. Помню хорошо, как мы в Кускове (бывшей усадьбе графов Шереметевых) катались на лодке на прудах. В 30-е годы это было отдаленное загородное место, куда добирались на дачном поезде, позднее – на электричке до станции Вешняки или Новогиреево. Гуляющих в парке было не так уж много, но лодок – еще меньше. И вот тут Ли Мин проявил себя: подошел к кассе на лодочной пристани, вынул из кармана краснокожую книжечку, и она возымела магическое действие – лодки нам сию же минуту дали. Волшебная книжечка оказалась удостоверением члена Президиума Исполкома Профинтерна[39]. Ли Мин представлял в этой международной организации красные профсоюзы Китая. Я не совсем понимала, что это такое, но впечатление произвело.

Затем одно время наш китаец вдруг пропал из виду. Никто – ни друзья, ни я не знали, куда он девался. Услышали, что он переехал в другую гостиницу, находившуюся на той же улице, рядом с Центральным телеграфом. Позже на ее месте построили коробку «Интуриста». Мы с Клавой решили навестить Ли Мина.

В комнате у него стояли чемоданы, валялись в беспорядке вещи – нетрудно было догадаться, что он готовится к отъезду. Нам сказал, что едет отдыхать в Гурзуф. Правдоподобно, конечно. Но зачем ему в Крым охотничьи сапоги? Мы-то сразу их узрели: они торчали из-под кровати. Но спросить сочли неудобным и сделали вид, что поверили его словам. Посидели, поговорили и, пожелав приятного отдыха, ушли. Единодушно решили: уезжает на родину. Мы уже привыкли к тому, что знакомые китайцы неожиданно исчезают, и нередко безвозвратно. А спрашивать ни о чем не полагалось – так требовали негласные законы конспиративной системы Коминтерна.

С тех пор слово «Гурзуф» стало в нашем кругу кодовым. Когда кто-нибудь из знакомых китайцев отправлялся куда-то в секретном порядке, мы говорили: «Уехал в Гурзуф».

Итак, уехав в сентябре 1934 года «отдыхать в Гурзуф», Ли Мин для меня пропал. Ни слуху ни духу – он словно в воду канул.

После его отъезда наша владивостокская компания продолжала собираться. Как-то в доме у Фриды Логиновой на улице Грановского разговор коснулся наших друзей-китайцев. И вдруг я опять услышала имя Ли Лисань. О нем говорили как о хорошем знакомом.

– Почему же я никогда его не видела?

– Как это не видела! Ты что, не знаешь Ли Мина?

– Знаю, конечно, – по-прежнему недоумевала я.

– Так это и есть Ли Лисань, – последовал огорошивший меня ответ.

– Не может этого быть! Такой молодой!

Сразу вспомнилась хабаровская брошюрка с заинтриговавшим меня названием «Борьба с лилисанизмом». С тех пор Ли Лисань в моем воображении виделся чуть ли не седым старцем. А тут вдруг человек такой моложавый, что на вид ему нельзя было дать больше двадцати пяти лет. Я была поражена до глубины души. И как-то не укладывалось в сознании, что с таким скромным и деликатным человеком надо бороться, да еще как с оппортунистом. Это слово звучало зловеще.

Наступило лето 1935 года. Я закончила рабфак и задумала стать геологом. Я ведь работала в издательстве, специализировавшемся на выпуске геолого-разведочной литературы, входившем в ОНТИ. Видимо, это тоже сыграло свою роль.

Манила романтика: походы, экспедиции в края дикие и неизведанные, красоты девственной природы, возможность необычных приключений. Об оборотной, истинной стороне профессии как-то не думалось: в молодости трудности не страшат.

Словом, решила поступать в Московский геологоразведочный институт. Он помещался тогда на Манежной площади между зданием МГУ и Американским посольством.

И вдруг в самый разгар подготовки к экзаменам, когда я сидела дома над учебниками, зазвонил телефон. Вышла в коридор, сняла трубку. Голос со знакомым акцентом:

– Попросите, пожалуйста, Лизу.

– Ли Мин! Неужели это вы? Откуда вы взялись? – поразилась я.

Просто невероятно было, чтобы уехавший на родину, в Китай, человек мог так быстро вернуться. Уникальный по тем временам случай! Ли Мин уклонился от прямого ответа, сказал только, что приехал на днях, и предложил встретиться. Но у меня действительно не было свободного времени – предстояли экзамены, и я отказалась.

Уже много лет спустя я узнала, что Ли Мин вовсе не уезжал из Советского Союза, а все это время находился в АлмаАте под псевдонимом Александр Лапин. Выполнял секретное поручение Коминтерна – наладить радиосвязь с ЦК КПК.

Китайская компартия переживала очень трудные времена: целая цепь провалов в Шанхае сделала подпольную деятельность невозможной. Постоянная радиосвязь с Москвой прервалась.

Руководители ЦК перебрались в южные горные районы, где действовала Красная армия, и была создана Советская власть.

Но и там красные силы оказались в кольце гоминьдановской армии, проводившей «карательные походы» против коммунистов. Прорвав окружение, Красная армия двинулась на северо-запад страны, теряя тысячи людей убитыми и ранеными.

Во время одной из бомбардировок погибла единственная рация для связи с внешним миром. Коминтерн терялся в догадках: где китайское руководство со своей армией? что с ними? Восстановление радиосвязи стало первейшей задачей.

Работа была настолько засекречена, что Ли Мин жил под Алма-Атой, как в заточении, не имея права выходить за пределы территории радиостанции. Потом он с запоздалым сожалением говорил, что нам следовало бы пораньше пожениться – тогда бы он не чувствовал себя одиноким. Пустые сожаления: не дали бы ему такого разрешения в то время.

Под руководством Ли Мина были организованы две секретные группы, которые перешли границу в районе Синьцзяна[40] и направились в сторону Шэньси[41] в надежде установить связь с 25-м или 26-м корпусом Красной армии, действовавшими в тех местах. Ли Мин сам просился в конспиративную поездку в Синьцзян, чтобы руководить работой на месте, но Коминтерн согласия не дал. После нескольких неудачных попыток связь с ЦК КПК удалось установить через Лю Чаншэна, который доставил в Китай шифр для радиограмм, разработанный Ли Мином. После перехода границы в Синьцзяне посланцу Коминтерна потребовался еще год блужданий, пока он не наткнулся на отряд китайских красноармейцев.

Кстати, позднее, в конце 30-х годов, гоминьдановская пресса опубликовала сообщение о том, что лидер КПК Ли Лисань якобы собирается возглавить стотысячную советскую Красную армию, которая готовится через Синьцзян вторгнуться в пределы Китая, чтобы начать военные действия против японцев. Мао Цзэдуну пришлось опровергать эту «утку» в беседе с гоминьдановским журналистом. Возможно, это был своего рода отзвук на пребывание Ли Лисаня возле границы с Синьцзяном. Хотя как эти засекреченные сведения могли просочиться в гоминьдановскую печать?

По выполнении задания Ли Мина отозвали в Москву для участия в VII конгрессе Коминтерна в июле 1935 года, после которого его определили на работу в «Издательское товарищество иностранных рабочих в СССР» (издательство «Иностранный рабочий», которое гораздо позднее стало именоваться «Прогресс») заведовать китайской секцией. Положение у него стабилизировалось, вошло в легальное русло – пора было подумать и о личной жизни. Видимо, это все и подтолкнуло Ли Мина ко мне.

В августе я держала экзамены в вуз, но по конкурсу не прошла – подвела математика, с которой я еще со школьной скамьи была не в ладах. Постигшую меня неудачу я не восприняла трагически, хотя, конечно, была расстроена. Но как-никак у меня была работа, была профессия технического редактора. И вообще увлечение геологией, я поняла, было глупостью – не вышло бы из меня геолога. По своим склонностям я – прирожденный гуманитарий, что позднее и доказала. Как гласит народная мудрость: «Что ни делается – все к лучшему».

В это самое время Ли Мин начал ухаживание по всем правилам, очевидно, с самыми серьезными намерениями. Приходя ко мне домой, приносил духи в красивой упаковке, шоколад «Золотой олень». Однако с моей стороны серьезных планов тогда не было, замуж выходить я не собиралась. Меня вполне устраивали дружеские отношения: мы виделись у наших общих знакомых, изредка ходили в театр. Но Ли Мин был человеком настойчивым: телефонные звонки раздавались в нашей коммунальной квартире и рано утром, и поздно вечером, вызывая недовольство соседей.

– Лиза, опять твой китаец звонит! Иди скорее, а то телефон оборвет, – ворчали на меня.

Устоять перед таким напором было невозможно – никакие отговорки не помогали. И мы стали встречаться чаще. Бывали больше в театрах: Ли Мину нравилось драматическое искусство, русская классика по духу была ему близка. Помню, когда мы смотрели «Вишневый сад» в МХАТе, я опасалась, что ему будет скучно: на мой взгляд, эта драма была так далека от жизни китайского общества! Оказалось, что нет. Ли Мин с неподдельным интересом досмотрел спектакль до конца. После спектакля я осторожно спросила, все ли ему понятно. Ли Мин сказал:

– Конечно! Ведь и у нас в Китае происходит нечто подобное.

Такой распад феодального уклада жизни, разорение родовых помещичьих гнезд, сказал он мне, происходил и в Китае. Может быть, Ли Мин при этом вспомнил и историю своей родовой усадьбы?

А вот поход на концерт оказался неудачным: очарованная симфонической музыкой, я не заметила, как мой спутник заснул в кресле. Выяснилось, что в широкий круг интересов Ли Мина музыка не входила, от природы он был напрочь лишен музыкального слуха. Единственная мелодия, которую он знал, была мелодия «Интернационала», да и ту он напевал так, что ее можно было опознать только по словам песни. Позднее в Пекине мы с мужем регулярно ходили вместе в театры, на балетные спектакли, выступления народных ансамблей и прочее, но на симфонические концерты он меня всегда отпускал одну.

Нелюбовь к музыке я еще вполне могла перенести. Но вот бытовые привычки!.. Ли Мин не умел подавать пальто, всегда первым проходил вперед, и это меня шокировало. И вот однажды я решила его проучить. Мы стояли на остановке. Подошел автобус, и Ли Мин, как всегда, полез вперед. А я взяла и осталась стоять на месте. Автобус тронулся. Сквозь стекло я видела недоуменное лицо Ли Мина и знаки, которые он мне подавал: мол, чего ты не села? Через несколько минут он, сойдя на ближайшей остановке, с повинной притрусил обратно. Я его простила, и больше такого не повторялось. И потом в Китае он всегда пропускал меня первой в двери, в машину, подавал пальто на удивление окружающим, не знавшим таких «заморских привычек».

Я с удовольствием отмечала, что обычно не слишком следивший за своим внешним видом Ли Мин стал уделять этому больше внимания. Как-то, помню, он пригласил меня в Большой театр. Встретились, как принято у москвичей, у одной из колонн портала. Было уже по-осеннему холодно, и Ли Мин был в своем сером пальто с поясом. Когда же он разделся в гардеробе, я увидела на нем вместо старенького темного костюма новый, серый в полоску. В этом хорошо сшитом костюме Ли Мин прекрасно смотрелся. «Ну прямо жениховский вид», – усмехнулась я про себя. Но, откровенно говоря, мне это импонировало.

Поворот в наших отношениях пришелся на ноябрьские праздники 1935 года, когда Ли Мин пригласил меня на торжественный ужин, который устраивался в складчину китайцами все в той же гостинице «Союзная». Тут мой поклонник предстал передо мною совсем иным. Он восседал во главе огромного стола, произносил тосты, которым вторили присутствующие. Впервые я услышала тогда слово «тунчжимэн» (товарищи), оно прозвучало для меня очень красиво, вызывая ассоциацию с английским “gentleman”. Застолье было веселым, шумным, и заводилой, «душой общества» оказался, к моему великому изумлению, Ли Мин. От его обычной сдержанности, которая отличала его в нашей смешанной компании, здесь, в своей среде, не осталось и следа – языкового барьера тут не существовало. Из русских было всего два – три человека, включая меня. Мне показалось, что участники пиршества – в основном сотрудники китайской секции «Издательского товарищества иностранных рабочих в СССР» – с нескрываемым интересом, но без излишней назойливости посматривали на меня, и я поняла, что это были «смотрины», приуроченные к праздничным дням. Впечатление китайских коллег, похоже, сложилось в мою пользу, а мое – в пользу Ли Мина.

Постепенно возрастал интерес к нему, пришедшему как бы из другого мира, наполненного революционной романтикой и составлявшего резкий контраст с моими однообразными буднями. Скучная обстановка коммунальной квартиры, убогое существование, мелочные разговоры на кухне – на фоне этой серости Ли Мин выглядел загадочно и привлекательно. Он умел широко смотреть на вещи – ограниченное обывательское мышление было ему чуждо, как и мелкие материальные интересы. Я чувствовала, что это человек, который готов пожертвовать всем во имя идеи, и это было то главное, что привлекало меня к нему. Он поднимал меня, выводил за рамки обыденной жизни.

В довольно скупых словах Ли Мин рассказывал мне о своей учебе во Франции, о революционной деятельности в Китае: об Аньюаньской забастовке шахтеров 1921 года и шанхайских событиях 30 мая 1925 года. Из рассказов об Аньюаньских угольных копях, где Ли Мин (под своим настоящим именем Ли Лунчжи) вел работу по подготовке забастовки вскоре после возвращения из Франции, мне запомнился один момент. В Аньюане[42] был создан клуб для рабочих и школа по ликвидации неграмотности, где Ли Мин преподавал. С чего же он начал обучение рабочих иероглифам? Со слова «жэнь» – человек. Очень простому по написанию иероглифу он придал глубокое значение. Рабочим, объяснял мне Ли Мин, надо было прежде всего внушить, что они люди и имеют право на человеческое существование, без этого на борьбу их было не поднять. Небывалая в истории Китая Аньюаньская забастовка прошла под лозунгом: «Прежде мы были быдлом, а теперь хотим стать людьми!»

Смысл этих слов я поняла по-настоящему лишь тогда, когда сама побывала на угольных копях в Аньюане в 1984 году. Я встретилась с участниками забастовки – восьмидесятилетними стариками. С волнением слушала их рассказы о жизни на шахтах в 20-е годы. О том, как они работали в низких забоях, передвигаясь ползком, таща за собой корзину с углем. Нагишом, с одним только полотенцем на голове. А когда выходили на поверхность, это же полотенце превращалось в набедренную повязку, им и обтирались после мытья. Но что это за мытье в водоемчике, где была не вода, а сплошная угольная жижа! Не было денег на мыло, и угольная пыль навеки въедалась в поры тела. Старики-шахтеры припомнили один эпизод, связанный с Ли Лисанем. Когда стало известно, что владельцы копей приняли требования забастовщиков, Ли Лисань вскочил на скамейку у входа в шахту (мне даже показали это место) и стал изо всей мочи трубить в трубу, радостно оповещая о победе. Как это похоже на Ли Мина с его подчас почти детской непосредственностью!

Молодой учитель, организовавший профсоюз и приведший забастовку к победе, запомнился аньюаньцам. Шахтеры даже сложили о нем песню, которая долго бытовала в народе.

Остался в памяти рассказ Ли Мина о шанхайском периоде его работы, когда он стал председателем Шанхайского совета профсоюзов, поднявшего волну массовых выступлений под антиимпериалистическими лозунгами. Движение «Тридцатого мая» вызвало отклик по всему Китаю и даже во многих странах мира. После этих событий Ли Мин перешел на нелегальное положение, так как был издан приказ, подписанный двумя министрами – военных и внутренних дел – о его аресте как опасного пропагандиста и руководителя всеобщей забастовки в Шанхае. Спасаясь от преследований, он был вынужден переодеваться, убегать от полиции по крышам. Мне это показалось прямо-таки авантюрным приключением, совсем как в кино. Такая смелость покоряла. А то, что за его голову была обещана крупная сумма, о чем оповещалось в расклеенных по всему городу афишах, поражало воображение. (Кстати, в «Огоньке» была напечатана фотография этих объявлений, где на английском языке пояснялось, что это «опасный большевик».) Но такова была участь многих профессиональных революционеров – опасность подстерегала их на каждом шагу. Эти рассказы создавали романтический ореол вокруг Ли Мина, и я проникалась к нему все большим уважением и симпатией. Аура этого человека меня окутывала и затягивала. Незаметно, само по себе зарождалось какое-то особое чувство, которое, вероятно, и называется любовью. Оно было взаимным, и в дальнейшем вся наша совместная, в общем-то нелегкая и подчас драматичная жизнь скрепляла, цементировала его.

Со свойственной ему прямотой и честностью говорил Ли Мин и о своей политической ошибке, которую допустил в 1930 году, когда фактически стал лидером партии: «Я верил, что революция должна вот-вот победить, надо только собрать все силы в кулак. Думал, что и у нас в Китае нужно подготавливать вооруженное восстание, как это делали большевики в Петрограде».

Своими зажигательными речами (оратор он был прекрасный) Ли Лисань заразил верой и энтузиазмом товарищей по партии. От имени ЦК были отданы приказы Красной армии, базировавшейся в труднодоступных районах, начать наступление на крупные города, а в Шанхае, Ухане, Нанкине и других городах организовывать всеобщие забастовки, летучие демонстрации, готовиться к вооруженным выступлениям. Эта авантюра очень скоро закончилась повсеместным провалом. На протяжении всей жизни Ли Лисань переживал за тот урон, который его необдуманные решения нанесли партии. Особенную боль у него вызывали воспоминания о товарищах, арестованных и расстрелянных гоминьдановцами, о бойцах, погибших при штурме городов. Поэтому он никогда не отрицал своей вины в пресловутой «лилисаневской линии». Уже в сентябре 1930 года, через три месяца после начала авантюрных действий, они были свернуты, и Ли Лисань признал свои ошибки перед лицом пленума ЦК.

Однако Коминтерну это показалось недостаточным. В докладах представителя Дальбюро, присылаемых из Шанхая, содержалась тревожная информация, говорившая о том, что ЦК КПК выходит из-под контроля. Особое раздражение в Москве вызвало поведение Ли Лисаня по отношению к Коминтерну. При обсуждении плана захвата города Уханя (Ханькоу) силами китайской Красной армии один из членов Политбюро Ли Вэйхань осторожно заметил:

– Хорошо бы сначала получить санкцию Коминтерна.

На что Ли Лисань бесшабашно заявил:

– Вот возьмем Ухань, а потом поговорим с Коминтерном!

Эти слова ему припомнили. В тезисах ИККИ «О военнополитическом положении в Китае на 22 декабря 1930 года» говорилось:

Протестуя против решений Коминтерна, осуждающих такую босяцко-провокаторскую установку, Ли Лисань заявил, что он будет разговаривать с Коминтерном иным языком, когда Красная армия займет Ханькоу.

Приехав в Москву по вызову Коминтерна, Ли Лисань тут же был вызван «на ковер». На заседании ИККИ его обвинили в самых страшных грехах. Он был вынужден снова и снова каяться, выслушивать обвинения в «путчизме», «левом авантюризме», «антикоминтерновской линии», «полутроцкизме» (самое страшное!) и тому подобном.

Позже, уже на склоне лет, Ли Лисань с горечью говорил:

– Три месяца ошибок принесли мне тридцать лет самобичевания.

* * *

В пору жениховства не умалчивал Ли Мин и о своей личной жизни. К тому времени он был несколько раз женат и имел уже пятерых детей. Вкратце история его семейной жизни выглядит так.

В семнадцать лет его женили по воле отца, человека деспотичного, жившего по старым феодальным канонам. Нелюбимая жена родила ему сына, но и это не смогло удержать Ли Лунчжи возле семейного очага. Его беспокойная, бунтарская натура восставала против закоснелого феодального уклада в семье, и он покинул родной дом, чтобы познать другую, мятежную жизнь, окунуться в революционную борьбу. Ушел в армию, где служил штабным писарем и шифровальщиком. (У Ли Мина в отличие от меня была математическая жилка, которая не нашла себе постоянного применения, но помогала ему на досуге: он прекрасно играл в китайские облавные шашки-го, в Советском Союзе увлекся шахматами. А когда сидел за картами или мацзяном, то легко просчитывал, у кого какая карта на руках. Память у него была великолепная, и играм он отдавался с большим азартом!)

Военная жизнь Ли Лунчжи не привлекла. Китай в 10-е годы ХХ века погряз в бесконечных и бессмысленных войнах между милитаристами, и беды для страны только прибавлялись. Ли Лунчжи (Ли Мин) решил поискать выход за границей. Дорога привела его во Францию, где он работал на заводе Крезо в Лионе и из анархиста превратился в коммуниста под влиянием своего французского мастера-наставника. Когда я потом упрекала мужа, что он за два года пребывания в стране не выучил языка, он с некоторым смущением говорил:

– Так я же во Франции не язык учил, а занимался революционной деятельностью!

Вот эта самая деятельность привела к тому, что его депортировали вместе с сотней товарищей, которых он организовал на захват пустовавших казарм в Лионе, требуя, чтобы им дали возможность учиться во Франко-китайском университете, который собирались открыть в помещении этих казарм.

Французские жандармы посадили Ли Лунчжи на пароход, который из Марселя привез его в Шанхай. А там эту группу депортированных бунтарей встретили как героев. Генеральный секретарь только что созданной компартии, профессор Чэнь Дусю, сказал Ли Лунчжи:

– Мы тебя принимаем в партию без всяких рекомендаций. Ты и так известен.

Чэнь Дусю хотел оставить Ли Лунчжи в Шанхае для работы в центральных органах, но тот попросился на родину, в Хунань. Старый знакомый Мао Цзэдун, в то время секретарь Хунаньской парторганизации, посоветовал ему заняться рабочим движением на шахтах в Аньюане.

В аньюаньский период Ли Лунчжи страстно увлекся яркой женщиной по имени Ли Ичунь. Как я узнала позднее, через нее протянулись родственные ниточки к известному политическому деятелю Цай Хэсэну и самому Мао Цзэдуну.

Ли Ичунь, красивая, эмансипированная, выросла в образованной семье, дружившей с семьей профессора Ян Чанцзи, на дочери которого Мао Цзэдун женился в 1920 году. А Ли Ичунь вышла замуж за старшего сына профессора Яна. Следовательно, жена Мао Цзэдуна, Ян Кайхуэй, приходилась ей золовкой. В 1922 году, когда Ли Лунчжи приехал в командировку в Пекин и собирался в обратный путь, ему порекомендовали попутчицу-землячку, тоже возвращавшуюся в Хунань. Молодые люди так сблизились за время долгой дороги, что Ли Ичунь, бросив мужа (детей у нее не было), прямиком отправилась вместе с Ли Лунчжи в Аньюань. Здесь новобрачные поселились в одной комнатке вместе с Лю Шаоци, приехавшим помогать в работе. Ли Ичунь стала товарищем по партии, и Ли Мин, по его собственным словам, очень ее любил. Когда она сама оставила его, ушла к другому, то он долго не осушал слез – такую глубокую сердечную рану она ему нанесла. Произошло это так.

Осенью 1925 года, когда Движение «Тридцатого мая» пошло на спад и Ли Лисаню (теперь его звали так) опасно было оставаться в Шанхае, его нелегально командировали в Советский Союз.

В шанхайском порту он под чужим именем вместе с Ли Ичунь сел на советский пароход, отправлявшийся во Владивосток. Другими пассажирами-нелегалами были его друг Цай Хэсэн с женой Сян Цзинъюй – поженились они еще во Франции, и оба являлись членами Политбюро ЦК КПК. Революционерка Сян Цзинъюй, как и Ли Ичунь, была, что называется, «женщиной нового типа». В Китае 20-х годов такие женщины, вкусившие сладость освобождения от феодальных пут, исповедовали свободу личности и свободу любви. Сян Цзинъюй образовала любовный треугольник в молодом по составу Политбюро, заведя роман с еще одним его членом – Пэн Шучжи. Пришлось созывать специальное совещание по личным вопросам и принимать постановление, чтобы сцены ревности не мешали работе Политбюро.

Осенью 1925 года у Цай Хэсэна с женой наступило некоторое примирение, однако по прибытии в Москву Сян Цзинъюй опять «попала в сети любви», как выражаются по-китайски. Героем нового романа стал, по слухам, некий монгол – слушатель КУТВ[43]. Как бы там ни было, с супругом она разошлась. Но брешь возле Цай Хэсэна скоро оказалась заполненной: новой его женой стала Ли Ичунь. Теперь уже Ли Лисань увидел самого себя в роли брошенного мужчины.

Из Москвы в Китай он возвращался один. Сын от этого брака, Жэньцзюнь, остался при отце, а точнее, при дедушке, так как с самого младенческого возраста воспитывался вместе со старшим братом в родовой усадьбе семейства Ли Лисаня в уезде Лилин.

Несмотря на то, что Ли Ичунь ушла к одному из его лучших друзей (подружились они еще во Франции), Ли Лисань не затаил обиды на Цай Хэсэна, признавая его авторитет и достоинства как партийного теоретика. Тем более что в 1931 году Цай Хэсэн трагически погиб: работая на посту секретаря Гуандунского провинциального комитета[44], он был арестован в Гонконге британской полицией, которая передала его в руки гоминьдановцев. Ли Ичунь находилась рядом с ним до самого ареста с маленькой дочерью на руках. Эта девочка, единоутробная сестра Жэньцзюня, позднее воспитывавшаяся в Советском Союзе и получившая имя Аня Чжуань-чжуань, и стала ниточкой, кровно связавшей двух друзей. Получив известие о расстреле Цай Хэсэна, Ли Лисань был потрясен и написал статью, посвященную его памяти.

Мне до сих пор кажется несправедливым, что официальная история партии связывает Цай Хэсэна только с Сян Цзинъюй. Они предстают как идеальные «супруги-революционеры», объединенные общими устремлениями, нерушимыми узами. О Ли Ичунь в этом контексте умалчивают, а ведь она разделила с Цай Хэсэном его последние нелегкие годы.

Сян Цзинъюй была казнена еще раньше, в 1928 году, во время «белого террора»[45] после подавления «Большой революции». Ее маленькая дочь Нини от брака с Цай Хэсэном, оставленная родителями в СССР (многие революционеры-подпольщики так делали, желая обеспечить безопасность детям), чуть не затерялась в детском доме. Помог случай. Лето 1933 года Ли Мин проводил в Гурзуфе (наверное, поэтому он позднее на ходу соврал нам с Клавой про Гурзуф) в доме отдыха старых большевиков. Узнав об отдыхающем китайце, к нему обратились воспитатели из детского лагеря, расположенного неподалеку.

– У нас здесь есть девочка-китаянка, она не может толком объяснить, кто ее родители, и никто ее не навещает. Вы нам не поможете?

Ли Мин отправился повидать девочку и, сразу же опознав в ней дочь Цай Хэсэна (он ее видел раньше), поспешил передать весточку ее тетке Цай Чан. В Москве он помог забрать Нини из детского дома, временно поселив у Сальды с мужем, а затем через МОПР устроил в Международный детский дом в Иванове, где она попала в группу своих сверстников-китайцев.

Нини, до самой старости сохранившая благодарность моему мужу, сама рассказала мне об этом. 1 мая, когда Ли Мин взял ее с собой на Красную площадь, осталось одним из самых ярких ее детских воспоминаний.

Третий брак Ли Лисаня состоялся по инициативе с женской стороны. Видя его тоску и одиночество, свою любовь ему предложила младшая сестра Ли Ичунь (всего в семье было девять сестер!) по имени Ли Чуншань – «Любящая добро». Кстати, первого мужа Ли Ичунь, брошенного ею ради Ли Лисаня, утешила в горе другая сестра – седьмая по счету. Видимо, это было семейной традицией: старшая бросала, а младшие утешали брошенных.

Ли Чуншань впервые увидела Ли Лисаня, когда приезжала ухаживать за старшей сестрой после ее родов в 1923 году. Наверное, он запал ей в душу, потому что, узнав, что он остался один, она, по словам Ли Лисаня, сама пришла к нему.

Младшая сестра по характеру была совсем не такой, как старшая: тихая, спокойная, преданная. Старалась быть послушной, услужливой женой, как предписано конфуцианской традицией, даже ноги мужу омывала. Но, по моим наблюдениям, сердце Ли Лисаня она не затронула. Тем не менее в том, что он расстался с третьей своей семьей, где было двое совсем маленьких дочерей, Ли Лисань также не был субъективно виноват. Так уж сложились обстоятельства.

После того как поднятая им волна восстаний и наступлений китайской Красной армии была подавлена, осенью 1930 года Ли Лисаня вызвали на проработку в Москву. Таково было решение Коминтерна. Отъезд его, как всегда в таких случаях, держался в глубочайшем секрете. Он уезжал, сам не зная, надолго ли. Жена осталась с маленькими детьми на руках, но судьба не пожалела ее. Вскоре она в третий раз стала матерью, а затем оказалась в гоминьдановской тюрьме. Самую младшую девочку отдали на воспитание в чужую семью, и она нашлась лишь после смерти Ли Лисаня благодаря публикациям в связи с его реабилитацией в 1980 году.

Все это кажется просто невероятным в наши дни, но Ли Лисаня, на мой взгляд, не следует упрекать в бессердечии, ибо он не мог распоряжаться даже своей судьбой: Москва не разрешала ему вернуться на родину, и процесс так называемого политического перевоспитания обещал принять затяжной характер. Поняв это, Ли Лисань написал письмо жене и, объяснив свое положение, предоставил ей полную свободу в личной жизни. Письмо повез в Китай Чжан Вэньтянь, а передал в руки женщины Чжоу Эньлай.

Ли Чуншань покорно приняла перипетии судьбы и подчинилась решению партийной организации, которая поручила ей играть роль фиктивной жены Чжан Вэньтяня для прикрытия его конспиративной деятельности. Такой способ прикрытия был очень распространен в шанхайском подполье. Из-за Чжан Вэньтяня ее и посадили. Пришли арестовывать, его не было дома. Ли Чуншань ухитрилась-таки вывесить на окне связку красного перца – условный знак опасности. Чжан Вэньтянь заметил этот знак с улицы и скрылся, а ее забрали в тюрьму вместе с маленькой дочерью Ли Лисаня Ли Ли, оставшейся при матери.

Обо всем этом я узнала совсем недавно, и мне стало искренне жаль эту женщину. Но вины моей в этой истории нет никакой, ибо в то время я еще не была даже знакома с Ли Лисанем.

И, наконец, о той жене Ли Лисаня, которую я мельком видела в Хабаровске. Звали ее Ли Ханьфу (фамилия Ли – одна из самых распространенных в Китае). В Китае она работала учительницей музыки и английского языка, вступила в партию, вела работу среди женщин. Ли Лисань с ней познакомился уже в Москве, когда после проработки его направили на учебу в Ленинскую школу, а она училась в КУТВ под именем Надежды Неверовой.

В архивах Коминтерна сохранилось личное дело Неверовой, в котором, в частности, отмечаются ее «мелкобуржуазные наклонности»:

Выдержана в общем, но личная жизнь играет у нее слишком большую роль. Хорошая, особенно на русском языке, успешность. Товарищеские отношения хорошие, но мало интересуется коллективной жизнью.

У меня сложилось впечатление, что Надя Неверова была веселой, но немного легкомысленной молодой женщиной. Ли Лисань не был ее первым мужчиной. От первого распавшегося брака у нее остался сын, которого она передала в советский детский дом. И с Ли Лисанем она долго не прожила. Как он мне объяснял, испугалась потока критики в его адрес. Не всякая согласится быть женой «оппортуниста»!

Ли Ханьфу попросилась назад, на родину. Уехала и пропала. Ее сын считал, что ее могла убить гоминьдановская охранка, едва она пересекла границу Китая. Но совсем недавно в книге «Университет им. Сунь Ятсена в Москве и китайская революция» промелькнуло упоминание о том, что по возращении на родину она была послана на работу в Советский район[46] на северо-востоке провинции Цзянси[47]. А далее ее следы снова теряются в кровавом китайском водовороте. Судьба этой женщины осталась неизвестной даже ее сыну.

Сын ее, родившийся и воспитывавшийся в России, носил имя Вова. После отъезда его матери в Китай Ли Мин продолжал навещать мальчика в детском доме в Монине и позднее, когда мы поженились, приводил в наш номер в «Люксе», на праздники брал с собой на гостевую трибуну на Красной площади – одним словом, всячески опекал. Круглолицый стриженый мальчик вначале был уверен, что Ли Мин – его отец, но, даже узнав правду, продолжал называть его «папа». Я была слегка шокирована, но Ли Мин с улыбкой пояснял: «У нас в Китае так принято». Позже я узнала, что действительно не только отчима обязательно называли «папа», а мачеху – «мама», но также существовала традиция при живых родителях иметь еще и приемных «папу» и «маму». А в среде революционеров вообще очень часто детей передавали друг другу на воспитание или, как по-китайски говорилось, «дарили».

А с Володей Неверовым, который по окончании советского вуза в середине 50-х годов вернулся в Китай, наша семья поддерживает дружеские отношения до сих пор.

Глава 7

Гостиница «Люкс»

С конца 1935 года Ли Мин с невероятной настойчивостью при каждой встрече начал заговаривать о женитьбе. Я колебалась.

Меня не смущали его многочисленные жены и дети (дело прошлое!), не волновала и разница в возрасте – пятнадцать лет, но беспокоило будущее. Я прекрасно понимала, что Ли Мин не волен в себе: сегодня он здесь, а завтра – негласный приказ, и он может в любой момент покинуть Москву. Я даже не узнаю, что с ним. Такие примеры я уже видела. Ли Мин познакомил меня с Женей Гомберг, работавшей его секретарем в Профинтерне. Она приходила со своим сынишкой – восточного типа мальчиком. Муж Жени Вэнь Шичжэнь находился где-то в Китае, вестей от него не было. Осталась одна с ребенком и жена тогдашнего Генсека КПК Чжан Вэньтяня (Измайлова), убежденная партийка, ходившая в кожаном пальто, как женщина-комиссар в «Оптимистической трагедии»[48]. (Сын ее, оказавшийся в начале войны в пионерлагере в Белоруссии, потом пропал без вести.) Несколько раз отъезжал в секретные командировки и Коля Васильев, и Сальда никогда не была уверена, вернется ли он.

У меня было ощущение, что я бросаюсь в омут с головой.

Но я знала, что Ли Мин переживал нелегкую пору, что он очень одинок в России. Не хотелось наносить ему еще один удар. Пусть не думает, что я тоже боюсь связать свою жизнь с «оппортунистом»!

Решение пришло бесповоротно.

Сальда меня поддержала, а вот с Клавой творилось что-то непонятное. В последнее время она начала отходить от меня, проявляла холодность. Она была человек в себе, сдержанная и скрытная, но явно не одобряла развитие моих отношений с Ли Мином. Возможно, в ней играло ущемленное женское тщеславие, чувство оскорбленного самолюбия: как же, предпочли не ее, а Лизу! К Ли Мину особого чувства она не испытывала, но ведь она привыкла быть первой! После моей свадьбы наши дружеские отношения окончательно прекратились.

Правда, она пригласила меня к себе, когда выходила замуж за коллегу по издательству – модника и пижона. Он мне не понравился, и я оказалась права: женская судьба Клавы не сложилась, как и у многих красивых женщин. Когда она тяжело заболела, муж тут же начал изменять ей. Клава ушла из жизни несчастной, не дожив и до сорока лет.

Мы с Ли Мином поженились в начале февраля 1936 года.

Регистрироваться не ходили. В те времена можно было обходиться и без этой формальности: советский закон признавал гражданский брак наравне с официально зарегистрированным.

Так поступали многие советские граждане. Да и мне это казалось лишней процедурой. Разве печать на свидетельстве делает брак более надежным и прочным? Так я тогда рассуждала.

В Китае в те времена тоже существовало либеральное отношение к регистрации. По традиции главным для признания законности брака была его гласность, публичность. Проще говоря, свадьбу надо было играть, чтобы все знали, а наличие бумажки никто и не проверял. Тем более в условиях нелегальной деятельности куда идти регистрироваться – в гоминьдановские органы? Беспокойная жизнь подпольщиков приводила к тому, что супружеские отношения нередко оказывались скоротечными, а фиктивные браки, служившие для прикрытия, превращались в настоящие. В том кругу профессиональных революционеров, к которому принадлежал Ли Лисань, практически каждый пережил в личной жизни расставания и новые встречи, у каждого было по нескольку браков: у Мао Цзэдуна – четыре, у Лю Шаоци – пять или шесть, только Чжоу Эньлай всю жизнь оставался со своей Дэн Иньчао.

Позднее мне нередко приходилось отвечать на вопрос:

– А вы какая по счету жена Ли Лисаня?

На что я говорила:

– Пятая.

И с гордостью добавляла:

– И последняя.

У китайских коммунистов имелось правило – получать на брак устное разрешение партийной организации. Этого было достаточно.

И вот в преддверии свадьбы Ли Мин повел меня в гостиницу «Люкс» к тогдашнему руководителю делегации китайской компартии в Коминтерне Ван Мину. Это имя потом сопровождало нас всю жизнь. От Ван Мина зависело, станем ли мы мужем и женой. Мне, неискушенной в правилах поведения китайских партийных работников, это показалось несколько странным, но в некоторой степени даже польстило.

В середине 30-х годов Ван Мин представлялся важной фигурой – он был членом Политсекретариата и Президиума ИККИ, был близок с Георгием Димитровым, прославленным борцом с фашизмом, избранным в 1935 году на пост Генерального секретаря Исполкома Коминтерна, и вообще пользовался поддержкой ответственных руководителей этой организации. В советских газетах публиковались его выступления и статьи на русском языке. Можно с уверенностью сказать, что в широких кругах советских людей его знали лучше, чем Мао Цзэдуна, о котором мало что было известно. Но по возрасту и партийному стажу Ван Мин значительно уступал Ли Лисаню и другим руководителям КПК. Позднее Ли Лисань рассказал мне о том, как у него произошло знакомство с Ван Мином.

Летом 1928 года, когда в обстановке крайней секретности под Москвой собрался VI съезд КПК, Сталин встретился с ведущими руководителями партии: Цюй Цюбо, Чжоу Эньлаем, Ли Лисанем и Сян Чжунфа, а переводчиком на этой встрече был слушатель «Суньятсеновки» Ван Мин, хорошо говоривший по-русски. В 1929 году молодой, но амбициозный выпускник университета приехал в Шанхай. В то время Ли Лисань возглавлял отдел пропаганды ЦК КПК и вообще вершил делами партии. Когда он вызвал Ван Мина для беседы по поводу «трудоустройства», тот прямо заявил, что желает остаться в аппарате ЦК, претендуя на руководящую должность, ведь в Москве он ходил в любимчиках у Павла Мифа, ректора Университета им. Сунь Ятсена. Особенно Ван Мин выдвинулся во фракционной борьбе в среде китайских студентов, когда он, опираясь на поддержку руководства университета, записал своих противников в «троцкисты», а сам возглавил так называемую «группу 28 с половиной большевиков»[49]. Он считал себя ортодоксальным многознающим марксистом. Но Ли Лисань указал ему, что теоретические знания – это еще не все, необходимо набраться практического революционного опыта, и рекомендовал Ван Мину начать с рабочих низов, как он сам это сделал по возвращении из Франции. Ван Мин был направлен на партийную работу на шанхайскую табачную фабрику. Он был страшно обижен, посчитав, что Ли Лисань применяет к нему «репрессивные меры», и стал жаловаться Мифу, непрерывно посылать письма в Москву. Причем отправлял их простой почтой, что было грубым нарушением конспиративной дисциплины.

Когда летом и осенью 1930 года развернулась борьба с «лилисанизмом», Ван Мин очень хорошо отыгрался, выставив себя героем. При поддержке Мифа он вошел в Политбюро ЦК КПК и фактически стал играть в нем первую скрипку. Это произошло в начале 1931 года на пленуме, где под давлением Коминтерна Ли Лисань и Цюй Цюбо были выведены из Политбюро, и весь состав руководства КПК был значительно обновлен, пополнен «людьми из Москвы». После казни Сян Чжунфа гоминьдановцами летом 1931 года Ван Мин даже несколько месяцев исполнял обязанности генсека партии, вроде бы достигнув заветной вершины власти. Но, видимо, малодушие перевесило амбиции: страшные провалы конспиративной сети, казни, расстрелы заставили его в первую очередь подумать о себе. Он настоял, чтобы ЦК укрыл его в безопасном месте – в иностранном санатории под Шанхаем, где для него с женой сняли целый этаж, а затем и вообще предпочел перебраться из опасного Шанхая обратно в Москву и «рулить» издалека.

Прибытие Ван Мина в Коминтерн не могло обрадовать Ли Лисаня, оказавшегося в непосредственном подчинении у человека, настроенного к нему явно неблагожелательно. (Китайцы долго помнят обиды.) Несколько раз Ли Лисань просился на родину, но Ван Мин никак не давал разрешения, не упуская при этом любого случая, чтобы прижать «оппортуниста» к ногтю. Когда предыдущая жена Ли Лисаня, Неверова, уехала в командировку на Дальний Восток, Ли Лисань в письме к ней вскользь упомянул о том, что, мол, товарищ Ван Мин недавно вернулся из отпуска в Москву. Не знаю, как содержание этого письма стало известно китайской парторганизации, но оно послужило поводом к новой серии проработок, так как Ван Мин обвинил Ли Лисаня в «разглашении секретных сведений», касающихся местонахождения руководителя китайской компартии. Как позднее сказал Ли Лисань в своем выступлении на VIII съезде КПК, в Москве он ощущал себя «снохой под игом свекрови», не мог распрямить спину.

Но когда мы с ним шли к Ван Мину, я, конечно, еще не знала всех этих сложностей во взаимоотношениях. Ван Мин занимал на седьмом этаже гостиницы «Люкс» апартамент из трех комнат. С ним вместе в Москве находилась жена Мэн Циншу (по-русски Роза), настоящая китайская красавица с прекрасным цветом лица и большими глазами под красиво очерченными дугами бровей. У них была четырехлетняя дочка Ван Фан, Фаня. В 1937 году, уезжая на родину, отец оставил ее на воспитание в семье Димитрова, который после войны забрал ее с собой в Болгарию. Фаня, приехав к родителям в Китай в 1950 году, не захотела оставаться с ними, заявив, что своей родиной считает Болгарию. Ныне все трое – родители и их дочь – покоятся на Новодевичьем кладбище в Москве. На могиле Ван Мина воздвигнут пышный монумент с фигурой в полный рост и выгравированной надписью «Выдающийся революционер-интернационалист». Сюда часто водят группы любопытствующих китайских туристов.

В 1936 году Ван Мин произвел на меня впечатление вполне интеллигентного человека с правильными чертами лица. Он свободно говорил по-русски (лучше, чем Ли Мин). Из-за низенького роста ему не хватало импозантности, но зато он держался с важностью, которая, вероятно, призвана была подчеркнуть его ответственное положение. А так как он казался мне весьма солидной фигурой – как же, секретарь Коминтерна! – то чем-то напомнил Наполеона, и в голове мелькнула сентенция о том, что великие люди зачастую бывают маленького роста. Но в целом Ван Мин мне с первого же взгляда не понравился: было в нем что-то неприятное – то ли настороженность, подозрительность во взгляде, то ли чиновничья манера держаться.

Знакомство со мной проходило в официально-сдержанной атмосфере. От Ван Мина веяло холодком, и Ли Мин тоже «держал дистанцию». Наблюдая за ним, я отметила, что и он относится к Ван Мину без особой симпатии. Но разрешение на брак Ван Мин ему дал.

Реакция родных на изменение в моей личной жизни в целом была положительной. В нашем кишкинском роду, как и в большинстве дворянских семей, привечали смешанные браки. Среди моих сестер одна была замужем за Радчевским, другая – за Корниловичем (оба – с польскими корнями), третья – за австрийцем Зилесом. Дядя Владимир Семенович был женат на француженке. И вот теперь на горизонте появился китаец.

Сестра Олимпиада Павловна оценила Ли Мина в таких словах:

– Я на своем веку повидала немало людей, но могу тебе, Лиза, сказать, что Ли Мин – не простой человек. Он – личность!

А брат Сергей отнесся к моему браку с позиции естественных наук:

– Про другое не скажу, но как агроном по профессии твердо знаю, что гибридное потомство должно обладать большими достоинствами.

Брат Володя, как всегда, промолчал. Может быть, был озабочен собственными проблемами. Он к тому времени стал семейным человеком, и жена Маруся вот-вот должна была родить.

Больше всего меня беспокоила мама: как она воспримет мое необычное замужество? Конечно, у нее были внутренние опасения. Но мама никогда не навязывала мне своего мнения и вообще привыкла уже к моей самостоятельности. И, кроме того, Ли Мин покорил ее своей уважительностью и вниманием. Такое отношение к пожилому человеку даже меня удивило – я не знала еще, что это одна из лучших китайских традиций. Ли Мин окружал маму неизменной заботой не только в период ухаживания, но и до самого конца ее жизни.

Когда он сам сообщил маме, что мы собираемся пожениться, она всплеснула руками:

– Да вы знаете, что у моей дочери ничего нет? Она же бесприданница!

Ли Мин рассмеялся:

– Вот и хорошо! И у меня никакого имущества нет. Я тоже пролетарий.

И действительно, к свадьбе мы никак не готовились. Собрав свое немудреное имущество: пару выходных туфель, белье, кое-что из верхних носильных вещей да еще сшитый мамиными руками теплый байковый халат в полоску – предмет моей гордости (никаких домашних халатов у меня до этого не водилось), я связала все это совсем по-простецки, на деревенский манер, в небольшой узел и с 1-го Басманного переулка просто перебралась к Ли Мину на Тверскую.

Сохранилась карандашная записка на клочке бумаги, которую я передала Марусе, лежавшей в родильном отделении больницы:

«Милая Маруся!

Я, наконец, разрешила проблему – вышла замуж. Так что в нашей семье появился неожиданный родственник – китаец.

Мама понемногу, кажется, успокаивается. Пожелай мне самого наилучшего. Володя сегодня идет ко мне в гости. Целую тебя и твоего сына. Поправляйся скорее.

Лиза»

Я с Ли Мином поселилась в «Люксе», на Тверской. Это теперь гостиница «Центральная», а тогда в здании дореволюционной постройки размещалась гостиница-общежитие для работников Коминтерна. Очень удобное расположение: пройдешь пешком минут десять к Александровскому саду, а там уже и само здание аппарата Коминтерна. Сегодня его можно опознать по мемориальным доскам на стене: «Здесь работал Хо Ши Мин» – и прочим такого же рода, а тогда помещение это, конечно, было покрыто завесой секретности, и я ни разу туда не входила.

В гостиницу «Люкс» вход был тоже строго по пропускам. Мне сделали постоянный пропуск по заявлению Ли Мина, а если приходили гости, то мы звонили предварительно в проходную. В каждом номере стоял телефон – это было большое удобство по тем временам. Но в целом «Люкс» напоминал обычную советскую гостиницу: длинные коридоры с номерами по обе стороны и неизменной красной ковровой дорожкой посредине. Общий туалет, душевые в конце коридора и коммунальная кухня на несколько семей. Сейчас китайские журналисты, расспрашивая меня, прямо не хотят этому верить – им кажется, что если Коминтерн, то жильцы «Люкса» должны были наслаждаться необыкновенным комфортом, чуть ли не купаться в роскоши. А у нас с Ли Мином был номер на шестом этаже, метров тринадцать, окнами во двор. Крошечная прихожая, справа стенной шкаф, прямо напротив двери умывальничек с зеркалом. В комнате два дивана с выдвижными ящиками для постельного белья, письменный стол, полка для книг и круглый столик с креслом. Свободного места оставалось мало, тем более, когда прибавился еще один человек, то есть я. У Ван Мина, кстати, был апартамент с окнами на Тверскую, на солнечную сторону.

В те времена «Люкс» представлял из себя коробочку, где «каждой твари по паре», – кого там только не было! Многие жили постоянно, с семьями, а кто-то мелькал и исчезал. На нашем этаже проживал Вильгельм Пик (будущий руководитель ГДР), пожилой полноватый и очень воспитанный человек. При встрече даже с незнакомыми людьми он всегда улыбался и вежливо здоровался. Этажом ниже жил руководитель компартии Италии Пальмиро Тольятти (Эрколи). Приходилось сталкиваться в лифте и в коридорах «Люкса» и с другими известными деятелями: Морисом Торезом, Андре Марти. Но больше всего контактов было, конечно, с китайцами. Сальда с Колей Васильевым тоже переехали в «Люкс», и мы много общались. Какое-то время мы вместе начали заниматься китайским языком с китайцем из издательства, его звали Цю Цзиншань, но далеко в своих занятиях мы не продвинулись.

Свадьбу сыграли скромную: человек десять, не больше – товарищи Ли Мина по работе. Для комнатки в «Люксе» этого было уже предостаточно. Из собравшихся помню Чэнь Юня, крупнейшего партийного деятеля более поздней эпохи, Оуян Синя, члена китайской делегации в Коминтерне, тоже жившего в «Люксе», жену Цюй Цюбо Ян Чжихуа с дочерью-подростком Туей (Цюй Дуи).

Обед готовили общими силами – по-китайски, конечно. Жареные овощи с мясом мне показались очень вкусными, необычными для европейской кухни.

Спустя некоторое время устроили уже на квартире у мамы парадный обед для моих ближайших родственников. Было человек десять – двенадцать. Там в роли шеф-повара выступил Ли Мин. Обед всем показался превосходным. Слышались охи да ахи: «Ишь ты! Оказывается, можно жарить даже огурцы и помидоры, а мы этого и не знали!»

На этом обеде присутствовал только один китаец с русской женой Катей. Это был низенького роста человек с очень ординарным и, как мне тогда показалось, по-старчески сморщенным лицом. При виде такого невзрачного мужчины лицо у одного из моих родственников вытянулось, и он с удивлением и даже сожалением бросил взгляд на меня: у Лизы такой плюгавенький муж?! Я поспешила внести ясность. Как раз в этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился Ли Мин с блюдом в руке – он колдовал на кухне. Каким он показался мне красивым: высокий, стройный, с выразительными черными глазами и пышной шапкой волос! Я посмотрела на своего родственника: «Ну как?» Прочитав этот немой вопрос, он одобрительно кивнул: «Это совсем другое дело!»

Потекли наши обычные семейные будни. К девяти часам я уходила на работу в Издательство геолого-разведочной литературы, где работала в производственном отделе техническим редактором. Это издательство помещалось на Ильинке, в одном из переулков. Стена, огораживающая Китай-город, тогда еще не была снесена. Над одним из ее проемов, в том месте, где начиналась Ильинка, еще висела икона какого-то святого-чудотворца. А вдоль Лубянского проезда возле самой стены тянулись букинистические развалы, где всегда толпились любители-книжники, которые рылись в грудах потрепанных пыльных книг в надежде найти какую-нибудь печатную «жемчужину».

Ли Мин часто работал дома, иногда уходил, уезжал куда-то. Говорю «куда-то», потому что не спрашивала у него ни о чем: работа в Коминтерне считалась секретной, и я относилась к ней с уважением. Возвращаясь домой, я не раз заставала мужа врасплох – он торопливо прятал что-то в ящик письменного стола, но испачканные пальцы выдавали его с головой. Я понимала, что он работает над шифровкой с симпатическими чернилами, но оба мы делали вид, что ничего не произошло. Уже много лет спустя я узнала от Ли Мина, что он шифровал и расшифровывал особо секретные документы для ЦК КПК – с Яньанью уже имелась к тому времени постоянная радиосвязь. В этой деятельности ему помогали прекрасная память и опыт работы армейским шифровальщиком в молодые годы.

Кроме того, он преподавал на закрытых курсах для китайцев. Пару раз в неделю за ним приходила машина с военными, которые увозили его за город в школу «Выстрел». Ли Мин читал лекции по истории китайской революции и истории рабочего движения. Многим его слушателям врезались в память лекции о «лилисанизме», который он критиковал с большим напором, а в заключение заявлял ошеломленным китайцам:

– Я этот период прекрасно знаю, потому что Ли Лисань – это я!

Десятки лет спустя люди мне говорили:

– Никто из китайских руководителей никогда не критиковал себя так, как Ли Лисань.

Нашим ближайшим соседом в «Люксе» был Кан Шэн. Мы жили в номере 81, а он в номере 84. С ним в Москве находилась и его жена Цао Иоу, русское имя ее было Лина. Разговаривать с ними я не могла, так как по-китайски не знала ни слова, а они не понимали по-русски. Меня удивляло, как у такого импозантного человека, каким мне казался тогда Кан Шэн, может быть такая невзрачная жена. Кан Шэн по тем временам был всегда щеголевато одет, прекрасно сшитые костюмы сидели на нем великолепно, а очки в золотой оправе придавали утонченно интеллигентный вид. Он производил впечатление очень культурного человека. Позднее, в Пекине, я видела у него много альбомов с репродукциями картин из Лувра, Третьяковской галереи и других известных музеев мира. В доме у него был даже определенный уют, причем создавал его он сам, а не жена, что меня удивляло, так как по европейским понятиям уход за домом и создание приятного интерьера – святая обязанность женщины. Кан Шэн слыл знатоком древней китайской культуры и каллиграфии. В Пекине он, используя открывшиеся возможности, собрал большую коллекцию предметов искусства. В знак дружбы подарил Ли Лисаню бронзовую фигурку сидящего Будды. По моему невежеству мне она показалась непривлекательной и даже облезлой (как теперь понимаю, по причине древности), но я все-таки поставила ее в гостиной, где она и простояла до «культурной революции», а потом затерялась. Видимо, кто-то из «бунтарей» оказался более просвещенным, чем я, и понял стоимость этой вещи.

Как обманчива бывает внешность, как легко она может ввести в заблуждение! Трудно было предположить, что за внешним лоском и культурностью (может быть, мнимой?) у Кан Шэна скрывалась низкая темная душа. И кто мог знать, какую роковую роль он сыграет в трагической судьбе Ли Лисаня! Муж мой, скорее всего, также был далек от понимания истинной сущности этого человека, так как некоторое время в Пекине он еще поддерживал с ним отношения, когда Кан Шэн приехал из Ханчжоу[50], где якобы лечился (ходили слухи, что он сказался больным после того, как попал во временную опалу у Мао Цзэдуна). Но когда Кан Шэн снова вступил в игру в роли «борца с ревизионизмом», то не просто прервал неформальные контакты с нами, но и начал исподволь травить Ли Лисаня.

Цао Иоу я еще раз видела незадолго до начала «культурной революции», она тогда работала в Пекинском горкоме. Ее я даже сразу не узнала – так она преобразилась. Стала дороднее и как-то даже выше ростом. В движениях, жестах сквозила самоуверенность, а в тоне разговора звучали даже покровительственные нотки. От невзрачной московской Лины не осталось и следа. Кан Шэн в то время круто шел в гору – к высотам своей политической карьеры. Его кончина в 1975 году была помпезно отмечена в прессе: то были времена «Банды четырех»[51], а Кан Шэн являлся одним из ее столпов.

После падения «четверки» Кан Шэна постигло бесславие, личность его стала одиозной. Мраморный бюст в колумбарии № 1 на Кладбище героев революции Бабаошань потихоньку поместили куда-то на склад – на Бабаошане множились урны с прахом репрессированных им партийных деятелей, и родственники покойных считали своим святым долгом при посещении колумбария плюнуть на этот бюст, как в Китае испокон веков плевали на каменные изваяния злодеев. Оплеванный бюст поспешили убрать от греха подальше, а Кан Шэна посмертно исключили из рядов коммунистической партии.

И вот ирония судьбы: полвека спустя Цао Иоу опять оказалась моей соседкой. По возвращении из ссылки в конце 70-х годов мне выделили квартиру в многоэтажном доме № 22 по улице Фусинмэньвай. Здесь поселили многих партийцев солидного ранга, пострадавших от «четверки» и, естественно, от Кан Шэна. Через несколько лет, когда в ЦК начали пересматривать отношение к Кан Шэну, встал вопрос о выселении Цао Иоу из по-прежнему занимаемого ею особняка в привилегированном районе. Цао Иоу, которая в годы «культурной революции» носила устрашающий титул заведующей «Кан бань», то есть канцелярии Кан Шэна, долго противилась переселению. Но, когда из особняка начал доноситься запах паленой бумаги и прошел слух, что Цао Иоу по ночам жжет какие-то документы, ее заставили выехать в ультимативном порядке. Жильцы нашего дома единодушно протестовали против ее вселения.

Был даже пущен подписной лист – молодые активисты во главе с детьми Лю Шаоци ходили по квартирам и собирали подписи. Подписалась и я вместе с дочерьми. Невзирая ни на что, Цао Иоу все же поселили. И надо же – моя спальня оказалась стена к стене с ее квартирой! Меня даже предупреждали соседи: «Смотрите, чтобы не пострадали ваши окна, если вдруг начнут бить стекла у Цао Иоу». К счастью, этого не произошло – это был бы слишком примитивный, нелепый способ отмщения. Судьба покарала ее и так: супруга некогда грозного Кан Шэна превратилась в жалкую старуху, пугливо прячущуюся от посторонних взоров. Из квартиры она никогда не выходила, и никто ее не навещал, кроме самых ближайших родственников. Как-то случайно мне довелось увидеть ее через окно ее квартиры, выходившее на проходной балкон: старая женщина с всклокоченными космами, бессмысленно вперившая взгляд в никуда. Я поверила, что она действительно не в своем уме, как об этом шла молва. Очень скоро она незаметно ушла из жизни.

* * *

Вскоре после свадьбы, в мае 1936 года, мы с мужем поехали на берег Черного моря, в Сочи. И, можно считать, провели там, хотя и с запозданием, наш медовый месяц. Ли Мину дали в Коминтерне бесплатную путевку, а за мою мы выложили баснословную по тем временам сумму – 1400 рублей.

Но санаторий действительно был прекрасный – элитарный, принадлежавший ЦК ВКП(б). Небольшие домики утопали в зелени огромного парка. Море накатывало волны на узкую полоску пляжа, усеянного крупной галькой. В воду надо было входить в резиновых тапочках, так как дно было каменистое. В парке цвели магнолии, их белые, словно восковые, цветы источали одуряюще пряный аромат. Ли Мин, всегда любивший цветы, вдруг решил по-рыцарски преподнести мне букет. Недолго думая, он, к моему удивлению, как мальчишка, проворно вскарабкался на дерево и нарвал целую охапку прекрасных белых цветов. Мы поставили их в комнате в ведро, но перед сном нам велено было вынести всю эту красоту в коридор, чтобы не отравиться их дурманящим запахом.

Как-то в санатории организовали поездку в живописное место – Красную Поляну. Мы ехали по горной дороге, и Ли Мин не переставал восхищаться: «Как красиво! Ну совсем как у меня на родине, в Хунани! Ты не знаешь, Лизочка, какие у нас там места!»

Я вспомнила эти слова, когда в первый раз попала на его родину, на открытие дома-музея Ли Лисаня. Да, хунаньские пейзажи действительно красивы. Но Ли Мину они казались особенными еще и потому, что в этих краях прошли его детство и юность. А это запечатлевается в памяти на всю жизнь, и привязанность к родным местам особенно обостряется на чужбине.

В санатории отдыхали старые большевики, в основном пожилые люди. Мы с Ли Мином оказались самыми молодыми, и весь санаторный персонал называл нас «наши дети». Ли Мин был худощавый и стройный, очень моложавый на вид, а я была вовсе юной и очень худенькой. Не найдя у нас других болезней, врач сказал, что мне полагается поправиться на семь килограмм, а Ли Мину – аж на целых шестнадцать! По утрам сестра-хозяйка в белом халате подходила к нашему столику в уютной санаторской столовой, справлялась, чего бы нам хотелось покушать, и уговаривала нас есть побольше. Сидевшие за соседним столиком толстяки, страдавшие ожирением, бросали на нас завистливые взгляды. Нам разрешалось есть любые блюда: бифштексы, свиные отбивные – в то время как их держали на строгой диете, подавали морковные и капустные котлетки, которые им в горло уже не лезли. Зато по вечерам эти «страдальцы» брали реванш: потихоньку отправлялись в ресторан «Ривьера» и там отводили душу.

В жизни я не питалась так хорошо, как тогда в санатории. При скромном бюджете в нашей семье всегда довольствовались малым, хотя это и восполнялось тем, что мама хорошо готовила. Меня же кулинарное искусство вообще не интересовало – время было не такое, чтобы этим увлекаться. Занятие домашним хозяйством не пользовалось почетом среди молодежи, считалось чуть ли не мещанским предрассудком, буржуазным пережитком. Девушки в свободное время больше занимались общественными делами, а не стояли на кухне. Вся тяжесть домашних дел, естественно, перекладывалась на плечи матерей. Что поделаешь, молодость всегда эгоистична. В «Люксе» мне нравилось то, что гостиничное обслуживание освобождало от многих забот – уборки, стирки белья, готовки. Обычно мы с Ли Мином ходили в гостиничную столовую, где все было недорого. А продукты к завтраку покупали рядом, в Елисеевском гастрономе – единственном приличном магазине, где что-то можно было купить. Люди съезжались туда со всей Москвы, народу толпилось – не протолкнешься! Если Ли Мину приходила в голову мысль угостить коллег по-китайски, то он сам закупал продукты и становился к плите, а я выступала в роли поваренка. Как-то раз он купил на рынке большую охапку сельдерея, чтобы пожарить на китайский манер, так к нему в трамвае без конца приставали: зачем да почему, и что он будет с этой охапкой делать? А меня удивляло, что, непритязательный в еде, он мог выкинуть деньги на кило мандаринов – очень редких и дорогих фруктов по тем временам.

– Лизочка, у нас в Хунани мандарины возле каждого дома растут, – объяснял он мне.

В жизни каждой супружеской четы возникают размолвки, особенно в первое время совместной жизни. В санатории я сделала не очень приятное открытие: Ли Мин оказался страшно ревнив, и часто без всякого повода. Он старался не отпускать меня ни на шаг. А мне было чуть больше двадцати лет, и я с упоением танцевала на санаторных вечерах. Не танцующему Ли Мину это не нравилось, но отказывать себе в удовольствии я не хотела. Подумаешь, беспочвенная ревность! Ведь партнерами моими были одни седовласые старики. Сердитый, надутый, Ли Мин в пику мне стал проводить вечера за игрой в бильярд. К счастью, назревавший конфликт благополучно разрешился: в санатории открылись курсы танцев под руководством заезжего танцмейстера-профессионала, и мы записались вместе. Я сообщала маме в письме:

«Вчера после обеда во время мертвого часа Ли Мин все боялся проспать урок танцев. Я над ним смеюсь, что он на заседание так не торопится, как сюда».

Не скажу, чтобы муж был способным учеником – видимо, мешало полное отсутствие музыкального слуха (отсюда и равнодушие к музыке), но все же он усердно занимался и овладел с грехом пополам элементарными движениями бальных танцев. Впоследствии в Пекине он не пропускал случая потанцевать вплоть до самой «культурной революции», а я уже охладела к подобному времяпрепровождению и спокойно отпускала на танцы его одного.

В наше безмятежное санаторное существование диссонансом врезался один эпизод. В один прекрасный день нежданно-негаданно к нам заявился Кан Шэн. Ли Мин тут же удалился с ним вместе в комнату, где они с глазу на глаз проговорили довольно долго. Сердце у меня упало: неужели Ли Мина отзывают в Китай?! Эта мысль становилась для меня idée fixe[52], тем более что я знала: Ли Мин постоянно думает о родине и ждет не дождется возвращения. В тот же день вечерним поездом (никаких авиарейсов в ту пору не было) Кан Шэн отбыл обратно в Москву. Я с трепетом ждала: сейчас Ли Мин объявит мне о своем отъезде, и прощай, наш медовый месяц! Но Ли Мин мне ничего не сказал, и санаторная идиллия опять пошла своим чередом. Много позже я узнала, зачем приезжал в Сочи Кан Шэн. Оказалось, была получена срочная телеграмма из Яньани, которую никто не мог расшифровать: секретный код был известен одному Ли Лисаню. Он нигде его не записывал, а хранил в памяти. Пришлось для расшифровки срочно ехать в Сочи.

Летом того же года я снова стала готовиться к вступительным экзаменам в вуз, ибо Ли Мин сказал мне:

– Знаешь, я сейчас неплохо обеспечен, и, пока есть возможность, тебе надо поступить в институт и получить высшее образование.

Я с радостью согласилась. Мне давно уже хотелось учиться дальше. Решила изучать иностранный язык. Какой? Конечно китайский, раз муж – китаец. Нацелилась на отделение китайского языка в Институте востоковедения. Но увы! Туда принимали только по направлению райкомов партии или комсомола. А мне с моим плохим социальным происхождением и мужем-иностранцем нечего было об этом и мечтать. Сдавала в Институт иностранных языков, недавно созданный и не такой престижный, как в наши дни. Помещался иняз в здании бывшего КУТЗа (Коммунистического университета трудящихся Запада) в Петроверигском переулке на Маросейке. Университет распустили, и иняз водворился в этом прекрасном помещении с большим актовым залом, светлыми аудиториями и широкими коридорами. Тут же рядом находилось и студенческое общежитие. Конкурс туда был небольшой. В те годы Советский Союз был закрытой страной, и иностранные языки еще не вошли в моду. Мне хотелось поступить на факультет английского языка, так как я знала, что в Китае этот язык может пригодиться. Свою жизнь я уже тогда считала накрепко связанной с этой страной. Но, к моему великому огорчению, меня зачислили на французский факультет, ибо существовало нелепое, на мой взгляд, формалистическое правило: на английский факультет принимать выпускников полной средней школы, а окончивших рабфак – на французский.

Пошла на прием к директору института Фрумкиной. Это была типичная представительница когорты старых большевичек: принципиальная и строгая, в неизменной белой блузе и длинной черной юбке. В коротко подстриженных волосах пробивалась седина. Я изложила Фрумкиной мотивы своей просьбы, но они не возымели действия, и я получила категорический отказ. Пришлось подчиниться распределению и изучать французский язык, который я, однако, вскоре полюбила за его звучность и изящество литературного стиля. Моей преподавательницей на протяжении всех пяти лет учебы была француженка, носившая по мужу русскую фамилию Красильникова. По-русски она говорила с сильным акцентом, но ей удалось поставить мне хорошее французское произношение, благодаря которому я и в старости слышу комплименты от французов. Язык мне давался легко – помогли, вероятно, и детские занятия с сестрой Липой, прекрасно говорившей по-французски.

А Фрумкина, между прочим, вскоре таинственно исчезла. Шепотком передавалась молва, что она арестована как «враг народа». На подходе был страшный 1937 год.

Глава 8

Тридцать седьмой, а для меня тридцать восьмой

1937 год – это был наш с Ли Мином первый совместный Новый год. К тому времени уже сама собой восстановилась традиция его празднования, отмененная после Октябрьской революции. В начале 30-х годов не то что елки дома не ставили, а вообще был отменен выходной 1 января. Но мы, молодежь, все равно собирались у кого-нибудь на квартире и веселились до утра. А потом выходили на работу полусонные, полупьяные.

В этот раз Ли Мина пригласил к себе на праздник сам директор издательства, Менис, занимавший отдельную квартиру. Народ собрался тоже в основном издательский, по большей части русские. Посидели, как водится, хорошо. Ли Мина, обычно непьющего, подпоили как следует, до тошноты. Первый и последний раз я его видела в таком непрезентабельном состоянии. Я прямо с ним замучилась. Мне этот Новый год тем и запомнился. Хмель у Ли Мина на следующий день прошел, но другие последствия празднества дали о себе знать позднее.

В 1936–1937 годах основной работой Ли Мина был выпуск «Цзюго шибао» («За спасение Родины»). Эта китаеязычная газета, созданная в декабре 1935 года, финансировалась Коминтерном. Выходила она в Париже как якобы издание китайских эмигрантов (хуацяо), но редакция находилась в Москве. Здесь подготавливали все материалы и даже матрицы, которые по почте отправляли во Францию. Оттуда уже свежие номера газеты рассылались в разные страны Европы, в США и в Китай, где открыто продавались на улицах Шанхая и в некоторых других городах.

В редакции газеты работало человек десять китайцев, по большей части сотрудники китайского отделения издательства. Главным редактором числился Ван Мин, но реально его участие сводилось к минимуму – всю работу он перебросил на Ли Мина, который не только редактировал, но и сам писал статьи и передовицы. Политической целью издания было сплочение общественности на борьбу против японской агрессии. Такова была линия Коминтерна, подчеркивавшего необходимость создания единого фронта политических сил в Китае.

Ли Мина беспокоили события в его стране. Японцы не остановились на фактическом аннексировании Маньчжурии и продолжали усиливать свое военное присутствие в других регионах Китая. Летом 1937 года из прессы стало известно о событиях под Пекином на мосту Лугоуцяо, где произошло столкновение между китайскими и японскими солдатами. Этот инцидент, как известно, послужил началом Антияпонской войны. Ли Мин сразу заволновался, потерял душевный покой. Было очевидно, что в такой момент он рвался в Китай, чтобы включиться в борьбу. Это мне было понятно – разумом понятно, но внутри меня холодом обдавало при мысли, что Ли Мин может уехать. Я тогда не знала и не спрашивала, поднимал ли он этот вопрос в Коминтерне. Позже выяснилось, что да. Однако в ближайшие месяцы никаких неблагоприятных для меня новостей не последовало.

Летом 1937 года мы на юг не поехали, а провели его под Москвой на станции Ухтомская по Казанской железной дороге. С дачей нам не повезло, вернее сказать, мы сами допустили промашку: не учли близость болота в Косине и почтенный возраст бревенчатого дома. По вечерам на открытой террасе нас осаждали полчища комаров, а по ночам донимали клопы.

Но мы повели кровопролитную борьбу с этой мерзостью и добились успеха.

Недалеко от нас в тот год снимал дачу и Чжан Бао с семьей. Он был коллегой Ли Мина по работе в «Цзюго шибао» и в издательстве. Незадолго до этого он приехал в Советский Союз из Америки, где учился и откуда был выслан за политическую деятельность. Женат он тоже был на русской – Наде Руденко, работавшей в том же издательстве. У них был грудной ребенок, за которым ухаживала мать Нади. Мы с Ли Мином заходили к ним в гости, сидели в саду, и я с удовольствием брала на руки этого светленького мальчика, примериваясь к роли матери и не предполагая, что держу будущего собственного зятя. Но до того, как мы породнились, нашим семьям пришлось пройти через множество тягот и испытаний.

Каждый день, как все дачники-москвичи, Ли Мин ездил на работу в город в набитых поездах, в духоте и толкучке. А у меня в институте начались каникулы, и я появлялась в Москве всего раза два в неделю, закупала продукты, так как в местном магазине, кроме хлеба, крупы и соли, нечего было купить. Возвращалась, каждый раз тяжело нагруженная сумками, шла пешком от станции до дачи – и все ради чистого воздуха, да еще в силу издавна заведенной русской традиции выезжать летом за город и жить на природе. Но то лето, прямо можно сказать, выдалось для нас незадачливым. Досаждавшие нам насекомые были сущим пустяком по сравнению с неприятной историей, случившейся позже.

Как-то поздним августовским вечером Ли Мин пришел со станции очень расстроенным. Это можно было сразу определить по его виду. Что случилось? Оказывается, в Москве при посадке на электричку, когда он втискивался в переполненный вагон, он вдруг почувствовал, что в руке нет портфеля, с которым он обычно ездил на работу. Он был уверен, что портфель у него вырвали в давке – попросту говоря, украли.

– Почему ты так волнуешься? В портфеле были секретные документы? – спросила я.

Ли Мин отрицательно покачал головой. Возможно, он не сказал мне правды, иначе почему бы он так тревожился? Я тоже почувствовала беспокойство.

И действительно, дело с портфелем оказалось роковым для Ли Мина. В архиве Коминтерна сохранились материалы, проливающие свет на подробности этой истории.

В тот вечер перед окончанием работы Ли Мина неожиданно вызвал Кан Шэн и сказал, что необходимо срочно отправить два письма в Париж, а точный адрес он не помнит. Ли Мин в его присутствии надписал адреса на конвертах, запечатал, и Кан Шэн попросил передать их в экспедицию. Отправкой писем в редакции газеты занимался Юй Синчао, но в тот поздний час он уже ушел домой. Ли Мин решил вернуть письма Кан Шэну, но и его на месте уже не было. Зная, что в отправляемых легально по почте письмах, как правило, не бывало ничего особо секретного, Ли Мин положил их к себе в портфель, предполагая передать Юй Синчао на следующий день. И вот тут случилась странная кража на вокзале.

* * *

Заявив немедленно в милицию, Ли Мин бросился в «Люкс», где нашел Кан Шэна. Тот, скривив лицо, сказал суровым голосом:

– Это очень серьезное дело. Возможно, происки японских шпионов, стремящихся узнать секреты Коминтерна. Надо немедленно сообщить в НКВД.

Обращение в НКВД придавало крайне тревожный оборот делу, но Ли Мин об этом промолчал, видимо, не желая беспокоить меня. Я знала, что, будучи рассеянным человеком, он часто что-то терял: кашне, галоши, перчатки. А в начале 1936 года, незадолго до нашей свадьбы, как-то раз забыл все тот же злосчастный портфель в столовой издательства, но тогда пропажу быстро нашли, и к тому же никаких бумаг внутри не было. Ли Мину сделали выговор по работе, и тем обошлось. Но в этот раз события накручивались, как в детективе.

Через пару дней Чжан Бао, сидя в электричке, почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Обернувшись, увидел незнакомца, который подошел к нему и спросил: – Вы работаете в издательстве «Иностранный рабочий»? – Да. А что? – Вы ведь пару дней назад потеряли портфель?

– Это не я, а мой коллега.

– Вот и хорошо. Передайте ему, что портфель на платформе подобрала моя соседка и сдала в привокзальную милицию.

Получив портфель на Казанском вокзале, Ли Мин помчался в «Люкс». Все в портфеле было в целости-сохранности, ни одна бумажка не пропала (кроме писем, там было еще удостоверение члена Союза издательских работников) – так заверил меня Ли Мин. Кан Шэн лично проверил содержимое портфеля, осмотрел конверты. Ли Мин предложил отправить их на экспертизу, чтобы удостовериться, что письма остались нетронутыми. Кан Шэн отказался:

– Это ни к чему – и так видно. Да и вообще там ничего секретного нет.

Так он сказал Ли Мину, но прилюдно повел себя по-другому.

От Ли Мина потребовали подробного письменного объяснения произошедшего. И этим дело не кончилось: Ван Мин и Кан Шэн стали его «прорабатывать» на собраниях китайской делегации, приставали с вопросами:

– Почему ты сначала заявил, что портфель украли? Он же сейчас нашелся – значит, ты сам его потерял, утратил бдительность.

Ли Мин подал письменное обращение в китайскую делегацию, просил серьезно разобраться в этой истории, подчеркивал, что все здесь не так просто. Но Ван Мин с Кан Шэном не пожелали ни побеседовать с женщиной, нашедшей портфель, ни потребовать проведения специального расследования обстоятельств. Их интересовало другое.

На собрании делегации Ли Мина обвинили в том, что он пытался обмануть партийную организацию, что собирался доверить отправку писем такому «ненадежному человеку», как Юй Синчао. А затем Ван Мин вообще направил критику в другую сторону, припомнив прошлое и заявив, что в свое время партийный комитет провинции Цзянсу[53] в течение девяти месяцев не подавал финансовых отчетов и Ли Лисань как тогдашний руководитель ЦК, «бюрократический политикан», несет за это ответственность. «Нет сомнений, что он присвоил себе партийные деньги», – публично объявил Ван Мин. Читая протокол этого собрания и столкнувшись с таким беспардонным ошельмованием, я была потрясена – невольно всплывали ассоциации с хунвейбинскими[54] «собраниями борьбы» времен «культурной революции».

Ван Мин и Кан Шэн предложили снять Ли Мина со всех занимаемых должностей, другие члены китайской делегации воспротивились. Однако за спиной Ли Мина была состряпана докладная записка в отдел кадров Коминтерна, как известно, тесно связанный с НКВД.

Через год все тот же злосчастный портфель фигурировал на допросах в тюрьме.

Той поздней осенью 1937 года я обратила внимание, вернее, сердцем почувствовала, что Ли Мин сильно озабочен, что на душе у него словно камень давит – чем-то он со мной не хочет или, скорее всего, не может поделиться. Он стал крайне раздражительным, вспыльчивым. Помнится, когда он приболел, слег с температурой в постель, я принесла ему аспирин и какие-то еще таблетки, а он в сердцах швырнул мне их в лицо со словами:

– Чего ты мне даешь? Какой от них прок?!

Я была обижена, однако, понимая его состояние, сдержалась и приставать к нему с вопросами не стала, хотя смутное беспокойство снова охватило меня.

Но прошел ноябрь, и Ли Мин как-то успокоился, во всяком случае внешне, а что творилось у него на душе, сказать затрудняюсь. Много позже он подтвердил, что мои тогдашние опасения относительно его отъезда на родину имели основания. Предполагалось, что он уедет в Китай вместе с Ван Мином и Кан Шэном. Ему это обещали, но на деле вышло по-другому. Чуть ли не в последнюю минуту это решение было отменено без объяснения причин. Ван Мин и Кан Шэн улетели в Яньань на советском самолете в ноябре 1937 года. Вместо Ван Мина представителем КПК в Коминтерне был временно назначен Ван Цзясян (Джон Ли), интеллигентный, выдержанный человек, с которым у Ли Мина никогда не было никаких конфликтов. И Ли Мин снова обратился – теперь уже через Ван Цзясяна – с просьбой разрешить ему выезд на родину.

По документам из архива Коминтерна восстанавливается следующая картина.

Разбирательство дела о портфеле продолжилось в ИКК в октябре 1937 года. Было вынесено постановление ИКК, в котором обвинения в серьезном нарушении правил конспирации признавались недостаточно обоснованными и предлагалось их заново рассмотреть «для выяснения дополнительных обстоятельств». Ли Мин вроде бы был оправдан, но лишь наполовину, и, видимо, это стало предлогом для отмены Ван Мином обещания взять его с собой в Китай. Вообще мне кажется, что в этом-то и заключалась цель всей заранее выстроенной интриги. Ведь надо учесть, что Ван Мин возвращался с намерением снова стать у руля руководства КПК, где у него фактически авторитета было меньше, чем у Ли Лисаня. Зачем ему в такой деликатный момент нужен был еще один соперник, который хотя и не претендовал на руководство, но мог бы значительно усилить ряды его противников? Задержать любой ценой Ли Лисаня в СССР было на руку Ван Мину.

Однако после его отъезда наметился перелом в отношении к Ли Лисаню. Вот интересный документ – письмо Ван Цзясяна Георгию Димитрову[55] от 1 февраля 1938 года:

«Уважаемый товарищ Димитров,

Я считаю, что тов. Ли Мина послать на работу в Китай можно. Его вопрос ставился в ИКК’а, но ИКК’а до сих пор не заседал.

(…) Когда тов. Ли Мин работал здесь, то тоже совершил ряд ошибок, но, принимая во внимание его революционный стаж и признание своих ошибок, считаю возможным послать его на профсоюзную работу в Китай».

На этом письме Димитров своим крупным почерком наложил резолюцию:

«Т. Белову

Принять соответствующие меры по отправке Ли Мина».

Дальнейшее движение бумаги по инстанциям пошло от Белова[56] к Васильеву, которому Белов поручил выяснить у Ван Цзясяна, может ли быть Ли Мин отправлен легально, и в зависимости от этого «послать на проверку и заполнить анкеты». Очевидно, что отъезд Ли Мина в Китай в начале февраля 1938 года вступил в стадию технической проработки – оставалось поставить финальную точку: прослушать заново дело и вынести решение ИКК.

Заседание ИКК было назначено на 11 февраля. Но в этот момент в действие вступили другие мощные силы.

Вот справка из архива, датируемая 25 февраля:

Дело Ли Мина было назначено к слушанию на заседании ИКК 11.02.38 и перенесено на 25.02 в связи с переездом ИККИ.

К моменту рассмотра дела Ли Мин арестован НКВД.

Было ли это трагическим совпадением? Я имею в виду перенос заседания ИКК. Ведь если бы не этот переезд ИККИ (какой? почему?), то, скорее всего, Ли Мину удалось бы вырваться, уехать, и он избежал бы многих мучений. Правда, и моя с ним жизнь могла бы сложиться по-другому (Сальда так больше и не увидела своего Колю, выехавшего на родину в феврале 1938 года и через несколько лет умершего от болезни в Яньани). Но судьба в лице НКВД распорядилась так, что Ли Мину было суждено остаться в Советском Союзе еще на десяток нелегких лет.

Собравшись 25 февраля, ИКК выносит постановление, в котором перечисляются «преступления» Ли Мина:

«Делился со своей женой Неверовой сведениями секретного характера». (Имеется в виду фраза в письме: «Тов. Ван Мин вернулся из отпуска в Москву».)

«Узнав только в 1936 г., что жена скрыла соц. происхождение (дочь помещика), не сообщил об этом своевременно китайской делегации ИККИ». (Здесь уже речь идет обо мне.)

«Ли Мин имел связь с Менисом, арестованным НКВД, бывал у него дома».

Особенно подробно описываются утрата портфеля, расцененная как грубое нарушение конспирации, и вопросы, возникшие при переводе на китайский язык брошюры материалов процесса «троцкистско-зиновьевского блока». (Об этом позже.)

И в конце документа такие строки:

Ли Мин арестован. ПОСТАНОВИЛИ: Исключить Ли Мина

(он же Ли-Ли-Сян[57]) из КП Китая. Секретарь ИКК:

Флорин.

Арестован.

Весь 1937 год прошел под знаком арестов. Родственники, знакомые… Взяли свекра Лены Радчевской – старого большевика Скачкова. Забрали знакомых китайцев – коминтерновских работников: Крымова, Оуян Синя.

В гостинице «Люкс», сплошь заселенной иностранцами, становилось все беспокойнее. Нередко по ночам в коридоре слышался топот сапог, не заглушаемый даже ковровой дорожкой, бряцание солдатского оружия. А по утрам на дверях у соседей обнаруживались сургучные печати с веревочными хвостиками.

Как раз напротив нас, буквально дверь в дверь, жили две японки – дочери основателя коммунистического движения Японии Сен Катаямы. Потом там появился еще и молодой мужчина, выходивший в коридор в своем национальном костюме – кимоно. И вдруг все трое разом исчезли. Неужели их арестовали? А может быть, они успели уехать на родину? Никто не мог сказать ничего определенного. Да и у кого было спрашивать? Люди предпочитали молчать. «Без причины не берут», – оправдывала я (да и Ли Мин тоже) каждый новый арест. Возможно, это был способ самоуспокоения, не осознаваемый нами самими. Но на душе становилось все тревожнее и тревожнее.

На китайцев повальные аресты обрушились в начале 1938 года. Всех, кто работал в китайской секции издательства «Иностранный рабочий», взяли в феврале одного за другим. Тогда же были арестованы и русские сотрудники китайской секции, которые в свое время работали в Китае. Единственным, кто остался на свободе, был китаец Се Вэйчжэнь (Гришин). Мне это казалось странным. Всех посадили, а его нет. Почему? Тут что-то было нечисто. Во время «культурной революции» он признался, что с осени 1937 года по поручению «органов» следил за Ли Мином.

Рано утром 23 февраля 1938 года, когда за окном еще густела чернильная темнота, нас разбудили голоса за дверью и громкий требовательный стук в дверь. Пришли за нами!

Поднимаемся с постели, торопливо одеваемся и открываем дверь. Входят двое в военной форме – солдат в грубых кирзовых сапогах с винтовкой и старший по чину с револьвером на боку.

– Гражданин Ли Мин? – спрашивает старший.

– Я.

– Вы арестованы.

Старший протягивает ордер на арест. Начинается обыск. Сбрасывают с полок все книги, тщательно перелистывают каждую страницу. Вытряхивают из встроенного шкафа наш скудный гардероб, прощупывают все карманы и даже швы. Шарят в ящиках письменного стола, заглядывают под диваны, мнут перовые подушки – не спрятано ли там чего. Все это длится долго, бесконечно долго.

– Собирайтесь! – приказывают наконец Ли Мину.

Сердце у меня обрывается. Ли Мин бледнеет. Он надевает самый старый костюм, снимает с руки швейцарские часы, привезенные им еще из Шанхая, и передает их мне. (Тогда такие часы встречались редко и были большой ценностью.) Я собираю ему смену белья, носки, полотенце, мыло и зубную щетку. Наступает минута расставания. Глаза у меня сухие, без слез. Ли Мин бледен, но внешне спокоен.

– Лиза, – говорит он мне, – я ни в чем не виновен ни перед китайской компартией, ни перед советским народом. Моя совесть чиста. Передай это нашему представителю в Коминтерне.

Ли Мин обнимает меня. Его уводят.

В изнеможении опускаюсь в кресло. В горле стоит комок, но плакать не могу. Надо что-то делать. Но что? Привести комнату в порядок и сообщить коменданту общежития[58] об аресте мужа? Нет! Прежде всего надо выполнить просьбу Ли Мина.

Я сажусь за стол и слово в слово записываю то, что он сказал на прощание. Выхожу в коридор – уже около девяти утра. Неуверенно, даже робко, стучусь в соседнюю дверь, в ту самую комнату, где раньше жил Кан Шэн, а теперь живет замещающий его Чэнь Таньцю.

Открывает сам Чэнь. При виде меня он делает несколько шагов назад, и я вижу, как бледность проступает на его смуглом лице. Он с испугом, выжидательно смотрит на меня.

– Ли Мин арестован, – говорю я срывающимся голосом. – Он просил передать вам его слова, я их записала.

Передаю записку в руки Чэнь Таньцю, поворачиваюсь и ухожу.

* * *

Рассвет едва брезжил, когда Ли Мина вывели через боковую дверь гостиницы, выходившую в Глинищевский переулок. Ли Мин осмотрелся по сторонам: «черного ворона» не было. – Пошли! – приказали ему.

И они отправились пешком: Ли Мин шел впереди, а за ним в некотором отдалении следовали конвоиры. Вели его через Столешников переулок и Петровку, завернули за угол, пересекли Неглинную и стали подниматься по мощенному брусчаткой Кузнецкому мосту – самой фешенебельной московской улице в дореволюционные времена. Вот они и в Фуркасовском переулке, у ворот Лубянки. По всем этим улицам Ли Мин много ходил в последние годы, но сейчас этот путь показался тягостно долгим.

– На тебя, наверное, смотрели, когда ты шел под конвоем? – позже спросила его я. – Не заметил, – последовал ответ.

Да и впрямь – до того ли было человеку, шагавшему навстречу страшной судьбе! Ли Мин шел сосредоточенный, погруженный в тяжелые мысли. Сколько раз в своей подпольной жизни он оказывался на волосок от ареста: неожиданные обыски, облавы, провалы конспиративных явок, побег по шанхайским крышам от преследовавших его полицейских, объявления в газетах о награде за поимку «опасного преступника». Но он ускользал, выкручивался – судьба его хранила. А теперь…

Много лет спустя Ли Мин говорил:

– Сидеть во вражеской тюрьме – это просто, а сидеть у своих – хуже нет.

Тем не менее он успел заметить, что по переулку к Лубянке вели под конвоем и других арестованных. Оказывается, тюремных машин в тот день не хватило – все были в разгоне.

Наступал праздник – двадцатая годовщина создания Красной армии. Но для меня это был один из самых черных дней в моей жизни.

* * *

К коменданту идти не потребовалось – он объявился сам с требованием, чтобы я немедленно освободила комнату и переселялась. В комнате все было перевернуто вверх дном. Стараясь не думать ни о чем, я принялась разбираться в этом хаосе, укладывать вещи – особенно канительно было с книгами. Наконец-то все вещи собраны. Я перетащила чемоданы, куда мне было приказано – во флигель, который находился во дворе гостиницы. Когда я проходила под аркой ворот, ведущих во двор, то мне показалось, что стоящий там вахтер взглянул на меня с усмешкой: ну вот, мол, голубушка, и ты здесь!

И действительно, я была далеко не первой «переселенкой». Флигель уже был плотно заселен членами семей репрессированных и уподобился ноеву ковчегу: там нашли себе пристанище люди самых разных национальностей, чудом уцелевшие в бурлящем вокруг грозном социальном водовороте.

Мне показали, куда внести вещи. Этот была полутемная комната на первом этаже с окнами, выходящими во двор-колодец. Мрачное окружение! Тем не менее аккуратно прибранная, с некрашеным деревянным полом, выскобленным добела, комната выглядела даже уютной. В ней обитали две немки. Встретили они меня без особой радости, но и без признаков недружелюбия. Мы ведь были товарищами по несчастью. Вскоре между нами установились хорошие добрососедские отношения. Женщины обучали меня немного немецкому языку. Но чему я лучше всего у них научилась – это поддерживать чистоту и порядок в комнате. Уборкой мы занимались по очереди. Особенно высокие требования мои соседки предъявляли к тому, чтобы пол был безукоризненно чистым. Они настойчиво учили меня, как его мыть горячей водой со стиральной содой. И я до изнеможения терла щеткой этот проклятый пол, чтобы угодить им. С меня буквально семь потов сходило, пока результат моей работы удовлетворял соседок. Но я и до сих пор испытываю чувство благодарности к моим немецким наставницам – их муштра пошла мне на пользу. Привычка к чистому полу въелась в меня настолько, что я с остервенением драила полы даже в китайской тюрьме.

Одна из немок – Эльза – была миловидная белокурая женщина лет сорока, другую, темноволосую, звали Эмма. Они довольно бегло говорили по-русски, так как жили в Советском Союзе уже несколько лет, приехали из Германии вместе с мужьями после фашистского переворота. Муж Эммы работал заместителем главного редактора немецкой коммунистической газеты «Роте Фане». Он, как и муж Эммы, тоже видный деятель КПГ, был близким другом Эрнста Тельмана[59]. (Мои соседки, говоря о Тельмане, называли его просто Тедди.) И у Эльзы, и у Эммы мужья были арестованы, причем одновременно, и женщины ничего не знали об их судьбе. Вообще находившиеся в Москве немецкие коммунисты подверглись арестам одними из первых. Их брали пачками. Обвиняли в сговоре с нацистами, предательстве, шпионаже и т. п.

В том же флигеле я подружилась с Нелли Лабриолой. Отец ее был итальянец, известный социал-демократ, имя которого упоминается в сочинениях Ленина, а мать русская. Когда ее мать разошлась с отцом, то увезла Нелли в Советский Союз. Муж Нелли являлся представителем итальянской молодежной организации в КИМе. Он был калека, с трудом передвигался на костылях. И вот его, немощного человека, полного инвалида, бросили в тюрьму! Нелли наводила о нем справки повсюду, но безрезультатно. Он, видимо, погиб в заточении. Потом Нелли переехала к матери. Преподавала где-то итальянский язык, потому что владела им как родным: она родилась в Италии и выросла там. Она рассказывала мне о Неаполе, городе с лазурным небом и удивительными песнями. Мы долго поддерживали дружеские отношения, пока нас не разъединила война.

По темному коридору на нашем этаже бегали маленькие дети. Из-за возраста они, естественно, не могли осознать трагедию своих родных и продолжали беззаботно резвиться даже в этом «ковчеге печали».

Весной 1987 года в Пекине наши знакомые-китайцы привели в гости польку, которую они называли Оля. В 40-е годы она воспитывалась вместе с ними в Ивановском интердоме. За чайным столом в оживленной беседе начали вспоминать Москву, гостиницу «Люкс». И выяснилось, что Оля, тогда совсем еще маленькая девочка, тоже жила во флигеле вместе с бабушкой, известной польской революционеркой Форнальской. Дочь и сын Форнальской – работавшие в Коминтерне польские коммунисты – были арестованы. Оля хорошо помнила тот темный коридор, в котором она играла со своими сверстниками. Отец Оли стал известен позже как один из вождей стран народной демократии, культ которых внедрялся в сталинский период. Они почитались меньше Сталина, но портреты их возникали на разных демонстрациях и празднествах. Болеслав Берут. Он был развенчан сразу же после Сталина. Мне было неудобно спрашивать Олю о нем.

Память сохранила и другие мелкие эпизоды моего пребывания в мрачном флигеле.

В соседней комнате кто-то целыми днями крутил на патефоне одну и ту же чем-то полюбившуюся ему пластинку – модное танго «Утомленное солнце»: «Утомленное солнце нежно с морем прощалось. В этот час ты призналась, что нет любви…»

Мелодия эта назойливо звучала у меня в ушах. Прощание навеки, конец любви. Нет! У любви не может и не должно быть конца!

Мысли о Ли Мине ни днем ни ночью не оставляли меня. Утрата мужа в таких трагических обстоятельствах только обостряла мое чувство к нему. И навязчивые звуки танго запали мне в душу как тяжелая ассоциация с теми временами. Вот почему, когда я смотрела «Утомленные солнцем» Никиты Михалкова и опять услышала эту мелодию, проходящую лейтмотивом через весь фильм, то в душе всколыхнулась сложная гамма переживаний, и вновь возникло давнишнее гнетущее чувство.

Глава 9

Хождение по тюрьмам

Итак, меня переселили – изгнание из рая состоялось. Наскоро устроившись в своем новом пристанище и коротко познакомившись с соседками, я поспешила уйти. Поехала к матери – в такую минуту она мне особенно была нужна. Это был единственный человек, перед которым я могла излить свое горе. Чутким материнским сердцем она могла все понять и утешить меня.

Как только я вошла, она по виду моему сразу угадала, что стряслось что-то ужасное. В ее испуганном взгляде я прочитала немой вопрос. «Ли Мина арестовали», – с трудом выдавила я из себя. Ошеломленная, мама опустилась в кресло, а я бросилась на пол и, по-детски уткнувшись в ее колени, дала волю долго сдерживаемым слезам. Плакала навзрыд. Мама гладила меня по голове и молчала. Она понимала, что мне надо дать выплакаться, после чего на душе станет легче. Плакала я долго – мама терпеливо ждала. Немного успокоившись, я сказала, что буду разыскивать Ли Мина по тюрьмам, что не откажусь от него. «Разумеется. Разумеется, надо искать. Как можно бросать человека в беде!» – поддержала меня мама. Как я была благодарна ей за эти слова, сказанные в такую минуту! Какой огромной моральной поддержкой стали они для меня! В моих глазах мама всегда была честным, справедливым человеком. Теперь я еще больше укрепилась в таком мнении. А ведь сколько знакомых и даже родственников советовали мне отказаться от мужа-иностранца! «Он ведь так или иначе связан с заграницей – мало ли что там может быть»; «Зачем тебе губить себя, ты еще молодая. Найдешь хорошего русского парня и устроишь свою жизнь», – увещевали меня.

Когда пришел брат с женой, мама все им рассказала. На лице у Марии появились растерянность и испуг, а Володя помрачнел и тихо сказал: «Наверное, было за что». Эти слова больно кольнули меня в сердце, но я тут же подумала: «А разве и мы с Ли Мином до сегодняшнего дня не считали так?» Какова же была сила неустанного внушения, что смогла так затуманить сознание людей! То был какой-то массовый гипноз, которому поддались сотни тысяч – да какое там! – миллионы советских людей.

Бедный Володя! «Было за что» – очень скоро так станут говорить и про него.

На следующий день я с тяжелым сердцем отправилась в институт. Заранее предвидела, что меня там ждет. Явилась в бюро комсомола института. Заявила о случившемся. Лицо у секретаря стало непроницаемо каменным. Но удивления мои слова не вызвали – такое было привычным. «Разберем твое дело в ближайшие дни, – ледяным тоном объявил он мне. – Подумай обо всем хорошенько».

В этот день мне было уже не до занятий. На лекциях сидела, вперив взор в одну точку, – ничего не видела, ничего не слышала. Все поняли, что со мной стряслось. Преподаватели оставили меня в покое. Но Соня Золотая, которая была секретарем партячейки нашего факультета, ходила за мной по пятам. Это была женщина тридцати с лишним лет, которая попала в институт по направлению своей организации. Тогда практиковалась такая система. Соня была намного старше всех нас, училась старательно, но язык давался ей с большим трудом. Женщина она была неплохая и ко мне относилась по-дружески. Может быть, потому, что я пришла в институт с рабочим стажем, а не сразу со школьной скамьи, как другие девочки, а может быть, потому, что она тоже была замужем, как и я. В общем-то она сочувственно отнеслась к моей беде и старалась мне помочь. Но по-своему. Все дни, оставшиеся до разбора моего персонального дела, она настойчиво убеждала, что мне надо отмежеваться от мужа, провести четкую грань между ним и собой. «Ты же не можешь за него ручаться – он иностранец, и ты просто не в состоянии знать о нем все». Я слушала, и невольно возникало сопоставление с реакцией секретаря комсомольской ячейки ОНТИ два года назад, когда я пришла доложить, что выхожу замуж за иностранца. (В те годы положено было докладывать руководителям ячейки о всех ключевых событиях в личной жизни.) «За кого же ты выходишь?» – спросил меня секретарь. – «Он китайский коммунист, работник Коминтерна». – «Ах так! Ну раз он член братской компартии, значит, наш товарищ. Какие могут быть возражения? Выходи!» В те годы чувство интернационализма еще сохранялось в сознании людей. Теперь же, после 37 года, в каждом иностранце мерещился потенциальный шпион.

Убедить меня Соня так и не смогла. Я была твердо уверена в том, что такой человек, как Ли Лисань, не может быть подлецом. В группе отношение ко мне в общем-то оставалось прежним: меня не сторонились, но и не шли на сближение. А Ира Гальперина, моя сокурсница, несмотря ни на что, продолжала со мной дружить, проявляла ко мне внимание и сочувствие. У нее в семье тоже был пострадавший от репрессий – родной дядя.

Вскоре состоялось обсуждение моего дела на заседании бюро комсомола. Было принято решение вынести его на общее комсомольское собрание.

И вот наступил день, которого я так страшилась. Страшилась не столько исключения, сколько прилюдного осуждения.

Огромный актовый зал, в котором обычно слушали лекции студенты трех факультетов, оказался заполнен до отказа. За длинным столом, покрытым красным полотнищем, сидел президиум. Когда было покончено со стоявшими на повестке дня вопросами, перешли к текущим делам. «Текущими делами» на этот раз были два – три персональных дела комсомольцев, в том числе и мое, – все связанные с репрессированными родственниками. Настала моя очередь. Меня вызывают к столу, где восседают «судьи». Зачитывается решение комсомольского бюро об исключении меня из комсомола как жены «врага народа». «Муж Кишкиной по фамилии Ли Мин, по национальности китаец, бывший работник Коминтерна, разоблачен как японский шпион, ренегат и изменник и арестован как враг народа». Дают слово мне. Внутренне похолодев, но внешне сохраняя спокойствие, я заявляю, что согласиться с такой формулировкой не могу. Следствие должно показать, насколько справедливо такое обвинение, последнее слово органы НКВД еще не сказали. Что касается лично меня, то никаких подозрительных действий я у мужа не наблюдала, а если бы они были, я не могла бы не заметить, так как жила с ним бок о бок.

В президиуме возмущенно зашептались. В зале воцарилась настороженная тишина. «Судьи», поднимаясь во весь рост один за другим, обрушились на меня. Утрачена классовая бдительность. Перед справедливым актом возмездия, совершившимся над врагом народа, Кишкина не только не склоняет голову, а наоборот, подвергает его сомнению, пытается обелить мужа. Это уже свидетельство того, что между Кишкиной и врагами народа существует духовное единство. И прочее и прочее – все в том же роде. Все эти штампованные обвинения вносятся в протокол собрания и в резолюцию о моем исключении. Приступают к голосованию. «Кто за то, чтобы исключить Кишкину из комсомола?» Поднимается лес рук. Механизм голосования сработал безотказно. Мне велено тут же сдать комсомольский билет. При гробовом молчании зала кладу билет на стол и медленно выхожу.

На следующий день в том же зале во время лекции мне из рук в руки передали записку без подписи: «Молодец! Ты вчера хорошо держалась на собрании». Это был бальзам для моей души. Рискованно было, конечно, так писать в те времена. Но все же кто-то осмелился.

* * *

Через несколько дней в домоуправлении «Люкса» я оформила справку, удостоверявшую, что я являюсь женой Ли Мина, – других документов, подтверждающих наши отношения, у меня не было – и поехала на розыски. Начала с Бутырки, как в просторечии называют Бутырскую тюрьму. То, что я там увидела, меня потрясло. Обширное помещение до отказа было заполнено людьми. Окошечек было несколько, к каждому из них вились длинные очереди, концы которых найти было нелегко. Наконец я пристроилась к той очереди, которая тянулась к окошечку, где давали справки об арестованных, фамилии которых начинались с буквы «Л». В очереди стояли одни женщины, в основном пожилые и совсем старые, и редко-редко можно было увидеть мужчину. Каких только историй я не наслушалась, пока там стояла! Жены разыскивали мужей, матери – сыновей и дочерей, сгинувших бесследно.

Одна старая женщина, помню, рассказывала про сына, выдвинутого на должность директора завода, и горестно резюмировала: «Вот и довыдвигали!» Стояла я долго, несколько часов, и всего лишь затем, чтобы после того, как я предъявила паспорт в окошечке, мне его швырнули обратно, грубо отрезав: «Нет такого!»

Так с того дня началось мое хождение по тюрьмам. После Бутырки была я в Таганской и даже Лефортовской тюрьме, хотя и слышала, что там содержались только особо важные «политические преступники», как в царские времена в Шлиссельбургской крепости или Алексеевском равелине Петропавловки. Ходила в тюрьму на Рождественском бульваре, заведомо зная, что там сидят одни уголовники. Но все же теплилась надежда: «А вдруг найду там!» Пыталась навести справки и во внутренней Лубянской тюрьме, приемная которой находилась на Кузнецком мосту. И всюду одна и та же безрадостная картина: толпы людей, измученных, страдающих, но все же не потерявших надежду узнать что-нибудь о близких. А сколько еще было других – тех, кто размежевался с родными, и тех, кто из-за боязни не решался наводить о них справки! Какова же была амплитуда арестов! Какие обвальные масштабы репрессий! В этом я смогла убедиться во время своего бесплодного хождения по тюрьмам. Мне стало казаться, что я сойду с ума. Я не могла уразуметь, что происходит? Откуда столько врагов народа? Как же могла удержаться Советская власть? Взяли такого человека, как мой муж, – искренне преданного делу революции. Значит, берут и таких, и, наверное, немало!

Никто не мог дать ответ на мучившие меня вопросы. Да и задавать их вслух было страшно. По вечерам я часто и подолгу блуждала в одиночестве по улицам, но душевная рана не зарубцовывалась, и успокоения я не обретала.

Пыталась найти спутниц для своих поисков. Заглянула к Зине Киселевой, муж которой – китаец Худяков – тоже до ареста работал в издательстве; к Наде Руденко – после того, как узнала, что Чжан Бао взяли вслед за Ли Мином. Но у этих женщин были на руках маленькие дети, и они, серьезно напуганные, отказались ходить по тюрьмам.

А я по-прежнему ждала, что Ли Мин вот-вот вернется. Справедливость обязана, не может не восторжествовать!

Но время шло, в окошечках снова и снова бросали в ответ: «Такой не числится!» – и я все больше теряла надежду не только на возвращение мужа, но даже и на то, что мне удастся разыскать его в одной из тюрем. В тюремных очередях поговаривали о том, что созданные в НКВД «тройки» – особые комиссии из трех человек – выносят приговоры практически без суда и следствия.

Очень часто дают десять – пятнадцать лет строгого лагерного режима без права переписки. Тогда я еще не знала, что «без права переписки», как правило, означало «расстрел». Однако сама возможность, что Ли Мина осудят на длительный срок и отправят в лагерь, повергала меня в ужас. Тем упорнее я продолжала свои поиски.

Через несколько месяцев я из флигеля во дворе «Люкса» переехала к матери. Вернулась на свое старое пепелище. Там, в 1-м Басманном переулке, прошли мое детство и юность, и наша густонаселенная коммунальная квартира с ее нескончаемо длинным темным коридором была для меня родным домом. А близость матери согревала сердце.

* * *

Летом 1938 года нашу семью настигла новая беда.

В тот год мы с мамой жили под Москвой в деревне Горки, у наших родственников Лены и Олега Скачковых, которые на лето сняли там деревенскую избу. Со Скачковыми у нас оставались самые близкие отношения – они не сторонились нас.

Я очень любила свою племянницу Леночку, и она отвечала мне тем же. Она была старше меня почти на десять лет, но это не мешало нашей дружбе.

Июль в том году выдался на редкость знойным. По вечерам стояла такая духота, что заснуть было невозможно. Мы до полуночи сидели на ступеньках крыльца в надежде, не потянет ли ветерок, не принесет ли хоть чуточку прохлады. Тщетно! С крыльца был виден дом, где провел свои последние годы Ленин. Небольшая деревня Горки раскинулась на косогоре, сбегавшем к оврагу, за которым начинался парк. Луг пестрел полевыми цветами. Днем было приятно лежать в густой траве и смотреть, как по небу плывут легкие белоснежные облачка. После невзгод и тревог душа отдыхала среди деревенского раздолья.

Но душевная передышка скоро кончилась. Неожиданно примчалась из Москвы Мария с сыном и привезла страшную весть: попал в тюрьму Володя.

Случилось это так: Володя с семьей поехал на родину Марии, километров за сто от Москвы, недалеко от знаменитого села Бородино. Родня Марии по деревенской привычке устроила пирушку, само собой, с обильной выпивкой. Брат вообще не умел пить, а тут его подпоили, и он прямо осатанел – стал носиться по деревне с финским ножом в руке. И откуда у него взялась финка – уму непостижимо! Кончилось тем, что он сорвал плакат со стены сельсовета. Милиционеры его связали, арестовали и отправили в Москву, где ему предъявили обвинение в контрреволюционных действиях. Самой весомой уликой стал сорванный плакат с надписью «Вся власть Советам!» (или что-то в этом роде). Это было квалифицировано как выступление против Советской власти, плюс к тому еще финский нож, который считался холодным оружием, ношение его рассматривалось как преступление.

Итак, и брат оказался в тюрьме. Права русская пословица: «Пришла беда – отворяй ворота». Так оно и бывает в жизни. Я жалела маму: еще одна непомерная тяжесть обрушилась на нее. Но надо отдать ей должное: она приняла и это известие мужественно, без горьких сетований. Только как-то сникла и слегка сгорбилась. В квартире по отношению к нам возникла настороженность. Однажды соседка, которая всегда была к нам расположена, вдруг бросила мне в лицо: «Надо бы тебе в землю смотреть, а не ходить с гордо поднятой головой – в семье-то у вас двое сидят!»

Дело брата слушалось в открытом суде. Даже позволили нанять адвоката. Его постарался найти отец Марии, Иван Семенович Воробьев. Но адвокат не помог – Володю осудили по самой распространенной в те годы статье – 58-й: политическая контрреволюционная деятельность. Ему дали пять лет. Отправили на Север. В лагерь, где он работал на строительстве Беломорканала.

В те годы почти все грандиозные строительства, пышно именовавшиеся «великими стройками коммунизма», возводились руками сотен и сотен тысяч заключенных. Таская тяжелые камни, брат заработал порок сердца, которое и без того у него было больным после перенесенного в 1919 году сыпного тифа. Благодаря этому (если здесь возможно слово «благодаря») Володю перевели на легкую работу – счетоводом в лагерной бухгалтерии. Человек он был тихий и исполнительный, работал добросовестно, и ему наполовину сократили срок отсидки. Через два года он вернулся – свалился как снег на голову.

Случилось это летом 1940 года. В то время мы снимали две комнаты на даче, на станции Востряково по Павелецкой железной дороге. Сейчас это уже город, а тогда была дачная местность. И вот как-то я пошла на станцию, чтобы купить в ларьке хлеба. Иду – смотрю: издали шагает навстречу человек. Бредет медленно, еле передвигая ноги. Я подхожу все ближе и вдруг узнаю: это же мой брат! Я бросилась к нему. «Как? Ты! Что?» – посыпались вопросы. Володя ведь нам ничего не написал, не сообщил о предстоящем освобождении. Приехал из лагеря прямо домой, на 1-й Басманный, а соседи ему сказали, что мы все на даче. Мама от радости чуть дара речи не лишилась. Но брат выглядел совсем больным: бледный, с замедленными движениями. Сердце у него было уже никуда не годное, а уезжал-то нормальным человеком. Про лагерь он много не рассказывал – он и раньше был немногословен, а теперь совсем стал молчуном. Хорошо, что удалось быстро восстановить прописку и найти работу в Москве – за 101-й километр[60] тогда уже не высылали. Володя начал работать делопроизводителем в отделении ОСОАВИАХИМа при Бауманском университете. Там он и остался до самого начала войны.

* * *

Вернемся, однако, в 1938 год. Мое хождение по тюрьмам продолжалось. Судьба, видимо, смилостивившись при виде такой настойчивости, решила меня порадовать. В августе я, по второму кругу, пошла в Таганскую тюрьму. Отстояв очередь, привычно сунула в окошко паспорт без всякой надежды получить утвердительный ответ. И вдруг – я просто ушам своим не поверила, когда услышала: – Есть такой. – А можно ему что-нибудь передавать? – Можно. Каждый месяц пятьдесят рублей.

Как на крыльях летела я домой – скорее, скорее! Надо обрадовать маму: Ли Мин жив, его не выслали! В душе снова затеплился огонек надежды. Мне всегда казалось: чем дольше Ли Мина будут держать в московской тюрьме, тем больше шансов на его освобождение. Должно же что-то измениться в политике, не может все так продолжаться! (О, святая наивность!)

Жилось нам с мамой тогда очень трудно. Стипендия у меня была 250 рублей в месяц. Мама подрабатывала шитьем, нанималась мыть полы, стирать белье, и это было для нас подспорьем. В каникулы и я старалась подработать немного, чтобы тем самым подлатать наш жалкий бюджет. Конечно, приходилось рассчитывать каждую копейку. Продавали кое-что из старых вещей, но ведь их было не так уж и много. И все-таки мы ежемесячно выкраивали из нашего более чем скудного бюджета пятьдесят рублей, тем более что в 1938 году никаких других передач, кроме денежных, не принимали. О свиданиях с арестованными было просто наивно думать. Передаваемые мною деньги были для Ли Мина единственной весточкой из дома, они давали ему понять, что я не оставила его в беде, думаю о нем, жду его. Отправляясь в назначенный день в тюрьму с передачей, я принаряжалась, будто шла на свидание, надевала самое лучшее, что у меня было. Как мне хотелось, чтобы Мин мог меня видеть или хотя бы почувствовать, что я здесь, рядом с ним!

Позже, когда Ли Мин вернулся, он рассказал о том незабываемом дне, когда он в первый раз получил деньги с воли.

Раз в месяц в общей камере появлялся надзиратель и выкликал имена счастливчиков, получивших денежную передачу. Ли Мин уже сидел долго и не надеялся оказаться в этом списке. Но вот однажды ему показалось, будто выкрикнули его фамилию. Решил, что ослышался. Но нет! Во второй раз он уже ясно услышал, что вызывали именно его.

Он подошел и получил из рук надзирателя пятьдесят рублей. Сокамерники были поражены: как, иностранцу на чужбине кто-то передает деньги?! Тут на своей-то земле немало кого родные позабыли.

«Я просто не мог удержаться от слез, – говорил мне Ли Мин. – То были слезы радости, и я плакал, не стесняясь других».

На эти деньги в тюремном ларьке он покупал папиросы, мыло и, главное, еще лук и морковь – ведь в тюремном рационе совсем не было овощей. Но радость приносили не курево и не витамины, а сознание того, что он не один, не заброшен, что здесь, вдалеке от родины, есть люди, которые его помнят и любят.

Моя жизнь протекала однообразно. От участия в общественной жизни института меня отстранили. После занятий к трем часам дня я возвращалась домой. Занималась, читала. Изредка только ездила на Арбат, к Скачковым, да и то тогда, когда становилось невмоготу и хотелось простого дружеского тепла. Ни на кино, ни тем более на театр денег не хватало, да и желания развлекаться не было, хотя мне и исполнилось всего 24 года. Оставалось одно – учиться. На экзаменах получала одни пятерки – это сохраняло мне стипендию, которая выдавалась только отличникам. Одна четверка, не говоря уж о тройке, оборачивалась для стипендиата необратимой материальной потерей. А для меня это была бы просто катастрофа – без стипендии я вообще не смогла бы продолжать учебу.

Наступило лето 1939 года. Сняли наркома внутренних дел Ежова – в его услугах больше не нуждались. Как говорится, «мавр сделал свое дело – мавр может уйти». Ежова предали суду и вскоре расстреляли, подведя тем самым фундамент под версию о «перегибах», якобы допущенных им без ведома Сталина. Словом, сделали из него политического «козла отпущения». На место Ежова был назначен Лаврентий Берия. Нам, простым людям, неизвестно было, что это за человек, и хотелось думать, что с его приходом что-нибудь изменится к лучшему. Принято ведь считать, что новая метла чисто метет. Вот на эту-то метлу и возлагалась надежда, что она выметет беззаконие и наведет порядок в органах НКВД, восстановит справедливость. Наивные иллюзии! Но людям всегда свойственно надеяться, даже в самых безнадежных ситуациях.

Тем не менее в деле Ли Мина действительно произошла перемена, и я это очень скоро почувствовала.

Каждый месяц строго в определенный день, когда принимали передачи для тех, чья фамилия начиналась с буквы «Л», я ходила в Таганскую тюрьму. К тому времени в очереди встречались уже примелькавшиеся лица таких же, как я, бедолаг, пытавшихся хоть таким, единственно дозволенным средством как денежная передача, скрасить своим близким пребывание в заключении. Здесь-то я и услышала название «Матросская Тишина». Подумать только, слово какое – «тиши-на»! Словно в издевку над нами – какая может быть тишина, когда имеешь дело с таким ведомством, как НКВД! На этой московской улице помещалось справочное бюро этой страшной организации. Пошла туда. Опять те же окошечки с деревянными подоконниками. В помещении довольно людно. Прислушиваюсь к шепотку в очереди. Слух улавливает на все лады повторяемые слова: Коми, Котлас, Воркута, Магадан, Колыма. В эти места, весьма и весьма отдаленные, отправляли репрессированных. Кто-то из родных изредка получал из лагерей весточку, но такое счастье выпадало на долю немногих. Обычно ссылаемые в лагеря лишались права переписки, и для родных это означало крах всех надежд: безымянные зеки безвозвратно исчезали в недрах ГУЛАГа.

Мысль о такой возможности меня ужасала. И когда я через окошечко услышала: «Можете передать теплые вещи», – сердце у меня упало. Это было то самое страшное, чего я ждала с содроганием. Я уже наслушалась всяких историй о лагерях и ясно понимала, что выжить там можно только чудом. «Ли Мина высылают. Конец всем надеждам», – стучало у меня в ушах.

Начала собирать теплые вещи, ведь ехать мужу предстояло на Крайний Север с его лютыми холодами. Каково там будет ему, южанину, привыкшему к мягкому климату! Среди белья нашлась тонкая шерстяная рубашка, которую Ли Мин привез из Китая. Но за столько лет ее изъела моль, и она вся оказалась в дырках. Я села за починку. Проводила за работой целые вечера, тщательно штопая каждую дырочку. В указанный день, связав громадный узел, я потащила его на Матросскую Тишину. На этот раз сидевший за окошком военный соизволил выйти и принять у меня вещи. Потом в тюрьме Ли Мин, увидев заштопанную рубашку, оценил мой кропотливый труд и был, по его словам, тронут до слез.

Я попыталась выведать в справочном бюро у военного, когда предполагают высылать Ли Мина, но не получила толкового ответа. Да он, наверное, и сам не знал ничего. Потом я еще не раз ходила туда, и мне отвечали, что следствие продолжается. Как ни странно, но эти слова меня успокаивали – в душе снова разгорался огонек надежды. Может быть, лагерь минует Ли Мина? Доброхоты все в той же тюремной очереди посоветовали мне обратиться в Военную прокуратуру Московского военного округа.

В августе пошла на Арбат, где размещалась прокуратура. Народу там было полно – и внутри помещения, и во дворе. Стояние в очереди заняло четыре – пять часов. В заветный кабинет вошла с замиранием сердца: какой ответ меня ждет? Назвала фамилию мужа. Человек средних лет в военной форме внимательно и даже несколько удивленно посмотрел на меня. Затем долго-долго рылся в бумагах и наконец сказал: «Дело отослано на доследование». На доследование! Сердце у меня радостно забилось – значит, не все еще потеряно, у них недостаточно материала, чтобы осудить, значит, будут еще разбираться.

Денежные передачи принимали по-прежнему, и мне оставалось терпеливо ждать. Но вот в конце октября случилось нечто непредвиденное. Меня позвали к телефону – он висел на стене в коридоре, и им пользовались все жильцы коммунальной квартиры. Взяла трубку и услышала незнакомый мужской голос. Уточнив, с кем говорит, он представился: «Плющ – следователь Ли Мина», – и попросил меня немедленно приехать на Лубянку. Я остолбенела. Проходившая по коридору соседка спросила с испугом: «Что с тобой, Лиза?» Я кинулась в комнату и огорошила маму: «Меня вызывают на Лубянку!» Мама побледнела. Нашей первой мыслью было, что я оттуда не вернусь: меня там прямо и арестуют, как было уже со многими. Но идти надо было, невзирая ни на что. Позвонила подруге Сальде Лейферовой. Она пообещала, что проводит меня до ворот. Так мы и дошли вдвоем до Лубянки.

Со страхом перешагнула я порог этого мрачного здания, которое и тогда, и позже одним своим названием наводило на всех ужас. Пропуск для меня был заранее приготовлен, и мне его сразу выдали по предъявлении паспорта. С пропуском и паспортом в руках прошла через одну дверь, другую, третью… Казалось, их было бесчисленное множество, и у каждой стояли часовые, преграждавшие путь скрещенными штыками. После тщательной проверки штыки раздвигались, и меня пропускали. Было жутковато. Я шла бесконечно долго по каким-то длинным извилистым коридорам, устланным ковровой дорожкой. Наконец очутилась перед дверью нужного кабинета.

Несмело постучалась, получила разрешение, вошла. Кабинет как кабинет. Ничего устрашающего. За обычными канцелярскими столами сидели двое военных – один постарше по возрасту и по чину, другой помоложе. Мне предложили сесть. Велели заполнить анкету. Я понемногу приходила в себя. Когда вписала в графу о социальном происхождении «дочь помещика», это вызвало ехидную реплику:

– Ну, ясно, что вас с мужем объединило – классовое происхождение: оба из помещичьей семьи!

Я парировала:

– Но ведь товарищ Сталин говорит: дети за отцов не отвечают.

Следователи промолчали.

Интересно, что тридцать лет спустя, в китайской тюрьме на допросе я услышала точно такие слова – как будто они были подслушаны у тех, с Лубянки.

Разговор продолжал разворачиваться.

– Почему вы так уверены в своем муже?

– Такой человек, как он, не может совершить подлость. Я прожила с ним вместе больше двух лет и ничего подозрительного ни в мыслях, ни в поведении не заметила.

– Как вы можете ручаться за другого человека и верить, пусть даже своему мужу?

– А вы верите своей жене?

Следователь замешкался с ответом, и у меня само собой сорвалось с языка:

– Если не верите, то зачем продолжаете жить вместе? Немедленно разводитесь!

Сказала и сама испугалась дерзости своих слов. Но ничего страшного не случилось. По лицам следователей даже пробежала легкая тень улыбки. Или это мне показалось?

Я набралась духу и спросила:

– Когда ж это кончится? Меня измучила неопределенность. Поскорее уж сказали бы «да» или «нет»!

И вдруг у того, кто постарше, как-то непроизвольно вырвалось:

– Потерпите. Осталось недолго ждать.

Во взгляде холодных глаз мелькнуло что-то теплое, человеческое.

Как молния, пронзила мысль: «Ли Мина скоро выпустят!»

Спросила.

– Я вам ничего не сказал.

Следователь уклонился от ответа. Взгляд его снова стал непроницаемо холодным. Но неожиданно, когда разговор уже подходил к концу, я услышала:

– Можете написать мужу записку.

Записку?! Я была так ошеломлена, что в растерянности долго сидела над чистым листом бумаги. Что же написать? Черкнула всего несколько слов: «Живу на Басманной, учусь, института не бросила».

А когда я пошла назад с Лубянки, во мне все ликовало. Внутренний голос твердил: «Его выпустят! Его выпустят!» Ожидавшая меня с тревогой мама сразу успокоилась при моем появлении. В нас опять ожила надежда.

И мы стали ждать. Мне казалось, что Ли Мин вернется скоро, совсем скоро. Но прошел день, другой, потом неделя, еще одна… все оставалось по-прежнему. И меня охватили сомнения: не почудилось ли мне все это?

Приближались Октябрьские праздники, но в семье у нас не ощущалось никакого предпраздничного оживления – наоборот, даже было как-то особенно тягостно и уныло.

Вечером 4 ноября я по обыкновению сидела дома. На улице стемнело. И тут неизбывная тоска навалилась на сердце, свет белый стал не мил. Такого отчаяния, такой безнадежности у меня никогда еще не было. Прилегла на постель, чтобы забыться хоть во сне. И вдруг раздался пронзительно громкий звонок. Словно электрическая искра пробежала по телу: «Ли Мин вернулся!»

Вскочила с кровати и стремглав бросилась к входной двери. Открыла – на пороге стоял Ли Мин с огромным узлом в руках. Тем самым узлом, который я передала для него в Матросской Тишине. Из-за узла выглядывал военный – тот, постарше, которого я видела на Лубянке.

– Это вам подарок к Октябрьскому празднику, – услышала я его слова.

Я посторонилась, чтобы пропустить входящих, и тут же, как сумасшедшая, метнулась по длинному коридору в кухню с криком:

– Мама, Ли Мин вернулся! Ли Мин вернулся!

Мама так и села. Ей стало дурно от внезапно свалившейся на нас радости. Сердобольные соседки брызгали ей в лицо водой. А я, почти обезумевшая от случившегося, вернулась в комнату. Следователь (фамилии точно не помню – какая-то птичья, вроде бы Синицын), выполнив свою миссию – доставить освобожденного на машине домой и убедиться, что все в порядке, – попрощался с нами и ушел.

* * *

На следующий день я ехала в институт уже совсем с другим чувством, не с таким, как в последние два года. Сообщила в бюро комсомола, что муж освобожден. Секретарь факультетской организации, услышав об этом, даже пожал мне руку и сказал: – Я так и думал, что его выпустят! Люди быстро все-таки меняют личину. Вскоре меня восстановили в комсомоле.

Глава 10

Лубянка, Бутырка, Таганка

Ранней весной 1993 года я с дочерью Инной, слегка волнуясь, шла по Большой Лубянке вверх, в сторону центра. Мы подошли к старинному зданию, окрашенному в светло-синий цвет, поднялись на крыльцо флигеля, где висела неброская доска с надписью: «Приемная КГБ».

Совсем недавно я услышала, что КГБ частично открыл архивы и допускает к ним прямых родственников репрессированных лиц. Такую возможность нельзя было упускать.

В начале 90-х все делалось довольно открыто и просто. У нас не спросили никаких подтверждений родства, а у меня ведь даже паспорт был иностранный, с другим именем. Мы с дочерью просто заполнили анкеты, попросили выдать для прочтения дело заключенного Ли Мина (Ли Лисаня), арестованного в феврале 1938 года.

Через пару дней, в назначенный срок, снова пришли в эту маленькую темноватую приемную. Нам вынесли толстую архивную папку в грубом картонном переплете, сброшюрованную так, как это полагалось в 30-е годы. Рукописные листы пожелтевшей бумаги, фиолетовые чернила…

– Наверное, с тех самых пор к этой папке никто и не прикасался? – вырвалось у меня.

– Ну что вы! Совсем недавно, когда Ельцин собирался в Китай, у нас попросили это дело, – с улыбкой ответствовал некий сотрудник в чине полковника, явившийся вместе с секретаршей, которая выдала нам папку.

Он с откровенным, но доброжелательным любопытством разглядывал меня.

Зачем Ельцину понадобился Ли Лисань? Этот вопрос я, конечно, не задала вслух. И ответственный сотрудник меня особо не интересовал. Взгляд притягивала только эта, когда-то сугубо секретная папка. Не думала я, что когда-нибудь возьму ее в руки!

– Мы выдаем официальные справки о реабилитации за отсутствием состава преступления. Вы не хотите получить для своего мужа? – продолжал разговор сотрудник.

– Нет. Это ему уже не нужно.

– А вам?

– И нам тоже. В Китае его никогда не считали виновным.

Это была правда. Мне от них не нужно было ничего. Просто хотелось узнать во всех подробностях, как оно было.

Нам позволили прийти несколько раз, сделать выписки и даже любезно – в порядке исключения – передали ксерокопии нескольких (но не всех!) страниц по нашему выбору. Читая эти страницы, за скупым языком которых крылось столько тягостных эпизодов и мучительных переживаний, я будто слышала голос Ли Мина, вспоминающего те 22 тюремных месяца.

* * *

На Лубянке Ли Мина провели по темному коридору и втолкнули, вернее, втиснули через дверь. Помещение было до отказа набито людьми. Они стояли вплотную друг к другу, вытянув руки по швам, словно по стойке «смирно» – даже шевельнуться было невозможно. Руки и ноги затекали, деревенели, мучительно ныла поясница. Так они простояли часа три – четыре. Потом началось какое-то движение – арестованных стали выводить по одному. Дошла очередь и до Ли Мина.

Опять его вели длинным коридором, пока он не оказался в комнате, где с него сняли поясной ремень и выдернули шнурки из ботинок – а то еще, чего доброго, вздумает повеситься!

Срезали пуговицы с брюк: держась за штаны, далеко не убежишь. И вот он в камере, где на нарах сидит и лежит тридцать – сорок человек.

Пока это было предварительное заключение. Ли Мину запомнился первый вызов на допрос. Сидевший за столом военный, не поднимая головы, обыденным голосом спросил:

– Фамилия? Занятие?

Ли Мин ответил, что теперешняя фамилия – это его партийный псевдоним, а в Китае он известен как Ли Лисань, что он профессиональный революционер, член ЦК КПК. Военный вскинул голову с недоумением и вдруг, грохнув кулаком по столу, рявкнул:

– Врешь, сволочь!

«Значит, они даже не знают по-настоящему, кого берут, – подумал тогда Ли Мин. – Просто хватают по заранее составленному списку».

Кто же готовил эти списки? Теперь я думаю, что в отношении китайцев это, скорее всего, было делом рук Ван Мина и Кан Шэна, которые перед отъездом в Китай в 1937 году, по свидетельствам многих, составили такой «черный список» китайских коммунистов, остававшихся в Советском Союзе. На Ван Мина, как на виновника своего ареста, указывал в последний год жизни и Ли Лисань.

Потянулись тюремные будни. Допрос следовал за допросом – вызывали то днем, то ночью. Разговаривали грубо, орали. Требовали признаться в преступлениях, которых он не совершал: Ли Мину инкриминировали участие в «контрреволюционной троцкистской шпионско-диверсионной и террористической китайской организации, существовавшей в Москве». Членами этой организации назывались типографские рабочие в издательстве и работники китайских прачечных. Следователь заставлял писать показания о том, что они готовили покушения на «великого вождя народов Сталина», на Молотова, Ворошилова и других руководителей партии и правительства. Не забыли добавить, что сам Ли Лисань работал на японскую разведку. (К слову сказать, когда Ли Лисань покидал родину, о японской агрессии еще и помину не было. Где и как он мог связаться с японцами – уму непостижимо!)

Все предъявляемые ему обвинения Ли Лисань категорически отвергал. И его били ремнями, резиновой палкой. Допрашивали ночами напролет, устраивали очные ставки. На две недели посадили в одиночку – крохотную камеру длиной в пять – шесть шагов. Сажали и в карцер. В этом ящике было тесно, как в гробу, – не повернуться. Можно представить, как себя чувствовал человек после того, как его продержат там несколько часов!

Сидел он и в общей камере, битком набитой разношерстным народом: здесь были и политические, и уголовники. Среди политических было немало интеллигентных людей. Помнится, Ли Мин упоминал об одном музыканте, который был первой скрипкой в оркестре Большого театра. За что его посадили, уже не помню. Да, впрочем, любое, даже самое абсурдное подозрение могло в те годы послужить поводом для ареста.

Уголовники, как обычно, держались обособленно и беспрекословно повиновались своему вожаку. Этот блатной «авторитет» произвел на Ли Мина впечатление своим видом: от пяток до сердца его тело обвивала татуировка в виде гигантской змеи. Иногда надзиратели вносили в камеру большие корзины яств для этого уголовного предводителя, и он угощал всех сокамерников. Видимо, у него были какие-то большие связи на воле, с которыми приходилось считаться даже тюремной охране. «Вор в законе» пользовался этим и иногда подбивал заключенных устраивать по различным поводам шумовые протесты. Интересно, что Ли Мину как-то удалось наладить отношения с этим главарем. Возможно, помог опыт контактов с Зеленой бандой в Шанхае и другими китайскими мафиози, которые имели значительное влияние среди рабочей массы, и в преддверии рабочих забастовок их необходимо было если и не привлечь на свою сторону, то хотя бы нейтрализовать. Сохранился рассказ о том, как во время подготовки шахтерской стачки в Аньюане Ли Лисань пошел на встречу с главарем тамошней мафии и понес ему черного петуха, которого они совместно принесли в жертву, как полагалось по традиционному обряду, закрепив петушиной кровью отношения побратимства. Мафиози, польщенный вниманием уважаемого всеми учителя, пообещал, что на время стачки закроет бордели и опиекурильни в городке и будет поддерживать порядок на улицах. Обещание свое он выполнил.

Теперь и русский «авторитет» проникся к Ли Мину, взяв его под свое покровительство. Тем самым относительно спокойное существование в большой камере Ли Мину было обеспечено.

Допросы продолжались. Менялись следователи, менялись тюрьмы. Из Лубянки Ли Мина перевели в Бутырку, потом в Таганку… Сажали и в одиночную камеру. Здесь тоже произошел памятный инцидент. Как-то раз к нему подсадили сокамерника, который стал по-черному ругать Советскую власть и товарища Сталина, вызывая на откровенность Ли Мина. Но Ли Мин не поддался на эту провокацию и стал возражать ему. Через пару дней, когда сокамерника уводили, он исподтишка пожал Ли Мину руку, прошептав: «Молодец, товарищ!» Очевидно, он играл роль «подсадной утки».

Как показывают следственные материалы, за долгие 22 месяца предварительного заключения предъявляемые обвинения и само направление следствия несколько раз менялись. Первоначально оно шло по стандартной линии: любой ценой «пришить» причастность к троцкистской организации и террористической деятельности. На первых же допросах в марте 1938 года начальник второго отделения НКВД Вольфсон повел «работу» в эту сторону. Начал с того, что обратился к Ли Мину с предложением «помогать» партии и следствию, сказав:

– Вы хорошо знаете нынешнюю международную ситуацию. Германский фашизм и японский империализм лихорадочными темпами усиливают контрреволюционную деятельность против Советского Союза. Поэтому мы должны нанести им сокрушительный удар. Для этого в первую очередь необходимо разоблачать их троцкистских агентов на территории СССР. И вот в этом вы должны помочь нам.

– Это очень хорошо. В этом отношении я готов сделать все, что от меня зависит.

– Тогда расскажите все, что вы знаете о троцкистской организации и ее деятельности в Китае и в СССР. Вы ведь, наверное, об этом хорошо знаете?

– Да, поскольку я все время боролся против троцкистов, я имею немало материалов, которые могу вам сообщить.

Ли Мин привел несколько примеров, все время подчеркивая свое участие в борьбе с троцкистами: во время событий 1929 года на КВЖД, в Ленинской школе в Москве в 1931 году (борьба с группой Чугунова), на секретной работе в Алма-Ате в 1935 году (разоблачение денежных махинаций заведующего пунктом ОМС Белякова) и так далее.

– Все это очень хорошо, но это не те показания, которые нам нужны. В этот раз вы должны дать показания не как свидетель, а как участник и организатор троцкистской организации, – заявил следователь.

Ли Мин был возмущен:

– Почему я должен давать показания как участник троцкистской организации, если я все время боролся с троцкизмом?!

– Это очень просто. Свидетельским показаниям никто не верит – верят только показаниям участников, поэтому вы должны таким образом помочь нам, помочь Советской власти.

– Нет, давать ложные показания, чтобы опозорить себя, я не буду, – наотрез отказался Ли Мин. Вольфсон настаивал:

– Вот скажите, кто-нибудь из китайской делегации, приехавшей на VII конгресс Коминтерна, был арестован или нет?

– Да, Лин Дашин был арестован.

– Вот и скажете, что Лин Дашин завербовал вас в троцкистскую организацию. Свяжите все факты, которые знаете, немножко посочиняйте, пофантазируйте – тогда и получатся хорошие показания.

– Я абсолютно не понимаю ваш разговор, – возразил Ли Мин. – Неужели вы и в самом деле не знаете, кто является настоящим организатором троцкистской организации среди китайцев?

– Мы хорошо знаем, что настоящим организатором является Си-Мен-Джон-Хуа[61], но он – официальное лицо в китайском посольстве, арестовать его мы не можем, и потому вы должны дать показания в качестве организатора.

Такого предложения Ли Мин, естественно, не мог принять, и Вольфсон перешел к угрозам:

– Я откровенно вам скажу: я уже приказал допросить некоторых арестованных китайцев, чтобы они показали на вас как на руководителя троцкистской организации. Мы заставим вас сознаться. Вы не думайте, что мы будем с вами миндальничать, вы ошибаетесь.

Среди материалов следствия действительно хранятся протоколы допросов китайцев – Ли Да-ко, наборщика седьмой типографии, сотрудников издательства Конуса (Шин Фу-фан), Травина (Сун Тен-вэй), которые признаются в том, что состояли в шпионско-троцкистско-террористической организации китайцев в Москве.

«Я занимался шпионской деятельностью по заданию Травина. Ли Мином был привлечен в состав боевой террористичесой группы. Получил задание изыскать оружие». (Ли Да-ко)

«Наша троцкистская организация подготовляла осуществление терактов над Сталиным, Молотовым, Ворошиловым и Димитровым». (Конус)

«Состоял членом контрреволюционной организации, созанной в конце 1935 г. Ли Мином по заданию японских разведывательных органов». (Травин)

Далее Травин, один из главных фигурантов фабрикуемого дела, пишет:

«Я получил задание заниматься вербовкой китайцев для шпионско-диверсионной и троцкистской деятельности, поддерживать непосредственную связь от имени организации с Си-Мен-Джон-Хуа. По выполнению задания Ли Мина и Лин Дашина были завербованы:

Ю-И – технический редактор издательства Инорабочих

Син-Цао[62] – редактор издательства Инорабочих

Чжан Бао – сотрудник китайской газеты

Цю Дзин-Шан[63] – переводчик китайского языка (.…)».

Далее следуют заведующие прачечными и рабочие артели «Китайский рабочий», артели «Коллективный труд», наборщики типографии – длинный список китайских имен.

Как эти малограмотные люди столь приметной китайской наружности могли бы пробиться в окружение Сталина, Молотова и Ворошилова, чтобы устроить теракт? Такое даже в самом закрученном сценарии боевика придумать невозможно!

Самым драматичным в этой коллизии было то, что сведения о контактах Травина с Си-Мен-Джон-Хуа исходили от самого Ли Мина!

Травин, учившийся в Москве в Коммунистическом университете трудящихся Китая, был давним знакомцем Си-Мен-Джон-Хуа, тоже обучавшимся в «Суньятсеновке». Затем пути их разошлись. Си-Мен-Джон-Хуа уехал в Китай, перешел на сторону Гоминьдана, а Травин остался в СССР, в 30-е годы работал вместе с Ли Мином в издательстве «Иностранный рабочий» переводчиком. В студенческие годы он вступил в члены ВЛКСМ, но затем был исключен за «троцкизм» и, видимо, неважно чувствовал себя в советской среде, потому что, узнав о том, что Си-Мен-Джон-Хуа снова приехал в Москву в качестве сотрудника гоминьдановского посольства, попытался наладить с ним связь, чтобы получить китайский паспорт и выехать на родину. От одного из китайцев по имени Амберг, парторга китайского цеха типографии, эта информация дошла до Ли Мина, и он, будучи заведующим китайским отделом издательства, счел своим долгом сообщить об этом в Коминтерн через Ван Мина – ведь в то время контакты с китайским (гоминьдановским) посольством приравнивались к измене партии!

Теперь же эта информация, искаженная и раздутая, бумерангом ударила по нему самому.

На очную ставку были вызваны арестованные Ли Да-ко и Травин, которые повторили свои «признания».

Как показывают протоколы, в ответ на утверждение Травина о том, что «Ли Лисань являлся лидером троцкистской организации китайцев в Москве, имеющей связи с японскими разведывательными органами через Си-Мен-Джон-Хуа», Ли Мин категорически заявил:

«Никаких сведений шпионского характера для передачи японской разведке я Травину не передавал и факты, указанные Травиным, отрицаю».

На протоколе очной ставки с Ли Да-ко после заключительной фразы: «Протокол очной ставки записан верно» – стоит только подпись Ли Да-ко. А затем следует другая многозначительная приписка: «Протокол мне прочитали» – и подпись «Ли Мин».

Позднее в объяснительной записке следствию Ли Мин уточнял:

«Ли Да-ко на очной ставке против меня ничего не говорил».

«В протоколе под каждым вопросом я не подписывался, на каждой странице я не подписывался. Подписал я только то, что мне прочитали протокол. Там не написано, что это с моих слов “верно”. Подписал я протокол, как сказал следователь, для того, чтобы он показал начальнику как отчет, что очная ставка состоялась».

Помимо высосанных из пальца и выбитых из арестантов обвинений, следствие использовало и вопрос, связанный с переводом материалов открытого процесса так называемого Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра в 1936 году. Эти материалы готовились к публикации на китайском языке в издательстве «Иностранный рабочий», Ли Мин был назначен контрольным редактором. Накануне выхода брошюры от китайской делегации в Коминтерне (можно угадать, от кого именно) и наиболее «бдительных» сотрудников китайской секции издательства поступили «сигналы», на основании которых была создана комиссия по проверке переводов. И вот какое заключение она вынесла:

Обнаруженные в переводе искажения большей частью являются результатом умышленного протаскивания контрреволюционной контрабанды.

Главными виновниками являются Лин Дашин, Ли Мин, Конус, Цю Цзиньшань.

Ли Мин, будучи контрольным редактором, не только не разоблачал, но сам вносил ряд изменений, грубо искажающих редактируемый текст.

Какую же «контрреволюционную контрабанду» протащил Ли Мин?

Судя по имеющимся документам, больше всего нареканий вызвало употребление китайского слова «данту» для передачи значений «сообщники», «сторонники» и т. п. Например, «троцкисты» переводились как «Толоцыцзи[64] данту». Если мы сейчас откроем любой китайский словарь, то увидим такое пояснение: «Данту – член какой-либо группировки или политической организации (имеет отрицательный оттенок)». Выходит, перевод правильный. Так что же вызвало этот поток инсинуаций? А просто то, что слово «дан» (первый иероглиф в «данту»), являясь многозначным, означает еще и «партию». Фантазирование на этой почве привело к заключению о том, что такой перевод был сделан умышленно, «с целью внести путаницу в сознание читателей и заставить читателей думать, как будто бы подлая троцкистско-зиновьевская банда представляет собой “партию”, а троцкистско-зиновьевские бандиты – члены этой “партии”». Про эту запротоколированную формулировку можно сказать – нарочно не придумаешь!

Результаты проверки привели к тому, что брошюру не допустили к выходу, и это тоже было внесено в список «преступлений» Ли Мина.

Горький смех вызывают и многие вопросы, задаваемые невежественными следователями. Так, выясняя биографию Ли Мина, его спрашивали:

– Кто из ваших близких родственников или знакомых посещал церковь?

(Какую церковь? Православную? В Лилине?!)

– Иностранцы проживали в вашем уезде?

– Чем занимались иностранцы в городе Лилине и кто они были по национальности?

(Видимо, вопросы об иностранцах были стереотипными, направленными на выявление преступных связей с заграницей. Но следователи не подумали о том, что речь идет о Китае, жители которого все до одного являются иностранцами для русских.)

Смех смехом, а для Ли Мина в середине 1938 года дело принимало нешуточный оборот.

Террористическая группа из числа наборщиков и прачек, видимо, не отвечала планке, установленной «органами», и вот, разобравшись в том, что перед ними не простой китаец-редактор, а бывший член Политбюро КПК, один из руководителей партии, с июня 1938 года следствие переключило внимание на деятельность Ли Лисаня в Китае, особенно в период так называемой лилисановщины[65]. Как раз в это время тотальные репрессии обрушились на польских коммунистов. Летом 1938 года, после повальных арестов и ошельмования руководства Коммунистической партии Польши (КПП), Коминтерн объявил о том, что верхний эшелон КПП целиком попал в руки троцкистов и вражеской агентуры, и принял решение о роспуске КПП. На грани роспуска оказалась также компартия Югославии. Очень похоже, что кто-то в недрах НКВД вынашивал подобный план и в отношении Коммунистической партии Китая, которая, казалось, выходила из-под контроля Москвы.

О наличии такой установки свидетельствует Обвинительное заключение по следственному делу № 1532, в котором черным по белому написано:

Проведенным по делу следствием установлено, что Ли Мин, он же Ли Лисань, будучи в 1930 г. членом Политбюро Коммунистической партии Китая, создал в Китайской компартии троцкистскую контрреволюционную антикоминтерновскую группу под названием “Ли-Ли-Сановщина” которая всю свою работу направляла на ликвидацию основных сил китайской революции.

Исходя из данной установки, следователи задавали вопросы, касающиеся потерь партии в период «лилисаневской линии» и страшных провалов конспиративной сети в 1931–1932 годов, пытаясь выставить их результатом предательской деятельности «троцкистов» в руководстве КПК.

В протоколе от 15 июня 1938 года приводится поименный список «участников и руководителей контрреволюционной антикоминтерновской группы в КПК». Сохраняю орфографию подлинника:

1. Куй-Цю-Бэ – погиб (расстрелян гоминьдановцами)

2. Джоу Эн-лай – в тот период был членом политбюро, в настоящее время член политбюро КПК и зам. начальника политического отдела Народно-революционной армии всего Китая

3. Ло-Дэн-Хиан – бывший член политбюро, в 1933 г. расстрелян гоминьданом

4. Шян-Чжын-Хуа – был членом политбюро, после ареста в 1931 г. сделался провокатором, но все же был расстрелян

5. Хуан Ин – был членом политбюро, в настоящее время также член политбюро КПК и зам. командующего 4-й Народно-революционной армией

6. Гуан Сян-Ин

7. Жен Пи-Ши

8. Ло Май, он же Ли Вэйхуа

9. Гу Фын-чжан

10. Дэн Джен-ся

11. Тай Шау-Вын – бывший председатель МОПР, позже порал с КПК

12. Цзин Чжен-Шин – бывший секретарь горкома Нанкина, последнее время был комиссаром 4 корпуса, затем был смещен[66].

Большинство имен и фамилий специалистам по истории КПК нетрудно расшифровать, как и понять, что за всем этим стоит. Все было ясно и Ли Лисаню.

В заявлении начальнику Управления НКВД по Московской области он писал:

Я, будучи одним из руководителей ЦК Киткомпартии, допустил серьезную ошибку, которая причинила партии и кит. революции немало потерь – это моя большая вина перед партией и рабочим классом. Ее назвали лилисаневской линией, или лилисановщиной. Однако лилисановщина не была никак связана с троцкистами: ни политически, ни организационно. (…) Я должен особенно подчеркивать это потому, что вместе со мною допустили эту ошибку почти все тогдашние члены политбюро и ЦК. Некоторые из них погибли в борьбе за советскую власть, некоторые после признания ошибки остались в руководящем органе ЦК партии и до сих пор являются главными руководителями партии. Если называть лилисановщину троцкистской группой, то создается такое впечатление, якобы в руководстве китайской компартии стояли бывшие троцкисты, это несомненно вредно для Киткомпартии и кит. революции.

Заявление в следственную часть УНКВД МО следователю Горбунову целиком посвящено пресловутому списку.

Обращаюсь к Вам с еще одной просьбой, – пишет Ли Лисань. – В протоколе показаний от 13 марта[67] и 15 июля 1938 г. следователь гр. Волсон[68] произвольно (даже не спрашивая меня ничего) вписал целый ряд лиц, которые якобы состояли в контрреволюционной троцкистской организации. Среди этих лиц, поскольку я знаю, часть из них действительно бывшие троцкисты; другая часть хотя допустили большие или малые ошибки, вызывающие к себе подозрение, но не имели никакой связи с троцкистами; третья часть совершенно невиновные, а последняя – некоторые фамилии я совершенно не знаю. Таким образом, следователь Волсон так запутывал дело, что не только оклеветал невиновных, но фактически помог троцкистам спрятать нить преступления. Хотя в своем показании на суде по этому вопросу я сказал в основном, но не имел возможности высказать подробно. Не сомневаюсь, что вы будете на основе достоверных материалов расследовать их дело по отдельности. Но считаю своей обязанностью необходимо сказать все, что я знаю про них перед следствием, чтобы помогать следствию выяснить эти дела до конца. Поэтому прошу вызывать меня и записывать мои показания об этих лицах в протоколе.

Как следует из архивных документов, некоторые материалы Ли Мин был вынужден подписывать, потому что ему их либо подсовывали обманным путем, не разрешая вчитаться в содержание, либо просто применяли физические методы, выбивая признания. Однако, едва придя в себя, Ли Мин на следующем допросе тут же отказывался от своих показаний, писал письма наркому НКВД, Георгию Димитрову и самому Сталину. Немало хлопот он доставил своим следователям! Как Ли Мин мне говорил позднее, в то время его больше всего пугала мысль о том, что его дело без суда передадут на рассмотрение «тройке», а это означало скорый приговор – «вышку» без особого разбирательства. Поэтому он вступил со следствием в рискованную игру:

– Я решил, что если дело выйдет за привычные рамки, то они не посмеют решать в обычном порядке и, возможно, передадут в высшие инстанции. И это давало надежду.

И действительно, ход следствия затянулся, обвинительное заключение было утверждено только в январе 1939 года, когда разгул «троек» уже утихал.

В обвинении перечисляются все приведенные выше «преступления» и затем говорится:

На основании изложенного обвиняется:

Ли Мин, он же Ли-Ли-Сан, 1900 г. р.[69], уроженец провинции Хунань, китаец, китайский подданный, сын помещика, бывший член политбюро ЦК КПК.

До ареста без определенных занятий. Ранее работал главным редактором издательства “Иностранный рабочий” проживал: ул. Горького, д. № 36, кв. 185 в том, что являлся руководителем троцкистской шпионско-диверсионной и террористической организации в СССР и проводил в этом направлении работу, т. е. в преступлении, предусмотренном ст. 58 п. 6, ч. 1, 8, 10 гл. I и II УК РСФСР.

Виновным себя частично признал и, кроме того, достаточно изобличается показаниями Травина, Ли Да-ко, Конуса и очными ставками с Травиным и Ли Да-ко.

На основании изложенного, следственное дело № 1532 по обвинению Ли Мина, он же Ли-Ли-Сан, считать законченным и передать на рассмотрение Военного трибунала МВО.

Дело предварительно согласовать с военным прокурором.

Вызову в суд подлежит:

Обвиняемый Ли Мин, он же Ли-Ли-Сан, содержится в Таганской тюрьме.

Оперуполномоченный 3 отдела УГБ НКВД МО сержант гос. безопасности Воденко

Дело Ли-Ли-Сана заслушать в закрытом судебном заседании без участия сторон обвинения и защиты и без вызова свидетелей.

(Из протокола заседания Военного трибунала от 8 апреля 1939 года)

Ли Мин был предупрежден об отсутствии защитника и начал готовиться к суду сам.

Выписка из тюремного дела говорит о том, что 11 мая 1939 года Ли Мин получил на руки обвинительное заключение, в чем и выдал расписку.

15 мая он был доставлен в Военный трибунал из Таганской тюрьмы.

Вся эта процедура была довольно рутинной по тем временам, и можно было предсказать, чем дело кончится. Но тут произошло чудо.

После того как на суде было зачитано обвинительное заключение, Ли Мину дали возможность выступить, и он решительно опроверг все бездоказательные утверждения:

«Ли-Ли-Сановщина с троцкистами связана не была».

«Террористической группы никакой никогда не создавал».

«Травина я никогда со шпионскими сведениями никуда не посылал».

«Ли Да-ко – я не знаю, троцкист он или нет».

«Мои ошибки в переводе материалов процесса над врагами совершенно неумышленные».

«В июле месяце 1938 г. на предварительном следствии меня били. Показания я подписал вынужденно».

«Против себя я показывал ложно под моральным и физическим давлением следствия».

«Протоколы я подписал на предварительном следствии – это моя ошибка, может, и преступление по отношению к другим, но я был вынужден. Ли Да-ко на очной ставке при мне против меня ничего не говорил, прошу его вызвать в суд».

(Из протоколов судебного заседания

15 мая 1939 года)

Когда я просматривала архив на Лубянке, гэбисты с особым выражением в голосе предложили:

– Вот, прочитайте этот протокол. Вы не хотите снять с него копию?

Мне показалось, что они про себя отметили необычайность, незаурядность такого поведения арестованного на суде. Какой же вердикт вынесли судьи? Трибунал определил:

Дело слушанием отложить (…). Провести дополнительные следственные действия. Направить в ВП МВО на доследование.

С этого момента наступил благодатный перелом. Расследование возобновилось в начале августа, и хотя Ли Мин по-прежнему находился в тюремной камере все той же Таганки, но тон следствия совершенно изменился. Ли Мин мог теперь поднимать голос в свою защиту и даже жаловаться на «антисоветские методы» энкавэдэшников. В одном из первых заявлений, поданных после суда, от 9 июня 1939 года, он аргументированно доказывал свою невиновность и подчеркивал, что следователь Вольфсон «искусственно создал дело». Затем последовал еще целый ряд подобных заявлений.

Доследование в основном сосредоточилось на реальных отношениях Ли Мина с Травиным, на вопросах перевода и обстоятельствах потери портфеля. Похоже было, что следователи действительно стараются выяснить истину.

На подробных допросах, начавшихся с 19 сентября, у Ли Мина спрашивали:

– Какие документы вы просите приобщить к делу?

– Кого вы хотите, чтобы следствие допросило в качестве свидетелей по вашему делу?

Все бы шло хорошо, но опять возникло новое обстоятельство. Ли Мин затребовал целый ряд документов, в том числе заявление от 11 марта 1938 года на имя наркома НКВД и на имя Георгия Димитрова и выписку из словаря о значении слова «данту». Ходатайствовал назначить авторитетную комиссию по вопросу, имелся ли контрреволюционный смысл в обнаруженных «искажениях» перевода? Просил вызвать в качестве свидетелей сотрудников издательства Ван Дэ, Худякова, Чжан Бао и других. Ли Мин не знал, что все они давно уже арестованы и отправлены в места не столь отдаленные. Не знал он и о том, что Лин Дашин расстрелян в декабре 1938 года, Травин и Ли Да-ко осуждены в мае того же года, а Конус – в августе. (Они так и сгинули в безднах ГУЛАГа, так же как Ван Дэ и Худяков. Одному Чжан Бао удалось выжить.)

Единственной свидетельницей, которую привлекли для дачи дополнительных показаний, была я. Протокол допроса Е. П. Кишкиной (о котором я уже рассказывала) от 25 октября 1939 года по делу о портфеле также хранится в архиве.

Выясняя вопросы, связанные с деятельностью Ли Лисаня в Китае, следствие обратилось за справкой в Коминтерн. И 9 сентября 1939 года пришла пространная справка, составленная старшим референтом отдела кадров ИККИ Георгием Мордвиновым. Ли Мину зачитали ее во время допроса, и он был настолько возмущен, что тут же написал заявление на имя начальника следственной части, требуя выдать на руки эту справку и письменный прибор, чтобы написать необходимое объяснение, и попросил перевести его в одиночную камеру, где он мог бы работать спокойно. Просьбу удовлетворили.

С этого момента для Ли Мина самой главной «работой» стало опровержение формулировок Мордвинова. Ради утверждения истины он готов был даже задержаться в тюрьме, хотя до этого постоянно напоминал в письменных обращениях о том, что он уже очень долго находится под следствием. Теперь же следователи сами торопили его, но Ли Мин просил:

– Дайте мне возможность дописать подробный материал.

В результате появилось «Постановление о продлении срока ведения следствия» от 5 октября 1939 года, подписанное младшим следователем следственной части УНКВД МО Тарасовым:

Был сделан запрос в Коминтерн о разъяснении значения лилисаневского течения в КПК и характеристике Ли Мина, в настоящее время ответ от Коминтерна получен.

На основании изложенного и учитывая, что по получении материала из Коминтерна необходимо сделать расследование,

Постановили:

Возбудить ходатайство через Прокуратуру МВО перед Главной военной прокуратурой о продлении срока ведения следствия по делу № 1532 по обвинению Ли Мина до 01.11.1939.

Что же вызвало столь сильное негодование Ли Мина? Нет, его не задели избитые обвинения, как то: потеря портфеля, отношения с Травиным, Лин Дашином, директором издательства Менисом и прочими. Все это было второстепенным, касающимся его лично. Главным же для Ли Лисаня всегда была его партия, ее авторитет, ее честь, которые в своей «справке» пытался замарать Мордвинов, трактуя на собственный лад многие исторические события. Поэтому объяснительное заявление Ли Мин начал со слов:

Прочитав справку, написанную Мордвиновым, старшим референтом отдела кадров Коминтерна, считаю необходимым писать вам данное заявление, т. к. в этой справке Мордвинов наряду с правильным сообщением о моей политической ошибке в работе киткомпартии в 1930 г. и некоторыми другими материалами написал целый ряд неточных, неверных, искаженных, даже выдуманных фактов, которые не только касаются меня, но и киткомпартии. Я думаю, даже уверен, что эту справку не прочитали руководители Коминтерна. Я в порядке своей защиты, особенно в интересах КПК, должен на основании историчеси верных фактов, подтверждающихся документами Коминтерна и КПК, опровергнуть эти ложные информации.

Не буду нагружать читателя многочисленными деталями и фактами из истории КПК 20-х годов, на которые ссылался Ли Мин. Скажу только, что в своем заявлении он сосредоточился прежде всего на таких темах, как Наньчанское и Кантонское восстания 1927 года, VI съезд КПК 1928 года, политическая линия КПК после VI съезда, профсоюзная деятельность в 20-е годы. Пункт за пунктом он опровергал Мордвинова, который, например, увязывал работу и решения VI съезда КПК с деятельностью Павла Мифа и Николая Бухарина, осужденных к тому времени как «троцкистские агенты». Ли Лисань считал, что это утверждение «политически абсолютно неправильно и вредно» и если оно будет принято, то останется лазейка для ошельмования руководства КПК и ее линии после VI съезда.

Повторяя клеветнические измышления, муссируемые на предыдущем этапе следствия, Мордвинов писал, что одним из наиболее тяжелых последствий «лилисановщины» является «истребление кадров партии в гоминьдановских районах и превращение шанхайского ЦК КПК в придаток иностранных разведок». На что Ли Лисань отвечал:

«Это абсолютно голословное обвинение и клевета. Я категорически протестую».

«Всякие страшные обвинения действительно страшны только тогда, когда они подкрепляются фактами, уликами. Если же страшные обвинения без доказательства, без улики, тогда они становятся пустыми фразами и совсем не страшными. Может быть, оно еще и страшно, но только не для обвиняемого, а для самого обвинителя, т. к. этим самым доказывается обвинитель как клеветник».

Шли дни, а Ли Мин в камере все писал и писал. (Надо учесть, что он писал на русском, т. е. иностранном языке, а это всегда непросто, особенно же, когда надо взвешивать каждое слово!) У следователей истощалось терпение. Но вот, наконец, 26 октября 1939 года последняя точка поставлена.

Ах, нет! Надо добавить постскриптум:

Я уверен в том, что справку, написанную Мордвиновым, не прочитали руководители Коминтерна, поэтому прошу послать 4 экземпляра моего данного заявления Коминтерну: Димитрову, Мануильскому, зав. отдела кадров и представителю киткомпартии. Однако поскольку мое дело еще находится в следствии, если Вы считаете пока нецелесообразно рассылать мое заявление, то, пожалуй, пока не надо, но по окончании следствия прошу рассылать мое заявление им обязательно.

Очевидно, что Ли Мин уже точно знал, что следствие подходит к концу.

И вот оно – в самом конце папки со следственными материалами.

Постановление о прекращении следственного дела от 4 ноября 1939 года с резолюцией:

Утверждаю. Начальник Управления НКВД МО старший майор госбезопасности Кубаткин.

В постановлении указывается:

На судебном заседании Ли Мин от ранее данных показаний отказался и заявил, что он участником контрреволюционной организации никогда не был и о существовании таковой ничего не знал, что протоколы с признанием подписал под физическим воздействием. Ввиду противоречий в показаниях Ли Да-ко, Травина и Конуса Военный трибунал вынес определение и направил дело на новое доследование.

О том, что следствие по делу Ли Мина велось неправильно и что материалы дела по обвинению Ли Мина сфабрикованы Вольфсоном (осужден), подтверждается документами, приложенными к делу в особом пакете.

Исходя из вышеизложенного и учитывая, что Ли Мин, как в Коминтерне, а также и на следствии, признал свои ошибки, допущенные им в работе ЦК КПК, будучи секретарем ЦК и кандидатом в члены ПБ ЦК КПК, руководствуясь ст. 4 п. 5 УПК РСФСР

Постановили:

Дело следствием по обвинениям Ли Мина дальнейшим производством прекратить и сдать в архив, а обвиняемого из-под стражи немедленно освободить.

Что и было сделано.

Глава 11

Беспартийный

Успокоившись и внимательно приглядевшись к Ли Мину, я про себя отметила, что он не похудел, только лицо стало одутловатым и бледным от долгого сидения в душном, плохо проветриваемом помещении. Развилась близорукость, пришлось надеть очки, с которыми он с тех пор не расставался. (Кстати, теперь на всех музейных портретах и картинах Ли Лисаня изображают в очках, даже на портретах, относящихся к 20-м годам, но это уже явная историческая неточность.) Зато он стал намного лучше говорить по-русски. Он ведь сидел в общей камере, где было два – три десятка человек – и ни одного китайца. К тому же из тюремной библиотеки можно было заказывать книги, которые приносили в камеру, и он регулярно читал – и русскую классику, и переводную беллетристику, и научно-популярную литературу. Ли Мин прочитал по-русски Чехова, Тургенева, Льва Толстого, Бальзака, Мопассана. Заинтересовался даже астрономией.

В ту ночь, с 4 на 5 ноября 1939 года, мы с Ли Мином не сомкнули глаз. Он говорил и говорил, а я слушала его горестную повесть.

Гадали – почему ему выпало счастье вновь обрести свободу? Слепая удача? Письма, которые он писал на имя Сталина?

Сомнительно, чтобы хоть одно из них дошло до вождя. А если даже и дошло, то что от этого изменилось бы? Сколько людей в то время писали Сталину и сколько возлагаемых на него надежд рушилось! Скорее всего, как предполагал сам Ли Мин, кто-то из руководителей китайской компартии, тайно приехавший в Москву, замолвил за него доброе слово.

– Наверное, – говорил Ли Мин, – это был Чжоу Эньлай.

Перед тем как отпустить Ли Мина, его вызвали для беседы и объявили, что его дело в НКВД прекращается «за отсутствием состава преступления», в дальнейшем рассмотрением вопроса будет заниматься Коминтерн.

Затем следователь, как бы между прочим, спросил:

– Кстати, сейчас в Москве находится один из руководителей вашей партии – Чжоу Эньлай. Вы не хотели бы его увидеть?

Чжоу Эньлай в Москве! Ли Мин не видел его с тех пор, как они расстались в 1930 году в подпольной обстановке в Шанхае, откуда Ли Мин (Ли Лисань) уезжал по вызову Коминтерна. Чжоу Эньлай вместе с Цюй Цюбаем возражал против такого решения, настаивал, чтобы Ли Лисаня оставили в Китае, аргументируя тем, что «здесь для работы очень нужны люди». Посылал телеграммы в Коминтерн, но там был свой взгляд на Ли Лисаня и на поведение Чжоу Эньлая, видимо, тоже. После III пленума ЦК КПК в сентябре 1930 года, которым руководил Чжоу Эньлай, ему досталось от Коминтерна за «примиренчество» и недостаточно жесткое разоблачение «лилисаневской линии». Ли Лисаню пришлось уехать на проработку в Москву.

С Чжоу Эньлаем Ли Мина связывали долгие годы совместной работы, учеба во Франции, Наньчанское восстание, конспиративные совещания на явочных квартирах в шанхайских сеттльментах, когда после VI съезда КПК в 1928 году они совместно стали фактическими руководителями партии. Конечно, Ли Мину хотелось бы увидеться с Чжоу Эньлаем, узнать обо всем, что произошло в Китае и в партии за эти годы. Но он привык задумываться над ситуацией. Почему вдруг такое неожиданное предложение от следователя НКВД? Что за этим кроется? И как может он прямо из тюрьмы явиться к Чжоу Эньлаю, бросив на него сомнительную тень? Ведь еще недавно на допросах следователи нагло требовали признаний в том, что в КПК существует антикоминтерновская группировка под названием «лилисановщина», членами которой являются многие сегодняшние руководители партии, и Чжоу в том числе. И Ли Мин четко ответил следователю:

– Нет, пока мой вопрос не выяснится до конца и Коминтерн не вынесет окончательного решения, я не считаю себя вправе встречаться с руководителями китайской компартии.

Однако по выходе из тюрьмы, 20 ноября 1939 года, он написал письмо, о котором я не знала, но которое сохранилось в архивах Коминтерна.

«Эньлай, Сяо Чао[70]! Товарищи!

Девять лет прошло, как мы расстались. Для китайского народа, для вас лично это были годы великой героической борьбы! А для меня?!. Услышав о том, что вы в Москве, и особенно о том, что тов. Эньлай получил травму при падении с лошади[71], я готов был тут же броситься к вам. Но я ведь человек, которого пока еще не восстановили в партии, и я побоялся, что создам для вас неудобства в политическом отношении, поэтому изо всех сил подавил это желание. Хочу пожелать тов. Эньлаю, чтобы он поберег себя для партии и постарался как можно скорее восстановить здоровье!

Что касается моего вопроса, то думаю, что тов. Чэнь Линь[72] уже рассказал вам. Я написал заявление руководителям Коминтерна и представителям КПК и сейчас специально перевел его на китайский язык, чтобы послать вам. Все факты, о которых упоминается в заявлении, касаются не только меня лично, но и серьезно касаются нашей партии. Прошу вас внимательно прочитать. Тов. Эньлай прекрасно знает все эти факты, поэтому я надеюсь на присутствие и участие тов. Эньлая в обсуждении моего вопроса в Коминтерне с тем, чтобы руководство Коминтерна могло составить представление о реальных обстоятельствах указанного периода.

Смею заверить вас, что на протяжении тех девяти лет, что мы с вами не виделись, с тех самых пор как я признал свою ошибку, я неизменно стоял на партийных позициях, боролся во имя партии, не проявив ни малейших колебаний, и даже в последние два года, находясь в тюремном заключении, не потерял достоинство партийца. И даже осмелюсь сказать, что именно потому, что меня воодушевляли интересы партии я смог довести до конца борьбу со всеми, кто пытался меня ошельмовать, пока, наконец, органы НКВД на основе детального расследования не приняли справедливого решения, объявив о моей невиновности и освободив из заключения. Именно потому, что на всем протяжении этих долгих лет после разлуки с вами я не сошел с партийных позиций, сейчас я смело посылаю вам горячий товарищеский привет!!!

Если вы не испытываете неудобства в политическом отношении, мне очень хотелось бы увидеться и подробно обо всем поговорить. В силу запутанности моего вопроса есть реальная необходимость побеседовать с вами до того, как Коминтерн назначит обсуждение. Если вы согласны, то сообщите мне через тов. Чэнь Линя, и я немедленно отправлюсь в больницу навестить тов. Эньлая!»

Заявление, о котором пишется в письме, представляло собой опровержение «справки» все того же Мордвинова. В связи с закрытием дела вопрос Ли Мина из НКВД передали на рассмотрение Коминтерна, который должен был принять решение по партийной линии. Туда же поступил и материал, состряпанный Мордвиновым вкупе с его подручным, референтом того же отдела кадров, Чжан Суйшанем, которого в московской китайской колонии (тогда уже немногочисленной) за маленький рост именовали просто Сяо Чжан[73]. Ли Мин до ареста не был лично знаком с Мордвиновым, но, по иронии судьбы, через несколько лет в Китае ему пришлось с ним столкнуться при совершенно иных обстоятельствах. Об этом я расскажу позже.

А в те ноябрьские дни 1939 года фамилия Мордвинова для меня звучала одиозно. Едва успев выйти на свободу, Ли Мин решил, что нужно срочно подготовить материал для Коминтерна на русском языке, и взял в оборот меня. Возвращаясь с работы, я тут же садилась за пишущую машинку, взятую у Лены Скачковой (Радчевской). Ли Мин размашистыми шагами ходил по комнате, надиктовывая текст. Иногда останавливался, чтобы затянуться папиросой, или задумывался, как лучше сказать. Я торопливо стучала на машинке, на ходу редактируя текст, подсказывая мужу необходимые слова. Под конец Ли Мин все перечитал и внес правки. Мы работали почти полмесяца – получилось 240 страниц. Один экземпляр Ли Мин отнес в Коминтерн, а копия осталась у нас дома.

Фактически это было не просто «Заявление», а подробная автобиография. В первом разделе Ли Мин писал о своей семье, о своем детстве и юности. Затем два года в рядах Народно-революционной армии, два года во Франции, начало революционной деятельности в Китае в 1921 году – и так далее, вплоть до отъезда из Шанхая в конце 1930 года. Он вспоминал интересные детали, имена людей, подробности событий, в которых ему довелось участвовать. Диктовал увлеченно, отдаваясь течению памяти. Видно было, что погруженность в события пятнадцати – двадцатилетней давности помогала ему укрепить силы и дух перед лицом давящей действительности. Мне были совершенно неизвестны ни имена, ни события, о которых говорил Ли Мин. Но шестьдесят лет спустя, на торжественном собрании, посвященном столетию со дня рождения Ли Лисаня, представитель влиятельного ведомства ЦК КПК, занимающегося историей партии, особо отметил значение «Автобиографии» Ли Лисаня как важного исторического документа, донесшего до наших дней многие неизвестные прежде или забытые факты. И очень жаль, что последняя часть «Автобиографии» получилась скомканной, потому что, как указал в ней Ли Мин: «Партследователь Луканов меня торопит».

Сдать материал-то его торопили, но собрать заседание ИККИ для решения его вопроса не спешили. И со своими проблемами Ли Мину приходилось разбираться самому.

Да, Ли Мин обрел свободу. Казалось, чего еще желать? Теперь все должно быть хорошо, думала я. Но – увы! – наши неприятности на этом этапе далеко не закончились.

Дня через два после возвращения домой Ли Мин пошел в районное отделение милиции оформить прописку, без которой в городе жить не полагалось. Там его ждал удручающий сюрприз: ему, как человеку, выпущенному из тюрьмы, где он сидел по печально известной политической 58-й статье Уголовного кодекса, проживание разрешалось только за пределами 101-го километра от Москвы, а никак не в самой столице. Как жить, чем заниматься Ли Мину вне Москвы, где-нибудь в Александрове? А мне – бросать институт или расставаться с мужем, едва с ним соединившись? Что делать? Радость наша погасла, как костер, в который плеснули ушат холодной воды.

Но Ли Мин был человеком решительным, и на этот раз он не пал духом и нашел-таки выход из тупика, в который его снова собиралась загнать судьба. Недолго думая, он отправился в Московское управление внутренних дел, добился приема у заместителя начальника, который не так давно ему объявил об освобождении и с добрыми напутствиями пожал руку. Он изложил тому свое положение. Решительные действия помогли – все закончилось как нельзя лучше: в милиции по указанию сверху ему оформили московскую прописку.

Жить мы остались у моей мамы, в 1-м Басманном переулке. Вопрос о возвращении нам комнаты в гостинице «Люкс» поднять было можно, но Ли Мин почему-то не захотел. Занимали мы втроем (мама, Ли Мин и я) всего лишь половину комнаты, правда, большой – тридцатисемиметровой. Но это была всего лишь половина, отгороженная простой матерчатой ширмой. В другой половине жил с женой и маленьким ребенком брат Володя. Жить было тесно, но мы почему-то не испытывали больших неудобств. Вероятно, потому что все тогда так жили: целыми семьями в одной комнате, да еще меньшей по площади. Отдельные квартиры имели очень немногие москвичи.

Итак, первый камень преткновения – прописка – был сдвинут. Надо теперь было устранить и другой, но он оказался потяжелее. Ведь надо было на что-то жить и соответственно найти работу. А кто возьмет к себе зека, только что вышедшего из тюрьмы? Ли Мин просто избегался, стучась в разные двери, но всюду получал отказ. Яснее всего выразился тогдашний директор Института мирового хозяйства и мировой политики Евгений Варга, который бросил ему в лицо:

– Оппортунистов нам здесь не нужно!

На первых порах мы с мужем существовали за счет моей студенческой стипендии и скромного пособия – двадцать рублей, которые Ли Мину выдавал МОПР. Но муж не отказывался от продолжения попыток, и, наконец, одна из них увенчалась успехом: сработало письмо секретарю ИККИ Мануильскому, который отдал распоряжение, и в июне 1940 года Ли Мина снова взяли на работу в издательство «Иностранный рабочий» (теперь оно называлось «Издательством литературы на иностранных языках»). Конечно, уже не руководителем редакции, а простым переводчиком.

Снова он приходил на работу в прежнее здание на Зубовском бульваре, но знакомых лиц в китайской секции, да и вообще в издательстве почти не осталось. Менис, Лин Дашен, Чжан Бао, Юй Синчао, Цю Цзиньшань… Где они теперь? Взамен появились другие: Чэнь Чанхао, Шибанов (Сюй Цзефань), Гуйский (Чжан Сичоу).

Конечно, зековское прошлое, нерешенный партийный вопрос – все это бросало тень на Ли Мина. За ним пристально следили. Вот документ из его личного дела:

Отзыв секретаря партбюро Издательства литературы на иностранных языках от 10.10.1940.

Политически неустойчив. Самостоятельно редактировать не может, его переводы требуют тщательного политического контроля. Работает вновь в Издательстве с 20.06.1940 г. – переводчиком. В общественной жизни пока не участвует.

Как же он мог участвовать, если даже на массовые демонстрации 7 Ноября и 1 Мая, когда вся Москва выходила на улицы, его не допускали как «политически неблагонадежного»!

Люди от него отворачивались, даже шарахались в сторону. Дочь старого партийца Линь Боцюя, наша хорошая знакомая Линь Ли позже рассказывала, что ее и других китайцев предупреждали, чтобы они не общались с Ли Лисанем. Поэтому, завидев его на улице, она спешно переходила на другую сторону. Таким образом, человек без гражданства, лишенный членства в партии, Ли Мин стал политическим изгоем.

К счастью, руководительница китайской редакции, русская китаистка Цветкова оказалась порядочной, доброжелательной женщиной. У Ли Мина с ней сложились нормальные товарищеские отношения. В личном деле мужа в коминтерновском архиве есть такая интересная бумажка – действительно бумажка, узкая полоска с карандашными записями, сделанными чьей-то торопливой рукой. Конспект беседы с Цветковой о Ли Мине от 11 ноября 1943 года – такой отзыв дорогого стоил в те времена:

Работает хорошо. Много работает. Ошибок не было, в переводах нет. Помогает товарищам. Общ. жизнь – профорг.

Очень умный, культурный, живой, имеет более широкий кругозор. На собраниях выступает. Во время эвакуации проявил себя хорошо.

Да, несмотря ни на что, Ли Мин работал так, как он это умел – с полной отдачей, не щадя сил. В издательстве больше всего приходилось иметь дело с переводами политической литературы, классиков марксизма, но иногда давали переводить и художественную литературу, например, «Испытание» Аркадия Первенцева, «Русских людей» Константина Симонова.

* * *

Самым важным для Ли Мина в предвоенный период оставался вопрос с его партийностью. Встреча с Чжоу Эньлаем так и не состоялась – видимо, Чжоу понял, что этого делать не надо. За ним самим велась слежка. Об этом ясно говорит докладная записка, составленная Чжан Суйшанем (Сяо Чжаном) под названием «Заметки о беседах с тов. тов. Чжоу День[74] и Чжоу Эньлай» в декабре 1939 года.

В этих «Заметках» Сяо Чжан сообщает со слов Чжоу Деня о различных высказываниях Чжоу Эньлая, расходящихся с установками ВКП(б) и Коминтерна или несущих в себе зерно критицизма. Например (сохраняю орфографию подлинника):

Вчера, когда я был у Чжоу Эн-лай, я задал ему ряд вопросов о внутрипартийном положении и о положении единого национального фронта, наконец задал ему самый щепетильный вопрос о борьбе с троцкистами. Чжоу Эн-лай говорил, что сейчас в Китае троцкисты не представляют собой опасности, у них нет группировки, они работают в гоминьдане и в “СС”. Поэтому вести борьбу с ними нет особого смысла.

15-го окт. с. г., когда тов. Шибанов прочитал цитату из статьи Ван Мина “Борьба против Компартии есть заговор японских захватчиков и китайских предателей и капитулянтов” он не согласился с точкой зр. Ван Мина, что так поставить вопрос, как его поставил Ван Мин, нельзя. (См. бюллетень № 254 от 5.8.39 г.)

Ссылается Сяо Чжан и на собственные беседы с Чжоу Эньлаем:

26 октября я был у тов. Чжоу Эньлай. В беседе со мной по вопросу о внешней политике СССР и положении на Западе тов. Чжоу Эньлай сказал: “…Они (китайцы) считают, что Ангия и Франция ведут справедливую войну против Германии за восстановление Польши. В Китае считают Германию и Советский Союз агрессивными по отношению к Польше. Далее говорят, что Советский Союз, который всегда считал вооруженное вторжение Германии в другие страны, как напр., в Чехоловакию, агрессивными действиями, но почему же он теперь не считает захват Германией Польши агрессивным актом. Вот этот вопрос сейчас возникает у каждого китайца. Все это может поколебать единый национальный фронт в Китае”.

(…) Показывая книгу Сталина, не так давно вышедшую из печати в СССР на китайском языке под названием “Марксизм и национальный вопрос” тов. Чжоу Эньлай сказал: “По-моему, в этой книге больше всего касается национального вопроса внутри СССР и меньше всего касается национального вопроса в международном масштабе”.

Сяо Чжан особо докладывает о том, что Чжоу Эньлай неоднократно расспрашивал его о судьбах китайцев, репрессированных в Советском Союзе (в те времена проявление внимания к репрессированным само по себе представляло компромат, чреватый последствиями):

28.10.39 г., когда я был у тов. Чжоу Эньлай, то он меня спросил, где и что сейчас делает Ван Жень-да – Август (бывший работник НКВД, арестован). Тов. Чжоу Эньлай говорил, что он – Август, каждый раз, когда тов. Чжоу приезжал в Москву, просил отправить его в Китай. Август, как говорил тов. Чжоу, уже больше 20 лет не бывал в Китае, он учился во Франции, потом приехал в Москву и учился в КУТВ, после этого был передан в распоряжение ГПУ. Если найдете его, говорит тов. Чжоу, то пусть зайдет ко мне. Далее, тов. Чжоу Эн-лай мне говорил, что когда он выйдет из больницы, то он намерен сходить в 4-е управление РККА и поговорить там по вопросу тех честных китайских коммунистов, которые в свое время были переданы ЦК КПК в распоряжение резиденции 4-го управления РККА в Шанхае. Но впоследствии эти резиденты оказались предателями, а китайские коммунисты остались верными партии и теперь просят восстановить их в партии.

И вот подтверждение, что Чжоу Эньлай действительно от имени ЦК КПК интересовался ходом следствия по делу Ли Мина. Сяо Чжан пишет:

17-го сентября, когда я был у Чжоу Эн-лай, он меня расспрашивал о том, где я работал после учебы в КУТВ, почему я теперь работаю в ИККИ, где сейчас находится Москвин[75]? Чжоу Эн-лай говорил, что т. к. Москвин был связан с Ягодой, то, наверное, Москвин уже арестован.

Далее Чжоу Эн-лай интересовался результатом следствия по делу Мифа, Мадьяра[76], Ли Ли-сяна и др. Чжоу говорил, что ЦК КПК желает знать результат следствия, потому что эти люди долго работали в ЦК КПК.

Так что Ли Лисань, наверное, был прав, когда в 1939 году и позже утверждал, что своим освобождением он во многом обязан Чжоу Эньлаю.

Архивные документы говорят о том, что Чжоу принял живое участие в его судьбе и во время разбирательства в ИКК, которое состоялось в феврале 1940 года.

К этому времени партследователь Луканов подготовил «Заключение», в котором продолжал обливать Ли Лисаня всякой грязью, подчеркивая, что он, хотя быстро выдвинулся в рядах КПК благодаря своим способностям агитатора, «не оказался способным преодолеть пережитки мелкобуржуазной идеологии, которые проявлялись в разных формах на всем протяжении его партийной деятельности, а также в его личной жизни (!)». Снова прозвучали обвинения в «ультрарадикализме», «путчизме», «формальном отношении к полученному у т. Сталина уроку революционной науки», «неуважении к Коминтерну». Ли Лисаню приписывались «троцкистские взгляды», «распущенность, преступное легкомыслие и недобросовестность к порученному делу». Как пример приводились все те же «факты», которыми занимался НКВД. В частности:

В 1937 г. Ли Мин посетил несколько раз званые обеды у тогдашнего заведующего издательством Инорабочих, ныне арестованного Мениса. При этом Ли Мина не насторожили не только его собственные разногласия по вопросу о работе китайской секции Издательства, но также и воздержание от сближения с Менисом, которое проявили тт. Ван Мин и Кон Син[77], не посетившие Мениса на его приглашение.

В «Заключении» не забыли упомянуть и меня:

Ли Мин не проявил достаточной партийной бдительности. Хотя и отпадает обвинение, выдвинутое против него в свое время китайскими товарищами в том, что он скрыл классово чуждое происхождение своей настоящей жены – дочери крупного русского помещика, поскольку Ли Мин сам очень поздно узнал об этом факте и немедленно сообщил об этом китайской секции, а также правильно поступил, когда посоветовал жене рассказать о своем прошлом комсомольской организации, в которой она состояла, но сам факт, что Ли Мин решил связать свою личную жизнь с человеком, о котором он не позаботился узнать подробнее, также характеризует политическую беспечность Ли Мина.

На основе всего этого делался такой вывод:

Ли Мин и по сегодняшний день не дал партии доказательств, что он понял до конца свои прошлые ошибки, что он извлек из них все уроки и что он способен на деле проводить правильную партийную линию.

Ясно, что при таком «Заключении» ИКК должен был тут же отклонить просьбу Ли Мина о восстановлении в партии. Но 9 февраля решение не было принято, заседания ИКК по этому вопросу продолжались 13, 15 и 19 февраля. В них принимали деятельное участие Чжоу Эньлай и Жэнь Биши, которые высказали свою особую точку зрения на оценку Ли Лисаня как политического деятеля и как человека, отличающуюся от той, что была представлена в «Заключении». В официальном протоколе ИКК записано:

Как сообщили в ИКК тт. Джоу Эн-лай и Чжен Лин, партийная деятельность Ли Ли-сяна на протяжении длительного срока и совместной с ним там работы не дает им доказательств для того, чтобы считать, что Ли Лисян окружал себя элементами, политически враждебными партии и революционному движению в Китае, что он имел близкие и личные связи с лицами, ставшими в процессе борьбы КПК крупными провокаторами. Он вместе с КПК вел активную борьбу против китайских троцкистов и правых оппортунистов, активно выступал в защиту СССР. В частности, во время конфликта на КВЖД в 1929 г. Ли Ли-сян требовал, против мнения правых в КПК, активной и вооруженной защиты СССР силами революционных организаций Китая.

Похоже, что благодаря принципиальной позиции Чжоу Эньлая и Жэнь Биши изменилась тональность окончательного варианта оргвыводов. И хотя многие формулировки «Заключения» были сохранены, но указывалось также, что «вместе с тем ИКК находит, что Ли Ли-сян за время его пребывания в рядах КП Китая проделал также и положительную работу».

ИКК не имеет прямых данных о связях Ли Ли-сяна с ныне разоблаченными врагами народа, занимавшими в период работы Ли Ли-сяна в Китае руководящие посты в ИККИ. Наряду с фактом, что один из таких врагов энергично вмешался на VI съезде КПК в 1928 г. в пользу избрания Ли Ли-сяна вновь членом ЦК[78], ИКК установила, что Ли Ли-сян на деле вел активную борьбу с явными троцкистами в КП Китая.

Однако, как гласит китайская поговорка, рукой ноги не переломить. Чжоу Эньлай, конечно, не мог открыто пойти наперекор позиции Коминтерна, исключившего Ли Лисаня из партии. Ему пришлось сказать:

«Решение ИКК об исключении Ли Ли-сяна из партии является правильным, но вместе с тем ему (т. е. Ли Лисаню) следует дать возможность через год поставить вопрос о пересмотре решения, если за этот год он покажет себя положительно на практической работе».

Таким образом, постановление ИКК вышло как бы половинчатым: с одной стороны, подтверждалось решение от 25.02.1938 года об исключении Ли Лисаня из партии, благодаря чему ИКК «сохранил лицо». А с другой стороны, было решено:

Считать возможным через год рассмотреть вновь вопрос о партийном положении Ли Ли-сяна.

Конечно, это было не то, на что надеялся Ли Мин, полагавший, что справедливость должна быть восстановлена, и как можно скорее. Но тем не менее такое постановление давало реальную надежду. И ведь год – это не так уж и много. Значит, через год он сможет вернуться в ряды партии!

И Ли Мину ничего не оставалось, кроме как работать и ждать 1941 года.

Глава 12

Война

И вот он наступил – сорок первый год. Никто не мог предполагать, что он станет зловещим.

Летом, в июне, у меня заканчивались выпускные экзамены в институте. В воскресенье 22 июня с самого утра мы собирались с Ли Мином поехать за город подыскать одну – две скромных комнатки, где можно было бы провести лето на природе.

Утро выдалось чудесное, на небе ни облачка – чего еще было желать для загородной прогулки! К девяти часам утра вернулись домой Володя с женой, проводив пятилетнего сынишку Толика – он уезжал с детским садом на лето в дачную местность. Но мы, Ли Мин и я, почему-то замешкались. И только было собрались выйти, как вдруг из черной тарелки репродуктора, стоявшего на письменном столе (тогда обходились такими радиоточками, радиоприемники были дорогостоящей роскошью), раздался тревожный голос диктора. Он объявил: в полдень, ровно в двенадцать, будет передаваться важное правительственное сообщение. Я была настроена по-выходному и не придала этому особого значения. Но Ли Мин решительно заявил: «Никуда не поедем!»

И, увидев мое расстроенное лицо, добавил:

– Ты ничего не понимаешь, Лиза! Что-то произошло, и очень серьезное.

К двенадцати часам мы всей семьей уселись перед репродуктором. Ровно в полдень мы услышали председателя Совнаркома В. М. Молотова. Срывающимся от волнения голосом он объявил, что сегодня на рассвете фашистские бомбардировщики сбросили бомбы на наши южные города – гитлеровская Германия без объявления войны вероломно напала на Советский Союз.

Война! Сколько о ней писалось, сколько говорилось начиная с 20-х годов! Как мы беззаботно распевали: «Если завтра война, если завтра в поход, мы сегодня к походу готовы». Насколько мы были беспечно-наивными – показали дальнейшие события военных лет.

Ясный солнечный июньский день словно потускнел. Лица у всех сразу посуровели, в глазах появилась тревога. Все понимали, что война есть война, но надеялись – нет, даже искренне верили, что надолго война не затянется, что ни одной пяди родной земли не будет отдано врагу. «И на нашей земле мы врага разгромим малой кровью, могучим ударом!»

На улицах началось какое-то неуловимое беспокойное движение. Люди куда-то торопливо бежали, растерянные, встревоженные. У дверей военкоматов скапливались мужчины, подлежащие призыву. Их сопровождали заплаканные матери и жены. Всеобщая мобилизация была объявлена в первый же день войны. Из военкоматов призывников сразу отправляли к месту формирования воинских частей.

На следующий день, 23 июня, у меня состоялся последний экзамен в институте. Всегда такое радостное для выпускников событие на этот раз не вызвало в наших душах должного возбуждения. Экзамен проходил вяло. История педагогики не волновала уже никого – ни экзаменаторов, ни экзаменующихся. Кому сейчас были интересны теории Жан-Жака Руссо, Яна Амоса Коменского и других великих гуманистов-педагогов! У всех были свои заботы, свои думы – на карту была поставлена судьба России, судьба всех нас.

* * *

Ли Мин не делал различия между судьбой своей родины и судьбой Советского Союза. Он ясно отдавал себе отчет в том, что фашизм был угрозой для всего мира, в том числе и для Китая. В 30-е годы в обвинениях со стороны Коминтерна звучали слова о том, что Ли Лисань проводил «антисоветскую линию», пытаясь якобы вовлечь Советский Союз в конфликт с Японией. Полвека спустя советские исторические исследования продолжали говорить о «национализме» Ли Лисаня, о его «китаецентризме». Я не знаю, как сложился этот миф, но тридцать лет моей совместной жизни с Ли Лисанем дают мне право утверждать, что он был не только горячим патриотом, но и подлинным интернационалистом. Его убеждения, широта его взглядов, отличавшая его от многих партийных руководителей того времени, все его поступки – тому доказательство. После его выхода из тюрьмы я не услышала от него ни одной жалобы в адрес Советского Союза, что было бы вполне естественно от иностранца, пострадавшего от несправедливости. И он не притворялся, не скрывал своих взглядов – это было не в его привычках. В первые же дни войны Ли Мин подал заявление в военкомат с просьбой отправить его на фронт – он считал, что его место там, вместе со всеми советскими людьми. Но заявление осталось без ответа: он ведь был иностранцем, прошедшим тюрьму, с паспортом без гражданства. Сам Ли Мин, видимо, и не очень надеялся на положительный ответ, однако этот искренний порыв давал ему ощущение исполненного интернационального долга.

Чувство долга владело в то время подавляющим большинством людей. Москва меняла свой облик. Зеркальные витрины магазинов наглухо закладывались мешками с песком, окна домов заклеивались бумажными полосками, чтобы не вылетели во время бомбардировок. Площади города разрисовывались так, чтобы сверху, с самолета, они казались скоплением зданий, дома камуфлировались под рощи. Тогда это, видимо, помогало дезориентировать противника, ведь военная техника не была такой совершенной, как теперь. С наступлением сумерек в небо поднимались на натянутых стальных тросах аэростаты с сетками-заграждениями, похожие на огромных тупорылых рыб. Военные команды при аэростатах состояли из одних девушек, которые одеты были в защитного цвета гимнастерки и такие же юбочки. На ногах у них были кирзовые сапоги, а на голове – сдвинутые набекрень пилотки, что придавало девушкам бравый вид.

Когда наступал вечер, город погружался во тьму: не зажигались уличные фонари, не светились окна – их закрывали плотные светомаскировочные шторы из черной бумаги. Сразу после объявления войны, как только было отдано распоряжение о введении светомаскировки, эти шторы, как по мановению волшебной палочки, появились в магазинах, и все жильцы поспешили их купить. Было установлено дежурство по дому, и дежурные строго следили за тем, чтобы ни единый лучик света не пробивался даже через самую маленькую щелочку.

Официальная Москва готовилась – готовились к выживанию в военных условиях и ее жители. В магазинах расхватывалось все: мука, крупа, сахар, соль, мыло, спички. Ведра, канистры и даже ванны наполняли керосином – газа во многих домах города еще не было, и на коммунальных кухнях чадили керосинки и примусы. Вскоре, однако, дома запретили держать запасы такой огнеопасной жидкости, как керосин. Но лихорадка продолжалась. Москвичи стали раскупать и вещи, хватали в комиссионных даже ковры и хрусталь, боясь обесценивания денег. В сберкассах происходило столпотворение: вкладчики изымали свои вклады. Сунулась туда было и я – снять со сберкнижки свои скромные сбережения, но при виде очередей махнула рукой – пусть останутся государству, пойдут на оборону. Наша семья вообще не делала никаких запасов, следуя жизненному правилу моей матери: «На всю жизнь не запасешься». Этим принципом я руководствовалась и впоследствии.

Городские власти очень быстро ввели нормированное распределение продуктов. Выдали продовольственные карточки, по которым практически мало что можно было купить.

Какое-то время в самом городе еще не ощущалось жаркого дыхания войны. Изредка только раздавался вой сирены противовоздушной обороны – возможно, прилетали самолеты-разведчики. Мы спускались в подвальное помещение котельной, которое служило нам бомбоубежищем. Однако бесполезное сидение там надоедало, и некоторые стали оставаться у себя в квартирах вопреки требованию дежурных сойти вниз.

Фашистские полчища, молниеносно сломавшие пограничную оборону, стремительно продвигались к Москве. К середине июля развернулись жестокие бои за Смоленск, находящийся на московском стратегическом направлении. По этому пути, кстати, шли и французские войска Наполеона Бонапарта в 1812 году.

И вот, как сейчас помнится, 22 июля на рассвете из нашей черной тарелки (радиоточки велено было не отключать ни днем, ни ночью) раздался знакомый голос диктора Левитана, который настойчиво и тревожно повторял: «Граждане! Воздушная тревога! Граждане! Воздушная тревога!» Оглушительно завыли сирены. Через открытые настежь окна донеслись непривычные еще для уха звуки: стреляли зенитные орудия, установленные на высоких зданиях и стратегически важных объектах. (Мы жили вблизи трех московских городских вокзалов – Казанского, Октябрьского и Северного[79].) «Что это?» – недоумевали мы. Кое-кто из соседей легкомысленно посчитал, что это всего лишь противовоздушные учения, и советовал не волноваться. Какие учения?! Война, война подступает к самому нашему порогу! На востоке багровое зарево окрасило небо. Как потом выяснилось, горел спиртоводочный завод, в который попала немецкая бомба. Летчик нацеливался бомбить авиационный завод ЦАГИ, но промахнулся. С этого дня и началось.

Налеты фашистских самолетов на Москву с третьей декады июля стали ежедневными. Немцам присуща пунктуальность, поэтому их бомбардировщики появлялись в московском небе минута в минуту – ровно в девять часов вечера. Они шли массированным строем, их рев накатывал волна за волной. Оглушительно выли сирены. Бабахали зенитки. Из всех репродукторов доносилось: «Граждане! Воздушная тревога!». «Зажигалки», как в просторечии окрестили зажигательные бомбы, сыпались на крыши домов. Сбрасывали на Москву и кое-что пострашнее – бомбы огромной разрушительной силы. При прямом попадании они пробивали перекрытия нескольких этажей – без жертв не обходилось. Недалеко от нас, от Ново-Басманной улицы, на железнодорожное полотно упала такая бомба. Взрывная волна была настолько мощной, что наш дом солидной дореволюционной постройки, стоявший на добротном фундаменте, содрогнулся. Ощущение было не из приятных.

Однажды через открытое окно я увидела пролетавший довольно низко над домами фашистский самолет с отвратительным опознавательным знаком – свастикой, напоминавшей черного паука-крестовика. Этот впечатление я тоже запомнила надолго. По самолету стреляли трассирующими пулями, но ему удалось вырваться из их кольца и улететь.

Москвичи быстро приспособились к немецкой военной пунктуальности. К девяти вечера улицы города пустели. Жители спешили по домам. Те немногие, кого сигнал тревоги заставал на улицах, прятались в укрытия, самым надежным из которых было метро. Когда бомбардировки стали непрерывными и ожесточенными, люди на длительное время обосновывались на станциях московского метрополитена. На крышах домов было установлено дежурство, чтобы тушить зажигательные бомбы. Вступили в действие противопожарные отряды добровольцев. Ли Мин, конечно, не мог остаться в стороне от такого дела. Почти каждую ночь он вместе с другими жильцами проводил на чердаке нашего четырехэтажного дома. По сигналу тревоги вылезали на крышу через большое слуховое окно. Внимательно следили за траекторией падения бомб, и, если какая-нибудь из «зажигалок» попадала на крышу, тут же бросались к ней и торопились затушить в ящике с песком или в бочке с водой, которые поставили специально для этой цели на крыше дома.

Позднее Ли Лисань с удовольствием вспоминал об этих противопожарных дежурствах. Я думаю, он рассказал об этом и Чжоу Эньлаю. Во всяком случае, в 1950 году, после начала Корейской войны, когда в Китае создавался Государственный комитет противовоздушной обороны и Чжоу Эньлай в качестве премьер-министра встал во главе него, он предложил ввести туда и Ли Лисаня. Аргументация премьера была проста: «Мы с вами ничего не понимаем в ПВО, а Ли Лисань не только видел воздушные бои своими глазами, но и имеет практический опыт противовоздушной обороны». Для большинства китайских руководителей, действительно мало знавших, что такое воздушная война, это прозвучало убедительно, и Ли Лисань вошел в этот комитет.

Глава 13

Эвакуация

Вскоре после начала войны началась эвакуация гражданского населения из Москвы. Вывозили в первую очередь детей дошкольного и школьного возраста. Без них город показался осиротелым. Заводские предприятия стратегического назначения также перебазировались вглубь страны. Переполненные пассажирские поезда и груженные заводским оборудованием тяжелые составы непрерывным потоком шли на восток – в Поволжье, на Урал, в Сибирь, в среднеазиатские республики.

В издательстве, где работал Ли Мин, готовились эвакуировать семьи сотрудников.

– Поезжай и ты, – сказал мне муж. – Все равно работы в Москве ты не найдешь.

И действительно после окончания института я сидела дома без дела. С дипломом отличницы, который портила только одна четверка – по истории языка. При распределении мне дали направление в среднюю школу учительницей французского языка. Но податься было некуда: все школы, все вузы уже не функционировали, а готовились к эвакуации. Я с радостью пошла бы работать на какую-нибудь фабрику, сочла бы за честь стать рабочим человеком в те грозные времена. Но остававшиеся в Москве заводы и фабрики переключались на выпуск военной продукции, и я знала, что любая попытка поступить туда на работу будет напрасной. Такое со мной уже случалось: еще накануне получения диплома я попробовала устроиться в Военный институт иностранных языков преподавательницей, но получила категорический отказ. Причина – муж-иностранец, к тому же побывавший в тюрьме.

И я решила ехать в эвакуацию в расчете на то, что там не придется сидеть сложа руки. Со мной поехали мама и невестка Мария с пятилетним сыном Толей. Оставаться в городе с ребенком становилось опасным, и Володя настаивал: «Уезжайте и вы!»

В начале августа семьи сотрудников издательства погрузили в товарный вагон – пассажирских уже не хватало – и повезли в Горьковскую область. В городе Горьком (теперь снова Нижний Новгород) нас пересадили на пароход, и мы поплыли вниз по течению. Через несколько часов пароход причалил к пристани Васильсурск. Здесь небольшая речка Сура впадает в Волгу. Затем нас отвезли в деревню Малый Воротынец и расселили по избам колхозников.

В деревне к тому времени было уже мало мужчин – все ушли на фронт. Нам довелось быть свидетелями проводов последних призывников. Провожали их без фанфар и ликующих возгласов. Все было по-житейски обыденно и просто. Призывники уходили строем. Женщины по деревенскому обыкновению громко голосили и причитали, долго бежали следом. Падали на землю, в дорожную пыль, но продолжали судорожно цепляться за уходивших, словно надеялись их удержать. Такое можно было понять: прощались с кормильцем семьи, и кто мог сказать, вернется ли он с этой жестокой войны! Смотреть на это было мучительно больно.

Нас четверых поселили в избе у одинокой пожилой женщины. Она была человеком запасливым: в сенях на балке у нее висел большой мешок со спичками, а в кухне за русской печкой стоял такой же мешок с солью. Там же хранились и запасы мыла. К нам хозяйка не испытывала особого расположения, и мы часто ловили ее косой, недружелюбный взгляд. Чувствовали себя непрошеными гостями и старались держаться тише воды, ниже травы. Вот что означало в военные годы быть «эвакуированным». Теперь таких людей называют просто беженцами.

Нужно было зарабатывать на жизнь. В колхозе началась уборка хлебов, рабочих рук не хватало. Мы с Марией стали с раннего утра ходить в поле. Пшеницу косили жнейкой, она ложилась в валки, а мы шли следом и вязали снопы. Умелые руки Марии, выросшей в деревне, ловко справлялись с этим делом. А мне, горожанке, приходилось тяжело. Мария перевыполняла дневную норму, успевая связать триста снопов, а я не дотягивала и до двухсот. Уставала страшно – болели руки, ломило поясницу. И как же было приятно, когда можно было передохнуть, усевшись в тени сложенной из снопов копны, и утолить голод куском черного хлеба с солью и свежим огурцом. Но самой тяжелой работой была уборка льна. Про эту работу здесь говорят «брать лен». Лен глубоко и крепко вгрызается корнями в землю – ухватившись голыми руками за грубый стебель, надо было изо всех сил тянуть растение из земли. После такой работы на ладонях вздувались кровавые волдыри.

Так и прошел август – на полевых работах. А что делать потом? Вчетвером на какие деньги жить? Я колебалась, не зная, на что решиться дальше. Ли Мин присылал открытки и каждый раз подчеркивал необходимость устроиться на работу. Я ему отвечала:

«Ты прав, это действительно необходимо, потому что жить ожиданиями посылки денег – невозможно. Тебе и Володе это просто трудно, я очень хорошо это понимаю. (Я это понимала с самого момента нашего отъезда.) Я до этого времени делала все возможное, чтобы устроиться куда-нибудь – но ничего не могла найти. Работу техническую в учреждении получить трудно, вот если бы я была счетным работником – другое дело! Но ты же знаешь мои способности и умение считать?!»

Но перед самым началом нового учебного года я нашла работу преподавателя, причем по специальности (это было единственное место во всем районе). Пошла в районный отдел народного образования предложить свои услуги в качестве преподавателя французского языка. Посмотрели мой диплом:

там стояли хорошие отметки, я ведь чуть-чуть не дотянула до диплома с отличием. И мне дали направление в среднюю школу в Васильсурске.

Не мешкая, с первой попутной подводой мы все вчетвером перебрались в Васильсурск. Сняли чистую горницу (в деревенских избах, как правило, бывает две комнаты: жилая – «чистая» и кухонька). Дом был недавно построенным и в нем приятно пахло свежеструганным деревом. Позади избы, на огороде, стояло небольшое деревянное строение – банька. Впервые мне довелось париться в деревенской бане. Топилась она по-черному. Через небольшое оконце внутрь проникал слабый свет. Очаг с подтопкой. Вмазанный в печь котел для нагревания воды и рядом плоский камень. Плеснешь на него ковш холодной воды – и сразу же густое облако пара окутывает баньку. Так и «поддаешь жару» до тех пор, пока не становится невыносимо душно, и тогда приоткрываешь дверь и жадно глотаешь свежий воздух. Русские любят так париться. Истинные любители жаркой бани, распаренные, красные, выскакивают наружу даже в лютый мороз и растираются снегом. Считают, что баня помогает разгонять кровь, спасает от разных хворей. «Пар костей не ломит» – говорит русская пословица. У каждого народа свои представления, свои способы лечения.

Васильсурск – большое село, раскинувшееся на пригорке. С высокого берега открывается такая красота, что дух захватывает от восторга. На низком левом берегу до самого горизонта простираются леса, расцвеченные яркими красками осени. А внизу, под обрывом, величаво катит свои воды могучая Волга.

В сельской школе мне дали вести два седьмых класса. В одном были русские ученики, в основном дети волжских грузчиков. В другом – чувашские ребятишки. И какими же разными были эти два класса! В русском классе все как на подбор – отчаянные головы, которым не только до французского, но и до русского языка дела не было. О дисциплине никто и знать не хотел. На уроках озорники пускали бумажных голубей или бросали друг в друга хлебные мякиши. С замиранием сердца переступала я порог этого класса. Только наклонишься над журналом, чтобы выбрать «жертву» для ответа, а мальчишки-двоечники тем временем ныряют под парты, и даже хуже того – выпрыгивают через окно на улицу: школа была одноэтажная. Девчонки громко хихикают. Что с ними делать? Замечаний не слушают. Попробовала применить позорную, на мой взгляд, меру наказания. Выставляю за дверь – никакого эффекта!

Со слезами на глазах покидала я класс, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать перед моими мучителями и не вызвать их злорадных усмешек. Неопытная молодая учительница, я совершенно растерялась перед такой «разбойной волжской вольницей». Завучу я заявила, что преподавать в этом классе не буду. Он меня уговаривал. Иногда даже просиживал на задней парте все два часа моих уроков. Это действовало, и урок не срывался. Не я одна мучилась с этими ребятами, не лучше приходилось и другим учителям.

Зато в классе, где занимались маленькие чуваши, я просто отдыхала душой. Дисциплинированные, спокойные, они тихо сидели на уроках, внимательно слушали, прилежно готовили домашние задания. С ними я без труда успевала выполнить намеченный план урока и всегда оставалась довольна собой и своими учениками. Я искренне полюбила этих смуглолицых чувашских ребятишек с миндалевидным разрезом черных глаз.

Положение на фронте продолжало ухудшаться. Поток беженцев усиливался, в Васильсурск прибывали все новые эвакуированные. Сюда перебазировалось и балетное училище Большого театра. Мне предложили заниматься и с этими ребятами.

В классе – опять же седьмом – были в основном девочкиподростки, стройные, грациозные, очень миловидные. Мальчиков было меньше. Они тоже озорничали, но совсем по-другому, нежели волжские ребята. Помню, один из них, довольно рослый, с развернутыми плечами танцовщика, досаждал мне, с изысканной вежливостью устраивая клоунаду на потеху классу. Когда я его вызывала, он грациозно поднимался из-за парты и продвигался к доске мягкой балетной походкой, кокетливо покачивая бедрами. Потом двумя пальчиками доставал из кармана чистенький носовой платок и, жеманясь, начинал стирать им с доски. Класс покатывался со смеху, а я краснела и сердилась, но, зная, что это делается не от злости, быстро сменяла гнев на милость.

На сельской улице, широкой и заросшей травой, я часто встречала пожилую полную женщину в кожаном пальто – такие пальто в те времена были редкостью. Вид у этой дамы был важный и надменный. «Что за птица?» – спрашивала я себя. И вот как-то в сельсовете, куда я зашла по делу, я услышала, как эта женщина в кожанке громким повелительным голосом кричала:

– Как это вы не можете?! А вы знаете, кто я? Я мать Марины Расковой!

Вот оно что! Марина Раскова – в те годы это было громкое имя. Одна из первых женщин-летчиц, совершивших знаменитый перелет на Дальний Восток, а теперь командир женского бомбардировочного полка, Герой Советского Союза. Но все равно, кто дал право ее матери быть такой заносчивой! Оказалось, дочь Расковой занималась в младшем классе балетного училища, потому и бабушка очутилась вместе с внучкой в Васильсурске.

В преддверии холодов школа наша готовилась к зиме. Учителя вместе с учениками старших классов ездили в лес на заготовку дров. Для меня это было новое трудовое испытание. Мужчины валили лес, а мы, женщины, обрубали сучья поваленных деревьев и грузили их на телегу. «Я превращаюсь в квалифицированного пильщика», – писала я в Москву.

Стояла уже осень, сырая и холодная, с непрекращающимися дождями, с непролазной грязью на дорогах. Возвращались мы из леса промокшие, продрогшие до костей. Обогреться же по-настоящему было негде. Да и с питанием дело обстояло неважно. Стояли в очереди за пайковым плохо пропеченным черным хлебом. Изредка выпадала удача: в сельмаге давали какую-нибудь крупу. Сельчане неохотно продавали нам, эвакуированным, картошку и овощи – приберегали для себя на зиму. Мы сами ходили подбирать картошку на убранном колхозном поле, копались в земляной жиже и были счастливы, когда удавалось выкопать несколько картофелин – грязных, но все же съедобных.

Надо отдать должное Ли Мину: он чем мог поддерживал нас. Присылал с каждой оказией (в Васильсурске находилось немало сотрудников издательства и членов их семей) деньги и посылки.

Я просила в письме:

«Здесь нет совершенно сахара, чая, папирос. Пусть Володя привезет крупы: какой достанет – манной, рис, перловой; макароны, вермишель. Хлеб мы здесь получаем по карточкам – только черный, белого, конечно, нет. Но можно купить белую муку на рынке.

Пусть Володя захватит все, что у нас осталось в шкафу, вплоть до лаврового листа, картофельной муки, уксуса и т. д. Там у нас осталось немного разных круп – пусть привезет.

Купите маленькую аптечку, а то с медикаментами дело плохо. Мин, купи мне по карточке несколько пар простых чулок и одни трико для мамы, размер № 5. Чулки стоят 4 руб. – не больше.

Из вещей хорошо было бы, если бы он (Володя) привез сюда: ведро и самовар, мамину старую шубу, старые твои галифе (Володя знает, что это такое) и старый пиджак, квитанцию на выкуп его прилагаю.

Эти последние две вещи можно здесь сменять на продукты».

Несмотря на наличие работы, я продолжала лелеять надежду на возвращение в Москву из этого «медвежьего угла». Очень скучала по мужу, изливая чувства в письмах:

«Мой дорогой и бесконечно любимый мой!

За последнее время живу одной мыслью: скорее тебя увидеть. (…) Милый, родной мой – я даже не могу подобрать соответствующих эпитетов, это совсем не то, что я вот сейчас чувствую – с моей стороны просто преступление оставлять тебя в Москве в таком настроении. Милый мой! Как ты меня любишь! Я совсем не заслуживаю такого отношения. Я рассуждаю совершенно разумно и считаю, что должна быть в Москве. Я сделаю все, что можно, чтобы освободиться от работы – буду искать себе заместителя. (…) Я тебе буду телеграфировать. Не отчаивайся – мы скоро увидимся. Я последнее время только и думаю о тебе. Нам вместе, я думаю, страшным ничего не может показаться.

(…) Если возобновятся бомбежки, мы вместе будем бегать в метро. Верно ведь? Родной мой, у тебя замечательное благородство души, но я тоже не хочу поступать эгоистически, да я просто и не могу оставаться здесь. Я уже решила: хочу быть с тобой».

И в другом письме:

«Вчера мне Володя в письме сообщил о смерти в госпитале нашего старого знакомого. Знаешь, я впервые вдруг почувствовала, что такое война – сколько гибнет тысяч таких молодых, полных жизни! Какая ужасная вещь война. Вдруг мне стало страшно потерять тебя – мой родной, мы должны быть вместе!»

Ответы от Ли Мина хотя и приходили регулярно, но были очень краткими, сдержанными. Может быть, ему было трудно писать по-русски? Я хвалила его: «Ты стал замечательно хорошо писать, мой родной Мин, – очень правильно, с чисто русскими оборотами». Но Ли Мин нередко не мог понять моего меняющегося нервного настроения и, как он писал, боялся надоедать бесконечными открытками, письмами, чтобы не вызвать моего раздражения. (Вот разница национальных психологий!)

Я знала, что Ли Мин продолжал работать в издательстве, вместе со всеми участвовал в подготовке к обороне Москвы – выезжал в пригород рыть противотанковые окопы. Меня не покидало беспокойство за мужа: как он там устраивается с хозяйственными делами – питанием, стиркой, уборкой и тому подобным. Ведь чего-чего, а хозяйственности у него не было ни на грош. Даже гвозди в стенку приходилось мне забивать. И хотя он жил в Москве вместе с моим братом, но больной и слабосильный Володя мало чем мог помочь. Володя стремился выехать к нам, и я его поддерживала, не сомневаясь, что работу бухгалтера он здесь найдет обязательно и сможет прокормить жену с сыном. А то ведь эта забота легла на мои плечи.

Сама я рассчитывала дождаться Володю и вернуться к мужу в Москву. Но Ли Мин не спешил соглашаться, и это меня нервировало. «Судя по твоему письму, ты уже начинаешь входить во вкус холостяцкой жизни, не правда ли? – писала я ему. – Одно решительно сказанное слово “приезжай, жду”, и я уже давно была бы там».

Но Ли Мин отвечал:

«Конечно, я хочу быть вместе с тобою, но целый ряд обстоятельств заставляет меня колебаться. Во-первых, в Васильсурске несомненно спокойнее, чем в Москве. Во-вторых, в Москве тебе будет трудно найти работу, а без работы ты не можешь сидеть. В-третьих, мой вопрос хотя решен, пока никуда не поеду, но все-таки это “пока”, т. к. в такое время я должен быть готов каждую минуту пойти на любую работу, куда меня посылают. Лизочка, моя милая, я действительно не знаю, что делать, по крайней мере, я не могу требовать от тебя такой жертвы».

Эти увещевания меня прямо-таки вывели из себя, и я написала злое письмо:

«В предыдущем письме ты мне разными способами доказывал и “во-первых”, и “во-вторых” нецелесообразность моего приезда, что меня очень огорчило. Мне в тот момент очень хотелось, чтобы ты меня всячески поддержал в моем намерении, – но нет, ты все колебался, но я все-таки сделала уже очень многое. С большим трудом я приближалась уже к желанной цели – меня уже почти совсем отпустили.

Нужно было только чуточку “нажать”, что называется. И вдруг утром рано получаю телеграмму: “Не приезжай!”

(…) Вообще о моей жизни здесь у тебя такие же представления, как у новорожденного ребенка. Это не упрек, не обижайся, пожалуйста!

Настроение у меня скверное, хочется плакать и, пожалуй, поругаться с тобой. Вот видишь, мой милый Мин, мой скверный характер дает все еще себя знать: ты сам подумай, если я сейчас не уехала, через месяц-полтора встанет Волга, и мы окажемся отрезанными и замурованными в нашем “медвежьем углу” – это до весны!»

Я мысленно ругала Ли Мина за нерешительность: «приезжай», «не приезжай», «решай сама», «я колеблюсь» и прочее в таком роде. Эта «волынка», как я ее называла, была мне очень неприятна, потому что, исходя из женской логики, я расценивала поведение мужа как отсутствие большого желания меня увидеть. Но была в корне неправа.

Военные сводки становились все более неутешительными. Каждый день утром, включая радио, мы слышали сообщения о городах и селах, оставленных врагу. Вся эта трагическая информация была, конечно, тщательно отфильтрована и дозирована. В столице ходило гораздо больше слухов и разговоров, усиливавших беспокойство и колебания Ли Мина, который не мог писать мне обо всем, но и не хотел подвергать меня опасности – ведь было непонятно, что станет с Москвой.

30 сентября началось мощное наступление немцев на Москву. Вот тогда-то, 1 октября, я получила срочную телеграмму от мужа с категорическим «Не приезжай!»

К середине октября фашистские войска оказались уже на ближних подступах к столице.

16 октября – эта злосчастная дата запечатлелась в памяти москвичей. В тот день по радио было объявлено, что немцы прорвали оборону и устремились в образовавшуюся брешь. В городе поднялась паника, началось беспорядочное бегство. Выезжали все, кто мог, – и учреждения, и горожане. Поезда брали с боя. Этот день в народе окрестили днем «великого драпа».

Был отдан приказ и об эвакуации издательства, в котором работал Ли Мин. Срочно собрали сотрудников и членов их семей и пешим ходом отправили на Казанский вокзал грузиться в эшелон. Там царил такой же хаос, как и на всех столичных вокзалах. Давка стояла невероятная. Пожалуй, только китайская секция проявила организованность и дисциплинированность, свойственную китайцам. Они не только сами загрузились в полном порядке, но и помогали пробиваться в вагоны детям и старикам.

Что происходило в Москве, я тогда, конечно, не знала. Но из Васильсурска многие эвакуированные начали перебираться подальше, вглубь страны, и было понятно, что все стало непредсказуемым – где на другой день будет проходить линия фронта, когда наконец-то будет остановлено продвижение вражеских войск.

Уехало и балетное училище, и я тем самым лишилась дополнительного заработка. Жить становилось все труднее – на мне были еще мать и невестка с маленьким ребенком, и я одна зарабатывала на всю семью. В магазинах давно уже ничего нельзя было купить, а вместе с летом кончались и овощи на рынке. Впереди пугающе маячил голод. А вдруг еще не хватит денег, чтобы оплачивать жилье – ведь нас же просто выгонят на улицу посреди зимы! В душе снова зашевелился страх: что делать, что предпринять? Как переживем зиму?

И в этот момент судьба оказала нам милость.

В последних числах октября почтальон неожиданно принес мне телеграмму: «Эвакуируемся город Энгельс, срочно приезжайте. Ли Мин». Просто невероятно, как в том хаосе, в военной неразберихе эта телеграмма не затерялась, дошла до нас! Что это – счастливая случайность, милосердие судьбы? Или, скорее всего, нас выручила поразительная способность Ли Мина не теряться в сложнейших ситуациях, находить выход из, казалось бы, совсем уж безнадежных положений. Ведь несмотря на общую панику, на ужасную спешку, в которой выезжало издательство 16 октября, он не потерял головы и перед самой посадкой на поезд успел отправить нам телеграмму.

Мы все четверо немедленно снялись с места. Нам предстояло плыть вниз по течению до города Энгельса, который стоит на левом берегу Волги, напротив Саратова. Энгельс был главным городом автономной республики немцев Поволжья, ликвидированной вскоре после начала войны.

Пароходы, битком набитые пассажирами, проплывали мимо Васильсурска, зачастую даже не причаливая к пристани. О прибытии следующего рейса никто не мог сказать ничего определенного. Пришлось перебраться на пристань и ждать там. Стояло преддверие зимы – русской зимы с ее холодами и глубокими снегами. По небу ползли тяжелые свинцовые тучи, дул пронизывающий насквозь ветер. По реке ходили сердитые волны с белыми гребешками. Мы кутались во что могли, маленький Толик жался к матери и бабушке. Как только долгожданный пароход причаливал к пристани, у кассы начиналась давка, и нас оттесняли назад. Так мы провели на пристани три дня. Положение наше становилось критическим – по реке уже шло «сало» (мелкие кусочки льда), верный признак скорого ледостава. Навигация могла закончиться со дня на день. Мы были на грани отчаяния. Наконец Мария догадалась дать взятку кассирше – сунула ей через окошечко двадцать рублей, и мы стали обладательницами заветных билетов. Это был один из последних пароходов, если не самый последний.

Мы на переполненной до отказа нижней палубе парохода – счастливы безгранично! Перешагивая через спящих, с трудом нашли местечко, где можно было приткнуться. Продуктов у нас не было никаких, кроме буханки черствого черного хлеба. На пароходе выдавали раз в день – помнится, бесплатно – порцию жидкой, синюшного цвета манной каши, очень неаппетитной на вид. Но мы проглатывали ее с голодной жадностью: наши желудки стали непривередливыми. Жаль только было Толика – худенький, заморенный, он все время просил поесть. А рядом с нами сидели какие-то мужики и ели белые баранки. Надо видеть, какими жадными глазами смотрел на них наш мальчик! В конце концов, заметив голодный взгляд ребенка, мужчины расщедрились – дали ему баранку. С каким наслаждением он ее съел!

Конечно, не все ехали, подобно нам, с полупустыми облезлыми чемоданишками. Были и такие, кто сидел на целой груде добротно упакованных тюков и другого солидного багажа. Таким нечего было страшиться голодной зимы: свое барахло они всегда могли обменять на продукты. Деньги катастрофически обесценивались, зато вещи и продукты поднимались в цене.

Плыли мы на пароходе, помнится, дня три. Волга покоряла своей ширью, своим простором. Какая могучая сила, думала я, кроется в этой реке! Недаром она воспевается в народных песнях. Проплыли мимо городов, старинных и когда-то богатых: Казани, Ульяновска, Куйбышева. Везде на пристанях было полно народа, но кое-что достать было можно. Мы купили белый хлеб, баранки и, утолив голод, немного приободрились. И вот наконец показался Энгельс, сплошь застроенный одноэтажными бревенчатыми домами, которые делали его похожим на большую деревню. Адреса эвакуировавшегося из Москвы издательства мы, естественно, не знали, но уверенно решили, что найдем его без труда.

Как только сошли на берег, отправились наводить справки. В горисполкоме нам сразу же дали адрес. Быстро нашли городскую типографию – она стояла на видном месте, на пригорке. На первом этаже размещались типографские цеха, верхние три этажа были предоставлены эвакуированным москвичам.

Еще несколько шагов по лестнице – и вот большая комната, а в ней – Ли Мин!

Глава 14

В Энгельсе

Встреча с Ли Мином была радостью и для него, и для меня. Теперь мы были вместе – и легче стало переживать невзгоды военного времени. Здание типографии, где мы жили, представляло собой ноев ковчег – здесь теснились в одной куче немцы, поляки, англичане, китайцы, испанцы, монголы. Издательство находилось в ведении Коминтерна, книги выходили на многих языках, поэтому и состав сотрудников был интернациональный. Поместили нас в общую комнату, где на площади не более тридцати метров проживало уже больше двадцати – если не все тридцать – человек. Спали, не снимая верхней одежды, прямо на полу вповалку, без матрацев, накрываясь чем попало. Хорошо, у нас с собой были хоть подушки. Прямо в наши головы утыкались ноги одного здоровенного монгола. (С нами в комнате оказались сотрудники монгольской редакции и рабочие издательской типографии.) А рядом укладывался русский наборщик-линотипист, оптимист, видимо, по натуре, который на всю комнату торжественно объявлял: «Дамы и господа! Прошу отвернуться – я вылезаю из штанов!» Но разве нас можно было тогда чем-нибудь развеселить, тем более подобной незатейливой шуткой!

Зима 1941 года была люто холодной. В Москве стояли сорокаградусные морозы, да и здесь, на юге, холодало изо дня в день. Помещение наше не отапливалось, и мы спали в шапках, в платках. Становилось все более голодно. В столовой нас кормили одной «затирухой» – жидкой похлебкой. Это была просто вода с замешанной в ней горсткой муки, насытиться ей было невозможно. Муки голода постоянно терзали нас. Бедные монголы вслух мечтали о добром куске мяса – а где было его взять? К счастью, Толика удалось устроить в детский сад, где, по тогдашним понятиям, довольно сносно кормили.

Но, несмотря ни на что, сотрудники издательства – плохо ли, хорошо ли – продолжали работать, занимались переводами, редактированием. Мне, молодой и здоровой, стыдно было сидеть без дела. Услышав, что в типографии требовались чернорабочие, я вместе с Любой Позднеевой, которая тоже оказалась здесь с мужем Чжан Сичоу (Гуйским), нанялась подсобницей в печатный цех. Таскали тяжелые рулоны бумаги, драили до блеска печатную машину-ротацию. Старый мастер-печатник был благосклонен к нам, неумехам-интеллигенткам, подбадривал, хвалил перед другими: «Поглядите только, какие у меня подручные – обе с высшим образованием, а грязной работой не брезгуют!»

Мы расхрабрились до того, что взяли подряд – покрыть толем застекленную крышу одноэтажного крыла типографского здания: война подбиралась уже и к здешним краям, поэтому требовалась светомаскировка. Здорово попотели мы с Любой на той работе с непривычки, но все-таки справились, пусть и с грехом пополам. Получили вознаграждение, и не деньгами, которые тогда уже ничего не стоили, а в виде нескольких буханок черного хлеба, что было пределом наших мечтаний. Хлеб ведь выдавался строго по норме: рабочие получали восемьсот граммов в день, служащие – пятьсот, а дети и иждивенцы – по триста. Мама у меня получала триста граммов. А тут эти буханки прямо с неба свалились или в буквальном смысле слова с крыши!

Вскоре нам пришлось расстаться с нашим мастером – его взяли в армию и отправили на фронт. Мне предложили работу типографского корректора городской газеты, я согласилась. Люба тоже ушла, стала работать контрольным редактором в китайской секции издательства. Я тогда очень завидовала тому, что она знает китайский язык.

В декабре месяце 1941 года, числа уже не припомню, я работала в ночную смену, как вдруг по радио объявили, что будет передано важное сообщение. Мы все, кто был в цехе, собрались у репродуктора и, затаив дыхание, ждали. Давно уже не слышали мы никаких важных сообщений – одни лишь неутешительные сводки Совинформбюро об отступлении на фронтах, о сдаче неприятелю все новых и новых городов. Но на этот раз диктор взволнованным голосом объявил, что наши войска разгромили фашистские полчища под Москвой, отстояли столицу! Не описать радости, которая охватила всех нас. Первая крупная победа, первая за полгода войны! Нам уже показалось, что конец войны не за горами. Увы! Впереди было много тяжелых испытаний для страны и для всех нас.

Интересно, как в определенные моменты обостряются национальные чувства. Однажды из газет стало известно о том, что советские бомбардировщики сбросили бомбы на немецкий город Кельн. В нашем смешанном кругу это вызвало ожесточенную дискуссию. Один сотрудник немецкой редакции с возмущением воскликнул: «Бомбить Кельн с его знаменитым собором – какое варварство!» А этот немец был не просто немец, а бывший депутат рейхстага от Коммунистической партии Германии. Русские участники разговора в один голос закричали: «А превращать в руины наши города, Новгород с его древними храмами – это что такое? Это разве не самое дикое варварство?!» Спорившие все были коммунистами, их не разделяли идеологические барьеры, но национализм развел их в разные стороны. Значит ли это, что такого рода чувства подспудно живут в каждом из нас? Вероятно.

Зима ужесточала морозы. Центральное отопление не работало, вода на верхние этажи не подавалась, ее носили снизу ведрами. Туалеты были закрыты, и в случае надобности приходилось бегать через весь двор туда, где стояли примитивные щелястые нужники с выгребными ямами. И это в тридцатиградусные морозы! Самое скверное, что люди начали болеть. Сказались скудость питания и полное отсутствие витаминов. Появились случаи заболевания цингой, прямо как на северных широтах. Болезнь подтачивала организм, а остановить разрушение его было невозможно из-за отсутствия медикаментов и, главное, овощей и фруктов. Правда, кое-какая помощь все же оказывалась, некоторых клали в больницу.

Жизнь текла однообразно, наполненная будничными заботами. Но вот мы услышали, что в Саратове, прямо напротив Энгельса, состоятся спектакли эвакуированного туда МХАТа. Наши театралы заволновались: надо непременно пойти! Отрядили двух человек, которые достали билеты. И вот в зимнюю стужу задолго до начала спектакля, еще засветло, мы с Ли Мином и другими коллегами вышли из дому. Путь был неблизкий, лежал через Волгу. Закутанные по самые глаза платками, шарфами, мы брели, спотыкаясь, по неровной ледяной поверхности, то и дело оступались в сугробы. Однако упрямо шли, невзирая ни на что. Охота, как говорится, пуще неволи. Что нас вело – любовь к искусству, желание прикоснуться к другой жизни, вернуться в мирные времена?

МХАТ в ту пору был одним из лучших московских театров. До войны мы с Ли Мином не раз ходили туда, благо жили совсем рядом. Ли Мин любил драматическое искусство и балет, а к музыке был совершенно равнодушен, на симфоническом концерте мог преспокойно уснуть. К сожалению, нам не всегда удавалось досидеть на спектаклях до конца, и не потому, что Ли Мину становилось скучно – просто его торопила работа, какие-то неотложные дела, он вечно был занят…

И вот мы с ним снова в театре, как в довоенные времена. Ярко освещенный по тем временам зал показался нам настоящим раем, хотя там было не так уж и тепло, мы сидели в пальто. Как завороженные, смотрели мы на сцену. Шла пьеса Шеридана «Школа злословия», играли превосходные актеры.

Возвращались мы из Саратова поздней ночью, в кромешной темноте. Мороз усилился, но нас переполняли эмоции, и холода мы просто не ощущали…

* * *

Жизнь шла своим чередом. Кое-что менялось к лучшему: нас расселили по комнатам, правда, по две – три семьи вместе. Откуда-то раздобыли кровати с матрасами и тонкими серыми одеялами, которые назывались «солдатскими». Тут же и работали, сидя на кроватях за простыми столами. Писали, переводили, редактировали.

К нам в небольшую комнату подселили еще двух человек: жену Чжан Бао Надю Руденко с ее матерью, престарелой женщиной. Надя работала контрольным редактором английской секции, а мать нанялась в кубовую кипятить воду. Четырехлетний сын Нади Валерий находился в то время в Уфе с эвакуированным туда детским садом Коминтерна. О самом Чжан Бао давно ничего не было слышно – он был арестован в 1938 году почти одновременно с Ли Мином, но его осудили и отправили на Север. Как в страшных лагерных условиях Чжан Бао удалось выжить, не подорвать здоровья – не знаю. Но он выжил, перенес все невзгоды и благополучно вернулся в Китай благодаря помощи Ли Лисаня (об этом я напишу позже). Здесь только отвлекусь и скажу: необыкновенные причуды выкидывает судьба. Когда мы с Надей жили в Энгельсе в одной комнате, то и не думали, что через несколько десятков лет породнимся. Нам и в голову не могло прийти такое – ведь у нас с Ли Мином тогда вообще не было еще детей. Но случилось так, что 45 лет спустя тот самый маленький Валерий Руденко стал мужем моей младшей дочери Аллы. У нас с семейством Чжан Бао теперь есть общий внук, которому дед великодушно предложил носить фамилию Ли в память о своем друге Ли Лисане. А имя внуку Чжан Бао составил из фамилий Чжан и Руденко (по-китайски «Лудэнкэ»), и таким образом малыш получил весьма экстравагантное имя – Ли Чжанлу. Многие шутили: «Сам невелик, а имя какое громоздкое!» Но люди понимающие отмечают: такое мог придумать только человек большой культуры. И это действительно так: Чжан Бао получил превосходное классическое китайское и европейское образование и до глубокой старости писал стихи, был президентом поэтической ассоциации «Дикие травы». Он ушел из жизни в Пекине, ему было 93 года.

Однако вернемся к прерванной нити моего рассказа. Кроме некоторого улучшения жилищных условий, если так это можно назвать, все оставалось по-прежнему – обыденно и трудно. С ночи становились в очередь за хлебом. Стояли на холоде, промерзая до самых костей. Постукивали ногой одна о другую, прыгали, чтобы хоть как-нибудь согреться. На базаре можно было, конечно, поменять вещи на продукты: муку, сало, картошку. Но – увы! – у нас менять было нечего. И вдруг судьба опять подбросила нам счастливую карту. Меня нашел мой родственник Анатолий Корнилович, приехавший в Саратов в командировку. Он был военный, офицер, и явился к нам не с пустыми руками: привез шесть – семь бутылок водки. Водка – это была истинная ценность, валюта военного времени! Мы, конечно, не стали пить сами, а пошли на рынок и выменяли у башкир мешок муки, немного подсолнечного масла и картошки. Это нас спасло от голода. Мы стали на электроплитке печь лепешки и были уже сыты.

Февраль близился к концу, весна была не за горами. Как-то раз руководство издательства собрало нас и объявило, что требуется поехать в колхоз на обмолот прошлогоднего урожая, желающие могут сейчас же записаться. За работу обещали заплатить натурой, что, естественно, было дороже денег. Сразу же нашлось десятка два – три добровольцев, в том числе и я. Мы быстро собрались, и нас грузовиком доставили в колхоз километрах в пятидесяти от Энгельса.

Это были не совсем обычные полевые работы. Дело в том, что город Энгельс, как я уже писала, был «столицей» советской Республики немцев Поволжья[80]. Немецкие колонисты жили на берегах Волги со времен Екатерины II, по указу которой Россия пустила переселенцев, в основном безземельных немецких крестьян, на свои необъятные невозделанные просторы. Немцы обосновались здесь «всерьез и надолго». Подняли черноземную целину, поставили добротные дома, кирхи, школы. Работали трудолюбиво и основательно. После Октябрьской революции наравне с другими народностями России получили право на самоопределение и образовали свою республику. Даже перекосы «раскулачивания» не смогли нарушить их устоявшийся быт. Гром грянул вместе с войной. В августе 1941 года был издан правительственный указ, по которому республика немцев Поволжья ликвидировалась, а ее жители-немцы насильственно переселялись в Казахстан и Сибирь. Советское правительство, по-видимому, опасалось выхода фашистских войск к берегам Волги и, не доверяя всем, у кого в графе «национальность» было вписано «немец», не хотело оставлять таких людей в тылу своих передовых рубежей обороны. Для поволжских немцев это постановление обернулось настоящей трагедией. Переселение, как водилось в сталинские времена, происходило в кратчайшие сроки. Колхозники только что сжали пшеницу, связали в снопы и заскирдовали. И тут пришлось бросить все: дома, скотину, урожай. Так и остались стоять ометы на полях, на десятки километров вокруг. Администрация спохватилась только в преддверии весны – сообразили, что если не обмолотить, то все сгниет, а ведь хлеба не хватало и на фронте, и в тылу. Вот и обратились к помощи добровольцев.

28 марта 1942 года я сообщала родным:

«Дорогие мои! Спешу написать, пользуясь случаем, отправить это письмо прямо в Энгельс с шофером, который нас вез сюда. Опишу все по порядку. После томительного ожидания в Доме пионеров наконец нас погрузили в машины по 30 человек в каждую и повезли. Уехали мы из Энгельса только в 2 часа. Дорога была хорошей: не особенно еще грязно, снег ослепительно бел, солнце пекло, и, самое главное, не было ветра. Настроение было бодрым, не обошлось и без приключений: два раза вылезали из машины и помогали ее на своих плечах выволакивать из канавы.

Доехали до районного центра. Нас потом сразу же, не выгружая из машины, отправили по колхозам. Каждая машина получила свое назначение. Таким образом, поскольку я была в одной машине с нашими иноиздатовцами, я попала с ними в один колхоз, а наши четыре типографские девушки поехали в другой – куда, не знаю. Дорогой мой Минчик, пусть это тебя не волнует – здесь нет принципа распределения по предприятиям».

Итак, от Красного Яра нас повезли в степь, в глубинку. Когда мы прибыли к нашему новому месту жительства, то пришли в отчаяние: посреди бескрайней степи, в открытом поле, стояли какие-то унылые домики. А вокруг полное безлюдье. Добрались до дома правления колхоза, который носил русско-немецкое название «Штурм», и поразились: у дверей, как часовые, стояли… верблюды! Мы воззрились на них, а они – на нас с высоты своего величия, но не оплевали.

Когда мы вошли в правление, то впечатление стало меняться к лучшему. Помещение было чистенькое, теплое, и встретили нас со всем радушием. Председатель колхоза подробно объяснил нам все, начиная от рабочих заданий и кончая бытовыми мелочами. Первую ночь мы провели в правлении колхоза, а потом нам на каждую бригаду (семнадцать человек) выделили отдельный дом, обеспечили топливом.

Я обратила внимание, что дома в деревне были добротные: каменные, оштукатуренные и крытые железом. Не чета избенкам-развалюшкам в русских селеньях. Колхозы немцев Поволжья прежде были богатые, а «Штурм» перед войной был даже участником сельскохозяйственной выставки. Но теперь деревня стояла пустая, в ней жили только две – три семьи русских и украинских беженцев из Курской области и с Украины. И поля вокруг бескрайние, голые – ни кустика, ни деревца, только земля, укрытая снегом. Мебели в домах не осталось никакой – хозяева все увезли. К нашему приезду соорудили нары, настелили сена, мы так и спали, накрываясь пальто.

Как-то поздно вечером я вышла из дома и замерла в изумлении: откуда-то издалека доносился странный однообразный гул, тянувшийся на одной ноте. «Что это – радио? Откуда оно в степи?» – Надо мной посмеялись: «Какое радио! Это волчий вой, только очень отдаленный». Волков в степи развелось в тот год великое множество. Голодные, они залезали в овчарни и коровники, резали скот. С ними просто сладу не было.

Вскоре с волками повстречался один из наших – сын сотрудницы немецкой редакции. Ему было поручено перевозить снопы с отдаленного омета на деревенский ток. Не успел он еще нагрузить телегу снопами, как вдруг вдали показалась стая волков. Они мчались к нему с ужасающей быстротой. Паренек вскочил на телегу и стегнул лошадь. Она и так, без понуканий, понеслась вскачь. Волки преследовали его упорно, до самой деревни. С тех пор мальчишка отказался ездить в поле один – с ним обязательно отправлялся напарник.

Среди этого пугающего белого безмолвия согревала душу возможность сытно поесть, перестать чувствовать себя голодной.

Я писала родным:

«Вчера вечером нас накормили ужином – такого мясного вкусного супа мы давно не ели. Дали нам по куску хлеба и очень были смущены и извинялись, что мало: не ожидали, что прибудет так много народа (нас здесь 34 человека), и не напекли хлеба.

Нам установили такой паек: 800 гр. хлеба, 200 гр. круп, 100 гр. мяса (через день), 200 гр. белой – 72 % – муки для лапши и пр., 50 гр. масла подсолнечного. Председатель заявил, что у них этого масла много, хватит до нового урожая. Он сказал, что мы можем пить чай сколько угодно и даже… настоящий китайский, 1-й сорт.

В общем, условия бытовые нас не волнуют. Единственное, что нас беспокоит, это справимся ли мы с работой, не ударим ли в грязь лицом. Но во всяком случае, будем делать все, что в наших силах».

Чуть начинало светать, мы шли на ток. Нужно было обмолотить хлеб с 300 га, а всего в колхозе было засеяно 2000 га, но нам одолеть такое было невозможно. Мужчины подавали снопы на барабан молотилки, а мы, женщины, отгребали зерно и мякину. Работа была не столько тяжелой, сколько пыльной. Остья и мякина набивались в ноздри и в рот, приходилось по самые глаза укутываться платками. Зато за нелегкий труд нас досыта кормили: по утрам молоко и белый хлеб, за ужином и обедом жирные мясные щи либо вкусный украинский борщ (стряпухой была эвакуированная сюда украинка). Так хорошо мы уже давно не ели и в знак благодарности старались работать еще лучше. Впереди к тому же маячил мешок муки – оплата труда для каждого работника. Нам пообещали 8 % с каждого обмолота, и все понимали, что это замечательно!

Через месяц работы были закончены, пора было собираться в обратный путь. Весна уже давала о себе знать: снег начал оседать, подтаивать, дороги становились непроезжими, тонули в жидкой, как кисель, грязи. Что делать? Грузовику не пройти, а ждать, когда дороги подсохнут, невозможно. Решили идти пешком, а заработанную муку нам обещали подвезти потом. Вышли в путь, когда солнце еще не встало. Идти было трудно: вязкая жирная грязь налипала на обувь, плечи оттягивал мешок с вещами. После нескольких десятков километров пути предстояло еще пересечь проток метров тридцати шириной, пройти по узеньким бревнышкам над бурлящей водой. Для нас, уставших насмерть, это было настоящим испытанием. Шаг за шагом мы передвигались подобно эквилибристам, опасаясь потерять равновесие и свалиться в воду. Один парнишка действительно оступился и упал. Хорошо еще, что это случилось у самого берега, где было неглубоко – по пояс. Оглянувшись назад, я сама себе удивилась: как мне удалось перейти? Откуда у человека в критические минуты берутся силы и решимость?

* * *

С наступлением весны все вокруг повеселело. Снег быстро растаял, и все, что мы наделали во дворе общежития за зиму, вышло наружу. Пришлось кинуть клич и организовать субботник по уборке нечистот со двора. Командовал работой рослый немец. Организовал все как надо, распоряжался по-командирски, и дело спорилось. Этот немец, между прочим, стал впоследствии начальником полиции восточной части Берлина. Фамилии его, к сожалению, не помню.

Двор принял надлежащий вид и вскоре зазеленел весенней травкой. Проклюнулись одуванчики, и наши коллеги-французы начали есть их листья как салат, сдобрив немного растительным маслом. Мы, русские, смотрели на этот салат с опаской: не отравишься ли? Ничего, французы оставались живы и здоровы. Тогда и мы последовали их примеру – витаминов ведь недоставало, а овощей никаких не было.

Постепенно пришли к мысли завести огороды. Земли, как повсюду в России, было много – только работай, и она тебя накормит. Желающим – а ими оказались почти все – отвели участки позади типографии. Раздобыли орудия труда и принялись вскапывать целину. Лучше других обрабатывали землю китайцы, это у них, как видно, в крови. Меня удивило, что даже такой интеллигент, как Ли Мин, никогда раньше не занимавшийся крестьянским трудом, так любовно относится к земле, обращается с ней умело и бережно. Прежде чем посадить что-нибудь, он терпеливо растирал руками, размельчал комья земли, и семена в нее ложились, как в мягкую перинку. Каждый день мы ведрами таскали воду для полива огорода.

Первый овощ, который мы сняли, был зеленый лучок. Драгоценные витамины, политые нашим собственным потом.

Наступило беспокойное лето 1942 года. Враг предпринял ожесточенное наступление на южном направлении. В планы фашистов входило занять Баку с его нефтью и выйти на Волгу в районе Сталинграда, на расстояние в несколько сот километров от Саратова и Энгельса.

И вот война, от которой мы старались укрыться, снова напомнила о себе воем сирен противовоздушной тревоги. Сначала по ночам стали появляться немецкие самолеты-разведчики, потом начали залетать и бомбардировщики. Они пытались разбомбить мост через Волгу. Мост этот был хорошо виден из окна нашего типографского здания, и мы, сгрудившись там, наблюдали пикирование бомбардировщиков и полет трассирующих пуль в сгущающейся темноте. Зрелище это завораживало какой-то ужасающей красотой и холодком поднимающегося внутри страха. Слава богу, город Энгельс не представлял для фашистов стратегического интереса: там не было никаких промышленных объектов, работающих на оборону, поэтому налеты совершались на Саратов, где таких предприятий было много.

В июне пришел приказ, по которому часть сотрудников издательства отзывалась для работы в Москву. Ли Мин был в их числе. Он уехал, и меня сразу неудержимо потянуло домой. Да и других, пожалуй, тоже.

Глава 15

Снова в Москве

Вскоре после отъезда Ли Мина из Москвы пришла телеграмма от отца Марии о том, что мой брат Володя тяжело болен. Мария вскинулась – надо ехать в Москву:

– Володе, наверное, совсем плохо. Я не такого вызова ждала.

Семейное напряжение немного разрядил Толик. Придя из детского сада, он, не торопясь, сел на стул и деловито, важным тоном сказал:

– Я слышал, что мы уезжаем в Москву. Да, мама?

Но, узнав, что любимая бабушка с ним не поедет, тут же по-детски разревелся, как белуга. А когда успокоился, заявил:

– Ну, ладно. Потом дядя Ли Мин заболеет и пришлет телерамму, и тетя Лиза с бабушкой вместе приедут.

За время эвакуации Толик очень вырос, посерьезнел. Ему уже пошел седьмой годик. Как бы мне хотелось, чтобы Володя поскорее увидел его! На следующее утро он уже начал на пальцах откладывать, сколько дней ему осталось до отъезда к «папочке».

Но все было не так просто: хотя положение в столице стабилизировалось, въезд туда был по-прежнему ограничен, требовался специальный пропуск. Мы с вызовом на руках бросились хлопотать о пропуске для Марии. Бюрократическая канитель оказалась длительной, затяжной. Наконец, пропуск выдали, но как раз в самый день отъезда Марии прямо в цех принесли новую телеграмму – на этот раз уже для меня.

Ли Мин извещал, что Володя скончался.

Плакала я долго. Не знала, как быть: сообщать ли невестке и маме? Решила – не буду. Марии нужны силы: предстояла долгая поездка в переполненном вагоне, да еще с ребенком. Проводила их на вокзал. Сердце у меня разрывалось, когда я смотрела на сияющее лицо Марии, живущей радостью предстоящей встречи и не ведавшей, какое горе на нее обрушилось. «А ведь сколько людей каждый час, каждую минуту теряют близких!» – думала я. Стала понятней горечь невосполнимых утрат, наносимых войной.

Володю на фронт не взяли: после лагерей он по состоянию здоровья был списан вчистую. Но война, ее тяготы погубили его и в тылу. Ли Мин, который жил вместе с ним, ухаживал за больным и до последней минуты оставался у постели умирающего Володи. А потом ночью спал в той же комнате, где по русскому обычаю на столе лежало тело покойного. Володю похоронили согласно православному церковному обряду. И Ли Мин, хотя и был убежденным атеистом, вместе с родственниками Марии присутствовал на отпевании в церкви. Для него дань уважения человеку, родственная поддержка в тяжелые минуты были важнее, чем соблюдение догматических правил поведения – Ли Мин никогда не был фанатиком идеи.

В каждом письме я напоминала мужу, что хочу в Москву, и просила ускорить вызов:

«Милый Мин, ты должен чувствовать, как мне хочется уехать – я просто больна желанием выбраться отсюда. Больше никто ни о чем другом не хочет думать и говорить.

(…) Все от приезда Григоряна[81] ожидали большего – думали, что будем укладывать чемоданы. Но, увы! Ничего нет. Все ходят со скисшими физиономиями.

Это, конечно, нехорошо – хныкать, но что поделаешь. У меня плохое настроение – может быть, оттого, что я не выспалась. А ты ведь знаешь, если я хочу спать или есть, я делаюсь невыносимой».

Мое плохое настроение усиливалось еще и тем, что, надеясь на вызов для себя, я не была уверена, что Ли Мин сможет сделать его и для мамы. Но как я могла оставить маму одну в глухом месте!

Мои опасения были не напрасными: в середине июля Ли Мин сообщил, что меня включили в список вызова, и, если не будет возражений со стороны высших инстанций, я смогу скоро выехать, может быть, даже с первой группой. А мама?

Ли Мин писал:

«Что касается мамы, ты сама должна решить вопрос. Если возможно, ей лучше поехать на Урал. Но нельзя из-за этого задерживать твой приезд. Приезжай чем скорее, тем лучше. Иначе, возможно, возникнет какая-нибудь неожиданность – тогда будет очень сложно приехать, даже прямо невозможно. Теперь уже ходят слухи, что больше не будет никаких вызовов. Получив вызов, немедленно приезжай!!!»

И, хотя Ли Мин утешал меня, что с мамой все будет хорошо и он по-прежнему будет пересылать ей по двести рублей в месяц, я была в полной растерянности. К счастью, выход нашелся сам собой, скорее всего потому, что не я одна оказалась в таком положении.

В начале августа стали готовиться к отъезду из Энгельса оставшиеся сотрудники издательства. А что же делать членам семей? Бросать их здесь одних? Нет, этого никто допустить не мог! Руководство, посовещавшись, решило: с пропуском, без пропуска – едем все вместе на свой страх и риск. Молодых оформили как сотрудников, а те, кто постарше, среди них и моя мама, поехали «зайцами».

Начальником отъезжавшей группы был назначен редактор, переводчик польской секции Фишер, носивший псевдоним Модзелевский. Я как-то наивно спросила его, зачем ему нужна другая фамилия. «А как вы думаете? – улыбнулся он. – Разве Фишер звучит чисто по-польски?» Он был еврей, женатый на русской – миловидной блондинке, которую звали Наташа.

Ходила Наташа, помнится, в огромных, с чужой ноги сапогах, обвязанная для тепла шерстяным платком. Зато впоследствии с этой парой произошла необыкновенная метаморфоза. После окончания войны Модзелевский был назначен первым послом Польши в Советском Союзе, потом министром иностранных дел ПНР. Наташа стала важной дипломатической дамой. А пока же под начальством Фишера-Модзелевского была команда, состоявшая из женщин, стариков и детей.

Нас посадили в товарный вагон. Туда же погрузили и огромные рулоны типографской бумаги, сослужившие нам неоценимую службу. Пан Модзелевский проявил удивительную находчивость: как только поезд приближался к станции, он давал команду: «По местам!» – и «зайцы» тут же забирались за рулоны, каждый в свое укромное местечко, и сидели там, притаившись, боясь пошевелиться. Подходил военный патруль, проверявший вагоны. Модзелевский, напуская на себя важность, заявлял:

– Извините! Мы из Коминтерна. Везем секретный груз. Вот документы.

И совал им под нос какие-то бумаги. Слово «Коминтерн» звучало магически. Взяв под козырек, военные удалялись, а «секретный груз», с облегчением вздыхая, вылезал из-за рулонов.

Таким вот образом мы благополучно добрались до Москвы. Поезд приняли на запасный путь, и это тоже была удача. Все наши «зайцы» поспешили выскочить из вагона и, пробежав по путям, выбрались в город через дыру в деревянном заборе. Когда поезд подошел к платформе, нам уже нечего было бояться.

На платформе нас ждали. Среди встречающих я сразу увидела Ли Мина и поразилась: он был отмытый, чисто выбритый. В своей полотняной рубашке с вышитым на украинский манер воротом и светлых брюках он имел щегольский вид – давно я не видела его таким нарядным. Я оглядела себя и устыдилась: грязные волосы, чумазые руки и лицо (где же было мыться-то в дороге?), мятое запачканное платье – ну что за замарашка! Одно только утешение, что и у других вид был не лучше.

Схлынула радость встречи с мужем, и в душе поднялось беспокойство: как там мама? Дошла, наверное, уже до дома? Как она воспримет обрушившийся на нее удар? Она ведь еще ничего не знала о смерти Володи. Мы с Ли Мином бросились домой и застали маму сидящей в кресле с окаменевшим лицом. Оказывается, когда она подошла к парадной двери дома, то ей повстречалась дворничиха Аннушка, которая без долгих слов сразу и брякнула:

– А вашего Володю-то уже похоронили.

У мамы подкосились ноги, она еле-еле поднялась на второй этаж. Какими словами можно было снять материнскую боль? Нет таких слов ни у кого – только время залечивает раны.

* * *

Сразу после возвращения в Москву я начала работать в издательстве, сначала в производственном отделе техническим редактором, а потом во французской секции помощником редактора. Издательство помещалось недалеко от нашего дома – всего в пятнадцати минутах ходьбы, в Каланчевском переулке, в здании «Оргметалла», одного из немногих московских зданий той поры, построенных из железобетона.

Моя приятельница Люба Позднеева тоже проработала в издательстве еще несколько месяцев, а затем перешла в Институт востоковедения преподавать китайский язык и одновременно начала готовиться к защите кандидатской диссертации. Она часто бывала у нас дома – консультировалась у Ли Мина. Он помогал ей читать в оригинале «Западный флигель» – произведение древней китайской классики. Позже по подстрочнику, сделанному Любой, на русском языке была создана драма в стихах, поставленная на сцене Московского театра сатиры. В 1952 году я с удовольствием посмотрела ее по приглашению Любы.

Оказавшись в Москве, я обнаружила, что там с питанием было не только не лучше, но даже хуже, чем в Энгельсе. Мы с Ли Мином обедали в столовой, куда приходила и мама. Мы делились с ней нашей скудной порцией жидкого супа с плававшими в нем полусгнившими листьями капусты. Пайковый черный хлеб отмеривали ниточкой на равные доли, стараясь дать Ли Мину побольше. Наедаться мы никогда не наедались. В желудке постоянно ощущались противные сосущие позывы. Хотелось хоть чем-нибудь набить живот, но ничего не было.

Близилась зима. К тому времени нам с Ли Мином дали комнату в коммунальной трехкомнатной квартире, и мы переехали в Капельский переулок, в дом, где жили сотрудники издательства. Там было много китайцев: Гуйский, Чэнь Чанхао, Си Бин, Сюй Цзефань (Шибанов) и другие. Но прожили мы там недолго. Начались морозы, трубы центрального отопления не выдержали и полопались. В довершение всего прекратилась подача газа – это была уже настоящая катастрофа. Наше жилище превратилось в ледяную пещеру. Толстый слой инея покрывал стены, сказочно переливаясь даже при слабом электрическом свете. Но нам было не до любования явлениями природы – ртутный столбик градусника словно застыл на отметке минус двенадцать градусов по Цельсию. Оставленная в стакане вода замерзала, и он лопался. Жить в таком холоде было невмоготу, и мы вернулись в мое старое семейное гнездо – многонаселенную коммуналку в 1-м Басманном переулке. Там все же было пять градусов тепла. Толстая дореволюционная кладка стен, не в пример современным постройкам, защищала от стужи.

В один из ноябрьских дней того же 1942 года я внезапно почувствовала себя плохо, закружилась голова, и я потеряла сознание. Встревоженная мама вместе с соседкой-медсестрой высказали предположение, что у меня будет ребенок. «Боже мой, какая незадача – ребенок в такое тяжелое время! Как его растить?» – с тревогой думала я. Пошла к врачу-гинекологу – опасения подтвердились. Я высказала свои соображения. Врач, выслушав меня, улыбнулся и сказал, что привык к подобной реакции своих пациенток: у них всегда находятся причины, чтобы оправдать свое нежелание производить на свет ребенка. То это денежные трудности, то вопрос жилой площади, а вот теперь война. Время, правда, не совсем удачное, но все-таки. Я устыдилась своих колебаний, тем более что подспудно во мне уже зрело желание стать матерью. Ли Мин воспринял это сообщение спокойно, как должное. Шла война – в таких трудных условиях выражать повышенную радость по поводу того, что появится ребенок, было как-то неуместно.

Сводки Совинформбюро, которые печатались в газетах и передавались по радио, были по-прежнему лаконичными и представления об истинном положении на фронте не давали. Тем не менее тревожные слухи просачивались, все чаще звучало слово «Сталинград». И вот в декабре в одной из центральных газет (точно не помню – то ли в «Правде», то ли в «Известиях») появился большой «подвал»: очерк писателя Василия Гроссмана «Направление главного удара». Для меня открылась страшная правда об ожесточенных боях в Сталинграде, где прижатые к самому берегу советские дивизии держали оборону, отстаивая каждую пядь земли. Оказывается, немецкое наступление на Сталинград началось еще летом, а мы, находясь совсем рядом, в Энгельсе, об этом ничего не знали и даже любовались разноцветьем трассирующих пуль над мостом через Волгу. Но те летние бои были лишь прелюдией к зимнему кровопролитию, когда с обеих сторон, как в чудовищной мясорубке, перемалывались полки и дивизии. В феврале 1943 было официально объявлено о победе в Сталинградской битве. Стало ясно: наступил перелом. Надежда на скорое окончание войны окрылила всех.

Тем же летом, а может быть, и весной у нас в издательстве создалась напряженка. По указанию Политуправления Советской армии выпускались листовки для фронта на немецком, венгерском, румынском и испанском языках. Союзниками фашистской Германии были тогда Венгрия, Румыния и Испания. Воевавшие на фронте против советских войск испанские дивизии называли почему-то «голубыми» (тогда это слово не имело того значения, что сейчас), а румынских солдат прозвали «кукурузниками» – очевидно, из-за их привычной национальной еды мамалыги (каши из кукурузной муки).

Поскольку задание было ответственным и срочным, в издательстве царил аврал. Мне, как выпускающему, – работала я тогда в производственном отделе – приходилось по ночам торчать в типографии, чтобы наблюдать за печатанием листовок. Несмотря на беременность, я носилась вверх и вниз по типографским лестницам, а потом в поздний час спешила к последнему поезду метро. Уличные фонари не зажигались, из окон домов не падал свет, потому что в Москве по-прежнему соблюдалась строжайшая светомаскировка и все военные годы город был погружен во тьму. Я шла по улицам в кромешной темноте, дорогу находила почти на ощупь – ориентиром служили побеленные стволы деревьев по краям тротуара. Но страха не было.

В городе было спокойно даже ночью: никаких налетов, ограблений, нападений – все это появилось гораздо позже.

Продовольственная проблема оставалась по-прежнему острой, поэтому правительственными органами было принято решение о создании коллективных огородов. Пожалуй, это был единственно правильный выход из тупика, во многом способствовавший решению проблемы. Весной 1943 года в издательстве были организованы четыре бригады, куда вошли все сотрудники. Вместе с мужем я попала в бригаду китайской редакции. Под огород нам отвели большую полосу целины в дачной местности Подлипки. Наняли тракторы и по весне вспахали землю. Остальные работы – посадку, окучивание, уборку картофеля – мы выполняли уже сами. По воскресеньям с раннего утра ездили на наш участок. Надо было видеть привокзальную Комсомольскую площадь в те дни! Она вся была запружена народом: с лопатами на плечах огромная армия огородников устремлялась к трем вокзалам, втискивалась в битком набитые вагоны электрички.

Наша бригада, в которой были Гуйский с Любой, Чэнь Чанхао с женой Граней и другие китайцы, выделялась своим усердием. Все работы мы выполняли своевременно, тщательно окучивали картофель. На наших аккуратных грядках не было ни травинки, тогда как на участках французской и английской редакций буйствовали сорняки, среди которых еле угадывались чахлые кустики картошки. Наши труды не пропали даром: осенью картошка у нас уродилась на славу – величиной с кулак, а у других она оказалась мелкой, как орех. «У китайцев, – говорили в издательстве, – легкая рука. Землю они любят, и земля любит их, вознаграждает щедро».

Коллективные огороды просуществовали вплоть до 1946 года. Благодаря им мы все же стали не слишком страдать от голода. Всю войну выручала нас картошка, не сходила со стола. Варили мы ее в русском самоваре и ели на завтрак, на обед и на ужин просто с солью – масла не было. Сосновые шишки, чтобы разводить самовар, собирали в лесу, прилегавшем к нашему огородному участку. Запасались картошкой на всю зиму, держали в комнате под кроватью – другого места для хранения не было. Тяжелые мешки носили на спине до станции, садились с ними на электричку, а потом тем же способом тащили до дома. Откуда только силы брались – сейчас просто диву даешься!

В августе 1943 года я вместе со всеми работала на огороде, окучивая картошку, но через пару дней вдруг почувствовала симптомы, похожие на предродовые. Разбудила маму и мужа и сказала, что мне вроде пора отправляться в родильный дом. Меня поехали провожать Ли Мин и Мария. Никаких такси не было. Мы отправились к трамвайной остановке. Стояло раннее утро, трамваи только что пошли, но все места были заняты. Я стояла, худенькая, в своем широком пальто, которое скрывало все особенности фигуры. Никто и не подозревал, что со мной происходит, и не думал уступать мне место, как принято. Наконец Маруся не выдержала и обратилась к какому-то мужчине:

– Гражданин! Ну уступите же место женщине – она едет в родильный дом!

Гражданин посмотрел на меня с недоумением, но с места поднялся.

Несмотря на войну, в роддоме на Семеновской поддерживались чистота и порядок, палаты даже были полны. Я лежала в огромной палате, где стояло коек двадцать. Нам делали все необходимые процедуры, нянечки подавали судна, протирали полы. Физическая работа на огороде не только не пошла мне во вред, а даже, наоборот, облегчила роды. Я была рада, что исполнилось мое желание иметь дочку. Ли Мин тоже не требовал, чтобы непременно был сын.

Прямо из родильной палаты я написала ему письмо:

«Дорогие Мин и мамочка!

Чувствую себя хорошо, хотя вчера и сегодня вечером температура 37,2, но это не страшно. Сегодня в 6 ч. утра первый раз принесли мне кормить дочку. Вас всех интересует, какая она? Мин, она настоящая китаяночка – удлиненные глаза, широкий нос. Вчера, когда я ее увидела, она показалась мне совсем некрасивой, но сегодня уже через каждые три с половиной часа (время кормежек) она для меня все хорошеет и хорошеет. Волосенки у нее совсем черные. Мамочка, не огорчайся, что у тебя такая совсем восточная внучка – она будет хорошей девочкой.

Большое спасибо, Мин, за вчерашнюю передачу. Цветы стоят около меня и замечательно пахнут. Сестра, принесшая дочку для кормления, поднесла ее к цветам понюхать, но на ее слова: “Нюхай, нюхай, это для тебя” дочка, оставшись равнодушной, соизволила приоткрыть только один глаз».

Услышав, что я родила, муж тут же примчался, чтобы посмотреть на ребенка, но его в палату не пропустили. Вообще мужчин в палаты не пускали из гигиенических соображений, поэтому они прилипали к окнам – это был первый этаж – и «высматривали» новорожденных, когда их приносили кормить. На второй или на третий день Ли Мин пришел опять, в положенный час. Я вышла к нему в приемную. Он принес собственноручно приготовленный куриный бульон и еще какие-то вкусные вещи, но главной его целью было посмотреть на малышку.

Через неделю за мной приехали опять же Ли Мин и Мария, закутали девочку в одеяло и повезли нас домой. Новорожденная дочка была такая маленькая, что веса почти не чувствовалось. А что можно было ждать? Я ведь все эти месяцы питалась одной картошкой. Ли Мин держал на руках легкий сверток и все время заглядывал в него: боялся обронить ребенка по дороге.

Выбирать имя дочери муж предоставил мне, и я назвала ее Инной. Это имя мне нравилось своей звучностью и незатертостью, в те времена оно было редким. Когда я оказалась в Харбине, моя тамошняя няня из местных русских, узнав, как зовут девочку, всплеснула руками:

– Господи, Лизавета Павловна! Как же вы ее так назвали – это ведь мужское имя!

Но откуда мне, воспитанной в советское время, было знать, что в святцах действительно стоят имена трех святых мужского пола, почитаемых в один день, – Инна, Пинна, Римма!

Интересно, что уже в Китае муж, назвав дочь по-китайски «Иннань», выбрал для нее иероглиф «нань», что означает «мужчина».

А в Москве, когда я пошла в ЗАГС оформлять метрику о рождении, тоже случилась оказия: сотрудница учреждения никак не могла понять, какую фамилию и отчество следует давать ребенку, у которого в графе «отец» значится Ли Мин. Она настаивала, что надо написать Инна Ли Мин. Я возражала:

– Нет, напишите Инна Ли, ведь фамилия отца Ли.

– Почему Ли? Это слишком коротко!

– У китайцев все фамилии короткие.

– Ничего не знаю. Должно быть: Ли Мин.

Бюрократическая дама уперлась и все тут. Никакие аргументы не действовали. Наконец меня осенило:

– А вы позвоните начальству, пусть оно решит.

Начальство оказалось более разумным. Прозвучала инструкция:

– Пишите как говорит мать. Ей виднее.

Так в документах появилась Инна Миновна Ли.

* * *

После выхода из роддома я все начала делать сама: стирать пеленки, купать ребенка, гулять с ним, благо стояла еще теплая погода. Кормила дочку грудью, молока было достаточно, несмотря на скудость питания. По окончании декретного отдыха вышла на работу, а малышку стала оставлять на попечение мамы, но по вечерам и в выходные дни занималась ею сама. Все шло хорошо, пока было тепло. Но осенняя погода в Москве противная: серое небо, дожди, мокрый снег. Сыро, промозгло становилось и в комнате, потому что отопление работало слабо, температура поддерживалась всего в несколько градусов выше нуля. Ночью от пеленок шел пар, когда я их меняла. Надо было проворно управляться с этим делом, чтобы не застудить ребенка. Купать, конечно, приходилось редко, да и то в комнате у соседки, где стояла железная печка.

Трудное было время, да и не только для нас. Но тем не менее какая-то забота о детях со стороны государства все же чувствовалась. Для наблюдения за новорожденной в течение нескольких месяцев регулярно приходила из детской консультации патронажная сестра. А когда появилась необходимость прикармливать ребенка, то в молочной кухне при той же консультации нам стали выдавать детское питание. Ежедневно до работы Ли Мин ездил туда с бутылочками получать молоко, рисовый или гречневый отвар, овсянку, кисели. Плата за все это была настолько мизерная, что это никого не могло отяготить.

* * *

Незадолго до рождения Инночки, 5 августа 1943 года, ровно в полночь над Москвой прогремел первый салют в честь победы под Орлом, и с тех пор освобождение каждого более или менее значительного города отмечалось торжественными орудийными залпами. Ли Мин подносил нашу малышку к окну, и она, хлопая глазками, смотрела на взлетавшие вдалеке зеленые и красные огни салюта. Война покатилась в другом направлении – на запад.

В июле 1944 Москву всколыхнуло небывалое событие: по улицам города проводили пленных солдат немецкой армии. Шли они по Садовому кольцу, недалеко от которого находилось наше издательство. Я была в этот день на работе. Когда из-под железнодорожного моста вблизи Комсомольской площади показалась голова колонны, все сотрудники бросились к окнам и облепили их, точно мухи. Пленные «фрицы» на московских улицах – редкостное зрелище! До этого мы их видели только на экранах кинотеатров. Длинной серой лентой извивалась колонна немцев. Они шли нестроевым шагом в своей серой солдатской униформе. Выглядели так, как, наверное, обычно выглядят все пленные. Шествию их, казалось, не будет конца. Зрелище было впечатляющим и для нас даже успокаивающим – ведь раз есть пленные, значит, налицо военные успехи. Это поднимало дух и укрепляло уверенность в победе наших войск. С этой целью, видимо, и была задумана эта акция. Хотя и так было ясно: нужно еще немного потерпеть, и победа действительно будет за нами. Течение жизни становилось все более спокойным и мирным.

В апреле 1945 года Ли Мин выехал в командировку в оправлявшийся после блокады Ленинград. Его пригласил знаменитый китаист, академик Василий Михайлович Алексеев, нуждавшийся в консультациях по работе над Большим китайско-русским словарем. Вместе с ним в одном вагоне поехал и Лев Эйдлин, ученик Алексеева. И в гостинице их поселили вместе.

Ленинград очаровал Ли Мина, который с восторгом написал мне, что влюбился в этот город и в красавицу Неву. Я с юмором отвечала ему:

«Милый Мин!

Во-первых, не могу не выразить моего удовольствия тем, что твое “женское окружение в поезде превратилось в мужское окружение”. Во-вторых, что ты живешь не с “одной”, а с “одним”. В-третьих, заверяю тебя в том, что ревновать к Неве и к городу вообще не буду. Хотя должна тебе напомнить, что ты заверял меня в том, что я твоя “последняя любовь”, и вот, оказывается, у меня появилась соперница. Вот оно, мужское непостоянство!

Ну, довольно, я пыталась шутить. В такое хорошее расположение духа привело меня твое письмо.

Мин, я действительно очень скучаю (надо сказать уже) о тебе, о таком “противном”, как говорит Толик, Мине. В комнате без тебя как-то пусто. Сегодня вечером, может быть, пойду к Липе[82]. В Москве настоящая весна, даже лето, все ходят без пальто, делается даже душно.

Мин, я очень рада, что ты получил уже, как я вижу, большое удовольствие от поездки. Ведь Ленинград действительно изумительный город! Москва не может с ним равняться, куда ей!

Обязательно используй малейшую возможность, чтобы увидеть как можно больше. Сходи обязательно в Эрмитаж.

Я уж, как говорится, так и быть, не буду сердиться за твои “бесчисленные ошибки” в письме. Только уж раз ты сделался поклонником красавицы Невы, не называй ее Нивой (по-русски это равнозначно слову “поле”).

Нет, серьезно, Мин, я должна тебе сделать комплимент, несмотря на ошибки в письме, уже чувствуется хороший слог, это уже большой прогресс.

Я болтаю всякие пустяки, всякий вздор, теперь задам тебе серьезный вопрос: “Как у тебя с деньгами?” Я боюсь, что прежде чем ты там получишь, ты останешься без копейки. Но зато когда получишь, не стесняй себя ни в чем, хорошо?

Минуся, пиши мне еще о твоих впечатлениях – это будет для тебя практикой в русском языке. Целую тебя крепко. Твоя Лиза.

P. S. Решила поставить слово “твоя”, так как вспомнила, что в одном письме его отсутствие тебя очень огорчило. Чтобы письмо скорей дошло с сегодняшним поездом, я несу его на Ленинградский вокзал».

В 1985 году одной из «первых ласточек», предвещавших восстановление дружеских отношений между СССР и КНР, стало прибытие в Пекин делегации советских писателей, куда был включен и Лев Залманович Эйдлин. Мы с дочерью Инной встретились с ним на приеме в советском посольстве. Лев Залманович, совершенно неожиданно для нас, начал вспоминать о знакомстве с Ли Лисанем, о той давней поездке в Ленинград, когда в гостиничном номере у них шли долгие задушевные беседы и Ли Лисань рассказал ему, как его арестовали, как я ходила по тюрьмам в его поисках, как ждала его.

– Он был взволнован до слез, рассказывая об этом, и все время повторял: «Ну как она так смогла! Как смогла!»

Эйдлин и сам взволновался при этом воспоминании. Его искренность и душевность тронули и меня. К сожалению, здоровье Льва Залмановича не выдержало этой поездки, и прямо с самолета в Москве его отвезли в больницу, где он безвременно скончался.

А в 1986 году мне во второй раз в жизни удалось попасть в Ленинград. Говорю «удалось», потому что я приехала в Москву после двадцатипятилетнего перерыва по приглашению родственников (Толи Кишкина), и, чтобы поехать в Ленинград, пусть на несколько дней, требовалось получить разрешение УВИРа, а сидевшие там гэбисты отказывались давать его. Один из них прямо заявил:

– Вас же в Москву пригласили? Вот сидите в Москве и наслаждайтесь!

– А я сижу и наслаждаюсь. Но хотела бы еще насладиться и Ленинградом.

Полемика не дала результатов. Хорошо, помог знакомый китаист Е. В. Пузицкий, который задействовал свои каналы, и разрешение, в порядке исключения, я получила.

Благодаря тому же Пузицкому я встретилась в Ленинграде с дочерью академика Алексеева Любовью Васильевной, прекрасной интеллигентнейшей женщиной, которая нашла время, чтобы поводить меня по своему любимому городу, и с которой мы говорили о ее отце и о моем муже.

Много незабываемых встреч и знакомств было в моей жизни.

* * *

В один из весенних дней 1945 года Ли Мин неожиданно сказал, что придется на время приютить у себя одного товарища, китайца, приехавшего из Казахстана. Его имя – Сянь Синхай – мне совершенно ничего не говорило. По одному этому можно судить, насколько скудны были мои познания о Китае, – будь то его политическая или культурная жизнь. В культуре Китая единственным, кого я знала, был Лу Синь, рассказы которого я читала в переводе.

Сегодня имя Сянь Синхая в Китае известно всем – он стал классиком китайской национальной музыки ХХ века. Получив музыкальное образование в Шанхае, а затем в Парижской консерватории, Сянь Синхай одним из первых использовал в своих композициях принципы и приемы европейской гармонизации и оркестровки в сочетании с национальной мелодикой и народными мотивами. Патриотический пафос, сочувствие обездоленным привели его в революционный лагерь. В Яньане Сянь Синхай написал свои лучшие произведения, в том числе кантату «Хуанхэ», но его душила чахотка – болезнь многих интеллигентов. В 1940 году композитора командировали в Советский Союз для лечения и работы над музыкой к документальному фильму об Антияпонской войне. Фильм был отснят в Яньани, но монтаж и окончательная доработка проходили в Москве. Война прервала работу над почти законченным фильмом. Сянь Синхай с товарищами отправился на родину. Что-то произошло по дороге, а в сумятице военного времени невозможно было связаться с соответствующим московским ведомством, и он застрял в Казахстане, в Алма-Ате, всеми забытый: без денег, без пайка, то есть практически без средств к существованию. Русского языка он почти не знал. Жил за счет того, что удавалось продать на толкучке, – положение было отчаянным. Только к концу войны ему удалось выбраться в Москву. Прямо с вокзала он направился в «Издательство литературы на иностранных языках» – единственное место, где он был уверен, что найдет китайцев – товарищей по партии. В издательстве Сянь Синхая привели в китайскую редакцию, и первым, кого он увидел, был Ли Мин. Знакомы они раньше не были, но Ли Мин по своей отзывчивости сразу вошел в его положение и предложил пожить у нас. Оказать гостеприимство было просто необходимо, потому что еще непонятно было, какая организация должна взять над композитором опеку. Коминтерна, в распоряжение которого направили Сянь Синхая, к тому времени уже не существовало: он был распущен в 1943 году. Оставалось лишь Общество Красного Креста, но ведь нужно было с ним связаться, подать заявление, оформиться. Пока суд да дело – не спать же человеку на улице! Все это мне было понятно. Беспокоило только, что не сможем предоставить гостям должных удобств, потому что сами жили очень тесно и кроватей лишних не было. Как тут разместиться? Но, если нужно, выход всегда найдется: мы с мужем уступили гостям свою кровать, а сами улеглись на полу, подстелив тонкий матрасик.

Говорю «гостям», потому что Сянь Синхай приехал в Москву не один, а с женой, которую он нашел (или она его нашла?) в Алма-Ате. Это была полная приземистая еврейка с рыжими волосами, не очень симпатичная, зато хваткая и расчетливая, какой она себя потом показала. По профессии она была учительницей английского языка и с мужем говорила на этом языке, ведь Сянь Синхай по-русски не понимал. Насколько он изъяснялся по-английски – судить не могу, но я с ним общалась на французском. Разговаривал он по-французски неплохо – ведь он провел в Париже несколько лет и язык не забыл – в отличие от Ли Мина, который во Франции, видимо, больше всего увлекался революционной деятельностью и давно растерял то немногое, что усвоил из французского, за исключением разве что “merci, madame”.

Сам Сянь Синхай был среднего роста, с приятными чертами интеллигентного лица, худой и моложавый для своих сорока лет. Обращали на себя внимание его тонкие руки с длинными пальцами музыканта. Иногда он брал в руки скрипку, которую привез с собой, и играл какие-то грустные трепетные мелодии. Может быть, это были наброски к его последнему произведению «Китайская рапсодия»? Ему очень нравилась наша маленькая Инночка, которой еще не было двух лет. Он с удовольствием с ней забавлялся, играл в прятки. По его доброй, мягкой улыбке видно было, что он очень любил малышей.

О том, что у Сянь Синхая в Яньане остались жена и дочь, я тогда не знала. Познакомилась я с его китайской женой много позднее в Пекине. Она пришла ко мне специально для того, чтобы порасспрашивать о Сянь Синхае, с которым у нее оборвались все связи после того, как он уехал в Советский Союз. Все подробности моих воспоминаний она очень близко принимала к сердцу. Но я, к сожалению, мало что могла рассказать этой деликатной и миловидной, несмотря на возраст, женщине. Кроме того, знакомые просили меня не травмировать ее и не упоминать о другой – советской жене Сянь Синхая, и я очень старалась следить за собой, чтобы не проговориться.

Композитор прожил у нас недолго. Ему в конце концов дали комнату (по указанию какой организации – не знаю) в той самой гостинице «Люкс», где когда-то жили мы. Увы, это указание запоздало, и Сянь Синхаю не удалось пожить там. Вскоре он оказался в больнице с устрашающим диагнозом: рак крови. Больной этого, по всей вероятности, не знал. Когда мы с Ли Мином его навестили, он лежал в хорошем подмосковном санатории, в отдельной палате. Сянь Синхай очень похудел, на лице заметно проступала бледность, но в настроении не чувствовалось угнетенности: он продолжал верить в выздоровление. Тем не менее болезнь стремительно прогрессировала, и композитор буквально сгорел в одночасье – в октябре 1945 года его не стало. Накануне смерти он говорил о том, что после победы демократии в Китае обязательно надо построить в столице консерваторию. Это будет великолепное здание с мраморными лестницами, огромными зеркалами на стенах – настоящий храм музыки.

Стоял промозглый осенний день. Я с Ли Мином поехала за город, чтобы присутствовать при выносе тела из больницы. Покойного переправляли в Москву, в морг Института Склифосовского. В санитарную машину поставили носилки, наспех прикрытые больничным одеялом, из-под которого виднелись худые обнаженные ноги. Мелькнуло беспокойство: «Почему ему не прикрыли ноги – холодно ведь!» И тут же сознание пронзила другая мысль: «Что это я! Ему уже ничего не страшно – он ведь скован другим, смертельным холодом!»

Я всей кожей почувствовала замораживающее дыхание смерти, и мне сделалось жутко.

Кремация покойного состоялась в Донском монастыре. Народу на церемонии было немного. Присутствовали представители от Союза композиторов СССР и еще каких-то организаций. Некролог, в котором давалась высокая оценка творчеству Сянь Синхая (его в СССР называли Си Синхаем), зачитывал известный в те годы Вано Мурадели, один из руководителей Союза композиторов. Он был известен своими песнями-здравицами в честь Сталина и другими произведениями «на случай», а позднее, в золотое время советско-китайской дружбы, создал популярную песню «Москва – Пекин»:

Сталин и Мао слушают нас,

Слушают нас, слушают нас.

Музыкальный архив Сянь Синхая – все, что он привез с собой из Китая, и все, что написал за эти годы в Советском Союзе, – достался его советской жене. Говорят, после смерти мужа она устроилась неплохо: получила прекрасную квартиру в Москве и жила состоятельно. До меня доходила молва, что она потихоньку распродает архив Сянь Синхая, представлявший, несомненно, огромную ценность, и что под музыкальными идеями китайского композитора подписываются кое-какие его советские коллеги, в первую очередь сам Мурадели. Так это было или нет – утверждать не могу. С этой женщиной после кончины Сянь Синхая я никогда уже больше не встречалась.

Сянь Синхай был похоронен в Москве, а в 80-е годы после долгих переговоров с советской стороной китайская жена композитора перевезла его прах на родину. Судьба архива мне неизвестна.

В 1999 году Владимирская улица в Алма-Ате, где композитор бедствовал в годы войны, была переименована в улицу Сянь Синхая[83], а на доме, где он жил, установлена мемориальная доска.

Когда я прихожу на концерты в здание Пекинской филармонии, то, поднимаясь по мраморной лестнице, всегда обмениваюсь взглядом с портретом композитора и вспоминаю о том, как он мечтал о «храме музыки» в столице Китая.

Глава 16

Отъезд в Китай

Летом 1945 года мы с мужем жили в дачном поселке на станции Валентиновка, куда надо было ездить на электричке с Ярославского вокзала[84] по железнодорожной ветке, идущей на Щелково. Мы снимали две крохотные комнатки с небольшой терраской. Участок при дачке тоже был маленький. Но, несмотря на все, проводить там лето было приятно. Возле нашего домика росла красивая раскидистая сосна. В воскресенье, расстелив на траве одеяло, мы с Ли Мином любили отдыхать в ее тени. Двухлетняя Инночка играла возле нас. Мы лежали расслабленные, умиротворенные. Все вокруг дышало миром и тишиной. Война кончилась. Мы имели право отдохнуть.

Жизнь мало-помалу стабилизировалась, но карточки еще не отменили, с продуктами по-прежнему было трудно. В будние дни мы с Ли Мином работали в городе, «отоваривали», как было принято тогда говорить, свой паек и везли на дачу. Но полученные продукты руки нам не оттягивали – их было ничтожно мало. Приходилось прикупать на свободном рынке, особенно овощи, хотя цены там кусались. В коммерческих магазинах, которые открылись с осени 1944 года, маленькая булочка из белой муки, которую называли «французской», стоила десять рублей – четверть моей зарплаты! Но мы не жаловались – все вокруг жили так. И несмотря ни на что настроение у всех было радостным: победоносное окончание войны приближало к нам лучшие времена, на которые мы упорно надеялись. Однако война еще имела свое продолжение.

В июне Ли Мин и я ехали, как всегда, в Москву на электричке и обратили внимание, что по железной дороге непрерывно идут военные эшелоны с солдатами в теплушках, на открытых платформах везут зачехленные орудия и танки. Все это, грозное и тревожное, катилось на восток.

– Зачем? Куда их перебрасывают? – я не могла сразу сообразить.

В политической ситуации Ли Мин, конечно, разбирался лучше меня.

– Надо еще воевать с фашистской Японией, – пояснил он.

И действительно: где-то в середине августа мы вдруг из газет узнали, что японская Квантунская армия наголову разбита советскими войсками и Япония капитулирует. Говорю «вдруг», потому что до этого о военных действиях в Маньчжурии ничего слышно не было, и это сообщение явилось для нас как гром среди ясного неба. Победный гром! Ли Мин был вне себя от радости – его родная земля очищается от японских захватчиков! И опять его неудержимо потянуло в Китай – сидеть сложа руки, бездействовать больше не было сил.

Еще в июне до него дотянулась живая ниточка с родины: в Москву приехал Го Можо, известный ученый, писатель и общественный деятель, с которым Ли Мин был знаком с 20-х годов. Когда-то они вместе участвовали в Наньчанском восстании. Теперь Ли Мин оказался вне партии и не мог самостоятельно контактировать с представителями КПК, но с Го Можо – дело другое, ведь он тоже был беспартийным. Ли Мин отправился к нему в гостиницу «Москва» и рассказал обо всех перипетиях своего бытия в Советском Союзе. Попросил передать весточку родным и, как я догадываюсь, письмо в ЦК КПК.

Мне он про это письмо ничего не говорил, но я видела, что он места себе не находит. Сколько можно еще ждать? И, как это зачастую бывает, когда чаша терпения наполняется до краев, судьба вдруг оказывает милость. В конце августа Ли Мина вдруг вызвали в ЦК ВКП(б), в отдел международных связей. Он вернулся радостный и сообщил, что его там спросили, что он думает о возвращении на родину. Он, не раздумывая, заявил о своем согласии.

Сердце у меня оборвалось: вот оно, то самое, чего я все время ждала с трепетом, чего так боялась! Значит, нам предстоит разлука и, возможно, навсегда. Но здравый смысл подсказывал, что в такие решающие дни место Ли Мина, конечно, в Китае. Раздираемая противоречивыми чувствами, я всячески сдерживала себя и поддержала мужа в его рвении вернуться на родину. Ли Мин догадывался о моем беспокойстве и в утешение мне говорил, что при первой же возможности вызовет меня к себе, мы будем опять вместе, у нас будет своя квартирка и т. п. Всему этому я не слишком верила, потому что знала, что наше воссоединение не зависит от самого Ли Мина. Сколько партийных и прочих барьеров стояло на нашем пути! Такого прецедента, чтобы русской женщине разрешили уехать вслед за мужем в Китай, еще не было. И наоборот: сколько я знала примеров, когда мужья исчезали по приказу партии, а женщины оставались одни с ребенком на руках! В этом, пожалуй, и крылась главная причина того, почему я так долго не решалась соединить свою судьбу с Ли Мином, а потом долго не хотела заводить ребенка. Но что теперь было говорить об этом!

Начиная с сентября Ли Мин стал регулярно, раза два в неделю, ходить в ЦК ВКП(б) знакомиться с материалами. Все это хотя и окружалось секретностью, но фактически никаких внутрипартийных материалов ему для чтения не давали: одни только газеты, открыто издаваемые КПК. Даже с гоминьдановской прессой он не имел возможности ознакомиться. Но при его полной оторванности от событий в Китае (советские газеты не давали никакой информации) даже то немногое, что он читал, уже представляло интерес, помогало уяснить обстановку.

Для меня теперь дни отстукивались, как рубли на счетчике такси. С затаенным страхом я ждала, когда Ли Мин объявит мне точный день своего отъезда. Но прошла осень, наступила зима, а ничего еще не было известно. В глубине души у меня зародилась надежда: а может быть, он все-таки не уедет? Хваталась за эту мысль, как утопающий за соломинку.

31 декабря, в канун Нового года, под самый конец рабочего дня в издательство позвонили. Ли Мина спрашивал инструктор международного отдела ЦК. Мужа на работе не оказалось, бросились ко мне: куда он подевался? А я не могла сказать ничего определенного. Ведь Ли Мин ушел до конца работы, что, естественно, было нарушением дисциплины. Причина была сугубо прозаической: он поехал в закрытый распределитель, чтобы достать хоть что-нибудь для новогоднего стола. В те годы отоваривать карточки полагалось только в определенном магазине, к которому было прикреплено данное предприятие или учреждение. Отстояв очередь в распределителе, Ли Мин пришел домой, но, узнав, что его вызывают в ЦК, немедленно поехал туда.

А я принялась готовиться к встрече Нового года – самому большому празднику для нас, русских. Приготовления по условиям того времени были наипростейшими: навела порядок в комнате, помыла пол. Никакой стряпни не затевала, потому что ни мяса, ни муки, ни масла – ровным счетом ничего не было, даже хлеба белого было невозможно купить. Поставила на стол всего лишь две – три тарелочки с закусками, самыми незатейливыми. Зато по издавна заведенной традиции стала наряжать новогоднюю елку – ее мы купили заранее. Елка была настоящая, живая, не в пример нынешним капроновым, от ее хвойных игл по комнате разливался смолистый аромат, любимый мною с детства. Увешанная яркими елочными игрушками, блестящими шариками и серебряной канителью, она сразу преобразила наше скромное жилище. С елкой пришло то особенное, неповторимое ощущение праздника, которое испытываешь только в канун Нового года.

За всеми этими хлопотами забыла о времени. Взглянула на часы – уже одиннадцатый час. А где же Ли Мин? Что это его до сих пор нет? В душе шевельнулось беспокойство. Стала поминутно поглядывать на стрелки. Время приближалось к одиннадцати. Тревога в сердце нарастала: неужели опять что-нибудь случилось?

В двенадцатом часу дверь распахнулась – на пороге стоял сияющий Ли Мин.

– Ну как? – бросилась я к нему, понимая уже по его виду, что новости у него хорошие.

Ли Мин засмеялся:

– А ну, попробуй-ка угадай, что произошло!

Задал же он мне загадку! Я стала придумывать все, что могла, гадала на все лады, но никак не попадала в точку.

– Не угадаешь! Я по-прежнему член ЦК КПК, – наконец изрек Ли Мин.

– Не может быть! Ведь ты даже не член партии, тебя же исключила Контрольная комиссия Коминтерна.

– А на VII съезде КПК меня все равно избрали. Представь себе! Мне сейчас официально сообщил об этом сам заведующий отделом международных связей Панюшкин и долго тряс мне руку, поздравлял. Вот так!

Я была так рада за Ли Мина, что даже как-то забыла о том, что Панюшкин назвал день отъезда и что вскоре, недели через две, мы должны будем расстаться. До этого мы с Ли Мином строили самые скромные планы на будущее. Учитывая свое беспартийное состояние, Ли Мин вовсе не задумывался о какой-либо ответственной должности, а предполагал, что будет работать переводчиком или редактором какого-нибудь издания в Шанхае или другом большом городе, а я стану преподавателем русского языка (в этом он не ошибся). «Русский язык теперь в Китае нужен. Мы оба сможем быть полезными», – убежденно говорил он. На большее мы не рассчитывали. А вот теперь такая перемена! Главное, у Ли Мина появилась возможность для более широкого приложения своих сил, раскрытия способностей, которые последние пятнадцать лет оставались без применения. Поистине, судьба человеческая непредсказуема!

* * *

Сразу после Нового года стали готовиться к отъезду Ли Мина. Ему настоятельно необходимо было экипироваться, чтобы появиться на родине в более или менее приличном виде, ведь за годы войны мы, как и все другие, основательно обносились. Покупать вещи на черном рынке мы не могли – карман не позволял. Пришлось обратиться за помощью в Красный Крест. Там Ли Мину выдали кое-что из носильных вещей. В дополнение к этому мы пошли в государственный коммерческий универмаг и купили две пары валенок – для Ли Мина и меня. Заплатили фантастическую цену: восемьсот рублей за пару. Подумали в первую очередь о валенках потому, что тогда они были для нас спасением от холода – и на работе, и дома. Валенки у Ли Мина оказались почему-то огромные, но он шлепал в них с удовольствием. Правда, как выяснилось потом, это было самое ненужное, что можно придумать для поездки в Китай, но Ли Мин за пятнадцать лет, видимо, успел уже подзабыть особенности китайского быта. Благодаря этим валенкам его и узнали.

Об этой занятной детали рассказала мне позднее моя приятельница Чжао Сюнь, работавшая в то время переводчицей при штабе 8-й армии в Харбине. В тот день ее и целую группу других товарищей отправили на военный аэродром для торжественной встречи. Сказали, что прилетает ответственное лицо – член ЦК КПК, но не сообщили, кто и откуда.

Самолет приземлился, по трапу начали сходить люди и среди них… человек в валенках!

– Вот он, вот он! – зашептались в толпе.

– Ага! Тогда понятно, откуда он прилетел. Раз в валенках – то только из Москвы! – сразу сообразила Чжао Сюнь.

Мы с Ли Мином долго смеялись, когда она рассказала нам эту историю.

Но перед отъездом Ли Мина мне было не до смеха: когда радость за мужа понемногу улеглась, у меня опять начало мучительно щемить сердце.

12 января 1946 года я с тяжестью на душе поехала провожать Ли Мина на Ярославский вокзал. У вагона стояла девушка-китаянка, тоненькая, как тростинка, черноглазая, живая, неплохо говорившая по-русски. Это была Ли Тэтэ (Роза), дочка старых друзей Ли Мина – Цай Чан и Ли Фучуня. Их дружба началась еще во Франции в 20-е годы и продолжалась долго, а дружеские отношения с Тэтэ я поддерживаю до сих пор.

Других провожающих не было: отъезд Ли Мина и других товарищей по существовавшим тогда правилам держался в секрете. Попутчиками Ли Мина были военный Ян Чжичэн, обучавшийся в Военной академии им. Фрунзе, и кинематографист Юань Мучжи, который когда-то вместе с Сянь Синхаем прибыл в Советский Союз для работы над кинофильмом. Но Сянь Синхай не дожил до возвращения на родину.

Поезд тронулся. С тоской я смотрела ему вслед. Внутри у меня все как бы окаменело. По возвращении домой, не раздеваясь, легла на кровать в состоянии полной апатии ко всему происходящему и так пролежала до вечера…

* * *

К счастью, Ли Мин не канул в воду, как это происходило с другими в подобных случаях. С дороги (а она была длинной!) он отправил мне две открытки и одну телеграмму из Иркутска. Я на нее в тот же день ответила по телеграфу. Недели через три получила сразу два письма из Владивостока. Оказывается, Ли Мин был все еще на советской территории, ожидая возможности отправиться дальше. Лишь 15 февраля его вместе с тремя попутчиками переправили на советском военном самолете в Харбин, где, как я уже писала, состоялась торжественная встреча.

Каждая весточка от мужа была для меня праздником. Вся наша семья – мама, Маруся и Толик (мы по-прежнему жили вместе) – усаживалась, и меня заставляли читать вслух. Особенно ободряюще подействовало на меня владивостокское письмо – оно было теплым, исполненным заботы обо мне и о дочке.

Я постепенно приходила в себя от стресса разлуки и восстанавливала душевное равновесие. Еще до отъезда Ли Мин использовал изменившуюся для него ситуацию и позаботился о том, чтобы по возможности обеспечить семью в материальном отношении: сдал облигации государственного займа, как это полагалось, и получил наличными деньгами приличную по тем временам сумму: 11 000 рублей – по крайней мере мне, не избалованной большими деньгами, казалось, что это значительная сумма. Затем Ли Мин оформил мне карточку на получение продовольственного пайка, который выдавался всем семьям членов ЦК братских компартий – литер «Б». Литер «А» полагался семьям членов Политбюро, но я до него не доросла. Выдавался паек по линии Коминтерна – формально этой организации уже не существовало, но все связанные с ней дела были переданы международному отделу ЦК ВКП(б).

Теперь раз в месяц я ездила на край Москвы, в район Сельскохозяйственной выставки, где находилось учреждение, засекреченное под названием «Институт № 101». Охранялось оно со страшной строгостью – там чуть ли не с пулеметами стояли. Предъявляла все необходимые документы и получала свой привилегированный паек: там были и белый хлеб, и колбаса, и сливочное масло, и прочие земные блага – предел мечтаний для недоедавших всю войну людей.

В отсутствие мужа все домашние заботы, хозяйственные закупки свалились на меня. Мама чувствовала себя плохо, помочь ничем не могла. Хорошо, выручала няня, Софья Алексеевна Павлович, сестра которой, Вера Алексеевна, приходилась нам родственницей по линии своего покойного мужа. Софья Алексеевна, дворянка по происхождению, была очень образованной и интеллигентной старушкой. Одинокая, без детей, она искренне полюбила нашу Инночку, много с ней занималась, а Инночка просто души не чаяла в своей Нюне, как она ее называла.

Очень хотелось рассчитывать на реальность отъезда к мужу, на то, что Ли Мин выполнит свое обещание. Маруся, успокаивая меня, с уверенностью говорила:

– Ну вот, летом тебя будем провожать в Китай. Даже я знаю, какой Ли Мин настойчивый. Если чего захочет – обязательно добьется.

Чтобы заглушить тоску, я стала готовиться: училась работать на русской пишущей машинке (до этого привыкла печатать на французской, но Ли Мин велел овладеть русской), даже начала заниматься английским языком. Думала, что в Китае он понадобится.

Но вот беда! После отъезда Ли Мина из Владивостока наступило молчание – писем не было. Окольным путем, через знакомую, у которой муж работал в Харбине, узнала, что Ли Мин в этом городе. Позвонила в международный отдел референту Николаеву, который занимался конкретными делами по отправке Ли Мина в Китай. Тот подтвердил. Но почему Ли Мин сам мне не написал? Мрачные мысли лезли в голову – я чувствовала себя такой одинокой! У большинства людей вокруг налаживалась послевоенная жизнь, семьи восстанавливались, дети обретали отцов. А у меня что? Какое будущее меня ожидает?

Кое-кто подсмеивался надо мной:

– Ну, Лиза, он тебя забыл. Женщин ведь там много – молодых, интересных.

Ужасная вещь – неизвестность! Чего ждать, сколько ждать – никто не мог дать ответа. О будущем я, как могла, теперь старалась не думать – ходила на работу, гуляла с дочкой, занималась бытовыми делами. И вдруг привычное течение нарушило неожиданное событие: где-то в начале апреля ко мне явился человек, приехавший из Китая. Это был демобилизовавшийся водитель Белоруков, который служил в Харбине у одного советского полковника, сталкивавшегося с Ли Мином по работе. Он привез мне письмо и небольшую посылочку. Я его приходу обрадовалась, словно приезду мужа: мне казалось, что он привез какую-то частицу Ли Мина. Это было так важно – знать, что муж помнит о нас с дочкой! Белоруков кое-что рассказал о Харбине, я засыпала его вопросами. К сожалению, письмо было старое – от начала февраля – и ничего не объяснило мне ни о положении, в котором находился Ли Мин, ни о том, где он будет работать. Я очень боялась, что его направят вглубь страны, куда уж я никак не смогу добраться. Харбин – это было что-то более близкое и понятное.

Наступило лето. На этот раз я уже сама, без помощи Ли Мина, сняла дачу: ребенку нужен был воздух, да и нам, взрослым, хотелось отдохнуть от духоты города, закованного в камень и асфальт. Мы поселились по Северной (Ярославской) железной дороге на станции «43-й километр» – на паях с нашими друзьями Куловыми, соседями по квартире. У них был мальчик Миша – ровесник Инночки. Я ездила на работу в город, а дочка оставалась под присмотром мамы и Софьи Алексеевны.

От станции вела тропинка, петлявшая через лес. Идешь, бывало, к поезду по утренней прохладе или возвращаешься из города звездным вечером и полной грудью дышишь воздухом, напоенным ароматом березовой листвы и покрытой росой травы. Тишина умиротворяет душу, расслабляет нервы, и город с его шумом и суетой отходит куда-то бесконечно далеко.

Я всегда любила Подмосковье с его лесами, березами, полянками среди сосен. Дощатые полы старых дач, уютные верандочки, гамаки между деревьев…

Для меня это было последнее лето под Москвой.

В конце июня выдалась ужасная неделя: заболели сначала мама, потом Инночка. Я металась, как ненормальная, из города на дачу, с дачи в город. Изнемогала от усталости так, что иногда казалось, что все кончено, никаких радостей в жизни больше не будет. И вдруг мне позвонили и сообщили, что приехал китайский товарищ и привез письмо и посылку. Надо было пойти в гостиницу «Метрополь». Гостиница эта, еще дореволюционной постройки, с фасадом, украшенным мозаикой по эскизам Врубеля, находится в центре города, на Театральной площади – и до сих пор считается одной из самых фешенебельных в Москве. Впервые в жизни я переступала порог такого великолепного здания. Нашла нужный номер. Там меня представили худощавому человеку интеллигентного вида, в очках с позолоченной оправой. Это был Лю Нинъи, известный деятель китайского рабочего движения, который приехал в Москву на сессию пленума Международного объединения труда. Он привез мне письмо и посылку от мужа. В посылке оказались часики для меня и детские платьица для Инночки – это мне, как матери, было особенно приятно.

Распечатала конверт, и первое, что увидела, была фотокарточка: Ли Мин, подтянутый, причесанный, в отлично сшитой военной форме. Он поправился, помолодел и выглядел прямо бравым красавцем. Но то, что он писал, было вообще уму непостижимо! Ли Мин сообщал, что очень занят, у него важная интересная работа, и что по роду службы ему часто приходится бывать на банкетах и разного рода дипломатических мероприятиях (это было нечто совсем уж новое!). Он побывал в Пекине и тогдашней столице Нанкине, а теперь ЦК определил его на работу на Северо-Восток, в Харбин.

«Я живу хорошо и здоров, если я сумею не скучать, то можно сказать, очень хорошо и в смысле обстановки работы, и в смысле материальной жизни. В течение менее полугода на 6 кг поправился. Теперь мой вес 64 кг, раньше у меня всегда был 57–58 кг. Особенно очень хорошо поправился в течение 17 дней, когда я был в Яньани. Жизнь в Яньани во время мировой войны, можно сказать, лучше, чем в любой стране, кроме Америки. Паек намного больше получает рядовой работник, чем я получал в Москве. Даже иностранные корреспонденты считают, что яньанец жил лучше, чем англичане.

Я работаю сейчас в дипломатической области. Каждый день имею дело с американцами, этими коварными империалистическими дипломатами. Получил эту работу совершенно неожиданно для меня, и она мне очень не нравится. Хотя материальная жизнь очень хорошая: бывает бал и банкет почти каждый день, но именно это мне очень надоедает. Уже несколько раз просил освободить меня от этой работы, но еще не получил разрешения».

Отвечая Ли Мину, я написала:

«Когда я читала твое письмо, мне казалось, что я начинаю бредить: все это так неожиданно! Я начинаю верить в китайских предсказателей судьбы – и действительно тот старик не ошибся. Не правда ли?»

Было отчего кружиться голове! Рядовой сотрудник издательства, беспартийный Ли Мин, бегающий «на уголок» и отстаивающий очереди за хлебом, как по мановению волшебной палочки, превратился в одного из ведущих деятелей КПК, окруженного вниманием товарищей, общественности и даже гоминьдановской прессы. Неудивительно, что из глубин памяти возник рассказ о предсказателе-даосе, давным-давно нагадавшем Ли Мину «три взлета и три падения». Вот он, очередной взлет! А о следующем падении не хотелось думать.

Новостей было много. Прежде всего с именем у Ли Мина произошла сенсационная история. В первые месяцы после прибытия в Китай он по указанию ЦК сохранял конспирацию и взял себе имя Ли Миньжань. Гоминьдановская пресса и американцы, игравшие роль посредников в переговорах с коммунистами, делегацию которых возглавлял мой муж, терялись в догадках: кто же такой этот Ли Миньжань – ведь в списках членов ЦК, избранных на VII съезде КПК, такое имя не фигурировало. Наконец, летом 1946 года ЦК дал разрешение обнародовать настоящее имя, и Ли Мин на одной из пресс-конференций объявил, что он вовсе не Ли Миньжань, а Ли Лисань. Что тут поднялось! Гоминьдановские журналисты заахали, заохали и схватились за ручки, чтобы записать все как есть. Ведь для гоминьдановцев имя Ли Лисаня оставалось пугалом, напоминающим о забастовках, революционных путчах, попытках вооруженного захвата городов.

Но как бы Ли Лисань ни именовался, для меня он оставался моим любимым и дорогим Мином. Больше всего меня волновало, не скажется ли разлука на его чувствах, особенно теперь, когда он снова стал важной персоной.

«Я рада за тебя, мой родной, мой дорогой Мин, что у тебя все так хорошо: интересная работа, хорошее товарищеское отношение к тебе и т. д. Но я не могу сказать, чтобы я была рада за себя. Ты удивляешься “почему?” А вот почему: когда человеку хорошо, он легко и быстро забывает то, что уже прошло, и вместе с ним все остальное. Не сердись, Мин, в данном случае во мне говорит женщина – с ее чисто женским страхом потерять того, кого любишь.

Ты понимаешь?»

Так писала я и не могу сказать, что у Ли Мина не было искушений. В условиях партизанской войны и подпольной работы супружеские отношения в партийной среде распадались с легкостью, направление на работу в другой район часто являлось весомой причиной для расставания. Что уж говорить о тех случаях, когда муж и жена оказывались разделенными государственной границей и практически недосягаемыми друг для друга!

Ничего удивительного, что кое-кто из старых друзей решил принять участие в личной жизни Ли Лисаня. Весной 1946 года, когда он приехал для отчета в «пещерную столицу» коммунистов Яньань и после многих лет встретился со старыми товарищами по партии, Лю Шаоци, в частности, спросил:

– Ты не хочешь увидеться с Ли Ичунь?

Ли Ичунь была любимой женщиной Ли Лисаня в те далекие годы, когда он руководил шахтерской забастовкой в Аньюане. Тогда Лю Шаоци приехал по направлению партийной организации в этот маленький поселок в помощь Ли Лисаню, и не один, а с молодой женой Хэ Баочжэнь. По ночам две молодые пары разделяла только занавеска из грубой ткани. А днем они шокировали жителей поселка тем, что прогуливались по улицам под руку со своими подругами. Явление неслыханное для традиционного Китая, где жена не могла появляться рядом с мужем, а в крайнем случае семенила следом.

Конечно, Ли Лисань помнил те годы. А Лю Шаоци добавил:

– Она сейчас одна, без мужа.

Ли Лисань намек понял. Но тотчас же ответил, что у него есть русская жена и маленькая дочка в Москве и он надеется вывезти их в Китай. И при встречах с другими товарищами он много рассказывал о годах, проведенных в Советском Союзе, об отсидке в тюрьме и никогда не забывал упомянуть, что у него в Москве осталась жена и что он ждет ее приезда в Китай. Для китайцев преданность жены мужу, особенно в тяжелых обстоятельствах – одно из важнейших моральных достоинств, поэтому желание Ли Лисаня не расставаться со мной встречало сочувствие и понимание.

Когда в июне 1946 года в Нанкине Ли Лисань встретился с Чжоу Эньлаем, его жена Дэн Иньчао как раз собиралась в Париж на конгресс Международной федерации женщин. Чжоу Эньлай и Дэн Иньчао с участием отнеслись к Ли Лисаню, и Дэн Иньчао даже обещала, что если поедет обратно через Москву, то постарается привезти меня с собой. Так, по крайней мере, сообщил мне в письме муж. По каким-то неизвестным мне причинам этот план не состоялся (видимо, Дэн Иньчао поехала другим маршрутом).

Руководители ЦК КПК дали добро на мой приезд, но предстояло еще много формальностей для преодоления «железного занавеса», которым Советский Союз оградил своих граждан. Как быть, чтобы меня выпустили? Ли Мин тыкался в разные стороны, даже обращался к советскому управляющему КВЖД, чтобы меня вызвали в Харбин как бы на работу. Тот обещал, но ничего не получилось. И, главное, никто не мог толком подсказать, что надо сделать, чтобы советской гражданке разрешили выехать к мужу за границу. Ли Мин страшно раскаивался, что не догадался взять меня с собой, и писал об этом в каждом письме.

Радовало хоть то, что он в Харбине. В июньском письме он писал, что это совпадает с его желанием, и для меня так тоже будет лучше, поскольку я смогу постепенно привыкнуть к совершенно новым для меня условиям китайской жизни. Ли Мин все понимал правильно, но для меня в то время это звучало непонятно: я совершенно не представляла себе, что такое китайская жизнь и чем она отличается от московской. В самом конце приписал, что неожиданно встретил в Харбине одного человека, но я ни за что не догадаюсь, кого именно. Ли Мину, по-моему, нравилось меня мистифицировать, задавать загадки. Но я не стала тратить время на отгадывание – это было явно бесполезное дело. Я не знала, что эта встреча в скором времени скажется на моей судьбе.

А в это время политическая обстановка в Китае становилась все более напряженной: назревала гражданская война. В советских газетах об этом сообщали мало, точнее, почти ничего не писали. Но письма от мужа были неутешительными: у Ли Лисаня возникли сомнения, стоит ли мне приезжать в такой обстановке. Он проклинал войну, которая может помешать нам быть вместе.

«Лизочка, эти три месяца были более или менее мирные в Маньчжурии, поэтому мы жили хотя и напряженно, но всетаки мирно и хорошо. Если бы ты в это время была здесь, ты была бы довольна. Но как раз тебя нет. Теперь ситуация снова изменяется: снова разгорается война, и нет надежды кончить ее в короткое время. А ты как раз в такое время приезжаешь. Неужели у нас такая судьба – быть вместе только в трудное время?! Для меня это, конечно, хорошо, потому что около меня будет такой близкий человек, как ты. И у меня будет больше сил для преодоления трудностей. А для тебя? У меня болит душа за тебя! Ты со мной пережила как раз самый трудный период в моей жизни, когда у меня не было никакой радости, можно сказать, даже не было настоящей жизни!

Вчера я уже собирался послать тебе телеграмму следующего содержания: “Ситуация здесь осложняется. Отложи отъезд до выяснения обстановки”. Текст телеграммы уже был передан, я был расстроен до невозможности. Пошел поговорить с товарищами. Они в один голос сказали, что надо забрать телеграмму обратно, твоя Лиза сможет вместе с тобой преодолеть все трудности. Я так и поступил, взял телеграмму обратно, а сейчас очень раскаиваюсь: зачем я так сделал!

Ведь ты живешь в Москве мирно и спокойно, а я вызываю тебя туда, где идет война, чтобы ты опять жила в страхе и трудностях. Зачем?! А с другой стороны, думаю: если не вызвать тебя сейчас, то когда? Война у нас прекратится нескоро, может быть, лет через пять – десять. Это значит, если мы не будем вместе во время войны, тогда мы не сможем жить вместе вообще. Это так тяжело, Лизочка!

(…) Теперь единственное желание – это то, чтобы ты приехала до эвакуации из Харбина. Иначе тебе будет трудно найти меня».

Гражданская война в Китае стала одним из главных доводов, который приводили мои родные и друзья, отговаривавшие меня от поездки:

– Ну куда ты едешь! Там же идет война. Мало ты намучилась здесь в военные годы? Как ты там будешь жить, да еще с ребенком?!

На это я неизменно отвечала:

– Ведь живут же там с детьми. Сколько детей в Китае! Вот и я буду жить.

И действительно, трудности меня не страшили – с ними мне постоянно приходилось сталкиваться и на родине, причем не только в военное время. Это, наверное, и закалило меня. Мое будущее в Китае представлялось мне даже в романтическом свете – если понадобится, надену солдатскую форму и постараюсь делать что-нибудь полезное для китайского народа.

В очередном письме Ли Мин сообщил, что теперь мы уже скоро увидимся, так как вопрос о моем приезде в Китай в принципе уже решен.

В конце августа меня по телефону разыскал референт отдела международных связей ЦК ВКП(б) Николаев. Все это время он изредка звонил мне, интересовался, есть ли у меня какие-нибудь известия от мужа. В одном из таких разговоров по телефону я упомянула о том, что Ли Мин на Северо-Востоке Китая работает под именем Ли Миньжань. Николаев очень обрадовался:

– Так это, оказывается, вот кто! А мы тут ломали голову, кто же это такой! Среди членов ЦК КПК такой фамилии не значится.

На этот раз по телефону Николаев сообщил, что приехал китайский товарищ, который живет в гостинице «Москва» и хочет со мной увидеться. Со мной вместе туда поедут две девушки-китаянки, Линь Ли и Сунь Кеин. С этими девушками я была уже знакома: когда Ли Мин еще был в Москве, они заходили к нам домой и очень мне понравились. Теперь я обрадовалась, что именно они будут моими переводчицами.

В гостиничном номере нам навстречу вышли невысокий, довольно полный человек с несколько одутловатым лицом и маленькая быстроглазая живая женщина, его жена. Мои спутницы сказали мне, что это генерал Ло Жунхуань, а супругу его зовут Линь Юэцинь. Тогда я еще не знала, что это известный военачальник и видный деятель китайской компартии.

Вообще, несмотря на то, что я провела уже десять лет рядом с Ли Лисанем, я поразительно мало знала о китайской компартии – ее истории, ее героической борьбе, ее видных деятелях. В то время я жила в совершенно другом измерении. Каждодневная учеба, работа, домашние дела… Китай – это было настолько отвлеченное, непонятное, далекое. Даже когда я перепечатывала для Ли Лисаня его автобиографические материалы – да какая же это автобиография, это была настоящая история китайской революции! – у меня в память западали только отдельные слова: Наньчанское восстание, Кантонская коммуна… В глубине души я, наверное, никогда не была уверена, что попаду в эту страну.

И вот теперь я узнала, что через Ло Жунхуаня Ли Лисань передал в ЦК ВКП(б) официальный вызов, по которому мне должны были оформить отъезд в Китай. Подписан этот вызов был одним из секретарей Северо-Восточного бюро ЦК КПК Линь Бяо. Ехать надо было в Харбин, где работал муж.

В личном деле Ли Лисаня, хранящемся в РГАСПИ, имеется такой документ – обращение Линь Бяо (в переводе на русский язык):

ЦК ВКП(б).

Тов. Панюшкину!

Просим перевести жену тов. Ли Лисана Е. П. Кишкину с ребенком к нам в Маньчжурию. Желательно, как возможно побыстрее. Секретарь Северо-Восточного бюро ЦК КПК Лин-Биао (Линь Бяо – личная подпись и печать) 3 июля 1946 г.

На обращении резолюция Панюшкина:

Тов. Гуляеву для оформления выезда в Маньчжурию. 10.8.46

И ниже:

В личное дело Проект решения Комиссии ЦК ВКП(б) по выездам за границу направлен на решение 15/VIII-46 г. за № 25-Г-2728.

Итак, пришло и мне время собираться в дальний путь.

В конце августа все от того же Николаева узнала, что выезжать нужно поскорее – через месяц. Почему такая спешка? Мне ничего не объяснили, и только потом, по приезде в Китай я догадалась, что и советскую, и китайскую стороны беспокоило неблагоприятное развитие военной обстановки: гоминьдановцы развивали успешное наступление по всем направлениям. Под их напором коммунисты оставляли большие и малые города, готовились даже отдать Яньань, служивший им главной базой на протяжении десяти лет. Харбин держался, но гоминьдановцы подходили все ближе, и кто мог гарантировать, что произойдет дальше?

Ни о каком загранпаспорте, визе и прочем не было и речи. Мне просто предложили сдать в ЦК ВКП(б) советский общегражданский паспорт, а взамен выдали пропуск через границу за подписью тогдашнего командующего погранвойсками генерала армии Антонова. На мой вопрос, почему я не могу ехать с заграничным паспортом, мне ответили, что положение китайской Народно-освободительной армии нестабильно, возможно, даже придется отступать из Харбина на север, к советской границе.

– В случае если вы вдруг попадете в руки к гоминьдановцам, наличие на руках советского паспорта только усугубит для вас опасность и вдобавок бросит тень на коммунистов.

А так вы вполне сойдете за местную русскую – кто там разберется! – объяснили мне.

Русских эмигрантов в Харбине и других городах на Северо-Востоке Китая в то время действительно было много – несколько десятков тысяч. Мне стало ясно, что советская сторона собиралась в случае чего откреститься от меня, заботясь о своих интересах: СССР не хотел открыто ввязываться в китайскую гражданскую войну на стороне коммунистов, его больше устраивал внешний нейтралитет. И не дай Бог, чтобы он был запятнан какими-нибудь «порочащими связями»!

Эта неприятная деталь как-то не очень огорчила меня. Зато порадовало то, что моими попутчицами будут все те же милые девушки – Лили (Линь Ли) и Сунь Кеин. Это было просто замечательно! А то меня очень беспокоило, что я буду делать одна с ребенком в дороге – ведь я ни слова не понимала по-китайски! Обе девушки хорошо говорили по-русски. Они приехали в Советский Союз еще подростками, а в этом возрасте овладеть иностранным языком бывает относительно легко. Дочь старейшего и всеми уважаемого члена Политюбро ЦК КПК Линь Боцюя Линь Ли (в то время все ее звали Лили), спокойная и неторопливая, большая умница, интересовалась живописью, любила театр. Она, как и я, была поклонницей МХАТа с его яркой плеядой тогдашних актеров, таких как Качалов, Москвин, Тарханов, Еланская, Степанова… В Харбине, когда Лили поселилась у нас в доме, воспоминания об этом замечательном театре были одной из самых интересных тем во время наших неизменных вечерних бесед. Лили получила архитектурное образование, но в то время в Китае было больше востребовано не знание архитектуры, а знание русского языка, и Лили привлекли к переводам на самом высоком уровне. Позднее она увлеклась философией и занялась научными исследованиями. Мы с Лили на долгие годы стали друзьями, вместе пережили невзгоды «культурной революции» и продолжаем общаться до сих пор.

Сунь Кеин же в противоположность своей невозмутимой подруге была живой и очень эмоциональной. Она обладала какой-то невыразимой изюминкой, что делало ее по-особому привлекательной, хотя красавицей ее назвать было нельзя. Меня еще восхищал ее румянец, нежный, как у спелого персика.

Немало сердец разбила Сунь Кеин и в Союзе, и в Китае (правда, по китайским традиционным воззрениям это скорее минус, чем плюс). Даже суровый, неулыбчивый Линь Бяо, который станет впоследствии маршалом, а затем в уставе партии будет официально именоваться «наследником» Председателя Мао, и тот не устоял перед чарами этой девушки и предложил ей руку и сердце. Произошло это в 1939 году, когда Линь Бяо подлечивался в Советском Союзе и занимался в военной школе. Но он получил отказ. И поделом – разве такой нудный сухарь (это у меня такое сложилось впечатление) мог стать подходящей парой для экспрессивной артистической натуры!

А Сунь Кеин была именно такой. Она училась на режиссерском факультете московского ГИТИСа. Ее непосредственный учитель Н. М. Горчаков, известнейший режиссер и заведующий кафедрой режиссуры ГИТИСа, считал Сунь Кеин одной из своих самых одаренных учениц. И надо сказать, что по возвращении на родину она поставила немало хороших спектаклей. Мы с Ли Мином с удовольствием ходили на ее премьеры. Сунь Кеин стала основательницей двух театров – Молодежного театра Китая и Экспериментального драматического театра. В основе ее режиссерской деятельности лежала, конечно же, школа Станиславского, которая до сих пор пользуется в Китае уважением. Дальнейшая судьба моей подруги сложилась драматически, но об этом я расскажу позже.

А пока мы только собирались ехать навстречу своей судьбе. Ждать оставалось недолго. Значит, следовало готовиться к отъезду, сначала хотя бы в психологическом плане. Софья Алексеевна, Иннина няня, – в прошлом медсестра (правильнее сказать, сестра милосердия), во время Русско-японской войны 1904–1905 годов побывавшая в Мукдене (Шэньяне), начала усиленно давать мне советы – иногда довольно смешные, вроде того, что обязательно надо запастись сапогами или галошами, ведь в маньчжурских городах на улицах грязь неимоверная, чуть ли не по колено. Я пыталась ее переубедить, что этого не может быть – прошло ведь около полувека! Но тщетно. В памяти старого человека Китай остался таким, каким был в незапамятные времена.

Сложнее всего было с мамой. Она оставалась на попечении Маруси, но невестка – это все-таки не дочь. И потом, кто мог сказать, когда я вернусь? Ведь в те времена уехать за границу было все равно, что отправиться на другую планету. А маме было уже под семьдесят. Она молча переживала. Жаль мне было ее. Но свойственный молодости эгоизм брал верх: меня ждала встреча с мужем и новая жизнь – хорошая ли, плохая – этого пока мне знать было не дано.

День нашего отъезда был назначен на 24 сентября. Нам в МОПРе выдали кое-что из одежды. Не густо, правда, но все же. Пальто – плохенькое по теперешним понятиям – и пара туфель были для меня совсем не лишними.

И вот мы на вокзале. Софья Алексеевна дает мне последние указания, как ухаживать за девочкой, мне она в этом не слишком доверяет. Эта интеллигентная старушка была очень умелой няней, и при ней я горя не знала с ребенком, а теперь все ложилось на меня. Да и путь предстоял дальний, что меня тоже беспокоило.

Прощание на вокзале с родными, особенно с мамой, было тяжелым. Мама в оцепенении стояла на перроне – в лице ни кровинки, слова не могла вымолвить. Я старалась не плакать, но, когда за окном вагона медленно поплыла платформа Ярославского вокзала, глаза мои наполнились слезами.

– До свиданья, мамочка! Береги себя!

Нахлынула горькая боль разлуки. Я по-настоящему поняла, что уезжаю, покидаю Москву, где прошли мои лучшие годы.

Мой дорогой город, тебя я считала самым прекрасным на свете! Увижу ли я тебя снова? Впереди меня ждала неизвестность.

Справка из архива:

Кишкина Е. П. выехала в Китай с дочерью Инной,

1943 г. рождения, согласно решению Комиссии ЦК

ВКП(б) по выездам за границу от 29. 08.1946 г.

Часть вторая

В Китае

Глава 1

В Харбине

Переезд границы

По Транссибирской магистрали я ехала не впервые. Но на этот раз поезд шел со всеми остановками, и потребовалось чуть ли не шесть дней, пока я и мои попутчицы добрались до Читы, где надо было делать пересадку на местный поезд и ехать до пограничной станции Отпор (сейчас это Забайкальск).

Сутки провели в Чите. К счастью, благодаря Инночке нас пустили в комнату матери и ребенка, где мы смогли немного подремать. В ожидании поезда время тянулось медленно. Вышли на привокзальную площадь: ее как раз мостили пленные японцы, одетые в свои форменные шинели цвета хаки. Впервые в жизни я увидела японских солдат, да еще такое их скопление. Работали они вяло, конвой их беспрестанно понукал.

Вечером мы снова сели в поезд, но уже не в такой комфортабельный, как тот, в котором ехали до Читы. Вагон полупустой, скамьи жесткие. Было пронизывающе холодно и оттого бесприютно. Кончились леса, потянулись унылые забайкальские степи, безлюдные, невозделанные. На станции Борзя вагон окончательно опустел. Вышли все – здесь был последний военный поселок перед границей. Насчет него мы слышали шутку: «Какой ваш любимый город?» – «Борзя». – «А любимая песня?» – «“Прощай, любимый город”».

Вот уже и Отпор. Тогда это была захудалая, как говорится, Богом забытая станция. Вокзальное помещение, смахивающее на барак, деревянная платформа и несколько пристанционных построек и домиков – вот и все, что представилось нашему глазу. Кругом ни души. Нам пришлось сложить свой багаж на платформе и оставить трехлетнюю Инночку его сторожить.

В шубке из искусственного коричневого меха, повязанная платочком в яркую клетку она важно восседала на груде вещей с полным сознанием порученной ей ответственности. Со своими румяными щечками и большими карими глазами на круглом личике она была похожа на миленькую матрешку. Девочка она была спокойная и послушная. И мы, нисколько не колеблясь, наказали ей никуда не отлучаться до нашего возвращения.

На вокзале мы обратились к военному, который нам встретился, чтобы узнать насчет поезда и вообще переезда границы. У девушек с паспортами оказалось все в порядке. У меня же дело обстояло хуже. Свой советский внутренний паспорт я сдала в ЦК, а взамен мне выдали пропуск через границу за подписью тогдашнего командующего погранвойсками генерала армии Антонова. Поскольку я была человеком неискушенным, первый раз выезжала за границу, то спокойно взяла оформленный мне пропуск. А вот теперь, когда предъявила его в Отпоре, то увидела на лице пограничника недоумение и неприкрытую настороженность. Он смотрел на меня так, как будто я сама сфабриковала эту невзрачную на вид бумажку.

Мы, все трое, в один голос стали объяснять, как я получила этот пропуск. Попросили связаться с командующим погранвойсками. Но доводы наши не очень действовали. Я начала нервничать.

И неизвестно, чем бы это все кончилось, если бы вдруг не появился человек в железнодорожной форме. Он деловито подошел к нам, осведомился, как моя фамилия, после чего сердитым тоном начал делать выговор:

– Третьи сутки стоим тут. Управляющий КЧЖД[85] генерал Журавлев приказал поезд без вас не отправлять. Но если бы и сегодня вы не приехали, то ждать мы больше б не стали.

Раскрыв глаза, смотрели мы на железнодорожника, недоумевая: из-за нас задержали поезд? За что нам такая честь? И, конечно, страшно радовались, что сможем сегодня же уехать в Харбин. Вовремя подоспели – иначе долго, может быть, месяц, пришлось бы сидеть в этом захолустье, к тому же без гроша в кармане. Регулярного железнодорожного сообщения тогда не было – в Китае шла гражданская война.

Мы пошли за вещами. Инночка терпеливо сидела, не сдвинувшись с места. Но по ее печальному личику было видно, что она уже готова была расплакаться.

Начался таможенный досмотр. Мой багаж проверяли с особой придирчивостью – два старых облезлых чемодана с носильными вещами, игрушками и детскими книжками. Таможенники вытащили все. Перетряхивали одежду, прощупывали каждую игрушку, перелистывали в книжках страничку за страничкой. Что они искали – не знаю. Отобрали, помню, только мою книжку «Колокола» Евдокимова[86]. Процедура досмотра затянулась надолго. Находившиеся тут же другие пассажиры – всего пять – шесть человек – и начальник поезда стали проявлять нетерпение. А когда моя дочка, порядочно уже утомившаяся, заплакала, и крупные слезки поползли по ее щекам, все хором зашумели:

– Ну, чего смотреть! Ведь нет же ничего. Пожалейте хоть ребенка!

Пассажиры эти, видимо, были работниками советского консульства либо торгпредства. Возмущенные протесты подействовали. Досмотр закончился, и я принялась заново укладывать чемоданы.

Мы сели в маленький вагончик поезда, который перевозил через нейтральную пограничную полосу. Его тащил паровозик типа маневровой «кукушки». Поезд не шел, а полз. Но все-таки минут через пятнадцать мы были уже на китайской земле, на станции Маньчжурия. На противоположной стороне платформы стоял небольшой спецсостав – всего четыре – пять вагонов, который доставлял на границу дипломатическую почту.

Только наш поезд остановился, как в коридоре вагона возникли желтые ватные униформы китайских солдат во главе с командиром – молодым худеньким пареньком. У каждого из них сбоку на ремне висела деревянная кобура, откуда торчал кумачовый лоскут, в который был обернут револьвер. Таков был своеобразный солдатский шик тех романтических времен. Не успели мы оглянуться, как все наши вещи исчезли из купе. Я забеспокоилась, но мои спутницы заверили, что все будет в сохранности, ничего не пропадет – ведь этих солдат, как выяснилось, выслал навстречу нам мой муж.

Худощавый командир оказался одним из охранников Ли Лисаня. Его по-дружески называли Лао Мэн (старина Мэн). Прежде он служил охранником у легендарного главнокомандующего НОАК Чжу Дэ. При встрече в Яньани Чжу Дэ от полноты чувств «переуступил» его Ли Лисаню – это был один из способов проявления дружеских симпатий в военной обстановке того времени. Лао Мэн к тому же обладал несомненными деловыми качествами и долгое время ведал хозяйственными делами в нашем доме.

Вслед за солдатами мы проследовали в спецпоезд. Устроились комфортабельно – в четырехместном купе первого класса.

До отправления оставалось еще время, и мы вышли прогуляться по платформе. С интересом поглядывали вокруг. Мое внимание привлек священник, явно русский, в рясе и с длинными волосами. В Союзе во времена нэпа, когда многие церкви еще были действующими, священники, особенно молодые, длинных волос уже не носили, а после богослужения сразу переодевались в мирскую одежду. Ходили даже в толстовках, как совслужащие. А в 30-е и 40-е годы священнослужителей на улицах Москвы встретить уже было невозможно – действующих церквей оставалось считанное количество. Поэтому священник в рясе с крестом на груди был мне в диковинку. Но самым интересным казалось то, что к нему смиренно подходили русские люди (их было много на станции), и он благословлял их, осеняя крестом. Для меня это выглядело удивительным анахронизмом – я как бы перенеслась в дореволюционную Россию, которую знала только по книгам.

Еще несколько минут, и поезд тронется. К нам в вагон заходит советский начальник поезда. Спрашивает, как мы устроились, а затем предупреждает:

– Услышите за окнами стрельбу – сразу ложитесь на пол.

– Какая стрельба? – изумляемся мы.

И узнаем, что в этих районах, оказывается, действуют банды вооруженных бандитов, по-местному – «хунхузов» («краснобородых»), которые нередко нападают на поезда. Сейчас идут боевые действия по уничтожению этих банд, и все поезда следуют под охраной. Наш поезд шел под охраной вооруженной группы, состоявшей из русских молодых парней. Эти «белые» русские, оказавшиеся в Китае после революции, казались мне сделанными совсем из другого теста, и я с опаской поглядывала на них.

Раздается паровозный гудок, и вагон плавно приходит в движение. Все ритмичнее стучат колеса. Мы стоим в коридоре у окна. Мои спутницы переживают радостное волнение: они на родной земле. А для меня все в новинку, и поэтому все интересно. За окном такие же безлесные просторы, как и на нашей земле, в Забайкалье. Но, удивительное дело, повсюду возделанные лоскутки полей и огородов. Зеленеют кочаны какой-то диковинной капусты, не похожей на нашу. То и дело пробегают деревеньки с глинобитными фанзами, крытыми соломой, – совсем не такие, как российские избы. Да и люди выглядят по-иному: смуглые, черноволосые, одежда на них особого покроя. Женщины в штанах, что особенно непривычно видеть. Славные замурзанные ребятишки…

Чтобы понять, какие перемены произошли в китайской деревне, надо было видеть ту, прежнюю, времен японского хозяйничанья в Китае! Бедность, крайняя нищета во всем – убогие лачуги, оборванные, грязные люди…

На станциях нам приветственно махали и что-то кричали. Девушки объяснили, что людям нравится «иностранная куколка» Инночка, прильнувшая к окошку. Такое экспрессивное внимание к детям, и тем более к непохожим на своих, я позднее замечала на каждом шагу.

Ближе к вечеру появился китайский солдатик и уселся на откидное сиденье возле самой двери нашего купе – охранять нас. Занавесок на застекленной двери не было, и нас очень смущало присутствие этого стража.

– Чего он здесь торчит? – кипела Сунь Кеин. – Но что поделаешь – не прогонять же его! Он на боевом посту.

Стемнело, поезд остановился на какой-то станции. Видимо, простоим всю ночь – продолжать путь было опасно. Уставшие от канители при пересечении границы, мы пораньше улеглись спать. Сунь Кеин с опаской залезла на верхнюю полку, которая откидывалась каким-то мудреным способом, и с присущим ей юмором заметила:

– А меня тут не расплющит в отбивную котлету?

Но все обошлось. Утром, еще в полудреме, я и Лили услышали удивленно-радостный возглас все той же Сунь Кеин:

– Где это мы? Уж не в раю ли?

Свесившись с полки и делая вид, что трет глаза, она указывала на столик в купе. Я посмотрела: действительно чудеса! Столик ломился от яств: аппетитно румяные жареные куры, колбасы, лепешки и прочая снедь… Такого мы уж давненько не видывали – ни в голодные военные годы, ни в скудные послевоенные дни!

А чудо продолжалось.

Немного спустя в дверях появился русский парень из поездной охраны с эмалированным ведром в руке. Мы воззрились на него. «Отведайте здешней сметаны», – промолвил он и тут же исчез. Мы даже слова не успели сказать в благодарность. Ведро осталось при нас. Давно мы не пробовали такого диковинного продукта, как сметана, и с аппетитом принялись ее поглощать. Сметана была просто объедение: свежая, жирная, вкусная. Но осилить полведра даже общими усилиями мы никак не смогли.

Как это обычно бывает в дороге, разговор перекидывался с одной темы на другую, но стержнем его был Харбин и наша будущая жизнь там. Помню, я со вздохом сказала:

– Вот было бы хорошо, если б нам дали две комнаты. Ведь у нас ребенок.

Мои спутницы, успевшие переговорить с Лао Мэном и выяснить ситуацию, весело расхохотались:

– Какие две комнаты! У вас там целый дом!

Я прямо обмерла от неожиданности. Жизнь предлагала мне новые мерки, к которым я еще не успела привыкнуть, и весь этот первый день в Китае остался в памяти сказочно приятным сюрпризом.

Русский город

В Харбин мы прибыли, насколько помнится, на третьи сутки. Это было 6 октября 1946 года. Вещи наши вынесли на перрон все те же солдатики. Я сошла следом, с нетерпением ожидая увидеть Ли Мина.

И тут передо мной возник какой-то советский железнодорожник. Начальнически-безоговорочным тоном приказал:

– Автобус на площади. Всем ехать в гостиницу.

– Почему в гостиницу? Я ведь к мужу приехала, – растерянно выговорила я.

– А кто ваш муж? – спросил этот человек в железнодорожной форме.

– Ли Лисань, – назвала я.

Эта китайская фамилия, по-видимому, ничего ему не объяснила, а только усилила недоумение, которое прямо отразилось у него в глазах. Но все-таки он оставил меня в покое.

Тогда я еще не знала, что в Харбине существует как бы два мира: один – узкий, замкнутый мирок командированных советских людей, которые четко дистанцировались от местных своих соотечественников; другой – китайский мир в лице коммунистов, вступивших в город вместе с Народно-освободительной армией. Это был другой обособленный круг, живший по своим законам.

Я стояла на перроне и искала глазами мужа. Время шло, а его все не было. Вдруг мои спутницы радостно воскликнули:

– Вон, вон идет ваша машина!

Наша машина? Автомобиль, принадлежащий моему мужу? Поистине, дни чудес!

На перрон действительно въезжал голубого цвета форд.

Машина остановилась, но в ней никого не было. В чем дело? Где мой муж? Мне объяснили, что он на важном заседании. Но для меня это не было веским доводом.

Какое может быть заседание, когда из такого далека приезжает жена с ребенком?!

Я совсем не представляла, кем теперь стал Ли Лисань и что значит быть женой крупного политического деятеля, день и ночь занятого по горло. По существу, я даже толком не знала, какой работой занимался мой муж после того, как мы с ним расстались.

Я почувствовала себя глубоко обиженной. Ехала-ехала – и вот нa тебе!

Но все-таки меня, надутую, усадили в автомобиль, и мы покатили.

Харбин не удивил меня своим видом: привычного типа каменные дома, двух-, трехэтажные, как на старых улицах Владивостока, Саратова или других провинциальных городов, магазины с вывесками на русском языке, православные церкви. На улицах много обычных светлоглазых лиц. Почти русский город.

И вот перед нами показались скромные на вид особнячки, предназначавшиеся для служащих КВЖД, стоявшие на перекрестке, по углам двух спокойных улочек – Садовой и Технической (все улицы в городе имели русские названия), как оказалось, напротив Харбинского политехнического института, в Новом городе (Наньган). Весь прилегающий район был застроен такими же типовыми домиками.

Подъехали к кирпичному домику дачной постройки со стеклянной верандой. На крылечке стоял Ли Лисань в военной форме – френче и брюках цвета хаки, совсем как у гоминьдановских военных. На голове нечто вроде конфедератки, на ногах изящные ботинки из светлой кожи, каких я в Москве не видывала. Очень уж непривычно выглядел он для меня в этой генеральской, как оказалось, форме! А так как я вдобавок была на него в обиде, то встреча получилась совершенно не такой, какой я ее мысленно столько раз себе рисовала.

Ли Лисань меня даже не обнял и не поцеловал, что меня окончательно разобидело. Охладел он, что ли, за время разлуки? Или выглядела я не ахти как – худая, как палка, вид измученный после долгого пути и предотъездных волнений?

Тогда я не подозревала, что в Китае при встрече с близкими не приняты ни объятия, ни поцелуи на людях. Так уж повелось с давних времен. И мне предстояло привыкать к новым обычаям и отношениям.

Выяснилось, что в пятикомнатном домике мы с Ли Лисанем будем не одни: тут жили и его охранники, и личный секретарь. Приехавшим со мной девушкам – Лили и Сунь Кеин – тоже отвели отдельную комнату. Наш дом уподобился битком набитой коробочке, но после московской тесноты это меня не беспокоило.

Смущали некоторые перемены, которые произошли в муже: в нем появилась какая-то властность, порывистость, привычка командовать. Другая жизнь выработала другую манеру поведения. Он опять стал крупной величиной и уже не вел себя так спокойно, как раньше. Он был очень целенаправлен, но нередко погружался в свои мысли, как бы отрешаясь от бытового окружения, не откликался на происходящее, – видимо, решал про себя какие-то важные рабочие проблемы, а если обращался к окружающим, то говорил отрывистым тоном приказа: «Машину! Я уезжаю».

Вместо скромного интеллигента Ли Мина передо мной был совсем другой человек – партийный руководитель, генерал, за которым всегда ходила целая армия охранников. (За охрану отвечало целое отделение солдат.) Они предупреждали каждое его желание. Даже когда в общественных местах возникала необходимость посетить туалет, солдаты-охранники отправлялись вперед на разведку и только убедившись, что обстановка нормальная, пропускали туда «шоучжана» (начальника), как они именовали Ли Лисаня. Не знаю, тяготился ли этим Ли Лисань, но в среде, к которой он принадлежал, то есть в высшей партийной элите, так было принято, и, когда я приехала, мой муж уже вполне вошел в новую роль.

Итак, я стояла на пороге другой жизни. Какой стороной она обернется для меня? Чего в ней будет больше – радостей или горестей? В то время, пятьдесят лет назад, Китай был так далек от всего европейского! Мне предстоял долгий процесс вживания в новую среду. Но на первых порах я над этим не задумывалась.

Несомненно одно – муж лучше меня понимал, что сразу мне окунуться в китайский быт будет не так-то легко. И он все продумал для того, чтобы создать приемлемые для меня условия, проявил о нас вдумчивую заботу. Он был нежен ко мне и к дочери, и я его простила.

При всей своей занятости муж нашел время поехать в магазин и купить детскую кроватку, матрасик, одеяльце, большие пуховые подушки (китайцы спят на жестких и длинных) и, что очень важно, нанял домработницу из местных русских, которая оказалась превосходной поварихой. После многих лет полуголодного существования я набросилась на вкусную еду и за месяц сильно прибавила в весе. Все эти годы в Москве благодаря скудному питанию и военным невзгодам я сохраняла стройную девичью фигурку, а здесь сразу раздобрела – от прежних 56 до 70 кг. Кулинарное искусство домработницы оказало мне медвежью услугу. Не зря говорится, что хороший повар – худший враг здоровья.

Правда, эта первая работница прослужила у нас недолго, ее изгнали из нашего дома после одной неприятной истории. Наш китайский управляющий Лао Мэн пришел ко мне и пожаловался, что она ворует муку и прочие продукты. «Мы ее рассчитаем», – сказал он мне. Я ничего не возразила. Домработницу оплачивали за счет казенных средств, и в вопросы найма я не вмешивалась.

После этого в доме появилась Антонина, еще не старая женщина, лет за сорок. У нее были три дочери – красивые статные девчонки. Я видела только двух – старшая из дочерей к тому времени оказалась уже в Советском Союзе при весьма авантюрных обстоятельствах.

Когда Советская армия в 1945 году вошла в Харбин, несмотря на то, что солдатики, да и их командиры, позволяли себе разные вольности и нарушения, большинство русских, исстрадавшихся за время японской оккупации, приняли военных на «ура». Особенно женщины – они как с цепи сорвались: всюду закручивались лихие романы, кипели бурные страсти. Через год в память об этом любовном безумии в городе появилась поросль ребятишек, которых метко окрестили «трофеечками».

Не миновала эта эпидемия и семью Антонины: в жизнь ее старшей дочери ворвался какой-то майор или подполковник. Но он в отличие от многих не захотел расстаться со своей подругой.

Получить же разрешение на брак с русской эмигранткой он, конечно, не мог и поэтому прибегнул к чрезвычайному способу. Когда пришел приказ о выводе Советской армии, майор посадил девушку в теплушку вместе со своими бойцами, которые спрятали ее при переезде границы. Антонина глухо упоминала о том, что после этого у майора с дочерью были какие-то неприятности, но, слава Богу, все обошлось, и они поселились в каком-то приволжском городе.

Вторая дочь Антонины вышла замуж за местного русского, но муж ушел, и она осталась одна с ребенком. А третья, Тамара, может быть, самая красивая, завела богатого любовника-китайца, который ее холил и прекрасно одевал. Такие коллизии были нередкими в жизни харбинских семей.

Через Антонину я начала вникать в уклад харбинского быта, сильно отличавшегося от привычного, советского.

На Рождество она пригласила меня к себе домой. По традиции, в первый день Рождества в харбинских домах накрывались столы, ставилась водка, угощение, и начинался прием визитеров. Причем с визитами ходили только мужчины, а женщины сидели дома. Визитер заходил, кланялся, поздравлял с Рождеством Христовым. Потом присаживался к столу, закусывал, выпивал по стопочке и двигался дальше. И вот так в течение целого дня, начиная с десяти утра и до вечера. Об этом чисто русском обычае я раньше только читала у Чехова в рассказе «Визитеры», а теперь увидела своими глазами.

Но еще больше поразили меня крещенские обряды, сохранившиеся в Харбине. В тот год (январь 1947 года) стояли страшные холода, морозы доходили до минус тридцати градусов. Когда я выходила на улицу, брови и ресницы сразу индевели, слипались. И вот на Крещение Антонина предложила мне:

– Пойдемте посмотрим на крестный ход.

Я с огромным интересом согласилась. Мы пришли к спуску на реке Сунгари, где уже толпилось множество людей. Внизу, на реке, приготовлена была Иордань – бассейн, прорубленный во льду.

Мы ждали, топчась на берегу, и вот, наконец, издали показалось торжественное шествие: священник в праздничном облачении, высоко поднятые хоругви, дьякон с кадилом, певчие, поющие молитвы, а за ними – ряды верующих. Шествие спустилось к реке. Священник освятил Иордань, а затем несколько заранее приготовившихся человек разделись на трескучем морозе и спрыгнули в прорубь. Когда они выходили из воды, пробыв там минуты две – три, их тут же закутывали в овчинный тулуп и подводили к батюшке для благословения.

Зрители, окружившие Иордань плотным кольцом, стараясь занять места поудобнее, теснились, толкались. Слышались непривычные для меня возгласы:

– Господа, господа! Не толкайтесь! Спокойнее, спокойнее!

«Боже мой! – мелькнула у меня мысль. – Я попала на съемку какого-то фильма из дореволюционных времен!»

Слово «господа» на моей памяти вообще не произносилось. Его можно было услышать только в кино или на сцене из уст белых офицеров.

Мне показалось ирреальным все происходящее, словно я на какой-то машине времени вернулась на полвека назад. Когда я написала об этом маме в Москву, то получила от нее ответ, для меня совершенно неожиданный: «Господи! Даже я не видела ничего подобного в своей юности!»

Религиозная сторона была очень важной в жизни русского Харбина. В районе Наньган, где мы жили, было много церквей, и не только православных – там же находились и костел, и кирха, ведь в харбинскую общину входили и поляки, и немцы-лютеране из России, были и сибирские старообрядцы.

Особенно запомнилась Свято-Николаевская церковь в самом центре города, недалеко от вокзальной площади. Сложенная из бревен, очень русская по стилю, она была похожа на сказочный терем-теремок. Мы с Инночкой так ее и называли. Увы, от этой причудливой красоты не осталось и следа! В варварские дни «культурной революции» храм разнесли по бревнышку, с удивлением обнаружив, что он был построен без единого гвоздя. Это ли не чудо! Какие руки его возводили! Но уникальность не спасает от разрушения, и при воспоминании об этом православном храме мне и сегодня становится грустно.

До наших дней сохранилась Покровская церковь (ее называли «украинской»), но кладбище при ней сровняли с землей.

А в свое время по харбинским улицам тянулись пышные похоронные процессии: катафалк, накрытый белой плетеной накидкой с кистями, лошади в белых попонах, впереди всех священник или дьякон, за ним человек с иконой в руках, а уже дальше, за катафалком, толпа друзей и родственников в трауре, следующих пешком или в экипажах, в зависимости от состоятельности. Когда процессия проходила по улице, с каждой церкви раздавался похоронный звон. Эти мерные редкие звуки колоколов сопровождали катафалк до тех пор, пока он не исчезал в воротах кладбища, которое находилось в конце проспекта.

Были у русских и свои культурные центры, например, Коммерческий клуб в Даоли. Там на Святках устраивались костюмированные балы, съезжались нарядно одетые господа, дамы в мехах и в вечерних туалетах – обеспеченные, состоятельные люди. Хотя некоторые богачи после появления Советской армии покинули Харбин, переехав в Шанхай или за границу, кое-кто еще оставался.

Местного магната, еврея-караима Лопато, имя которого было на устах у всех харбинцев, мне довелось увидеть один раз, из зрительного зала Железнодорожного клуба.

Было это во время празднования очередной годовщины Октябрьской революции, организованного Советским консульством. Лопато был избран в состав почетного президиума. С интересом взирала я на этого упитанного человека невысокого роста – первого капиталиста, увиденного мною вживую. Рядом с ним в президиуме находился и митрополит, глава Русской православной церкви в Китае, при всех своих регалиях: в клобуке, рясе, с панагией на груди. Так вот и сидели они, капиталист и церковнослужитель, под портретами вождей мирового пролетариата как олицетворение политики единого фронта.

За границей без языка тяжело – это банальная истина. В Харбине меня выручало то, что кругом звучал русский язык. И в магазине всегда можно было объясниться с продавцами-китайцами – они все, одни лучше, другие хуже, но говорили по-русски. Наряду с этим в ходу был какой-то невообразимый «волапюк», «пиджин рашн», на котором местное русское население изъяснялось с китайцами. Как-то раз, помню, нам с Ли Лисанем на прогулке захотелось переправиться через Сунгари на островок с чудесным названием Солнечный – это был дачный район Харбина. Решили нанять лодку. Лодочник оказался русским.

К Ли Лисаню он обратился на тарабарской смеси двух языков с оттенком явного пренебрежения:

– Твоя налиды надо?[87]

Я прямо зашлась от возмущения и, вопреки своему обыкновению, резко оборвала его:

– Вы что думаете, мы языка не понимаем? Да мой муж лучше вас знает русский. Вот и вы говорите по-человечески!

Лодочник сразу осекся и молча заработал веслом.

В китайской среде

Сейчас вошло в моду слово «адаптация» – в мои времена такого понятия не было. Мы жили, запертые в своих собственных границах, мыслящие по раз и навсегда установленным канонам и искренне думающие, что весь мир устроен так же, как у нас. Поэтому, когда я ехала в Китай, то, по существу, ничего не знала об этой стране, о китайцах и их быте. Мир был разобщенным. Единственное, что я прочитала, это была книга Агнессы Смедли «Земля», в которой описывался старый патриархальный Китай, но он показался мне таким далеким, таким непонятным, что я почти ничего не зафиксировала в памяти. Поэтому, несмотря на десять лет совместной жизни с Ли Лисанем, Китай оставался для меня terra incognita.

И вот я оказалась среди китайцев – настоящих, неевропеизированных. Здесь, в восточной стране, отгороженной Китайской стеной, на протяжении тысячелетий складывалась своя специфическая культура, особое мышление. Все было разительно не похоже на то, к чему я привыкла с малых лет. Я многому удивлялась и многое отторгала, но все-таки была достаточно тактична, чтобы не выражать вслух свое возмущение или неприятие.

Даже брюки на женщинах казались мне странными.

«Нашла чему удивляться! – усмехнется современный читатель. – Разве сегодня не встретишь русских женщин в брюках?»

Безусловно. Но ведь прошло полвека, и в мире многое изменилось: русские женщины стали носить брюки, а китаянки – юбки. Но тогда было иначе.

Правда, жены ответработников носили суконные брюки, имевшие хоть какой-то покрой, и нечто, похожее на френч со стоячим глухим воротничком, но обычные женщины в революционном кругу ходили просто в ватных штанах, ватных шапках, носили прямые волосы, стриженные скобкой, или косички. Никакой женственности, никакого намека на фигуру. Национальная одежда «ципао», обрисовывающая силуэт и открывающая ноги, считалась признаком буржуазности.

Меня позабавил один незначительный эпизод, вероятно, потому он и запомнился. Кто-то из китайских женщин, пришедших навестить меня, привел с собой мальчика лет семи, одетого в длинное пальто с воротником из чернобурой лисицы. Матери, видимо, не было известно, что это очень дорогой мех, который носят лишь элегантные дамы, и он совершенно неуместен на ребенке. Но откуда ей было это знать!

Тогда я еще понятия не имела, насколько простыми, незатейливыми были быт и представления тех, кто прежде жил в Яньани.

Вскоре по приезде мне со склада обмундирования выдали синий материал на штаны и… белые матерчатые тапочки! Их вид вызвал у меня почти отчаяние. «У нас в таких тапочках только покойников в гроб кладут!» – мелькнула испуганная мысль.

Я вежливо поблагодарила и поступила по-своему: из синего материала сшила себе скромное платье с красным кантиком, а тапочки убрала с глаз подальше.

Потом, в преддверии холодной зимы, мне предложили самой поехать на склад и выбрать меховое пальто. Я согласилась, потому что самой купить не было возможности. А морозы в Харбине стояли под сорок градусов – ресницы замерзали от холода. Приехали на склад конфискованного имущества. Это были, похоже, старые арсеналы, теперь доверху забитые разного рода барахлом («шмотками», как сейчас принято говорить) – тут можно было найти и одежду, и посуду, и мебель. Все эти вещи остались от японцев. За те пятнадцать лет, что Маньчжурия находилась в оккупации, здесь появилось несколько сот тысяч японских переселенцев. Они успели обустроиться, обзавестись семьями и имуществом. Жили, конечно, хорошо. И вот после капитуляции Квантунской армии грянула депортация, естественно, в кратчайшие сроки и с минимумом багажа. Японцев эшелонами вывозили в Далянь (Дальний) и другие порты, а оттуда пароходами – на родину. Депортация в целом проходила организованно, без сопротивления, но были, конечно, и трагические случаи, когда целые семьи, включая женщин и детей, делали себе харакири. Оставшееся имущество конфисковывалось и свозилось на специальные склады.

К чести Ли Лисаня хочу сказать, что он, занимавший тогда пост начальника Управления внешних сношений армии и по долгу службы руководивший депортацией в Харбине, не позволил себе взять ничего. Единственным напоминанием об этом периоде остались черная лаковая шкатулка, которую он подарил мне в день приезда, и японский будильник, поднимавший его на работу. Я вспомнила о целых составах трофейного имущества, которые советские генералы в это же самое время вывозили из Германии.

И вот теперь я ходила среди норковых шуб, соболей и чернобурок, но мне было стыдно брать просто так, без денег, и я выбрала самую скромную беличью шубку (первую и единственную в моей жизни!). Очень скоро она у меня вытерлась, и я ее кому-то отдала.

Я и потом старалась следовать своим понятиям в одежде и всегда отдавала шить на заказ. Портных нашла в Саманном городке – чисто китайском районе, где ютилась беднота. Здесь был другой мир по сравнению с Новым городом (Наньганом), в котором обитала я. Замусоренные улицы, люди в лохмотьях, женщины с всклокоченной головой, выглядывавшие из своих лачуг-мазанок.

Японцы очень жестоко обходились с китайцами и довели народ до полного обнищания. В Маньчжурии гуляли чума, холера, эпидемии кожных болезней.

Русские, которым тоже пришлось несладко, говорили мне:

– Мы при японцах жили впроголодь, а китайцы еще хуже. Если бы японцы тут задержались, то нас ждал бы голод, а китайцам оставалось бы есть только землю.

Здесь, в Саманном городке, в домиках китайского типа, правда, чуть получше, жили и отдельные русские семьи, из тех, кто победнее. Среди них-то и оказались две женщины-портнихи, которые меня обшивали, и еще китаец-портной. Когда мне нужно было ехать на примерку, Ли Лисань давал мне джип (вместо форда, чтобы меньше привлекать внимания), и меня везли туда.

* * *

Сразу после моего приезда к нам в дом потянулись ответственные дамы – супруги членов Северо-Восточного бюро ЦК: посмотреть на русскую жену Ли Лисаня, познакомиться.

Чинный разговор, естественно, шел через Линь Ли, Сунь Кеин или других переводчиков. Как я уже говорила, в основном это были женщины без особого образования, партизанского типа.

Потом и я побывала с ответными визитами в домах китайской партийной элиты. Общим было впечатление, что для них это не дом, а временное жилище, бивуак. Видимо, десятилетия походной жизни приучили людей к постоянным перемещениям, военным переходам и уничтожили само понятие дома. Всюду царили хаос, грязь, беспорядок. Я просто не понимала, как можно жить так. Хотя у всех был целый штат обслуги: денщики, повара, охранники – но эти крестьянские пареньки, никогда раньше не жившие в городских условиях, совершенно не соображали, что нужно делать. Полагались и няньки – по одной на каждого ребенка. А детей в те времена было много, почти в каждой семье рождались погодки.

Помню, при посещении одной высокопоставленной семьи я случайно зашла в детскую и увидела шесть – семь кроватей, расставленных рядами и заправленных скучными солдатскими одеялами, как в казарме. Посредине комнаты стояла нянька, грязная, растрепанная, и держала на руках такого же неухоженного младенца. По старой китайской привычке основной обязанностью няньки было не спускать ребенка с рук, чтобы он, не дай Бог, не заплакал. Прочие детали ухода полностью игнорировались.

Как-то раз я, узнав, что жена одного из местных руководителей родила ребенка, поехала ее навестить. Роженица лежала в неприбранной, грязной комнате на огромной кровати, вокруг суетились няньки – они кормили ее в постели. Когда подали ложку, она посмотрела и отшвырнула ее назад:

– Грязная!

«При чем здесь ложка, – подумала я, – если кругом такая грязь, что жить невозможно!»

Я никогда не думала, что понятия «чистоты» и «грязи» могут так сильно отличаться. Сама я старалась устроить все в доме на русский лад и поддерживать чистоту и порядок. И, хотя имелась домработница, я нередко самолично бралась за веник и тряпку, как привыкла с детства.

И вот как-то раз, когда я занималась уборкой дома, произошел курьезный эпизод.

В фартуке, с веником в одной руке, с совком в другой я подметала пол в передней, как вдруг раздался звонок. Торопливо открываю дверь, вижу: на пороге стоит какой-то русский господин, прилично одетый. Как его пропустила охрана? Он, видимо, сумел договориться с солдатами.

Я стою и жду, когда пришедший откроет рот. А он, в свою очередь, смотрит на меня испытующим взглядом: что, мол, за русская птица залетела в китайское генеральское гнездо? Примерно такое выражение было у него на лице.

– Извините, вам кого? – прервала я затянувшееся молчание.

– Могу ли я видеть Его Превосходительство генерала Ли Лисаня?

Подумать только – Его Превосходительство! Такое именование, которое я в жизни не думала услышать, повергло меня в полную растерянность.

– Его нет дома, – пролепетала я.

– А когда он будет?

– Не могу сказать. Не знаю.

– Ну тогда, может быть, доложите супруге Его Превосходительства?

– А это я его супруга.

Тут уж пришедший оторопел.

Последовала немая сцена. На лице у посетителя отразилась целая гамма чувств. Еще бы – генеральша в переднике и чуть ли не с метлой в руках! Такого в харбинской жизни, которая текла по нерушимым дореволюционным канонам, еще не бывало.

Выбитый из колеи, харбинец отвесил поклон и, попятившись, удалился, оставив меня не в меньшей степени озадаченной.

* * *

С уборкой все было в порядке, но вот с мытьем у меня вначале возникла проблема: в домике, где мы жили, был поломан водопровод, ванны не работали, и пришлось ездить в баню. Но это оказалась не русская баня, а японская – общий бассейн посредине большого зала, где по японским обычаям моются все вместе, без различия пола.

После изгнания японцев китайцы ввели раздельные сеансы для мужчин и женщин, но на женских сеансах оставались все те же банщики-мужики. С отрешенными лицами они спокойно двигались среди голых женских тел, что-то подавали, что-то уносили – мыло, чай, полотенца. Никакого движения чувств не отражалось в их взглядах – для них мы были не женщины, а бесполые клиентки. Тем не менее такое обслуживание меня очень стесняло, и муж договорился, чтобы мы ездили мыться в гостиницу для иностранных гостей.

В противоположность гигиене еда всегда составляла очень важную часть жизни китайцев, в отличие от русских. Гастрономические изыски, культ кулинарии не исчезали в самые трудные времена.

В тот харбинский период по разным поводам устраивались банкеты с обильным угощением. Меня поражали десятки блюд из самых невероятных продуктов, которые нескончаемой чередой подавались на стол. Но я, воспитанная на малом, не могла сразу ко всему привыкнуть. Особенно странным было то, что по традиции сладкие блюда подавались не на десерт, а в середине банкета – после какого-нибудь компота из семян лотоса или рисового пудинга с цукатами опять следовали жирная свинина, рыба под острым соусом или что-нибудь еще в таком роде. А я, поев сладкого, не могла уже больше есть, эта привычка у меня сохранилась до сих пор. И еще мне очень трудно было обходиться без хлеба. В заключение банкета подавалась чашечка риса, а мне так хотелось хотя бы кусочка хлебца! Но приходилось мириться. И с палочками я справилась не сразу. Сначала мне, в порядке исключения, давали вилку и ложку, и только много позднее, в Пекине, один раз получилось так, что в ресторане не нашлось европейских приборов, и мне пришлось ковыряться палочками. Вот тут я подумала: «Нет, пора осваивать это орудие производства! Все равно это легче, чем выучить китайский язык».

Я появлялась на банкетах в тех случаях, когда принимала китайская или советская сторона. В основном это были малые, для узкого круга приемы, например, у советского генконсула, у генерала Журавлева. Советские представители нередко любили приглашать к себе домой, и обязательно с супругами, – таким образом и мне довелось приобщиться к светской жизни. Случались иногда курьезные случаи на почве различия культур. На одном из приемов в консульстве, видимо, решили усилить национальный колорит. Организовали антураж в деревенском стиле, под старину. Поставили деревянный стол без скатерти, красивые деревянные лавки. На стол подали глиняные блюда с пучками зеленого лука, деревянные солонки, черный хлеб и ко всему прочему окрошку на квасе. А китайцы окрошку на дух не переносят. Все были обескуражены: зачем тут сырой лук? Что это за баланда, которой их угощают? Удовольствия они, в отличие от меня, конечно, не получили.

Хочу оговориться, что если приемы устраивались для гоминьдановцев и американцев, игравших роль посредников на переговорах (война шла, но переговоры для проформы вяло продолжались), то в этих случаях я никогда не появлялась. Здесь действовало строгое табу: советскую супругу запрещалось афишировать.

Признавая необходимость подобной конспирации, я все-таки про себя думала: «А ведь это вроде секрета Полишинеля – при желании ведь так просто узнать, что у Ли Лисаня жена русская!»

Но, к слову сказать, у меня самой не было никакого желания присутствовать на такого рода приемах – я не знала ни китайского, ни английского языка, да и держаться не умела на подобных светских церемониях.

Зато в домах у советских работников мне нравилось бывать – там было все понятно и привычно, только, пожалуй, уютнее и красивее, чем в простых московских семьях. Помню, меня поразило, что каждый раз к приходу гостей в туалете меняли полотенце для рук. Это мне так понравилось, что я с тех пор завела такой же порядок и у себя в доме.

Но то, что казалось понятным мне, нередко шокировало китайцев. С этим связан один яркий случай.

У секретаря Северо-Восточного бюро ЦК КПК Пэн Чжэня (впоследствии он стал членом Политбюро и мэром Пекина) была очень красивая молодая жена. На одном из банкетов она оказалась рядом с генералом Журавлевым, который начал от души ухаживать за ней: подливал вина, накладывал на тарелку угощение. Разговаривать с красавицей-китаянкой генерал не мог, но его усиленные знаки внимания, скорее всего, имевшие дипломатическую цель – выразить уважение к Пэн Чжэню, и без того повергли ее в полное замешательство. Она, полыхая румянцем, наклонила голову и не отрывала глаз от тарелки. А сам Пэн Чжэнь нахмурился и сидел туча тучей.

Я изумленно наблюдала за этой сценой и, вернувшись домой, спросила мужа:

– Что это Пэнь Чжэнь был сегодня такой недовольный?

Ли Лисань ответил:

– А ты что думала? У нас вот так ухаживать за женщиной не принято! На чужую жену нельзя обращать никакого внимания.

Меня же, наоборот, обижало, когда на меня смотрели как на пустое место (в китайской компании это часто случалось). С Ли Лисанем-то я, конечно, в Москве много работала в этом плане – он научился подавать пальто, пропускать меня вперед. А здесь я нередко видела, как жена снимала с вешалки пальто и накидывала на плечи мужу или как ответственный муж важно шествовал впереди, а жена тихо семенила за ним, соблюдая дистанцию в два шага.

Но мы с Ли Лисанем сохраняли московскую традицию: по вечерам, когда выходили гулять по садику, он предлагал мне руку, и мы долго ходили под руку, непрерывно беседуя.

А охранники, неотступно следовавшие за нами, не переставали удивляться: «Что это они – почти старики, а все под ручку ходят, как молодые?»

* * *

Первое время после приезда в Харбин меня тяготило отсутствие московской культурной жизни, и я попыталась приобщиться к местным развлечениям.

Сначала довольно часто ходила с Ли Лисанем смотреть «цзинси» – пекинскую оперу в исполнении местной труппы. Муж не был большим поклонником этого жанра, а обо мне и говорить не приходится. Но пекинскую оперу слушало все партийное руководство, и Ли Лисань не хотел выделяться «непосещением» театра. Ничего не понимая из того, что говорили и тем более пели на сцене, я просто сидела и глазела на яркие костюмы исполнителей, на их грим и пластичные жесты.

Зрительный зал, построенный по европейским канонам, густо заполняли солдаты. Цвет военной формы образовывал одно сплошное серое пятно. Солдаты занимали места повсюду: в партере и на балконе, стояли в проходах и у стен, сидели на барьере верхнего яруса, свесив ноги в обмотках и стоптанных тапочках. У многих на поясе болталась деревянная кобура с револьвером, обернутым в кумачовый красный лоскут, – шик революционной эпохи.

Колоритно выглядел зал. В этом чувствовалась какая-то своеобразная романтика, присущая всем беспокойным временам и народам. Другим видом развлечений были танцы.

В традиционном Китае женщины никогда не танцевали с мужчинами, танго и фокстроты считались атрибутикой полуколониального Шанхая. Но по причуде человеческой натуры это «буржуазное времяпровождение» каким-то образом проникло в пещеры Яньани и привилось там. Говорят, что китайских коммунистов с ним познакомили те немногие европейцы, которые из чувства интернациональной солидарности оказались в этом глухом уголке.

«Танцы в обнимку» понравились всем, в том числе и Мао Цзэдуну, и с тех пор, вплоть до самой «культурной революции», стали привилегированным развлечением политической элиты КПК.

Лично я в Москве очень любила танцевать, и в Харбине Ли Лисань по субботам начал водить меня в закрытые залы для ответработников, где устраивались танцевальные вечера. Но обстановка мне там сразу не понравилась.

Для меня танцы всегда были своего рода праздником, на который необязательно нужно было надевать вечерние туалеты, но все-таки необходимо было приодеться. А здесь и женщины, и мужчины приходили в чем были – в заношенной ватной одежде и шапках. Мне это казалось очень неэстетичным. И еще эта музыка, которую исполнял оркестр, – заунывная, с вялым ритмом, под который танцующие медленно перемещались по залу.

Я очень скоро перестала посещать эти «балы».

Гораздо приятнее было ездить в партийный клуб на закрытые кинопросмотры. Нас с Ли Лисанем усаживали в первые ряды, как и всех прочих руководителей Северо-Восточного бюро (в Харбине Северо-Восточное бюро ЦК являлось высшим органом власти), которые тоже приезжали с семьями, а сотрудники пониже рангом размещались сзади. Показывали, как правило, советские фильмы на русском языке. Они нравились публике, особенно фильмы о Великой Отечественной войне. По многу раз прокручивали музыкальную комедию с Мариной Ладыниной «Сказание о земле Сибирской», вызывавшую общий восторг.

Пару раз я бывала и в местной русской оперетте, но муж туда меня не сопровождал. Правда, после московских театров все здешние выступления казались просто самодеятельностью.

Линь Бяо и Е Цюнь

Наискосок от нашего находился дом, где жила семья Линь Бяо.

Теперь это имя известно всему миру: человек, узаконенный Уставом КПК в качестве наследника Мао Цзэдуна и вскоре после этого, в сентябре 1971 года, бросившийся в бега и сгоревший вместе с женой Е Цюнь и сыном в самолете, который держал курс на Советский Союз, но по неизвестным причинам врезался в пески, едва перелетев китайско-монгольскую границу. Загадка смерти Линь Бяо до сих пор беспокоит умы.

На последнем этапе его политической карьеры специально для «наследника» построили дом-казарму в одном из самых живописных уголков курортного местечка Бэйдайхэ. Отсюда он с женой и сыном в невероятной спешке выехал на аэродром, где их ждал заранее подготовленный «Трезубец» – роковой спецсамолет, уготовивший ему и Е Цюнь столь печальный конец. Этот серый скучный домина, который потом открыли для обозрения, видимо, отвечал казенно-казарменным идеалам китайского Аракчеева и его супруги.

Когда я познакомилась с ним, это был молодой, но уже прославленный военачальник, блестяще выигравший у японцев сражение при Пинсингуане. В этом сражении Линь Бяо был ранен и долго лечился в Советском Союзе. Кстати, благодаря этому его труп и смогли опознать в КГБ – по рентгеновским фотоснимкам зубов, сохранившимся в советских медицинских архивах. Только челюсть осталась неизуродованной у этого человека. Череп его, по некоторым данным, до сих пор хранится в России.

С 1945 года Линь Бяо находился на Северо-Востоке Китая.

Как только Советская армия очистила эту территорию от японцев, боевые дивизии коммунистов совершили марш-бросок из своих опорных баз на северо-западной окраине страны и поспешили занять стратегические позиции вокруг Харбина и других городов, упредив гоминьдановцев, которые тоже начали перебрасывать войска. К тому времени, когда сюда подошли крупные силы Гоминьдана, коммунисты уже сформировали большую армию, которая из дипломатических соображений была названа Объединенной демократической армией Северо-Востока. Но все местные жители продолжали именовать ее «балуцзюнь» – 8-я армия, так как до того части, руководимые КПК, номинально входили в состав единых вооруженных сил Китая, 8-й армии. Русские же, следуя традициям народной этимологии, называли солдат этой армии «полудинами». Рассказывали, что «полудины», в отличие от японцев и советских, вошли в город бесшумно. Когда на следующее утро жители выглянули за окошко, то просто глазам не поверили: прямо на улице, на тротуаре, вповалку спали китайские солдаты.

Командующим «полудинов» был Линь Бяо. Ли Лисань впервые увидел его по приезде в Харбин, и первое же знакомство привело к неприятности. В марте 1946 года, в преддверии назревающей гражданской войны, Северо-Восточное бюро созвало совещание в местечке Мэйхэкоу, на котором обсуждались военно-политическая ситуация и стратегия действий коммунистов на Северо-Востоке. Мнения резко разделились. Пэн Чжэнь полагал, что у коммунистов достаточно сил, чтобы удержать крупные города и железнодорожные магистрали, при этом он рассчитывал на действенную поддержку Советского Союза и говорил, что в случае неудачи всегда можно отступить к советской границе. Ли Лисань в своем выступлении поддержал мнение Пэн Чжэня, подняв также вопрос о реорганизации штаба армии, чтобы ввести в него командиров местных вооруженных формирований. Эта инициатива была воспринята как камень в огород Линь Бяо. Но хуже всего оказалось то, что ввиду невозможности прийти к общему соглашению проблема была передана на рассмотрение в ЦК и Мао Цзэдун не замедлил высказаться. Его вердикт звучал так: «Освободить главные магистрали и занять фланговые позиции» – это было созвучно мнению Линь Бяо, считавшему, что армия может и должна оставить города и развернуть свои действия в деревне. Пэн Чжэню пришлось подчиниться. Осенью 1946 года его отозвали в Яньань, а пост секретаря Северо-Восточного бюро ЦК передали Линь Бяо. Когда я приехала в Харбин, Пэн Чжэнь как раз готовился к отъезду и ходил насупленный. На прощание он подарил Ли Лисаню большую вазу с драконами из перегородчатой эмали, буркнув при этом: «Мне в Яньани она все равно ни к чему!»

Ли Лисаню на совещании в Мэйхэкоу пришлось признать свою ошибку. Он объяснил ее тем, что отсутствовал много лет и еще плохо разбирается в китайской ситуации. Снова, мол, как в молодости, погорячился, высказался необдуманно, отдав предпочтение городу перед деревней. Линь Бяо на удивление спокойно и милостиво отнесся к этому промаху, сказав: «Понял ошибку, ну и ладно».

Эхо Мэйхэкоу отозвалось гораздо позднее, спустя двадцать лет, в 1966 году. Стремительно рвущийся вверх Линь Бяо в одной из своих речей, в которой громил Пэн Чжэня, упомянул об этом совещании и о предложении «реорганизовать штаб». Эту идею Линь Бяо на этот раз представил как попытку «узурпации власти». Прочитав эту речь, Ли Лисань угрюмо заметил мне: «Это ведь я тогда предложил». Он уже предчувствовал нехорошее.

Но в то время в Харбине у Ли Лисаня с Линь Бяо сохранились нормальные рабочие отношения. Линь Бяо, как я уже писала, активно поддержал идею моего приезда в Китай и подписал обращение по этому поводу в международный отдел ЦК ВКП(б). Это была действенная мера.

Помогло моему приезду и некое стечение обстоятельств, на которое Ли Лисань намекнул в письме ко мне в Москву.

В Харбине в то время оказался Мордвинов, тот самый старший референт отдела кадров Коминтерна, который вместе с китайцем Сяо Чжаном в 1938 году оклеветал Ли Лисаня. В Харбине Мордвинов жил под фамилией Карлов и считался полковником железнодорожной службы. Однако настоящие его функции были совсем другого рода, далеко выходящие за рамки железнодорожных обязанностей, – он являлся секретным главой советской разведки в Харбине. И Генеральный консул СССР, и даже сам генерал Журавлев находились у него в негласном подчинении.

И вот на одном из дипломатических приемов Ли Лисань совершенно неожиданно встретил своего заклятого недруга. Как говорит китайская поговорка: «Недруги всегда на узкой дорожке сходятся». Но Карлов-Мордвинов внешне повел себя сдержанно-уважительно. Как-никак Ли Лисань руководил Управлением внешних сношений китайской армии, то есть являлся своего рода «министром иностранных дел». Карлов вежливо справился о его семейных делах и, узнав, что Ли Лисаня беспокоит возможность моего выезда в Китай, сам предложил поспособствовать в оформлении вызова. Ли Лисань от такого предложения отказываться не стал. Оба стали делать вид, что между ними никогда не пробегала черная кошка.

Но «замирение» продолжалось недолго – вскоре после моего приезда произошла очень неприятная для Ли Лисаня история, совершенно очевидно, что не без участия Карлова.

Отношения между советской и китайской стороной никогда не были безоблачными – я имею в виду официальный уровень. Натянутость существовала и в 1946 году. Меня удивило, помнится, на официальном праздновании годовщины Октябрьской революции отсутствие портрета Мао Цзэдуна, которого я мысленно уже причислила к когорте великих вождей. И никто из китайских руководящих работников на этом празднестве не присутствовал, Ли Лисань тоже со мной не пошел.

«Почему?» – спрашивала я саму себя и мужа, а он только сдержанно улыбался.

Советские представители держались скованно и настороженно, несмотря на то, что китайцы вели себя вполне дружественно. Генерал Журавлев расковывался только после подпития, а жена его оставалась высокомерной везде и всегда. Иногда возникали инциденты, отнюдь не способствовавшие взаимодоверию. Так, китайскую сторону покоробил случай с Цай Чан, одной из старейших членов партии, которая во главе женской делегации направлялась на конференцию в Европу. Так как делегация не имела возможности везти валюту для обмена, Цай Чан и другие женщины имели при себе золотые вещи в качестве финансового фонда. И вот при пересечении китайско-советской границы всю делегацию, включая Цай Чан, подвергли унизительному досмотру вплоть до личного обыска. Даже, кажется, отобрали кое-что, хотя женщины объясняли, что это не личное, а партийное имущество. Ли Лисань, друживший с Цай Чан и ее мужем Ли Фучунем еще со времен учебы во Франции, был очень возмущен.

В низах было проще: люди действовали по велению души – так, как им подсказывала совесть. Когда Советская армия весной 1946 года уходила из Маньчжурии в соответствии с соглашением, подписанным с гоминьдановским правительством, простые бойцы и низовые офицеры со свойственной русским широтой натуры, иногда на свой страх и риск, открывали ворота военных складов солдатам 8-й армии: «Берите оружие, ребята, а то другим достанется!»

Они интуитивно чувствовали, где свои, а где чужие.

Но наверху шли другие игры. Кроме большой политики, случались столкновения интересов и в конкретных вопросах, например, в вопросе раздела недвижимости, оставшейся от японцев. В Харбине оставался ряд зданий, на которые претендовали и китайская, и советская сторона. Весной 1947 года Карлов выдвинул претензию китайской стороне, заявив, что китайские солдаты самочинно заняли одно из зданий КВЖД, и потребовал от Управления внешних сношений разобраться с этим делом. Ли Лисань лично провел расследование и выступил с контрпретензией, защищая интересы китайской стороны.

В результате этого конфликта советский Генконсул официально выразил перед китайской стороной недоверие к Ли Лисаню, мотивируя это тем, что Ли Лисань якобы поддерживает секретные, то бишь шпионские, связи с американцами. Ли Лисаню ведь приходилось иметь с ними дело во время работы в «тройке», и в Харбине по долгу службы он встречался с американским представителем. Такое заявление означало, что Ли Лисань становился для советской стороны «персоной нон грата» и подлежал отстранению от своих обязанностей.

С мнением советских товарищей нельзя было не считаться.

Линь Бяо немедленно вызвал Ли Лисаня к себе и конфиденциально рассказал обо всем.

– Мы тебе доверяем, – заявил он. – Но оставить тебя на прежней работе невозможно, тебе ведь все время требуется иметь дело с советскими. Придется уйти.

Ли Лисаня отстранили от должности, но при этом дали другое назначение – не менее, а скорее даже более ответственное: возглавить Управление по работе в тылу врага, то есть заниматься контрразведкой.

* * *

Архивные документы свидетельствуют о том, что советская сторона пристально следила за Ли Лисанем. В записке от 1 апреля 1947 года некто Овакимян сообщал А. С. Панюшкину:

Нами из Харбина получены о члене ЦК КПК в Маньчжурии Ли Мин (Ли Лисань) следующие данные.

И далее перечисляется целый ряд «подозрительных» лиц, которыми якобы окружает себя Ли Лисань. Как то:

Ли Мин пригласил в качестве преподавательницы китайского языка для своей жены китаянку Хэ Шучжун, отец которой в прошлом был связан с японцами.

Ли Мин не соблюдает мер предосторожности по отношению к Хэ Шучжун, допуская ее в свой домашний кабинет для занятий с женой, где находятся шифрованные телеграммы и секретная переписка.

(…) Ли Мин собирается принять к себе на работу китайца Ян Хайсян. Его отец крупный торговец, брат проживает в Нанкине и связан с гоминьдановцами. Сестра замужем за гоминьдановским генералом в Бэйпине.

И все такое прочее. Кстати, кто эти лица – я просто не представляю себе и китаянку эту не помню. Если даже она и занималась со мной, то, очевидно, эпизодически.

С женой Линь Бяо Е Цюнь я познакомилась уже на второй день после приезда. Основой нашего общения стало то, что она немного говорила по-русски – язык изучала в Яньани – и хотела практиковаться. Е Цюнь начала довольно часто заходить ко мне, и я иногда бывала у нее. На первых порах она охотно помогала мне решать разные бытовые проблемы. Одно время нам даже ужин носили от их повара, благо дома стояли через дорогу. Когда я решила приодеться, Е Цюнь помогала выбирать материал, договариваться с портным.

Мы болтали на женские темы, Е Цюнь время от времени спрашивала:

– Я правильно говорю? А как это сказать по-русски?

Она была способной ученицей.

Вообще Е Цюнь с интересом относилась ко всему русскому. По ее просьбе ей даже подыскали няню из местных русских женщин, но Линь Бяо выразил недовольство, и няню вскоре рассчитали.

У них было двое детей, мальчик и девочка (сын Линь Лиго, который потом погиб вместе с родителями, его дома звали Тигренком, и дочь Доудоу, Горошинка, которая осталась жива и сыграла совершенно непонятную роль в истории бегства родителей – говорят, это она позвонила премьер-министру Чжоу Эньлаю и выдала планы отца).

В 1946 году девочке было два годика. Но уже тогда у нее на лице выделялись четко очерченные густые брови – то ли в мать, то ли в отца. Вообще, на мой взгляд, у Е Цюнь и Линь Бяо было много общего в чертах лица: удлиненный овал, схожая форма носа, а главное, бросающаяся в глаза густобровость.

В жилище Линь Бяо и Е Цюнь было неуютно: оно имело какой-то необжитой вид, пыль покрывала все толстым слоем. Да и в других домах, куда она переезжала потом, всегда было так же. Последний особняк, куда переместилась семья Линя в Харбине, шестой, наверное, по счету, был и самым роскошным – сорок комнат с зимним садом и роскошным бальным залом, устланным толстым ковром.

По этому залу бегал вперевалочку сын маршала, Тигренок, одетый в традиционные детские штаны с разрезом на попочке. Когда подходила нужда, малыш присаживался на ковер враскорячку и делал все, что ему было нужно. Нянька, приставленная к нему, спокойно созерцала всю эту процедуру, а затем собирала бумажкой детские экскременты и – с ребенком на одной руке, с какашками в другой – удалялась.

Иногда я участвовала в семейной трапезе Линя – скучной и молчаливой. Е Цюнь одна поддерживала разговор. Линь Бяо за столом сидел, не открывая рта, насупив густые мефистофельские брови. Вообще, надо сказать, он был не из разговорчивых. Я смущалась и даже побаивалась его. Мне всегда казалось, что он чем-то недоволен. «Может быть, мной?» – неотвязно беспокоила мысль. Но, вполне возможно, командующего тревожила ситуация, складывающаяся на Северо-Востоке, где после вывода Советской армии гоминьдановцы упорно теснили войска КПК.

Е Цюнь вначале показалась мне открытой и приятной в общении. Но потом произошла одна примечательная история, когда Е Цюнь разыграла неприглядный спектакль.

Узнав о приезде Сунь Кеин, Линь Бяо рассказал о своем прежнем увлечении Ли Лисаню и другим членам СевероВосточного бюро и признался в том, что, хотя он и не стал ждать Сунь Кеин, женился, но сейчас очень страдает. Сунь Кеин нигде не оставалась без мужского внимания, в Харбине у нее тут же появились новые поклонники, знакомые женщины уговаривали ее выйти замуж, но она не торопилась. Линь Бяо избегал встреч с ней, тем более наедине, но жена его просто рвала и метала от запоздалой ревности.

Вскоре, уже в конце октября 1946 года, Линь Ли и Сунь Кеин отправились в Яньань на американском самолете – единственном транспортном средстве, существовавшем в то время. Девушки хотели повидать родных (отец Линь Ли Линь Боцюй был старейшим членом Политбюро, а Сунь Кеин считалась приемной дочерью Чжоу Эньлая), представиться цековскому начальству. «Пещерную столицу» они застали почти пустой – заканчивалсь эвакуация. Под напором гоминьдановской армии члены ЦК и Политбюро покидали насиженное место. Линь Ли очень хотелось разделить тяготы походной жизни вместе с отцом, которого она так давно не видела, но Сунь Кеин, мечтавшая о работе в театре, уговорила ее вернуться в Харбин, получив на то согласие Чжоу Эньлая. Путь их лежал через Пекин.

Однако в начале 1947 года в Харбине появилась одна Лили.

– Где же Сунь Кеин? – спросила я. – Почему она не приехала?

– А как она могла приехать? Ей же Ли Лисань запретил!

– Почему? За что? – изумилась я.

И услышала в ответ совершенно невероятную, просто ошеломившую меня историю.

Когда подруги были уже в Пекине, туда пришла телеграмма за подписью начальника Управления внешних сношений армии Ли Лисаня, в которой Сунь Кеин категорически запрещалось приезжать в Харбин. Сунь Кеин кипела негодованием на Ли Лисаня. Недоволен таким непонятным поведением был и сам Чжоу Эньлай. Во время пребывания девушек в Пекине представитель КПК Е Цзяньин (будущий маршал), с которым они подружились, показал им письмо Чжоу Эньлая, в котором тот выражал возмущение самостийными действиями Северо-Восточного бюро, не подчинившегося решению Центра и отказавшегося принять Сунь Кеин. Начался интенсивный обмен телеграммами между Чжоу Эньлаем и Харбином, настаивавшем на своем. В ожидании окончательного решения подруги застряли в гостинице «Пекин» на два месяца.

Между тем все сильнее обострялись отношения между КПК и Гоминьданом. 25 декабря 1946 года в Пекине прошла демонстрация студентов, протестовавших против изнасилования студентки американским солдатом. Пользуясь этим, американцы объявили об отказе от посредничества. Это означало начало полномасштабной гражданской войны.

Представительство КПК в Пекине оказалось под угрозой: американцы как-никак служили своего рода буфером и гарантами его безопасности. Гостиница «Пекин», где находилось представительство, напоминала слоеный пирог: один этаж занимали гоминьдановцы, другой – коммунисты, а между ними размещались американцы. Теперь же Е Цзяньин предупредил девушек, чтобы они в любую минуту были готовы к аресту, всегда имели под рукой полотенце, зубную щетку и прочие вещи первой необходимости, а самое главное – никому не признавались в том, что приехали из СССР. К счастью, бывшие посредники согласились напоследок вывезти на своих самолетах всех представителей КПК. Пунктов назначения было три – Харбин, Ханьдань[88] и Яньань. Лили отправилась в Харбин, а Сунь Кеин ничего не оставалось, кроме как вернуться в Яньань. Подругам пришлось-таки расстаться, и все из-за телеграммы Ли Лисаня – была уверена Лили.

– О чем речь? – услышав об этом, возмутился, в свою очередь, Ли Лисань. – Никакой телеграммы я не давал и не подписывал!

Быстро сообразив в чем дело, он отправился к Линь Бяо и со свойственной ему горячностью выразил свое возмущение.

Ли Лисань угадал правильно: это было дело рук Е Цюнь, вознамерившейся с помощью такого подлога помешать возвращению соперницы. На этот раз Линь Бяо принял сторону Ли Лисаня и задал своей дражайшей супруге головомойку. Но по всему было видно, что Е Цюнь имела над мужем немалую власть. Кстати, некоторые историки считают, что во время «культурной революции» именно она толкала Линь Бяо на разные авантюрные действия и в итоге довела его до гибели.

После этой истории Е Цюнь предстала передо мной в не очень лестном свете. Вообще-то говоря, с самого первого знакомства я почувствовала в ней властность натуры и задатки ханжи. Надо было видеть, как она командовала прислугой у себя дома: «Подай! Принеси!» Непривычно мне было слышать такое – невольно вызывалась ассоциация с щедринскими помещицами, которые поминутно призывали к себе крепостных девок-палашек. Потом как-то само собой получилось так, что мы с Е Цюнь стали меньше общаться, тем более что она вскоре переехала на другое место. Ею овладела страсть к переездам. Именно по ее настоянию за время не столь длительного пребывания в Харбине их семья меняла место жительства не менее пяти – шести раз.

Один раз ее неуемное желание чуть было не затронуло нашу семью.

В Харбине в те годы стояли суровые зимы – до сорока градусов мороза. А я как раз под зиму родила второго ребенка. К счастью, наш новый дом был как нельзя лучше приспособлен к холодам, и меня радовало, что малышка может лежать в кроватке в одной распашонке. Но тут оказалось, что меня подстерегала неприятность: Е Цюнь, переменившая к тому времени несколько особняков, положила глаз на наш дом и предложила поменяться. Она мотивировала это тем, что у них в доме слишком мрачные обои, которые угнетающе действуют на ее мужа.

Услышав о планах Е Цюнь, я пришла в смятение. Переезд в тридцатиградусный мороз, да еще с грудным ребенком – было чего испугаться! Да и дом тот, где они жили, показался мне недостаточно теплым и каким-то и вправду мрачным, неуютным. К счастью, в этой истории с выселением Линь Бяо не пошел на поводу у супруги, и мы остались на месте.

Но, к слову сказать, на мой взгляд, у Линь Бяо действительно были какие-то отклонения или аномалии в психике, которые со временем становились все заметнее. Так, скажем, он совершенно не переносил плеска волн, шума прибоя, поэтому на морском курорте селился подальше от берега. Засыпал лучше всего в поезде: вагонная тряска его укачивала. В последние годы жизни, как я слышала, ему по специальному заказу изготовили особую кровать, которая убаюкивала его автоматическим трясением. А в городе Циндао, в роскошном замке прежнего немецкого генерал-губернатора, нам показали комнатушку на лестничной площадке, которую Линь Бяо предпочитал в качестве спальни как «самую безопасную».

Трудно предположить, чтобы человек со здоровой психикой маялся такими причудами.

Обстановка на фронте и дома

Я оказалась в Китае в крайне напряженный момент. Военные действия между Гоминьданом и КПК непрерывно расширялись, и гоминьдановские войска повсеместно брали верх.

Харбин считался относительно спокойным тыловым городом, но и здесь ситуация обострялась. С приближением зимы – а в Харбине холода наступают рано – стали опасаться, что как только Сунгари замерзнет, то гоминьдановские войска, стоящие по ту сторону реки, всего километрах в шестидесяти от города, сразу же перейдут в наступление. Началась подготовка к эвакуации. Многие тыловые учреждения переезжали в Цзямусы[89], ближе к советской границе.

Для жен ответственных работников – членов бюро ЦК – создали кружок обучения первой помощи. Предполагалось, что предстоят бои, партизанские переходы, когда женам придется выступать в качестве медсестер и, может быть, оказывать медицинскую помощь своим мужьям. В кружок, помнится, вошло не более десяти человек, в том числе Е Цюнь (жена Линь Бяо), Сяо Ли (жена Гао Гана), Лю Ша (супруга Люй Чжэнцао), а также супруга Ван Шоудао и другие жены.

Кружком руководила доктор Петрова. Помогала ей общаться с китаянками переводчица Гао Гана Лу Цзинжу, которую многие знали под русским именем Женя.

Доктор Петрова – женщина лет пятидесяти, присланная из Советского Союза на работу в Харбинскую железнодорожную больницу. Она пользовалась репутацией хорошего, опытного врача, и китайские товарищи величали ее профессором, хотя звания этого она, кажется, не имела. Петрова обучала нас делать перевязки, уколы и искусственное дыхание. Я хоть всегда и была далека от медицины, но занималась с интересом, понимая, что это нужно. К сожалению, кружок просуществовал недолго – доктор Петрова занемогла, и очень серьезно. Вскоре она ушла из жизни. Последний ее путь на харбинское кладбище вылился в торжественную погребальную церемонию с духовым оркестром и большим стечением народа.

Обстановка продолжала ухудшаться, и вот с наступлением зимы, кажется, в ноябре, мне принесли записку от Е Цюнь. Она писала – по-русски, разумеется, – что надо собирать вещи, так как завтра выезжаем в Цзямусы.

Итак, действительно начиналась эвакуация. С помощью домработницы я начала спешно укладываться – вещей за это короткое время успело прибавиться. Особенно пришлось повозиться с упаковкой посуды. Наконец, после многочасовой работы вещи были сложены, и в ожидании приказа об отъезде мы стали жить, как на бивуаке.

Но проходил день за днем, а нас ни о чем не извещали. Так мы и просидели в прямом смысле слова на чемоданах месяц с лишним, пока не получили сообщение, что эвакуация отменяется: части 8-й армии отбросили гоминьдановцев на значительное расстояние от города, и опасность сдачи Харбина миновала.

К весне 1947 года общая обстановка на Северо-Востоке в основном стабилизировалась, военные действия Народно-освободительной армии развертывались успешно. Однако другие крупные города Северо-Востока – Чанчунь и Мукден (Шэньян) – оставались по-прежнему в руках у гоминьдана.

В апреле 1947 года мы переехали в другой дом на улицу Телинскую (Телиньцзе), в самый центр района Наньган. Это был небольшой особняк, в котором до того жил управляющий сигаретной фабрикой, принадлежавшей Лопато. Дом был очень уютный, с хорошей планировкой. При нем имелся небольшой симпатичный садик, где летом по русской привычке я любила распивать чаи в тени раскидистого маньчжурского клена.

Мы с работницей сразу стали наводить порядок. Паркетные полы всегда были чисто вымыты, хотя вообще-то их следовало натирать. Наш управляющий Лао Мэн достал желтый шелк для штор, и пронизывавший их теплый солнечный свет придавал комнатам особый мягкий колорит. Шелк этот, предназначавшийся ранее для американских парашютов, был взят с военного склада. Как и теплое вязаное белье для мужа, тоже американское. Помню, меня тогда восхитило, какое замечательное белье выдают в американской армии – по контрасту вспомнились грубые рубашки и портянки у наших советских солдатиков.

В Харбине все тогда привозилось с казенных складов, бесплатно. Стоило мне выразить желание иметь цветы, и, словно по мановению волшебной палочки, появились монстера и фикусы в больших деревянных кадках, которые очень украшали комнаты. Монстера, помимо прочего, навевала воспоминания раннего детства – когда-то у нас в студенковской гостиной стояло такое же большое раскидистое растение.

Мебели в доме было предельно мало, только самое необходимое. Но посредине столовой стоял большой овальный стол, покрытый скатертью, в традиционном русском духе, чего никогда не увидишь в китайских домах, – китайцы предпочитают огромные кровати и небольшие столы без скатерти. Отдельная котельная, дававшая горячую воду, толстые стены, двойные рамы – благодаря этому в доме было очень тепло, что для меня было особенно важно: я готовилась второй раз стать матерью.

Беременность проходила нормально, аппетит оставался прекрасным. Отклонением казалось только отношение китайцев к моему «интересному положению», которое по правилам русского хорошего тона нужно было скрывать до последней возможности, а посторонние должны были делать вид, что ничего не замечают. Здесь же женщины с самого начала объявляли, что у них «радость», и прилюдно обсуждали все подробности своего самочувствия. Так как я поправлялась не по дням, а по часам, то эта тема поднималась при каждой встрече. Однажды сам Линь Бяо, чуть ли не тыча в меня пальцем, с удивлением и одобрением сказал:

– Такой большой живот!

Меня это коробило. Я не могла привыкнуть к тому, как китаянки холят себя во время беременности и после родов. После рождения ребенка они на целый месяц укладывались в постель и почти не вставали, а вокруг них вертелись и мужья, и домочадцы, и всякие няньки-мамки. Когда я через полмесяца после родов появилась на приеме в Советском консульстве и даже потанцевала, это был шок для китайских участников.

Моей мечте иметь двух детей – сначала дочь, а потом сына – суждено было сбыться лишь наполовину.

24 октября 1947 года у меня родилась вторая девочка – толстенькая, с пухлыми щечками, которые, наплывая на глаза, превращали их в узенькие щелочки. Кто бы ни приходил меня проведать, стоило ему только бросить взгляд на лежавшую в кроватке новорожденную, как раздавались изумленные восклицания:

– Ой, какая толстушка! Да она как трехмесячный ребенок!

Девочка и вправду была намного крупнее обычных китайских детей, зато они рождались беленькими, а у моей малышки личико было красным, как свекла.

– Вот, еще одна колхозница появилась! – шутила я, показывая девочку гостям.

В этой шутке, может быть, звучала какая-то доля опасения, но няня Мария Ионовна, которую мне подыскали из местных русских, с энтузиазмом уверяла, что девочка вырастет красоткой:

– Смотрите, глаза-то у нее какие – как две звездочки! Вот увидите, будут они всех завораживать. Ухажеры штабелями будут ложиться!

Я только посмеялась над этими няниными словами. Но пророчество в какой-то мере сбылось. Девочка, которую я назвала Аллой, с возрастом быстро менялась и уже в четырнадцать лет стала прехорошенькой, как считали многие.

Аллочка при рождении доставила мне немало затруднений – одиннадцать паундов весом (в Железнодорожной больнице, где я рожала, по старой привычке вес младенцев отсчитывался не в килограммах, а в паундах[90]). Спасибо опытной русской акушерке – она сделала все, что надо, и роды прошли благополучно. Только в первые минуты я была очень ослаблена, но чашка наваристого мясного бульона быстро вернула мне силы.

Мужа рядом со мной не было – он выехал на фронт, как это часто случалось в последнее время. Работа его носила весьма специфический характер: разведка в тылу врага и подпольная агитация среди гоминьдановских солдат и офицеров с целью склонить их на сторону Народно-освободительной армии и убедить сложить оружие. Подобная работа приносила плоды: случаи перехода целых частей во главе с гоминьдановскими генералами становились все более частыми. Эти силы тут же вливались в Народно-освободительную армию. Пленным солдатам тоже предлагали выбор: или вернуться домой, или вступить в НОАК. Немало солдат предпочитали поменять военную форму, но не возвращаться к нищенской жизни в деревне. После вступления в Народно-освободительную армию их приходилось перевоспитывать, отучать от воровства и мародерства, приучать к более строгой дисциплине.

Когда родилась Аллочка, Ли Лисаню послали срочную телерамму – сделала это отзывчивая Цай Чан, которая к тому времени вместе с Ли Фучунем переехала на работу в Харбин из Яньаня.

Несмотря на отсутствие мужа, я не чувствовала себя обойденной и забытой: отдельная палата, где я лежала, была вся заставлена цветами. Советское консульство прислало большую корзину цветов, а знакомые жены китайских ответственных работников предпочитали приносить горшки с хризантемами, цветами осени. Не избалованная вниманием, я была тронута до глубины души, но относила это все не к своей персоне, а прежде всего к положению моего мужа и, конечно, к престижу страны, откуда я приехала. Советский Союз вызывал всеобщее уважение.

В больнице я пробыла недолго. Уже после моего возвращения домой, буквально на следующий день, неожиданно появился Ли Лисань. Стремительно вошел в комнату, не снимая шинели.

– Как ребенок? – был первый вопрос.

– Девочка! – разочарованно протянула я.

– Ну и что плохого? – услышала в ответ.

Спокойная реакция мужа подействовала на меня и помогла примириться с рождением второй дочери. Позднее, уже в Пекине, многие женщины не раз советовали:

– Чего вы ждете? Рожайте дальше! Условия ведь позволяют.

Да, условия позволяли, но мне не улыбалось оставаться просто женой с детьми. «Хватит! – решила я. – Надо заниматься делом». Положение с гражданством у меня сначала было каким-то неопределенным: я оказалась человеком без роду-племени, ведь пропуск – единственную бумажку, выданную в Москве, – у меня забрали при переезде границы, и я осталась без ничего. Меня это очень беспокоило, и по совету мужа я обратилась в Москву с заявлением на имя заведующего отделом международных связей ЦК ВКП(б) о выдаче мне советского паспорта. В начале 1948 года через Генеральное консульство СССР в Харбине мне прислали общегражданский паспорт. Однако я по-прежнему находилась в подвешенном состоянии – как говорится, ни туда и ни сюда. Жены советских командированных не шли на сближение со мной. Тень подозрения, витавшая над Ли Лисанем, отбрасывалась и на меня. Знаю, например, что советскому врачу Трубникову из Железнодорожной больницы, к которому я часто обращалась, когда дети болели, и который охотно приходил на помощь, в конце концов было прямо так и сказано:

– Поменьше бывайте в этой семье, избегайте прямого общения.

С местными русскими (то есть эмигрантами) мне водиться не полагалось – меня предупреждало об этом консульство. В глазах мужа они тоже были «белые», он не одобрял таких контактов, а с китаянками общение у меня не получалось из-за языкового и культурного барьера.

К счастью, судьба подарила мне доброго друга.

Сразу после того, как я 6 октября 1946 года переступила порог моего нового дома в Харбине, появилась молодая женщина-китаянка с гладко причесанными, собранными в пучок волосами. Выразительные глаза, маньчжурского типа лицо с выдающимися скулами – необычное лицо, западающее в память. Китайского покроя синий халат-«ципао» из простой хлопчатобумажной ткани. Нас познакомили. Она представилась Аней. Как только она заговорила, я была поражена чистотой и беглостью ее русской речи. Эта первая харбинская знакомая, Чжао Сюнь, стала вскоре моей самой близкой китайской подругой.

У Чжао Сюнь было не только русское имя, но и отчество Васильевна (непонятно откуда). Простое отчество совершенно не соответствовало ее происхождению. Аня принадлежала к знатному маньчжурскому роду «Желтого знамени», носившему императорскую фамилию Айсинь Гёро. Дед ее много лет прослужил императорским посланником в Париже и Канаде и привез оттуда не только потрясающие ювелирные изделия, но и уважение к европейской образованности. Отец Ани, высокоинтеллигентный человек, каллиграф, после падения Маньчжурской империи занимал хорошие должности на КВЖД (говоря современным языком, был топ-менеджером), затем руководил банком. Помню, мы с Аней как-то раз проходили мимо большого двухэтажного особняка, окруженного сосновой рощей и садом, и она мне сказала:

– Вот это мое родовое гнездо. Раньше тут было все ухожено, а сейчас, видишь – бесхозность.

Благодаря полученному воспитанию, Аня в совершенстве знала китайскую классическую культуру. При этом ее отец, не знавший русского языка, решил, что дочь должна владеть им в совершенстве, и со школьных лет поместил ее в русскую семью – отсюда секрет ее владения русским языком и приверженности к русским привычкам. Таким образом, в Ане счастливо соединились две великие культуры.

Аня поступила в Харбинский политехнический институт – самое престижное учебное заведение города, где все преподавание велось на русском языке. Но уже на подготовительном курсе ее увлекло другое течение: в оккупированном Харбине нарастали антияпонские настроения, и шестнадцатилетняя Аня вступила в подпольный революционный кружок, которым руководил молодой человек, приехавший из Шанхая. Темпераментный агитатор, Хуан Ижань обаял юную девушку, и она, не раздумывая, ушла за ним в революцию, выбрала нелегкую подпольную жизнь. Они уехали из Харбина в Пекин, а затем в Шанхай, где Аня занималась распространением антияпонского коминтерновского издания «За спасение Родины» («Цзюго шибао») – той самой газеты, которую редактировал в Москве Ли Лисань. Таким образом, сами того не ведая, Чжао Сюнь и Ли Лисань работали вместе, во всяком случае, по одной линии. «Какое совпадение!» – в один голос воскликнули Ли Лисань и я, когда Аня упомянула об этом эпизоде своей разносторонней биографии.

Да, жизненный путь Ани, которой в 1946 году исполнилось всего 28 лет, провел ее через многочисленные перипетии, как многих профессиональных революционеров того времени. Страшные провалы в шанхайском подполье привели ее с мужем в тюрьму, где она потеряла своего первого ребенка. После этого они долго (до 1950 года) не решались иметь детей. Смягчение отношений между Гоминьданом и КПК в связи с начавшейся Антияпонской войной помогло им выйти на свободу. Аня отправилась в Яньань – Мекку китайских революционеров того времени, оттуда – в действующую армию. Японская пуля пробила ей ногу, но, к счастью, не задела кость, оставив только шрам, который она мне показывала. Военное прошлое подруги вызывало у меня восхищение, но боевая жизнь так и не смогла искоренить у Ани прежние привычки. Когда Аня вместе с «полудинами» вступила в Харбин, то, по ее признанию, первое, что она сделала – это побежала в магазин, чтобы купить себе ночную сорочку, по которой истосковалась в партизанских условиях.

Для меня всегда было загадкой, как Аня при своей занятости успевала обихаживать себя, обустраивать свой быт. В самых сложных условиях она сохраняла подтянутость и аккуратность – и во внешнем облике, и в работе. И хотя она, как и все в те времена, одевалась очень скромно, из-под отложного воротника синей хлопчатобумажной куртки виднелась всегда безукоризненно чистая блузка. Самые простенькие вещи на ней сидели как-то необыкновенно ловко и имели вид элегантных туалетов. В комнате, где бы она ни жила, царил образцовый порядок. Цементный пол был чисто вымыт ее собственными руками, постельное белье поражало снежной белизной. За это, как рассказывала Аня, ее не раз подвергали критике – ставили в вину, что она напрасно тратит драгоценное время, которое следовало целиком отдавать работе, да еще в конце стирки опускает белье в какую-то синюю краску. Меня, привыкшую подсинивать белье, подобная критика забавляла. Ко мне самой с подобными претензиями не приставали – ведь я была иностранка, а у «заморских людей» («янжэн»), как известно, все по-другому.

Русский язык за годы войны Аня Чжао Сюнь нисколько не забыла. В Шанхае она какое-то время работала переводчицей в ТАСС, в Яньани занималась переводами русской художественной литературы и преподавала на курсах русского языка. А в Харбине в 1946 году работала при штабе 8-й армии, участвуя в качестве переводчицы во многих секретных переговорах с советской стороной, причем на высшем уровне – с Василевским и Мерецковым[91]. Иногда даже выезжала с начальником Генерального штаба Лю Ялоу во Владивосток. Именно потому, что приходилось встречаться с советскими, ей разрешали надевать национальную одежду, тогда как все другие «революционные женщины» носили ватные штаны и куртки военного образца.

Ввиду интенсивных контактов с советской стороной была спешно создана школа русского языка при штабе китайской армии, директором школы назначили Лю Ялоу. Но директорство это было чисто номинальным – реально школой руководили две женщины, две подруги: Ван Цзиюй – коротко стриженная, мужеподобная, и мягкая, женственная Аня Чжао Сюнь. Вскоре школа была преобразована в Харбинский институт русского языка, а позже стала основой Хэйлунцзянского университета, влившись в него на правах факультета.

В 50-е годы Чжао Сюнь, столько сделавшая для развития русистики в Китае, решила, что ей нужно продолжить образование, и настояла на том, чтобы поехать в аспирантуру филфака МГУ. Как раз в это время ее муж Хуан Ижань был назначен в Посольство КНР в СССР советником по науке и технике. Аня блестяще написала диссертацию по лексикографии под руководством профессора Звягинцева, тем более что к тому времени у нее уже был практический опыт по составлению двуязычных словарей. И хотя после защиты она не вернулась к прежней работе, а была направлена в Пекин на должность заместителя директора Института Советского Союза и Восточной Европы Китайской Академии общественных наук, но в свободное время продолжала заниматься художественным переводом (в последний год жизни она с увлечением переводила «Темные аллеи» и стихотворения Бунина) и руководила лексикографической деятельностью Хэйлунцзянского университета. Ее любимым детищем стал Большой русско-китайский словарь, вышедший в свет уже после ее безвременной кончины.

Умная, энергичная, наделенная прекрасными деловыми качествами, умеющая проявлять заботу и внимание к людям – такой была Чжао Сюнь. Прекрасно зная классическую китайскую культуру, она глубоко восприняла и русскую культуру в широком понимании этого слова – это-то и сблизило нас. Дружба наша оказалась искренней и прочной, мы пронесли ее через всю жизнь, до самой смерти Ани в 1988 году.

Аня сыграла важную роль и в моей профессиональной биографии.

Буквально через месяц после приезда в Харбин я начала твердить и Лисаню, и другим товарищам, что очень хочу работать. Мне казалось диким сидеть без дела, как другие ответственные жены, ведь я-то начала работать практически со школьных лет. Но с китайской стороны мне неизменно отвечали:

– Ничего, ничего, отдыхайте пока.

Отдых мой затянулся, и я изнывала от ничегонеделания. Я несколько раз предлагала свои профессиональные услуги, связанные с французским языком, но встречала только непонимающие улыбки:

– Какой французский? – для Харбина это была совершенная экзотика.

Аня тоже мне сказала:

– О чем ты говоришь? У тебя же есть русский!

Русский язык в ту пору был единственным и незаменимым. Через несколько месяцев мне предложили преподавать в школе русского языка, той самой, заместителем директора которой была моя подруга Аня. Меня зачислили в штат в начале 1947 года, но по-настоящему я начала работать уже после рождения Аллы. Мне сразу же дали продвинутую группу аспирантского уровня, мои ученики (всего пять человек) изучали русский язык еще в Яньани.

Все они потом стали известными людьми. Среди них выделялись способностями братья Янь, сыновья коммуниста-разведчика Янь Баохана, в свое время передавшего информацию о дате нападения гитлеровских войск на СССР и за эту заслугу посмертно награжденного Ельциным в 90-е годы. Младший брат Янь Минфу в 50-е годы работал переводчиком Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая, в 80-е годы стал секретарем ЦК, а затем министром гражданских дел. Его товарищ по группе Чжэн Тобинь в 80-е годы возглавил Министерство внешнеэкономических связей; Чжан Тяньэнь стал директором НИИ педагогики при Министерстве образования, и, наконец, Тамара (Чжай Юньин) – красивая девушка, полурусская по крови, еще будучи студенткой, вышла замуж за Лю Ялоу.

Преподавателем я была, наверное, не очень умелым, но зато рвения было хоть отбавляй, и это компенсировало мой непрофессионализм. Я с вдохновением читала курсантам вслух «Буревестника» Горького и другие произведения моей любимой русской литературы, отрабатывала выразительное чтение. Впрочем, педагогическая база у меня все-таки была заложена в институте, где мы изучали методику преподавания иностранных языков и разные другие предметы, что во многом облегчило мою педагогическую деятельность.

Студенты, приравненные к категории военных курсантов, носили ватную зеленовато-желтоватую униформу. Так же одевались и преподаватели. Мне собирались выдать такую же форму, но Аня воспротивилась:

– Она же никогда в жизни такое не наденет! Лучше выдайте отрез какой-нибудь ткани.

Так и сделали.

Другая заместитель директора – Ван Цзиюй – в своей униформе выглядела совсем по-мужски. Но, несмотря на резкий голос и грубоватый вид, она была добрейшим человеком, настоящей подвижницей, отдававшей все силы работе. Ее единственным недостатком, в котором она постоянно каялась, была любовь к мясным блюдам, считавшимся в то время роскошью. Плодом этой любви стало большое подсобное хозяйство, в котором разводили свиней, кур и даже молочных коров, чтобы подкармливать студентов и преподавателей. Так что в этом смысле школа русского языка находилась в привилегированном положении.

Однако само учебное заведение, где я начала работать, разительно отличалось от тех, к которым я привыкла – где все снимают пальто в раздевалке и поднимаются по мраморной лестнице в высокие светлые аудитории. Здесь это были старые японские казармы на Хорватском шоссе (по имени царского генерала Хорвата, бывшего начальника КВЖД), наскоро переоборудованные под классы. От цементных полов поднимались пыль и холод. Мрачное, казенного вида помещение стараниями руководства школы было немного подремонтировано. Чжао Сюнь, у которой был ненормированный рабочий день, там и жила, занимая половину комнаты, разгороженной оштукатуренной фанерной перегородкой. Однажды, когда я приехала на занятия и только вошла в аудиторию, раздался оглушительный грохот. Вслед за студентами я выскочила в коридор и побежала туда, откуда доносились отчаянные крики: «Чжао Сюнь! Чжао Сюнь!» Через распахнутую настежь дверь комнаты нельзя было ничего разглядеть: там, как густой туман, стояла завеса известковой пыли. Неужели Аня погребена под рухнувшей перегородкой?! Весть о гибели заместителя директора облетела все этажи. Сбежавшиеся стояли в оцепенении, слышались рыдания. И вдруг за нашими спинами раздался спокойный голос:

– Что тут происходит?

Словно по команде, все обернулись: там, живая и невредимая, стояла наша дорогая Чжао Сюнь. Оказывается, всего за две – три минуты до катастрофы она поднялась из-за рабочего стола и вышла из комнаты. Как после этого не поверить в судьбу! Тогдашней нашей радости описать невозможно.

Несмотря на близкую дружбу, Аня никаких поблажек мне не давала. На работу я ездила на трамвае – ни муж, ни Аня мне машины не давали. Зарплату мне установили мизерную – 64 тысячи юаней, при тогдашней инфляции это были копейки.

Русским преподавательницам из числа эмигранток платили 120 тысяч. Аня мне аргументировала это неравноправие так:

– Знаешь, Лиза, ты все-таки жена нашего ответственного работника, тебе лучше получать более скромную зарплату.

У нас есть ведь русские сотрудники, которые не так уж много получают. Но пусть видят, что тебе мы платим еще меньше.

Видимо, это был такой показательный маневр, чтобы продемонстрировать отсутствие привилегий для жен ответственных работников.

* * *

Все постепенно входило в накатанную колею, работа и дети заполняли жизнь. Лялечка (как мы стали звать Аллу) росла под присмотром Марии Ионовны. Инна ходила в русский детсад при торговой компании «Чурин», которая к тому времени перешла в подчинение советского ведомства, кажется, торгпредства. Но так как в этом детсаду воспитывались дети «местных», то советский вице-консул сделал мне внушение: зачем я, советская гражданка, приехавшая из Союза, отдала дочку туда? Дистанцию между двумя категориями советских граждан этот чиновник определял четко, но он запамятовал, что перед тем я обращалась к нему с просьбой принять девочку в консульский детсад и получила отказ, правда, облеченный в уклончивую форму. Конечно, можно было бы отдать дочку в китайский садик, который был только что организован, но санитарные условия, честно говоря, мне там показались недостаточно хорошими, и это меня остановило.

Муж был постоянно занят. В 1948 году он, помимо прочего, частично переключился на профсоюзную работу, привычную и знакомую для него с молодых лет.

В августе того года в Харбине состоялся VI съезд профсоюзов, на котором была воссоздана ВКФП (Всекитайская федерация профсоюзов), разгромленная в годы «белого террора». Ли Лисань, избранный заместителем председателя ВКФП, выступил на съезде с докладом.

Я сидела в зале на балконе, откуда мне все хорошо было видно. Естественно, я ни слова не понимала из его речи, но с интересом наблюдала за мужем, так как впервые видела его в амплуа оратора. Ли Лисань не читал по бумажке, а говорил экспромтом, причем очень громко и эмоционально, энергично жестикулируя. Как отмечали его старые товарищи, это была свойственная ему динамичная ораторская манера, которая принесла ему славу в 20-е годы, – он всегда умел держать внимание слушателей и зажигать их своим подъемом. Речи произносили тогда без микрофонов, и Ли Лисань просто вынужден был говорить громко. Голос у него временами срывался на высоких нотах. Меня повергла в изумление продолжительность выступления – около семи часов! Но, видимо, для революционной аудитории подобное красноречие было привычным, так как слушатели сидели спокойно и не теряли терпения до самого конца.

К слову сказать, позднее, уже выучив китайский язык, я поняла, что речи Ли Лисаня, несмотря на свою продолжительность, не были пустым «переливанием воды», а всегда были насыщены содержанием и покоряли не только эмоциями, но и логикой мысли.

Круг моего общения постепенно расширялся. В 1947–1948 годах стали приезжать в Харбин многие из тех китайцев, которые долго находились в Москве, можно считать, в политической эмиграции. Вернулся Шибанов (Сюй Цзефань), наш московский знакомый, с семьей – русской женой и тремя падчерицами. Оля, жена, увлекалась игрой в мацзян – в послевоенные годы у них в московской квартире часто собирались китайцы и проводили долгие часы за этим занятием. Бывал там и Ли Лисань: он очень любил мацзян и неплохо играл. В Китае жизнь семьи Шибанова не сложилась: девушки не прижились в новой стране и уехали обратно, а Оля вскоре умерла от рака. Позже Шибанов женился на бывшей жене Линь Бяо Чжан Мэй, которая в 40-е годы тоже находилась некоторое время в СССР.

В уютном особняке на Телинской улице мы с мужем недолго прожили одни. Из ЦК партии, по-прежнему пребывавшего в партизанских условиях, пришла телеграмма с критикой «роскошной жизни», которую вели руководящие работники на Северо-Востоке. И Ли Лисань, еще не успевший забыть нашего скромного существования в московской коммуналке, сам проявил инициативу в отношении уплотнения. По его просьбе к нам подселили только что вернувшуюся на родину семью Ван Ифэя (в СССР его звали Крупник) с женой Надей Перцевой (Лю Фэнсян) и двумя детьми. Какое-то время с нами жила еще Линь Ли. В общей сложности оказалось двенадцать человек обитателей. И все равно мы размещались с несравнимо большим комфортом, чем в московской комнате. За Ли Лиса-нем даже сохранился отдельный рабочий кабинет с огромным письменным столом и громоздким диваном с креслами. Но спать ему приходилось на тахте в столовой, так как в нашей спальне помещались я, няня и обе девочки.

Неожиданно в один из непривычно душных июльских вечеров появился Гуйский (Чжан Сичоу), но без Любы Позднеевой.

В тот день в сумерки я как раз вышла на задний двор подышать воздухом и увидела интересное зрелище: посреди двора лежала жирная заколотая свинья, а вокруг нее были расставлены свечи – это была придумка наших охранников, которые сами откармливали эту свинью в специальном загончике в глубине двора, а теперь, предвкушая долгожданное пиршество, собирались разделывать ее при импровизированном освещении. Я остановилась полюбопытствовать, как вдруг подошел один из охранников и сообщил:

– Вас спрашивает какой-то человек, говорит, что из Москвы.

Из Москвы? Сердце у меня дрогнуло – я все время думала о родном городе, а связи практически не было. Почта не работала, приходилось ждать оказии, но большинство приезжающих не были знакомы с моей мамой и ничего не могли рассказать мне о ней.

Я торопливо вернулась в комнаты и не поверила своим глазам: передо мной стоял Гуйский, с которым мы вместе переживали и войну, и эвакуацию. Я так обрадовалась, как будто увидела родного и близкого человека. Мы долго беседовали – о Любе, о его семье и, конечно, о Москве. Гуйский как бы привез мне весточку с родины, из далекой Москвы, по которой я не просто скучала, а, прямо сказать, тосковала. Оторваться от родной земли – это ведь не так просто. Ностальгия, словно недуг, одолевает каждого русского, который покидает родину. От него излечивает только время.

Вернувшиеся из России китайцы скрашивали жизнь. У меня образовалось немало новых знакомых, например, Оуян Фэй (по-русски Фифи). Эта девушка родилась в Париже, а выросла в интернациональном детском доме в городе Иванове. Родителей она не знала. Китайский язык изучала в Московском институте востоковедения и в первый раз увидела свою историческую родину в двадцать с лишним лет. Фифи стала прекрасной переводчицей, работала на самых важных китайско-советских совещаниях и международных форумах. Но ее постигла трагическая судьба: в годы «культурной революции» ее заподозрили в шпионаже в пользу СССР и бросили в тюрьму как участницу «шпионской группы Ли Лисаня». Вышла она через семь лет с тяжелой психической травмой, полностью лишившаяся трудоспособности и почти никого не узнающая. Ее давно уже нет в живых.

Как раз в то время в Харбине было создано бюро переводов, куда и привлекли китайцев, вернувшихся из Москвы: Линь Ли, Фифи, Гуйского, Крупника, Шибанова и других. Ли Лисаня назначили руководить этой работой в качестве главного редактора, но по своей занятости он практически не мог найти времени для редактирования. Стилистическую редакцию русских переводов попросили делать меня. Я с удовольствием занималась этой работой. Очень удобным оказалось то, что почти все жили вместе, работали прямо в нашей гостиной, и всегда можно было оторваться, чтобы покормить Лялечку.

Сначала переводили на русский язык «Положение о земельной реформе», разработанное ЦК КПК, а затем приступили к переводу произведений Председателя Мао. Поскольку я по-прежнему оставалась профаном в китайском языке, то работала в паре с Фифи: я читала текст перевода вслух, делала замечания, она их сверяла с китайским оригиналом. Окончательные поправки вносились после совместного обсуждения. Очень я сокрушалась, что меня не приняли в Москве в Институт востоковедения, а то бы я могла стать полноценным работником, и было бы совсем другое дело.

Такой способ коллективного перевода и редактирования прижился в нашей компании, мы его практиковали и потом, в Пекине, когда бывало какое-либо срочное задание сверху.

Если требовался перевод на китайский, то муж брал русский текст в руки и, расхаживая по комнате, наговаривал прямо с листа, а Линь Ли или Фифи тут же записывали и передавали ему на вычитку. Дело шло быстро.

* * *

В 1948 году у Ли Лисаня оставались еще дела и на фронте.

В сентябре 1948 года семисоттысячная Северо-Восточная армия под командованием будущих маршалов Линь Бяо и Ло Жунхуаня (того самого, с которым я встречалась в Москве) развернула наступление по всему фронту, окружая и уничтожая группировки противника.

В октябре подняла восстание и перешла на сторону коммунистов часть гоминьдановского корпуса, оборонявшего город Чанчунь, бывшую столицу «государства Маньчжоу-Го»[92], во времена японской оккупации, а оставшиеся силы быстро капитулировали. Как говорили, в этом была заслуга и Ли Лисаня, который руководил работой по подрыву и разложению армейских частей в тылу врага.

В начале ноября был освобожден Шэньян (Мукден) – главный город Северо-Востока, и Северо-Восточное бюро ЦК немедленно переехало туда. Многие руководящие работники перевезли за собой семьи. Уехал в Шэньян и Ли Лисань. Он звал меня к себе, сообщал в письме:

«Все думали, что ты со мной приедешь, и приготовили для меня большую квартиру. Это дом бывшего гоминьдановского мэра города из 14 комнат. Не знаю, что с ними делать. Это один из лучших особняков в Мукдене, но не сравнить с нашей квартирой в Харбине. Нет сада, и комнаты не такие уютные. Жизнь в такой большой квартире будет вызывать у меня еще больше тоски. Хорошо было бы, чтобы ты приехала!»

Я съездила в компании Линь Ли в Шэньян присмотреться, но этот японизированный город мне по сердцу не пришелся. Не хотелось сниматься с насиженного места и обосновываться заново. Тем более что в Харбине у меня была работа, к которой я прикипела всем сердцем. К тому времени Институт русского языка из района Мацзягоу переехал в Наньган, и ходить мне стало совсем близко. Раньше я ездила за тридевять земель, а теперь перейдешь улицу – и уже на месте. Институт благодаря усилиям Ван Цзиюй и Чжао Сюнь к этому времени стал принимать все более соответствующий учебному заведению вид: все побелено, покрашено, центральное отопление работало хорошо, поддерживая тепло в помещениях, несмотря на лютые холода. Как бросить работу посреди учебного года? Но, самое главное, я уже начала разбираться в обстановке и понимала, что Шэньян – это ненадолго.

«Возможно, буду жить здесь месяц или еще больше», – писал мне Ли Лисань. Очевидно, что он не рассматривал МукденШэньян как окончательное место жительства.

К концу 1948 года весь Северо-Восток был очищен от гоминьдановских войск. Успешно развивались военные действия и в других районах. В декабре Северо-Восточная армия вошла в пределы собственно Китая, очерченные Великой Китайской стеной, и, соединившись с другой полевой армией, начала крупномасштабную операцию в районе Пекин-Тяньцзинь. В начале января 1949 года штурмом были взяты города Тяньцзинь и Чжанцзякоу (Калган). Пекин оказался в осаде, и генерал Фу Цзои предпочел принять условия мирной капитуляции. Народно-освободительная армия вошла в Пекин без единого выстрела. Пекинский гарнизон был расформирован, а сам генерал получил почетные должности в Народно-политическом консультативном совете и в Совете обороны, одно время он даже занимал пост министра ирригации в правительстве КНР.

Я была в курсе этих событий и предвидела, что мое пребывание в Харбине подходит к концу: было ясно, что столицей мог стать только Пекин, и Ли Лисань по долгу службы должен будет находиться там.

Глава 2

Рождение новой республики

Переезд в Пекин

В феврале 1949 года, когда Пекин распахнул свои ворота частям Народно-освободительной армии, Ли Лисань находился уже не в Шэньяне, а в маленькой деревушке Сибайпо, затерянной среди лессовых гор провинции Хэбэй. Здесь в марте 1949 года состоялся пленум ЦК КПК, на котором было принято решение перенести центр тяжести работы из деревни в город. Решение это было действительно историческим: ведь до того вся специфика деятельности, все структуры формировавшейся власти ориентировались на деревню, на крестьянство и во многом носили партизанский оттенок. И тут такой резкий поворот! Коммунистическая власть спускалась с гор.

Мао Цзэдун, прекрасно знавший крестьянство и сам крестьянин в душе, возможно, чувствовал себя не совсем уверенно при мысли о городе. Недаром он все время говорил о том, что нужно учиться заново, нужно привыкать к городской жизни, и старался окружить себя людьми, которые разбирались в городских условиях. На какой-то момент в поле его зрения вошел Ли Лисань. На пленуме в Сибайпо Мао неожиданно обласкал его вниманием и предложил:

– В Шэньян не возвращайся. Поедешь вместе с нами в город.

Такое предложение было равносильно приказу. Ли Лисань отменил прежние планы, и в середине марта все шестьдесят человек – участники пленума – вместе с обширным штатом аппаратчиков, охранников, связистов и так далее в сопровождении воинских частей погрузились в трофейные американские джипы и по пыльным проселочным дорогам выехали в Бэйпин (Пекин). «Северная равнина» – так город назывался при Гоминьдане, чтобы не путали со столичным градом Нанкином («Южной столицей»). Теперь ему должны были вернуть прежнее имя Бэйцзин – он снова становился Северной столицей.

Муж так описывал свои впечатления от Пекина:

«Лизочка, моя милая! Приехал опять в “город-красавицу”, конечно, с совершенно другим чувством. Да, город действительно красивый, хотя гоминьдановские мерзавцы его мучили, изуродовали и испортили, он стал грязным, но все-таки он красивый. Вчера с одним товарищем гулял в одном из известных садов (парков), в котором гоминьдан разместил свои войска в течение двух месяцев. Как его испортили! Поля с многими разными цветами превратили в площадь для обучения солдат. Красивые павильоны превратились в солдатские казармы. Для того чтобы вычистить и вывезти грязь и конский навоз, городское правительство мобилизовало 500 рабочих, которые работали в течение 7 дней. К счастью, остались елки[93], много-много елок тысячелетнего возраста. По одному этому можешь представить себе, какой это красивый парк!

Очень жалею, что не уговорил тебя приехать вместе со мной. Если бы ты была здесь, я мог бы с тобой гулять целый день, так как живу, как гость, работы мало. Но сегодня уезжаю дальше. Возможно, вернусь через 10–15 дней. Тогда, думаю, смогу послать кого-нибудь к тебе, чтобы проводить тебя сюда. Вероятнее всего, я буду работать здесь. Конечно, это еще не окончательно.

Как Аллочка и Инночка, не болеют ли они? Вчера мне приснилось, будто бы они болеют, и ты измучилась, похудела очень. И сейчас очень беспокоюсь.

Пока до свидания. Целую тебя крепко. Твой Мин».

Был конец марта 1949 года, когда в Харбине появился посланец Ли Лисаня (его секретарь) и известил, что нужно спешно собираться: едем в Пекин. Дело в том, что в Харбин прибыл спецпоезд, на котором китайская делегация транзитом через Советский Союз направлялась в Стокгольм на Всемирный конгресс сторонников мира. В составе делегации, которую возглавлял Го Можо, находился и Сяо Сань – поэт, широко известный в СССР под псевдонимом Эми Сяо. Участник первого съезда советских писателей, он имел широкие дружеские связи в литературных кругах. В 30–40-е годы все его стихи переводились на русский язык, часто даже известными поэтами, такими как Михаил Светлов, Сергей Михалков. Ли Лисань общался с Эми Сяо в Москве и познакомил меня с ним и его женой Евой еще в 1935 году, до нашей свадьбы.

У Эми с Евой была очень романтическая история. Ева, еврейка по происхождению, бежала с родителями из Германии после прихода к власти Гитлера. Они осели в Швеции (брат Евы впоследствии стал дирижером Шведского королевского оркестра). Ева занималась фотографией. В 1935 году, движимая любопытством, она отправилась в турпоездку в СССР и на берегу Черного моря случайно познакомилась с молодым китайским поэтом. Живой, энергичный, он привлекал внимание женщин. Почти не имея языка для общения, они стали мужем и женой. В Москве они жили в хороших условиях, в писательском доме в Лаврушинском переулке. Я полагаю, что Ли Лисань водил меня к ним в гости в показательных целях.

Но, когда начались наши печально известные московские перипетии, мы потеряли друг друга из виду. За это время много чего произошло. Ева успела родить двух сыновей, причем одного в Москве, а другого в Яньани, куда она последовала за Эми Сяо в 1940 году. Приезд иностранки привлек общее внимание. В тех достаточно еще демократических условиях Ева вместе с мужем запросто ходила в гости к Мао Цзэдуну и другим давним друзьям Эми Сяо (Эми дружил с Мао Цзэдуном еще в школьные годы). Но потом у Евы с Эми что-то расклеилось, она забрала обоих мальчиков и на попутной машине уехала через Синьцзян в СССР. Застряла в Чимкенте, так как уже шла война. Эми остался в Яньани, потеряв связь с Евой.

Спустя четырнадцать лет, когда я снова встретилась с ним в Харбине, Эми Сяо выглядел по-прежнему – моложавый, живой, подвижный, с тонкой ниткой усиков на верхней губе и по-русски говорил все так же свободно. Мы долго по-дружески беседовали. Эми мучали сложности в семейной жизни. Он завел другую семью, у него родились еще два сына (ему везло на мальчиков), но, видимо, сердцем тянулся к прежней любви.

Помню, в беседе со мной он обронил такие слова:

– Как хорошо, Лиза, что вы вместе с Ли Мином!

По привычке он назвал Ли Лисаня его московским именем. Похоже, что в глубине души у Эми вызревало какое-то решение. Как потом выяснилось, во время пребывания с делегацией в СССР он нашел-таки Еву и привез ее и обоих сыновей обратно в Китай.

Через несколько дней делегация борцов за мир, пересев на другой поезд, отправилась дальше, к границе, а мы стали грузиться в опустевший спецпоезд: вывозились последние оставшиеся в Харбине семьи ответработников.

Не хотелось мне покидать насиженное гнездышко, но делать нечего, ехать было надо, раз представилась такая редкая возможность. Регулярное сообщение с Пекином еще не было налажено. Из окна вагона я видела, как приводились в порядок железнодорожные пути, наводились временные мосты взамен разрушенных во время войны.

Поезд полз долго – суток двое – трое. Приехали в Пекин поздно вечером. Сошли на старом вокзале, который находился в самом центре города у Передних ворот (Цяньмэнь). Трудно было толком разглядеть что-нибудь в темноте при тусклом уличном освещении. Помню только, что через ворота в стене мы въехали на какую-то улицу, где за оградами стояли красивые здания европейского типа. Как позже выяснилось, это был посольский квартал Дунцзяоминьсян, обнесенный в то время отдельной высокой стеной с железными воротами и способный благодаря этому выдерживать осаду, – как то и случилось в начале ХХ века, во время «боксерского восстания»[94].

Автомобиль вскоре остановился около подъезда четырехэтажного здания – это был отель «Шесть держав» («Люго фаньдянь») – имелись в виду Великобритания, Франция, Россия, Германия, США и Япония, те самые страны, которые послали свои войска для подавления восстания крестьян-«боксеров». В память об этом и был назван отель. Владельцем его был англичанин.

На следующее утро, вскочив с постели, я подбежала к окну: мне не терпелось посмотреть на город. Отдернула плотную штору, и моим глазам представилось неожиданное зрелище: нескончаемый поток велорикш, тянувшийся по улице. В Харбине такого не было, там ходили трамваи, ездили извозчики. А в Пекине велорикши были основным видом транспорта, если не считать единственного громыхающего трамвая, который, пройдя по улице Дундан, пересекал площадь Тяньаньмэнь, затем сворачивал на Сидан, а потом двигался по северной стороне города, замыкая круг, который и по сей день называется первым городским кольцом. Многие уже не помнят, почему.

Пекин того времени был на удивление тихим, спокойным городом и, главное, малолюдным, во что теперь трудно поверить. Внутри высоких средневековых стен жило менее миллиона человек, а дальше, за пределами теперешнего второго кольца, уже начинались поля и огороды. Автобусов не было, а автомобилей – считанные единицы. Едешь, бывало, с Дундана на Сидан и где-то в километре от себя видишь другую одинокую машину. И полная пустота на мостовой – даже велосипедистов было мало. Когда в 1950 году решили пустить автобусную линию, рикши устроили забастовку: боялись конкуренции.

Этот чисто китайский азиатский город с его узкими улочками-хутунами долго оставался для меня чужим. Идешь по улочке – и ни одного окна, только глухие серые стены фанз да крашеные дощатые двери с кольцами, болтающимися в бронзовых пастях львов. Этими кольцами нужно было стучать, чтобы тебе открыли дверь. Мусор, не убиравшийся, наверное, десятилетиями, громоздился слежавшимися слоями вдоль стен, оставляя для прохода узенькую тропку, которая вилась посредине хутуна.

На перекрестках главных улиц стояли традиционные арки, украшенные замысловатой резьбой. Улицы так и назывались: Дундан – Восточная арка, Сидан – Западная арка, Дунсы – Четыре восточные арки и тому подобное. В районе Дундана, где сейчас все сверкает и сияет, лежала огромная пыльная площадь, которую не то японцы, не то гоминьдановцы, вырубив многовековые деревья, использовали как аэродром. Весной, когда из пустыни Гоби налетали свирепые ветры, здесь поднимались вихри желтой пыли. Весь город тонул в каком-то мареве, даже редкие неоновые огни меняли цвет и становились лилово-синими, песок забивался в глаза, в ноздри, и когда я приходила с улицы домой, то на плечах лежал слой мельчайших лессовых песчинок.

После русского Харбина я почувствовала растерянность: сплошные китайские лица, китайские вывески. «Батюшки мои, здесь без китайского не обойдешься!» – подумала я и через некоторое время начала заниматься языком и иероглифами с учителем, которого мне нашли по линии Федерации профсоюзов.

Но, к счастью, буквально на второй день приезда меня ждал приятный сюрприз.

Рано утром меня трясет за плечо Ли Лисань. Спросонья ничего сразу не могу сообразить.

– Лиза, вставай! Мама приехала! Мама! – кричит он мне.

Какая мама? Откуда? Наконец до меня доходит смысл его слов: приехала моя мама, сейчас ее привезут в гостиницу с вокзала. Наспех накидываю одежду, ополаскиваю лицо и бегу к лифту. И надо же – только я подхожу, как лифт останавливается на нашем этаже, решетка кабинки открывается, и я вижу маму! Бледную, усталую, растерянную, точнее, просто ошеломленную. Еще бы! После однообразных московских будней столько событий, такой калейдоскоп лиц, впечатлений!

Вызов маме мы послали давно, из Харбина. Муж сам мне предложил:

– Сейчас обстановка вроде бы стабилизировалась. Давай вызовем маму из Москвы. Пусть она поживет на старости лет в хороших условиях.

Мы обратились по знакомой уже схеме в советские инстанции, послали бумаги, знали, что вопрос решается, но точная дата приезда была неизвестна. Нас почему-то не предупредили ни о чем.

И вот получилось так, что маме пришлось выехать в срочном порядке без предупреждения, да еще взять на себя заботу о двух мальчиках-китайцах, сыновьях секретаря Харбинского общества китайско-советской дружбы Ли Цзюньфу. Они воспитывались в Ивановском интердоме и носили русскую фамилию Горчицыны. Для формальности их даже вписали в паспорт мамы, чтобы они могли выехать вместе. Мальчики были живые, непоседливые и в дороге доставили старушке немало беспокойства.

Мама впервые в жизни проделала такой длинный путь по Транссибирской магистрали, впервые пересекла границу и, оказавшись на харбинском вокзале, вдруг узнала, что ее дочь уехала из Харбина в тот же самый день. И она теперь одна, без родных, в чужом, незнакомом городе. Ирония судьбы!

Хорошо, что подоспела мой добрый ангел Аня (Чжао Сюнь). Встретила маму у вагона, взяла над ней опеку. Маму окружили непривычным вниманием, кормили-поили тем, что душенька ее захочет. Она была от души растрогана, но сказала:

– Хочу скорее увидеть Лизу и внучек.

Тут же Аня подыскала оказию, и через пару дней маму в сопровождении надежных попутчиков, в спецвагоне генерала-интенданта Ян Чжичэна, с комфортом доставили в Пекин, прямо сказать, по горячим следам. Телефонов не было, телеграф плохо работал, и до нас опять-таки никаких предварительных сообщений не дошло.

И вот мама, как в сказке, рядом со мной. Первое ошеломление прошло, и мы обе были несказанно рады встрече: ведь мы уже три года, как расстались.

Разместились в двух гостиничных номерах: в одном я с мужем, а в другом мама, няня и девочки. Мне Ли Лисань в первые же минуты встречи в Пекине приказал пореже выходить из комнаты, чтобы не попадаться на глаза обитателям гостиницы. Опять конспирация! Сюда, оказывается, только что въехала делегация гоминьдановского правительства, с которой коммунисты вступили в переговоры о прекращении гражданской войны. С подачи Чжоу Эньлая, являвшегося главой делегации со стороны КПК, Ли Лисань стал неофициальным участником этих переговоров. Среди гоминьдановских представителей было несколько его земляков-хунаньцев. С одним из них, Лю Фэем, он даже учился в начальной школе и дружил, будучи мальчишкой. А в Китае это очень важный фактор. Прекрасный дипломат, Чжоу Эньлай не преминул воспользоваться этими связями, и вот Ли Лисань по его поручению встречался в кулуарах с давними знакомцами и обрабатывал их в необходимом духе.

Старые политические зубры и сами видели, куда клонится чаша весов, и охотно прислушивались к увещеваниям. В итоге коммунисты выставили в ультимативном порядке проект мирного соглашения, которое делегация готова была подписать, но гоминьдановское правительство его отвергло. Тогда коммунисты объявили о разрыве мирных переговоров и о том, что «революция будет доведена до конца». Так называлась передовая статья в газете «Жэньминь жибао», написанная Мао Цзэдуном. В тот же день (20 апреля) вечером Народно-освободительная армия форсировала Янцзы, служившую естественной преградой между двумя станами, и развернула наступление в южной части страны. Гоминьдановскому правительству пришлось срочно эвакуироваться из своей столицы, Нанкина, и выбираться с отступающей армией дальше на юг. 3 мая был взят Нанкин, 27 мая – Шанхай. Было ясно, что гражданская война идет к победе коммунистов.

Гоминьдановская делегация в свете всех этих событий отказалась уезжать из Пекина и вскоре публично объявила о разрыве с правительством Гоминьдана и переходе на сторону коммунистов. Чуть позднее, при создании органов новой власти, ее члены получили в Пекине почетные посты.

В этот же период Ли Лисаню пришлось выполнять еще одно деликатное поручение.

Случилось так, что в один из первых дней по приезде няня повела девочек погулять в скверик, который находился рядом с гостиницей. Скверик был неухоженный, пыльный, но все-таки деревца давали тень и смягчали апрельскую жару. (Или мне с непривычки казалось, что в Пекине стояла жара?)

Во время прогулки мимо проходил какой-то мужчина, одетый по-европейски.

Он посмотрел внимательно на девочек, подошел и на чистом русском языке спросил:

– Скажите, это чьи дети? Не Ли Лисаня случайно?

Няня вернулась очень удивленная этим обстоятельством. Но Ли Лисань, услышав об этой встрече на улице, только улыбнулся. Как выяснилось, русский мужчина был его знакомым. Его звали Сергей Леонидович Тихвинский, и занимал он должность Генерального консула СССР в Пекине. Должность эта была непростая. Дело в том, что СССР официально продолжал признавать гоминьдановское правительство Чан Кайши со столицей в Нанкине, где и находилось посольство, которое затем последовало за гоминьдановцами в Гуанчжоу. А в Пекине, где разместился ЦК КПК, работало только Генконсульство. Но связь с СССР, с ЦК ВКП(б) принимала все более насущный характер, и ЦК КПК поручил Ли Лисаню поддерживать регулярный контакт с Генконсулом для согласования оперативных вопросов и обмена информацией. Тогда это была строго засекреченная и, скажем прямо, почетная для Ли Лисаня миссия. Фактически через него и Тихвинского шла основная связь между китайской и советской сторонами в преддверии создания республики.

Контакты Ли Лисаня и Тихвинского начались где-то в марте, и когда я приехала, связь уже шла очень активно. Под покровом темноты Ли Лисань садился в автомобиль с зашторенными окнами и направлялся в Генконсульство, которое находилось буквально в двух шагах от гостиницы. Однако нужно было ехать на машине, чтобы не привлекать внимания. Это казалось смешным, но таковы уж были правила конспирации, которые нарушать не полагалось. Изредка ездила в консульство и я, когда Тихвинский с супругой приглашали нас на ужин. Но основные беседы Ли Лисаня с Тихвинским проходили при закрытых дверях в строго конфиденциальной обстановке. О содержании их муж молчал.

После установления дипломатических отношений между государствами этот канал, естественно, прекратил свое существование.

Ароматные горы

Весна 1989 года. Идет сессия НПКСК седьмого созыва. Уже шестой год я регулярно участвую в работе этих сессий. В этот раз живу в гостинице «Ароматные горы», где разместили некоторых участников заседаний.

Конец марта, а тепла еще нет. Вообще в последние годы пекинские весны стали холодными. Климат, что ли, меняется? В парке, раскинувшемся по склонам гор, еще только проклевываются из почек розовые и желтые цветочки кустарников. Парк пока безлюден. Но пройдет немного времени, здесь начнут роиться толпы людей, и все вокруг потеряет свою первозданную прелесть. Брожу по дорожкам, теперь уже асфальтированным, и мыслями невольно возвращаюсь в прошлое.

Весной 1949 года, покинув привычное деревенское окружение, ЦК КПК временно разместился в Ароматных горах (Сяншань), в окрестностях столицы.

Туда из Пекина вела в то время всего одна шоссейная дорога, узенькая, ухабистая, неухоженная. Выезжали из города через ворота Сичжимэнь. Тесный проход под арками бывал запружен повозками. Терпеливые мулы и ослики везли нагруженные доверху тележки. Шли, позвякивая колокольчиками, верблюды из монгольских степей (любопытное было зрелище!). Никаких грузовых машин. Нередко сами люди с обнаженными торсами, загорелыми до черноты и блестевшими от пота, как лакированные, впрягались в тележки и изо всех сил тянули тяжелую кладь. Больно было смотреть на них, и я думала: «Когда же придет конец таким мучениям?» И вот конец пришел – этой картины теперь уже не увидишь, зато мы задыхаемся от выхлопных газов, отрыгиваемых потоками легковых и грузовых машин, которые движутся впритык по кольцевым магистралям города.

Ароматные горы теперь практически находятся в черте города, а тогда это был дачный район, где «прятались от жары» (как говорят в Китае) обеспеченные люди. Кстати, в тот год там еще по старой привычке снимали дачу супруги Тихвинские. Но в целом Ароматные горы стали закрытой зоной – ведь там теперь поселились такие крупные партийные лидеры, как Мао Цзэдун, Лю Шаоци, Чжу Дэ, Чжоу Эньлай, и вообще весь ЦК. В городе для них еще не успели подготовить жилье.

Будущая партийная и правительственная резиденция Чжуннаньхай только приводилась в порядок. Очищалось озеро от многолетних наслоений ила и всякой грязи. С моста у парка Бэйхай можно было наблюдать, как копошился человеческий муравейник: целая дивизия солдат была занята на очистных работах. Производились они самым примитивным образом: спустили воду из водоема и вычерпывали грязную жижу со дна, наполняя ею обычные плетеные корзины, содержимое которых затем выплескивали через стену прямо на улицу. Наружная сторона стены вся была заляпана грязью. Но китайцы всегда ценили ил как прекрасное удобрение, поэтому, когда набиралась куча, его на подводах вывозили на окрестные поля. Эти работы длились несколько месяцев.

В апреле – мае в Пекине уже пекло, и я, страдая с непривычки от жары и пыли, мечтала о даче. Оказалось, что это совсем просто. Ли Лисань быстро договорился и вывез нас из города. Но то, что называлось дачей, ничем не напоминало подмосковные деревянные домики. В Ароматных горах было много каменных построек. Но все неказистые, темные, с полами, выложенными из каменных плит. В комнатах, куда почти не проникал солнечный свет, всегда царил полумрак и было очень сыро. Домик, где нас поместили, был обнесен глухой стеной и лепился к другим таким же постройкам с внутренними двориками, мощенными камнем. Камень, камень – ни деревца, ни травинки. Скопище этих построек стояло как раз на том месте, где теперь находятся ворота прекрасного современного отеля, построенного по проекту всемирно известного архитектора Бэй Юйминя (Йо Минг Пей), автора знаменитой стеклянной пирамиды в Лувре. Но шестьдесят с лишним лет назад здесь можно было видеть только работников аппарата ЦК, одетых в уныло однообразные кители из синей хлопчатобумажной ткани.

В памяти остались некоторые мелкие детали, характерные для того времени. Скажем, когда я выходила с детьми погулять по парку, то практически от каждого встречного слышала один и тот же вопрос: «Покушали уже?»

«Почему они этим интересуются?» – недоумевала я. И по своему неразумению отвечала в зависимости от обстоятельств – «да» или «нет». Мой запас китайских слов был очень ограничен. Только потом я догадалась, что это была всего лишь формула речевого этикета. На протяжении столетий народ постоянно недоедал, поэтому поел человек или нет было крайне важным и звучало как проявление внимания. Теперь-то уж никто не обращается с таким приветствием, разве что в глухой деревне.

Еще одно занятное наблюдение. Ребятишки, встречавшиеся нам во время прогулки, с интересом таращились на моих девочек, подходили, трогали одежду и при этом что-то спрашивали. Но что, я не понимала. Потом оказалось, что их удивляло, почему одежда на девочках такая гладкая, без морщинок, и выглядит как новая. Ведь я по русской привычке всегда гладила стираное белье и одежду, чего китайцы никогда не делали. И для них, и для меня это было взаимным открытием.

Я обратила еще внимание, что во всех домах на стенах были приклеены бумажки – инструкции для проживающих. В них подробно разъяснялось, как пользоваться электричеством, водопроводом, канализацией и, естественно, телефоном, если таковой имелся. Эти элементарные для горожан вещи были неизвестны вчерашним партизанам, которые обитали долгие годы в пещерах или крестьянских фанзах, лишенных минимальных удобств.

Пожалуй, именно в Ароматных горах меня часто стали называть китайским именем Ли Ша. Придумал его Ли Лисань, взяв за основу имя Лиза (кстати, те китайские руководители, которые когда-то учились в СССР, продолжали меня называть по-русски). Ли-за – Ли Ша. Слог «Ли» стал фамилией, как у мужа, а для «Ша» он выбрал иероглиф, состоящий из смыслового ключа «трава, цветок» и фонетического компонента «ша» – песок. Про себя я трактовала этот иероглиф как «цветок на песке». И в этом оказался некий символический смысл: долгие годы я ощущала под собой зыбучий песок и никак не могла врасти в незнакомую почву.

В Ароматных горах еще сохранялась определенная простота в контактах и общении, свойственная яньаньским временам. Высший эшелон ЦК жил над нами, в домиках, разбросанных по склонам горы, но принято было ходить в гости друг к другу. И Ли Лисань, воспользовавшись этим, решил представить меня руководству. Мы побывали в гостях у Чжу Дэ, Линь Боцюя – отца Линь Ли и у многих других членов Политбюро и ЦК, особенно тех, с кем Лисань был дружен в молодости, во время учебы во Франции, например, у Ли Фучуня и его жены Цай Чан.

Лю Шаоци, человека номер два по тогдашней иерархии, начинавшего вместе с Ли Лисанем революционную деятельность на шахтах в Аньюане, я в Ароматных горах не видела. Как выяснилось позднее, он в это время выехал в секретном порядке в Советский Союз. Но хорошо помню, как мы с мужем гуляли по парку, и вдруг навстречу показалась молодая женщина, красивая, стройная, в ладно сидевшей юбочке и белой кофточке, какая-то непохожая на всех окружающих. Изящно раскланявшись, она переговорила с Ли Лисанем. А когда удалилась, я спросила:

– Кто это?

– Это Ван Гуанмэй, молодая жена Лю Шаоци.

Ван Гуанмэй действительно выделялась на общем синем фоне. Во-первых, она родилась не в крестьянской семье, а в семье крупного капиталиста. Получила прекрасное образование в университете, созданном американцами для китайской элиты. Свободно говорила по-английски и вообще была светской женщиной. И что ей особенно не могли простить другие ответственные жены – она не жила в Яньани, не воевала в партизанских отрядах, а познакомилась с Лю Шаоци, работая переводчицей на переговорах с американцами. Медовый месяц они провели в Сибайпо, незадолго до переезда в Пекин. Ван Гуанмэй очень старалась войти в новую среду, но, похоже, так и осталась «белой вороной». Всю эту «непохожесть» ей попомнили, когда началась «культурная революция».

Разные люди встречались на дорожках парка. Подходил сказать несколько слов по-русски общительный и веселый Ян Шанкунь, тогда заведующий канцелярией ЦК, а много позднее – председатель КНР. Мелькнуло несколько раз русское лицо – доктор Орлов, лечивший в Яньани Мао Цзэдуна и выполнявший другие деликатные задания. Меня он сторонился, чего нельзя было сказать в то время о Мао.

В памяти особенно запечатлелся день, когда Ли Лисань вдруг сказал, что мы вместе отправимся с визитом к Мао Цзэдуну. Я вся похолодела от внутреннего страха: как это мы так вот запросто пойдем к такому большому, известному на весь мир человеку? Но муж успокоил меня, сказав, что такой визит в порядке вещей и ничего неудобного тут нет. И мы отправились, взяв с собой шестилетнюю Инночку.

Поднялись пешком в гору по довольно приличной дороге, где мог проехать автомобиль. Постучались в калитку. Открыл охранник и сразу нас впустил, так как все было уже заранее оговорено. Мы оказались в обширном дворе, обнесенном глухой стеной из дикого камня. Слева – водоем с традиционной беседкой на берегу. Справа – небольшой дом, фасадом обращенный к этому пруду. С волнением переступила порог. Никаких сеней, никакой передней, как всегда в постройках китайского типа. Мы сразу попали в гостиную, где кирпичный пол был застелен ковром. Прямо против двери, помню, стояли диван и два кресла в скучных чехлах и журнальный столик. Больше никакой мебели не было. Сопровождавший нас охранник попросил подождать, и мы скромно присели на диван.

С замиранием сердца ждала я момента, когда увижу Председателя Мао, личность, которая уже тогда казалась легендарной. В молчании прошло несколько минут. Вдруг из боковой комнаты, находившейся слева от входной двери, появился Мао. Он был таким, каким его изображали на официальных портретах: с пышной копной волос, зачесанной назад, высокий лоб мыслителя, крупный нос, большие черные глаза и заметная родинка на подбородке. Несколько грузный и, как мне показалось, очень высокий, он слегка сутулился. На плечах у него был накинут ватник, а на ногах были теплые высокие, похожие на бурки сапоги. (В китайских постройках, где нет отопления, долго бывает холодно весной, зато летом прохладно.)

При появлении Мао мы в соответствии с китайским этикетом сразу привстали с дивана, даже маленькая Инна. Неторопливым шагом Мао подошел к нам (он всегда был размерен и нетороплив) и сдержанно поздоровался. Пожимая мне руку, он пристально, но доброжелательно посмотрел мне в глаза и мягко произнес:

– Хао тунчжи! (Хороший товарищ!)

Я была очень польщена такой похвалой, хотя и недоумевала, за что ее удостоилась. После непродолжительной беседы с Ли Лисанем, из которой я ровно ничего не поняла, – помимо всего у Мао Цзэдуна был страшный хунаньский акцент, который и многие-то китайцы не понимали, – он попрощался с нами и удалился тем же неторопливым, размеренным шагом. Замечу вскользь, что это было в то недолгое время, когда Мао благоволил к Ли Лисаню. Это он предложил ему занять пост министра труда в образовывающемся Народном правительстве, хотя на Ли Лисане и так уже лежала большая ответственность за работу в ВКФП.

Вернулась домой безмерно счастливая – еще бы! – увидела Председателя Мао и удостоилась его рукопожатия. Это был незабываемый в моей жизни день. Потом я еще пару раз бывала в этом доме, по-моему, вместе с Линь Ли, но виделась только с женой Мао Цзэдуна Цзян Цин. Мы сидели в беседке у пруда и беседовали, кажется, о литературе. Золотые рыбки стайками подплывали к берегу и жадно заглатывали корм, который мы время от времени бросали им в промежутках интеллектуальной беседы.

Позднее дом, именовавшийся «Виллой Двойной чистоты», разрушили. И зачем, спрашивается? От него остались лишь контуры фундамента, которые я воспринимала как символическое пепелище истории. Однако предприимчивость времен рыночной экономики возродила этот дом, уже в приукрашенном виде. В комнатах поставили несвойственную им мебель, изменили планировку и даже потолки сделали выше. Виллу открыли для публики за определенную плату. Здесь же можно увидеть маленькую фотоэкспозицию, относящуюся к 1949 году. Меня приятно удивило и обрадовало, что на нескольких групповых снимках вместе с Председателем Мао виден и Ли Лисань, одетый, как и все, в «суньятсеновку» из хлопчатобумажной ткани. На этот раз его не заретушировали, как это делалось раньше на исторической фотографии, где Ли Лисань стоит бок о бок с Мао Цзэдуном на трибуне в день провозглашения КНР.

Все-таки история должна оставаться такой, какой она была в действительности, и не следует ее подправлять.

Провозглашение республики

Официально Китайской Народной Республики пока еще не существовало. Но на всех парах шла подготовка к ее провозглашению.

На конкурсных началах разрабатывались проекты герба и государственного флага, разворачивалась организационная работа по проведению торжественной церемонии на площади Тяньаньмэнь, которая должна была состояться 1 октября. Дата была выбрана неслучайно: помимо того, что осень – лучшее время года в Пекине, само название месяца имело символическое значение. Октябрь созвучен Октябрьской революции, залпы которой «донесли до Китая марксизм-ленинизм» – эту цитату Мао Цзэдуна тогда все знали наизусть.

Тяньаньмэнь – ворота Небесного спокойствия – издревле считались священным местом, открывавшим путь в сердце Запретного города. Не всякий смертный имел право ступить на площадь перед этими воротами, и даже допущенный туда должен был передвигаться ползком по вымощенной каменными плитами дороге, которая вела к главному входу в императорский дворец Гугун. По обеим сторонам дороги росли старые деревья, кажется, акации. Их срубили тогда же, в 1949 году, готовясь к устройству массового митинга в честь провозглашения Народной Республики. Через год по специальному решению Политбюро снесли и фундаментальные кирпичные арки, которые с восточной и западной стороны замыкали Тяньаньмэнь. Ничего похожего на прежнюю площадь Небесного спокойствия не осталось, кроме самого дворца. Ничто в мире не вечно.

В середине сентября 1949 года в Пекине собрались представители всех слоев общественности на официальное открытие первой сессии Народного политического консультативного совета Китая (НПКСК). Очень большое внимание уделялось участию так называемых демократических партий – небольших политических организаций, которые отвернулись от Гоминьдана и создали единый фронт с КПК. Уговорили приехать из любимого ею Шанхая вдову Сунь Ятсена Сун Цинлин. На пекинском вокзале ее встречал сам Мао вместе с ведущими деятелями Компартии. Был среди них и Лисань.

Ли Лисань участвовал в работе НПКС во главе делегации профсоюзов Китая. 30 сентября НПКС утвердил состав первого Народного правительства, в которое вошли и руководители демократических партий. Ли Лисань, как я уже говорила, занял пост министра труда. К провозглашению Народной Республики в назначенный срок все было готово.

И вот знаменательный день наступил. Погода, как и предполагалось, выдалась великолепная. Небо было безоблачно синим, солнце сильно припекало. Мы заблаговременно выехали из дома. Детей с няней и бабушкой еще накануне завезли в гостиницу «Пекин», из окон которой они могли смотреть на торжественное прохождение войск и красочные колонны демонстрантов.

На площади муж меня оставил, чтобы подняться на верхнюю правительственную трибуну над воротами императорского дворца. А мое место было внизу, на левой гостевой трибуне, где находились не очень многочисленные иностранные гости, в том числе и советские.

Советская делегация, прибывшая на празднование, была не правительственная и не партийная, а имела всего лишь статус культурной. Чрезвычайный и полномочный посол СССР находился в то время еще на самом юге Китая, вместе с остатками армии Чан Кайши. В данном случае Сталин решил строго соблюсти все дипломатические приличия. Хотя следует сказать, что СССР стал первым государством, признавшим новорожденную республику. За этим не замедлила последовать цепочка признаний всеми странами социалистического лагеря. Что касается Запада, то для установления отношений с ним (за исключением нескольких государств) потребовалась целая четверть века.

Советскую культурную делегацию возглавлял Александр Фадеев, стяжавший славу в Китае романом «Молодая гвардия». Его заместителем был Константин Симонов, писатель не менее известный. Кто тогда не читал его книгу о Сталинградской битве «Дни и ночи»! Оба советских писателя находились на трибуне, и меня с ними познакомили. Здесь же стоял и Эми Сяо, сопровождавший их во время пребывания в Китае.

Фадеев показался мне сдержанным, немногословным. Симонов тоже держался как-то скованно и был не менее скуп на слова. Таков был, видимо, советский эталон поведения, не допускавший раскованности, свободы общения во время пребывания за границей. Да и к тому же деликатность момента (признание – непризнание?), размытость статуса вынуждали к особой осторожности. К слову сказать, меня поразила совершенно белая голова Симонова и его изможденный вид. Он выглядел не по возрасту пожилым, а ведь тогда ему не было и сорока.

И Фадеев постарел. Мне он помнился совсем другим, каким я его увидела то ли в 1928, то ли в 1929 году, когда девчонкой проходила производственную практику в издательстве. Фадеев был тогда уже известен как автор романа «Разгром», прекрасного, правдивого произведения, а также сборника рассказов, среди которых мне запомнилось одно название – «Свадьба моей жены». Оно показалось мне очень забавным. А сам Фадеев, несмотря на свою известность, оказался совсем молодым и скромным. Он забежал в издательство к какой-то приятельнице и ждал ее, прислонясь к косяку двери, в своей рыжей куртке из вывороченной телячьей шкуры. Многие носили тогда такие куртки.

Теперь мы стояли рядом в этот необыкновенный день. Трибуны на площади Тяньаньмэнь были заполнены до отказа. А сама площадь была черным-черна от людских голов. Но никакого беспорядочного движения не наблюдалось: все стояли рядами, очень плотными, и терпеливо ждали. Солдаты образовали заградительную цепочку, и перед трибунами оставалось широкое пространство для прохождения войск и демонстрантов.

И вот настала долгожданная минута: на правительственной трибуне появился Мао Цзэдун в сопровождении своих соратников и лидеров демократических партий. Воздух взорвался громовыми аплодисментами. Рукоплескала вся площадь. Но вдруг в какой-то момент, словно по команде, воцарилась тишина. Всех переполняло сознание торжественности и значительности происходящего.

И тут произошло невероятное: на широком свободном пространстве перед трибунами возникла невесть откуда взявшаяся и мчавшаяся со всех ног… собака. Минута оторопелого молчания, а затем всплеск оглушительного хохота, вырвавшегося из сотен тысяч глоток, и возгласы:

– Гляньте, Чан Кайши! Чан Кайши бежит, уносит ноги!

Под всеобщий хохот и улюлюканье собачонка удваивает прыть и скрывается из виду. Площадь успокаивается и затихает.

Ровно в десять часов утра недавно назначенный мэром Пекина Пэн Чжэнь объявляет о начале церемонии. К микрофону подходит Мао Цзэдун. Своим мощным голосом с резким хунаньским акцентом он произносит краткую речь, оповещая о создании Китайской Народной Республики. Он нажимает пусковую кнопку, и в центре площади взвивается красный пятизвездный флаг только что родившегося государства.

Я оборачиваюсь налево и вижу с восточной стороны воинские части, готовящиеся вступить на площадь, а за ними – теснящиеся ряды демонстрантов. Незабываемым стало для меня это зрелище – прохождение войск перед трибунами. Никакой парадной вышколенности. Бойцы шли в своих стираных-перестираных гимнастерках, в обмотках на ногах и матерчатых тапочках. Ряды не всегда были стройными – солдаты, привыкшие к сражениям, плохо держали шаг. Но разве это имело значение? Я понимала, что они ведь недавно оставили окопы, и их гимнастерки, наверное, еще сохранили запах порохового дыма. Это впечатляло и волновало.

* * *

Пехота прошла, и по площади поползли лязгающие гусеницами танки, скорее, танкетки – тяжелых танков не было. А за ними – самоходные орудия, бронемашины. Вся эта военная техника японского или американского производства была трофейная, захваченная в боях и теперь подремонтированная и подкрашенная. В завершение церемонии над площадью пролетели самолеты, несколько звеньев. Немного, но все же. Скорее всего, и самолеты тоже были трофейными. Наверху, на правительственной трибуне, они вызвали оживление и рукоплескания.

Парад закончился, и на площадь стали вливаться колонны демонстрантов, поднялся вихрь разноцветных шелковых полотен в руках у танцующих янгэ[95] под дьявольский ритм барабанов и гонгов. В Москве я много раз была на демонстрациях, но такого колоритного, необычного зрелища никогда не видела.

Много лет спустя Инна привезла мне киноматериал, найденный ею в Красногорском киноархиве. Неозвученные, сырые кадры, снятые, наверно, каким-нибудь советским киножурналистом, запечатлели площадь Тяньаньмэнь в достопамятный день. Общая атмосфера ликования, демократичность поведения стоящих на высокой трибуне – все это ощущалось особенно остро именно благодаря отсутствию специального монтажа. Люди свободно перемещались по трибуне, беседовали между собой, смеялись. Не чувствовалось оков иерархического этикета – все были равны в этот час. Даже Мао Цзэдун был только первым среди равных. И среди своих старых товарищей, такой же раскованный, радостно-воодушевленный, то и дело возникал на экране Ли Лисань. Мне редко доводилось видеть такое ликующее выражение на его лице – наконец-то сбылась мечта его жизни. Это был его звездный час.

В семье Мао Цзэдуна

С детьми Мао Цзэдуна я познакомилась намного раньше, чем с ним самим.

Как-то раз, вскоре после нашей свадьбы, Ли Мин привел к нам в гостиницу «Люкс» двух мальчиков. По-русски они почти не говорили, так как приехали совсем недавно. Старшему было лет тринадцать – четырнадцать, а младшему – десять – одиннадцать. Мальчики были очень возбуждены – они только что вернулись из цирка, который видели первый раз в жизни, и им безудержно хотелось воспроизвести увиденное, а развернуться в нашей комнатке было негде, кроме как на тахте. На ней они и стали кувыркаться, выделывать всякие антраша. Все в комнате оказалось перевернутым вверх дном. В довершение всего, когда мы уселись кушать за маленький круглый столик, младший опрокинул на себя тарелку горячего наваристого бульона и ошпарил живот. Перепуганные, мы с Ли Мином кинулись смазывать ожог растительным маслом – других средств под рукой не оказалось. К счастью, все обошлось благополучно.

Эти мальчики были сыновьями Мао Цзэдуна – Мао Аньин и Мао Аньцин, Сережа и Коля, как их стали звать в России.

Их мать, Ян Кайхуэй, расстреляли гоминьдановцы. Мальчиков тайно перевезли в Шанхай, где устроили в детский сад, в котором – негласно, разумеется, – воспитывались дети руководителей партии. Но вскоре этот секрет раскрыла гоминьдановская полиция. Предупрежденные воспитатели свернули работу и скрылись кто куда. В спешке и неразберихе Сережа и Коля оказались одни на улицах Шанхая. След детей Мао Цзэдуна потерялся в многомиллионном городе. Рассказывают, что через пару лет какой-то подпольщик случайно опознал их в двух оборванных бродяжках и передал под опеку парторганизации. Детей по коминтерновским каналам через Европу переправили в СССР. Кан Шэн специально выезжал за ними в Марсель.

Сережа и Коля недолго задержались в Москве – их определили в Ивановский интердом, где уже было немало китайских детей.

После Москвы Сережу (Мао Аньина) я больше ни разу не видела, но слышала, что, окончив школу в Иванове, он по собственному желанию поступил в пехотное училище. Шла Великая Отечественная война, и Сережа мечтал о фронте. Но его берегли и направили учиться в Москву, в Военно-политическую академию. На войну Сережа так и не попал, зато первым вернулся на родину на советском военном самолете. Это был подарок советской стороны Мао Цзэдуну.

Мао Цзэдун, по-видимому, был рад, хотя, как водится, не демонстрировал свои чувства. С другой стороны, молодой человек, вернувшийся из-за границы, где был окружен вниманием как сын знаменитого отца и даже пользовался определенными привилегиями, похоже, показался отцу избалованным и очень «заморским». Во всяком случае по приезде в Яньань Сережа вскоре оказался в деревне, в семье крестьянина-бедняка, где помогал хозяевам обрабатывать поле. Это была идея Мао Цзэдуна, который хотел таким образом перевоспитать сына, долго жившего за границей, приспособить его к китайской действительности. Но, как рассказывают друзья Сережи, у него вскоре получился прокол: по русской привычке он решил приударить за дочкой хозяина, а надо знать, что для патриархальной китайской деревни это было грубейшим нарушением всех моральных правил. Пришлось отзывать парня и заминать скандал.

Получив жестокую головомойку от отца, Сережа притих. Вскоре он женился на молодой восемнадцатилетней девушке, мать которой в 30-е годы работала в качестве китайской связистки Рихарда Зорге в Шанхае. В 1950 году, когда началась война в Корее, Сережа по собственному желанию попросился на фронт и был прикомандирован к штабу Китайской добровольческой армии. Пригодились его военная профессия и знание русского языка – он работал с советскими военными советниками. И вот что значит судьба – она настигла-таки его в Корее – во дворе штаба разорвалась бомба как раз в тот момент, когда выходил Сережа. Он был убит наповал.

Гибель сына долго скрывали от Мао Цзэдуна. Боялись. Похоже, что отец любил его больше других детей. Уже в наши дни пошли разговоры о том, что он готовил его в наследники.

Еще в 1929 году, когда мать Сережи и Коли страдала в тюрьме из-за мужа, Мао Цзэдун нашел себе другую спутницу жизни – молодую партизанку по имени Хэ Цзычжэнь. Она отправилась за ним в Великий поход, беспрестанно рожала детей, которые умирали при рождении, или же их оставляли на руки крестьянам, попадавшимся на пути. Уже по завершении Великого похода родилась девочка, которая выжила и осталась с родителями. Но судьба ее тоже сложилась непросто.

В 1947 году в Харбине к нам в гости пришла девочка-подросток, звали ее Цзяоцзяо. У нас дом был вроде как перевалочный пункт: к нам заходили все, кто ехал в Москву или приезжал из Москвы. Девочка приехала из Москвы и чисто говорила по-русски. Держалась скромно и застенчиво. Мне сказали, что это дочь Мао Цзэдуна от брака с Хэ Цзычжэнь. После долгих лет разлуки и пребывания в Интердоме она ехала на встречу с отцом. Но что-то ее смущало – в памяти остались неуверенные слова девочки:

– Не знаю, как папа меня встретит.

Я не разбиралась тогда во всех перипетиях громкого развода ее родителей, слышала только, что у Цзяоцзяо была уже мачеха – Цзян Цин, и мне по-матерински стало жаль эту девочку, которой так хотелось отцовской ласки, но видно было, что при всей житейской неискушенности она мало надеялась на то, что в сердце ее великого отца найдется уголок и для нее.

Сложности отношений с отцом и мачехой, тяжелая судьба ее матери описаны в книге Ли Минь (такое имя дал Цзяоцзяо отец) «Мой отец Мао Цзэдун». В самом начале XXI века книга была издана на русском языке. Мои дочери переводили, а я редактировала перевод. Отсылаю читателя к этой книге, не буду здесь повторяться.

Расскажу о другом сыне Мао Цзэдуна – Коле (Мао Аньцине).

Он появился в нашем харбинском доме спустя некоторое время после своей сестры. Я не видела его десять лет. Теперь он стал совсем взрослым, получил работу в Харбине и зачастил к нам. Любил поговорить по-русски, поесть борща, а самое главное, наверное, хотелось ему прикоснуться пусть к чужому, но к домашнему теплу. Затем Колю вместе с другими сотрудниками отправили в деревню участвовать в проведении земельной реформы. Через несколько месяцев он вернулся, похудевший, почерневший и, хуже того, обовшивевший, – и сразу к нам. Мы с няней Марией Ионовной тут же погнали его в ванную отмыться, отскрестись как следует, дали чистое белье, а одежду его пропарили, прогладили горячим утюгом, чтобы убить паразитов. Соскучившись по русской еде и вообще по нормальному питанию, Коля уплетал за обе щеки, особенно свой любимый борщ.

Позднее в Пекине Коля продолжал бывать у нас, как только выдавалось свободное время. Сохранилась даже история, рассказанная охранниками Мао Цзэдуна, о том, как Мао захотел вдруг увидеть сына, и его бросились искать повсюду, пока не нашли у нас дома играющим во дворе с Инночкой.

В это время Инночка начала учиться игре на фортепиано, и Коля, очень любивший музыку, тоже захотел брать уроки. Мы представили его учителю под фамилией Ян (помните, мать Коли звали Ян Кайхуэй), не раскрывая его инкогнито. Пианист позанимался с ним несколько раз, но потом с сожалением заявил, что хотя у Коли абсолютный слух, но пальцы чересчур загрубели, потеряли гибкость, и ничего из его игры не выйдет. Для Коли это было большим разочарованием. Каждый раз, приходя к нам, он присаживался к пианино и одним пальцем наигрывал любимые мелодии русских песен, иногда тихо напевая: «Темная ночь. Только пули свистят по степи…»

По всей видимости, он с большим трудом входил в китайскую обстановку, не мог найти друзей и своего места в новой жизни. Когда-то в детстве он перенес физическую и психическую травму – говорят, его жестоко били по голове то ли гоминьдановские полицейские, то ли хозяин, у которого они с братом подрабатывали во время скитаний по улицам Шанхая. Единственным близким, по-настоящему родным человеком для него всегда был брат Сережа. И вот он погиб. Гибель любимого брата Коля Мао воспринял очень тяжело. Он неизлечимо заболел и как-то резко выпал из нашего поля зрения, перестал показываться в доме. Я долго не знала, что с ним, так как его психическая болезнь тщательно скрывалась. Он лечился какоето время в Советском Союзе. Рассказывают, что появилось некоторое улучшение, но у Коли завязался роман с больничной медсестрой, и его поспешили забрать в Китай. В начале 60-х годов вдова Сережи (к тому времени уже вышедшая замуж за другого) привела к нему в больницу свою сестру, и вскоре та стала его женой, родила сына. (Кстати сказать, Ли Минь с семьей отрицательно отнеслись к этому браку.) Видимо, чтобы дать какой-то статус, супругов зачислили в армию. Коля долгие годы провел на лечении в военном санатории, а жене его было присвоено звание генерал-майора.

В 90-е годы на одном из правительственных приемов я оказалась с Колей за одним столом, но он меня не узнал. Он вообще ни на кого не реагировал, глядя вокруг безжизненными глазами. Его кормили с ложечки. Мне было очень тяжело смотреть на эту картину.

Коля умер в 2007 году. Жена, которая благодаря ему создала себе известность, вскоре ушла за ним.

Не могу не упомянуть о некоторых огульных заявлениях, сделанных в свое время вдовой Сережи Мао Аньина, Лю Сунлинь, – женщиной, которую я никогда в жизни не видела. По-видимому, у нее не сложились отношения с Цзян Цин, потому что в разгар «культурной революции» Цзян Цин в одном из публичных выступлений заявила, что не признает ни эту невестку, ни ее сестру, и что их мать – вообще авантюристка и т. д. После падения Цзян Цин в 1976 году последовал ответный удар со стороны Лю Сунлинь. Она обвинила бывшую свекровь в разных грехах, в том числе и в дружеских связях с семьей Ли Лисаня. Якобы Цзян Цин регулярно приезжала к нам в гости, садилась со мной за карточный стол, забываясь иногда в азарте до того, что Мао Цзэдуну приходилось посылать людей на ее поиски.

Нечего и говорить, что это сплошной вымысел. Я никогда не проводила время за карточным столом, тем более с Цзян Цин, которая у меня ни разу не бывала.

Подлинная история нашего знакомства такова.

С женой Мао Цзэдуна Цзян Цин, бывшей шанхайской актрисой, я, как уже говорила, познакомилась в Ароматных горах. Осенью 1949 года наши встречи стали регулярными. Теперь мы виделись у нее дома, в Чжуннаньхае, который к тому времени стал правительственной резиденцией.

Как я там оказалась? Дело в том, что в декабре того года готовилось торжественное празднование семидесятилетия И. В. Сталина. Мао Цзэдун, как и лидеры других компартий, был приглашен на торжества. Цзян Цин собиралась его сопровождать. До этого, летом 1949 года, она уже побывала в СССР, видимо, поняла необходимость языковой подготовки и теперь хотела запастись минимальной лексикой для повседневного обихода. Меня пригласили давать ей уроки русского языка по рекомендации Линь Ли, которая сопровождала Цзян Цин в ее первой поездке. Кандидатура моя подошла потому, что я уже имела некоторый опыт преподавания, но, главное, будучи супругой Ли Лисаня, считалась политически надежным человеком, чтобы получить доступ в дом Мао Цзэдуна. При этом отъезд Председателя в Советский Союз держался в большом секрете, и мне ничего об этом не говорили.

Несколько раз в неделю за мной приходила машина скромной марки «Победа». (Самыми шикарными иномарками тогда были советские ЗИМы – для министров и ЗИСы – для членов Политбюро.) Беспрепятственно минуя охранные посты у главных ворот Чжуннаньхая, я попадала в апартаменты «первой леди» страны, как сейчас принято говорить. Но эти апартаменты даже по моим понятиям были скромными. Мао Цзэдун со своей семьей жил в старой постройке – традиционном сыхэюане[96], где был сделан лишь косметический ремонт. Потом я слышала, что Председатель Мао в течение долгого времени не разрешал даже белить в своих комнатах, хотя стены там прокоптились до черноты – ведь хозяин не выпускал сигареты изо рта. Не изменяя армейским привычкам, он спал на узкой и жесткой походной койке. Правда, позднее сменил ее на широкую кровать. Начиная с 60-х годов в разных городах и на курортах специально для Мао строились огромные резиденции, отличавшиеся, как мне кажется, не великолепием, а пространственным размахом. Например, ванные комнаты были размером с небольшой танцевальный зал. Причем Мао до конца жизни не переносил европейских унитазов, и для него ставили еще один – «турецкий», как говорят в Европе, в Китае же его называли «японским». Но эти резиденции большую часть времени пустовали – Председатель Мао редко останавливался там, предпочитая вагон своего комфортабельного спецпоезда.

Но в первые годы республики все было проще. Дом был обставлен очень скромно, в соответствии со своим старинным названием: «Книжная комната с ароматом хризантемы». Наши занятия с Цзян Цин проходили в ее рабочем кабинете, где все стены были заставлены книжными шкафами, а полки – произведениями китайских классиков. Я отметила это с удовлетворением, и хотелось думать, что все это книжное богатство не было простым украшением, выставленным для показухи.

Цзян Цин произвела на меня с первого взгляда вполне приятное впечатление. Она была недурна собой. Ее отличала почти кошачья мягкость движений и какой-то особый притягательный шарм. Недаром она смогла пленить Мао в Яньани, когда, говорят, садилась в первые ряды зала и с трогательным усердием записывала выступления Председателя. Особенно приятным мне показался тембр ее голоса – он обволакивал, завораживал собеседника. Много позднее, в «культурную революцию», голос ее стал скрипучим, крикливым, в нем зазвучали металлические нотки, и сама Цзян Цин полностью поменяла имидж, став похожей на «красную мегеру». Некоторые свидетели частично объясняют это несложившимися семейными отношениями, тем, что она вынуждена была долгие годы находиться в тени и страдала от холодности мужа. Не знаю.

Правда, Линь Ли, вернувшись из поездки, жаловалась на капризы Цзян Цин, на то, что она помыкает окружающими, и даже ей все время отдавала команды: «Открой окно», «Подними», «Принеси» и т. д., или бесконечно жаловалась на свое здоровье.

– Нет, я больше с ней ни за что не поеду! Я ей не прислуга! – возмущенно заявляла свободолюбивая Линь Ли.

Холодок, пробежавший между ними уже тогда, возможно, затаился в душе Цзян Цин и вылился страшным потоком значительно позднее.

Со мной Цзян Цин была мила. Иногда, если занятия затягивались, она оставляла меня на ужин. Пару раз садился вместе с нами и Мао Цзэдун, за столом царила нормальная семейная атмосфера. Мао был нежен с дочерью Ли На (Цзян Цин родила ее в Яньани), улыбался Инночке, которую я несколько раз привозила с собой, – она играла с Ли На.

Я учила Цзян Цин правильному произношению, навыкам чтения и простейшим разговорным фразам. Продолжительность и частота наших занятий целиком зависели от настроения и самочувствия ученицы. Никакой программы я ей не навязывала. И, конечно, уроки были совершенно бесплатными. Довольно скоро они прекратились под предлогом «занятости» моей ученицы.

В знак благодарности Цзян Цин передала мне через Линь Ли комплект хлопчатобумажных скатерок и салфеточек с аппликациями в виде цветочков. Они пережили и «культурную революцию», и саму дарительницу.

Глава 3

Дела семейные

Особняк в переулке

Все лето 1949 года мы провели в Ароматных горах, где бывает прохладно даже в самые жаркие дни и воздух напоен ароматом хвои. Лишь в конце августа мы покинули этот приятный уголок и перебрались в город.

Нам еще в апреле предложили на выбор три дома – так распорядился тогдашний мэр столицы, Пэн Чжэнь. При выборе Ли Лисань предоставил решающее слово мне. Первый вариант я сразу отвергла: это был чисто китайский традиционный дом – сыхэюань, закрытый в четырех стенах, с двориком-патио посредине. Центр Пекина был почти целиком застроен такими одноэтажными домами, которые и сегодня вызывают восторг у ценителей китайской культуры. Но для меня все было слишком непривычно. Прежде всего потому, что постоянно надо было выходить наружу, перемещаться по открытой галерее, окаймляющей двор, чтобы попасть в другие комнаты, – а как быть в холодные зимние дни? К тому же дворик был зажат между постройками, и из него, как из колодца, виднелся лишь квадратик неба. Никакого простора.

Осмотрели и другой дом – трехэтажный коттедж в европейском стиле, в самом центре, возле парка имени Сунь Ятсена. Но там оказалось шестнадцать комнат. Это уж чересчур! Как в таком огромном доме прибираться и поддерживать порядок? Отказалась.

Приглянулся третий вариант, в переулке Бэйцзигэ Саньтяо, около Дундана. Название переулка я для себя перевела как «Терем на Северном полюсе». Это звучало как в сказке и привлекало таинственностью. Хотя позднее выяснилось, что под «теремом» подразумевался даосский храм, посвященный божеству Полярной звезды – Бэйцзи. Но свой дом я по аналогии продолжала называть Теремом. Этот «особняк в переулке», как мы еще шутили, стоял в окружении солидных коттеджей, в которых обитал американский медицинский персонал Рокфеллеровской клиники. По этому поводу кто-то из советских, кажется, консул, потом заметил: «Ну и выбрали вы себе местечко, товарищ Ли Лисань! Прямо у осиного шпионского гнезда американцев!»

Но меня такие политические материи не смущали. Мне сразу понравился этот восьмикомнатный особняк с обширной гостиной, которая отделялась от не менее просторной столовой раздвижной массивной дверью с красивой резьбой. Полы крашеные, деревянные, что по тем временам было большой редкостью, но было крайне важно для меня, как и центральное отопление (котельная находилась в подвале во дворе). Ванная и душевая комнаты с горячей водой дополняли комфорт. Перед домом был садик с газоном и несколько деревьев, а с террасы, на которую выходила гостиная, распахивалась голубизна неба. О таком доме я давно мечтала.

В садике росли розовые кусты, мелкие цветочки на них алели с ранней весны до глубокой осени. Позднее мы и пустырь на заднем дворе засадили деревьями и кустами. Ли Лисань сам возглавил команду охранников, и они дружно вырыли ямы и посадили саженцы. В Пекине все растет быстро, и уже через пару лет пьянящий аромат сирени вливался в апреле в распахнутые окна, в комнатах стояли вазы с пышными лиловыми и белыми гроздьями цветов. А перед самым входом в дом выросло тутовое дерево-самосад, на удивление раскидистое и изобилующее ягодами, из которых няня Мария Ионовна варила кисели и делала наливки.

Нас с мужем объединяла любовь к цветам. Он знал, что я люблю сирень, и весной нередко возвращался с заседаний в Чжуннаньхае с охапками сирени или цветущих веток китайки, наломанных в нарушение всех запретов в правительственной резиденции. Я стыдила мужа за такие проступки, но он только с невинным видом улыбался. Цветы доставляли ему радость, и я часто ставила их на письменный стол у него в кабинете.

Недаром американская писательница Анна Луиза Стронг в своей книге о Китае 20-х годов отметила в Ли Лисане эту редкую для профессионального революционера черту. В 1927 году она посылала репортажи из Ханькоу, с Всекитайского съезда профсоюзов, и делала фотоснимки. Революционные лидеры, как правило, предпочитали запечатлеваться на фоне плакатов и красных знамен. Но когда очередь дошла до Ли Лисаня, он, к немалому удивлению писательницы, вывел ее во двор и попросил сфотографировать его на фоне цветущего дерева. В 1963 году, когда мы встретились со Стронг на отдыхе в Бэйдайхэ, она вспомнила об этом случае и прокомментировала его так: «Я сразу почувствовала, что Ли Лисань – настоящий интеллигент!» Любовь к цветам Ли Лисань сохранил вопреки всему. В день его рождения я всегда дарила ему цветы – обычно в горшках, потому что срезанные букеты в Пекине вообще не продавались.

Однажды, незадолго до начала «культурной революции», я преподнесла ему огромный горшок с белыми хризантемами. И, сама того не желая, очень его расстроила: он посчитал – на кусте оказалось тринадцать цветов! А кроме того, по китайской традиции белая хризантема – символ траура. Не будучи суеверным, Ли Лисань тем не менее воспринял это как знак беды. Я и сама тогда чрезвычайно огорчилась. А спустя некоторое время к нам в дом и впрямь пришла беда.

Но об этом после. А пока мы начали обустраиваться на новом месте, делать ремонт. Обстановку для дома нам выдали со склада, где хранилось имущество, конфискованное у сбежавших гоминьдановцев – чиновников и военных высоких рангов.

В доме, который раньше принадлежал генералу – заместителю командующего авиацией, тоже кое-что сохранилось от прежних хозяев. Сами мы купить мебель или что-нибудь еще не могли, так как по-прежнему жили по системе снабжения, при которой деньги выдавали лишь на питание и на покупку самых необходимых носильных вещей.

Когда ремонт, тоже делавшийся за государственный счет, был закончен, мы решили отметить новоселье. Пригласили советского Генерального консула Сергея Леонидовича Тихвинского с женой. (К слову сказать, выяснилось, что мы с ней учились в одном институте в Москве – она на немецком факультете, а я – на французском). Супруги привезли нам в подарок огромный сервиз на двенадцать персон из японского фарфора, возможно, трофейный. Этот чайный сервиз прошел через все бури и штормы, чудом уцелел в «культурную революцию» и до сих пор служит нам верную службу. Не так давно я угощала чаем убеленного сединами академика Тихвинского, и он с нежностью смотрел на этот сервиз, вспоминая уже покойную супругу.

«Международная семья»

Я мало-помалу обживала свое новое пристанище, а тем временем наша семья пополнялась новыми членами.

В сентябре 1949 года, вскоре после освобождения провинции Хунань, приехала свекровь. По просьбе мужа ее привез в Пекин его старший сын Жэньцзи, выросший под крылом бабушки. Мы с Ли Лисанем поехали на вокзал их встречать.

Нашу машину пропустили прямо на перрон, и мы остановились напротив мягкого вагона. Проводница открыла дверь, и в тамбуре появилась маленькая сухонькая старушка со сморщенным, как печеное яблочко, личиком. Внук поддерживал ее бережно под руки, а потом на закорках донес до автомобиля. Именно на закорках, а не на руках – так принято носить женщин в Китае. (А попробуйте взвалить на спину русскую бабищу!)

Мать и сын не виделись больше двадцати лет, и я ожидала, что встреча будет волнующей. Ан нет! Никаких бурных родственных объятий, никаких слез радости и эмоциональных излияний. Сдержанный поклон сына и бесстрастное лицо матери, без тени улыбки, словно они только вчера расстались.

Я-то знала, что Ли Лисань с детства питал глубокую привязанность к матери. Она была для непокорного бунтаря-мальчишки домашним ангелом-хранителем, заступалась за него перед деспотичным отцом, спасала от суровых наказаний. Ли Лисань всегда вспоминал о ней с нежностью и, как только выпадал редкий случай, старался передать весточку. Правда, когда окольным путем пришло письмо из дома с сообщением, что отец скончался, известие это он воспринял без видимых эмоций. Я списала все на счет времени – ведь Ли Лисань так давно покинул отчий дом. Но теперь я была просто поражена: такая долгая разлука, и такая холодная на вид встреча! Очевидно, что традиционная этика поведения – не обнаруживать истинных чувств и движения эмоций – глубоко укоренилась в подсознании даже такого эмансипированного китайца, каким был Ли Лисань.

И еще что меня удивило – это ноги моей свекрови. Они были крошечные и совершенно изуродованные: по старому обычаю ей их в раннем детстве туго бинтовали, пригибая пальцы к ступне, чтобы насильно сформировать крошечный «золотой лотос», как метафорически называет женскую ножку китайская поэзия. Чем меньше была нога, тем выше ценилась невеста. Но какие муки мученические приходилось терпеть бедняжкам, когда им ломали кости на пальцах, останавливая естественный рост! А потом всю жизнь семенить на искалеченных ногах, переваливаясь с боку на бок, как утица!

Свекровь впервые за восемьдесят лет покинула родной край – небольшой городок Лилин. Всю жизнь она прожила в его окрестностях, где среди рисовых полей стояла родовая усадьба семейства Ли, с годами все больше приходившая в упадок. И хотя наша «китайская бабушка» родилась в состоятельной семье (отсюда ее маленькие ножки, бедные люди не всегда могли это себе позволить), на старости лет ей пришлось много работать и по дому, и в огороде. Не представляю, как она переступала по грядкам на таких ножках!

Говорила старая женщина только на лилинском диалекте, который никто из китайцев-северян не понимал. Так что общего языка в нашем доме у нее ни с кем не было, кроме Ли Лисаня, Жэньцзи (который недолго пробыл с нами) и еще двух внуков – племянников мужа, тоже прибывших с бабушкой. Старшая, Жэньсяо (девочка двенадцати лет), должна была, по мысли родных, составить компанию старушке.

А ее четырехлетнего братишку прислали потому, что его отцу, младшему брату Ли Лисаня, было не под силу кормить многочисленных детей, и Ли Лисань решил помочь брату в благодарность за то, что он в свое время поднял на ноги Жэньцзи и второго сына Ли Лисаня Жэньцзюня.

Как мог заметить читатель, имена сыновей и племянников Ли Лисаня (Жэньцзи, Жэньцзюнь, Жэньсяо и т. д.) начинались одинаково, с иероглифа «жэнь» – «человек», согласно древней традиции, существовавшей в больших китайских семьях, когда общий иероглиф в имени служил своего рода опознавательным знаком, маркируя принадлежность к одному поколению. Последовательность этих знаков в клане Ли была установлена более ста лет назад общим предком и свято соблюдалась. Ли Лисань же, как настоящий бунтарь, ее нарушил: уйдя в революцию, изменил себе имя и дочерям, родившимся вне родового гнезда, тоже дал иные имена. А вот брат его, тихий, спокойный человек, всю жизнь проработавший учителем в сельской школе, остался верен конфуцианским традициям.

Меня с непривычки удивляли все эти сложности в выборе имен, и особенно смешило имя четырехлетнего малыша, которого торжественно именовали Жэньдин – «Столп человечества». Мы в семье предпочли называть его уменьшительным («молочным») именем Маомао – так оно за ним и сохранилось. Впоследствии Маомао прижился у нас в семье, стал совсем своим, заговорил по-русски.

Его сестра Жэньсяо служила бабушке переводчицей. Но когда она уходила в школу, а Ли Лисань – на работу, а бедной старушке необходимо было что-нибудь попросить у обслуги, то возникали большие проблемы.

Как-то раз она обратилась к охранникам:

– Помогите мне, найдите хайцзы.

Охранники разбежались по дому и привели к ней за ручку Инну с Аллой, ведь «хайцзы» по-пекински значит «дети».

Но старушка отрицательно качала головой и, делая какие-то непонятные знаки, продолжала твердить: «Хайцзы, хайцзы!» Оказалось, она искала свои туфли – «хайцзы» по-лилински.

Такого рода случаев было немало.

Итак, в нашем доме стало две старушки – моя мама и свекровь. Они жили в разных концах дома, каждая в своем окружении, но были благорасположены друг к другу, при встречах приветливо раскланивались и жали руки. За трапезой сидели в разных концах стола и ели то, что каждой было привычно. Китайская бабушка, как истая хунанька, не могла обходиться без красного перца, и еда готовилась для нее острая, огнем обжигавшая рот. Даже Ли Лисань не мог ее есть – он давно уже отвык от остроты хунаньской кухни. А китайская бабушка смотреть не могла на молоко и другие европейские кушанья. Но вот удивительно: как-то раз она отважилась попробовать кофе, и он пришелся ей по вкусу настолько, что она начала регулярно пить его по утрам и говорила, что кофе придает ей бодрость и силы.

За неторопливой едой мы с мужем вели разговор, шутили, подключали к беседе на равных правах и детей. А моя свекровь смотрела на такую свободу общения и дивилась. Не выдержав, она сказала как-то сыну:

– Какая у тебя жена счастливая! Она разговаривает с тобой, смеется, а я при твоем отце не смела и рта раскрыть.

В усадьбе Ли царили строгие правила: женщины не садились вместе с мужчинами за стол, не выходили к гостям, и даже в планировке дома были предусмотрены специальные двери и галереи, по которым женщины должны были проходить в обход центрального зала, чтобы не попадаться на глаза посторонним. У моей свекрови, как у большинства женщин ее поколения, даже имени своего не было, только сдвоенная фамилия Хэ-Ли – девичья и мужнина. А обращались к ней в зависимости от родственного статуса: мама, бабушка, невестка, тетушка. Настолько феодальное общество обезличивало человека!

Многое было в новинку для старой женщины, но, неглупая по природе, с добрым незлобивым характером, она не осуждала наш образ жизни, не совмещавшийся с ее представлениями, не вмешивалась, а только удивлялась. Правда, она была не слишком довольна, что у нас с Ли Лисанем две девочки, и все время уговаривала меня произвести для нее побольше внуков: двое детей, мол, мало. А вдруг что-нибудь случится – болезни, смерти… Сама она потеряла от болезней нескольких детей и, видимо, носила в себе этот страх.

И еще одна деталь вызвала у нее беспокойство. Свекровь специально уточнила мою дату рождения, пересчитала по китайскому календарю и обнаружила, что я родилась в год Тигра. А у Ли Лисаня, родившегося в год Свиньи, гороскоп указывал на несовместимость с Тигром. «Тигр пожирает Свинью и приносит ей несчастье. Плохая примета для брачного союза!» Ли Лисань только улыбался, но старушка всерьез переживала. Теперь, оглядываясь назад, я думаю: а может, в этом что-то есть? Ведь сколько невзгод потом пришлось вынести мужу из-за меня, из-за причастности к моей родине!

Родственники продолжали съезжаться.

Вскоре после приезда свекрови на пороге нашего дома неожиданно появилась женщина средних лет в сопровождении пожилого мужчины, одетого в традиционный длиннополый халат, который дико смотрелся на фоне революционных кителей и гимнастерок.

– Кто это в рясе? – удивилась моя мама. – Неужто священник?

Но это был не служитель культа, а один из родственников Ли Лисаня, муж его младшей сестры. В свое время, не спрашивая согласия дочери, отец выдал ее за старого вдовца, имевшего поместье и земли, в надежде, что тот обеспечит ей безбедную жизнь. Но счастья в замужестве Лунъин не обрела: муж оказался черствым и скупым человеком, вдобавок еще баловавшимся опиумом. Вид его не вызывал симпатии: насупленный, недружелюбный, взгляд суровый, даже злой. Видно, и с крестьянами он обращался крутехонько. И вот теперь, когда на юге началась земельная реформа и помещичьи земли конфисковывались, он с женой поспешил в Пекин, рассчитывая найти защиту у высокопоставленного родственника.

Но не тут-то было! Ли Лисань вскипел негодованием из-за такого самовольного поступка и велел зятю немедленно ехать обратно. Свекровь втихомолку роняла слезы, но перечить сыну не смела. Лунъин с мужем купили билеты и через три дня покинули Пекин.

Как мне рассказывал муж, в то время многих ответственных работников осаждали близкие и дальние родственники, свойственники и просто земляки, которые приезжали в расчете найти покровительство и пристроиться на тепленькое местечко, как это практиковалось издавна, – ведь стоило кому-нибудь в семье стать чиновником, как он тянул за собой целый клан родичей и земляков. Но в среде коммунистов тогда действовал жесткий принцип: классовая принадлежность должна быть выше родственной.

По возвращении в Лилин муж Лунъин вскоре умер, и тогда уж Ли Лисань постарался помочь сестре – устроил ее на работу медсестрой в поликлинику при Всекитайской федерации профсоюзов, где она прослужила вплоть до самой «культурной революции». Лунъин была тихой женщиной, покорной своей судьбе. На брата она смотрела с обожанием и беспрекословно ему подчинялась.

Схожим характером отличался и старший сын Ли Лисаня, Жэньцзи. Скромный, с глуховатым тихим голосом, он вел себя очень вежливо, деликатно, по-конфуциански. Несмотря на небольшую разницу в возрасте, в первую же встречу, поклонившись, сказал:

– Здравствуйте, мама!

Чем немало меня смутил. Какая я ему мама, если старше всего на четыре года!

– Может быть, он лучше будет обращаться ко мне по имени, Мин? – заметила я мужу.

Но он возразил:

– У китайцев так принято. Ничего страшного.

Зато младший сын, Жэньцзюнь (от Ли Ичунь), внешне очень похожий на Ли Лисаня, был человеком другого склада – категоричным, безапелляционным и с самомнением. Учился он хорошо и был в школе активистом гоминьдановской молодежной организации «Саньцинтуань». Собирался поехать учиться в Штаты, как стало модным в китайских интеллектуальных кругах после Второй мировой войны, но в это время пришло сообщение, что отец уже в Пекине и зовет его к себе.

В преддверии готовящихся наступательных операций на юге страны была организована тайная эвакуация детей и родственников коммунистического руководства – тех, кто еще находился в гоминьдановских районах. Жэньцзюню вместе с молодой женой организовали выезд через Гонконг, откуда они проследовали в уже освобожденный Шанхай, а затем в Пекин.

В нашем доме Жэньцзюнь повел себя по-хозяйски. Меня иногда шокировало его поведение. Привел без моего ведома свою мать на встречу с Ли Лисанем. А как-то раз, вернувшись домой, я обнаружила там Жэньцзюня с целой компанией друзей. Он меня не предупреждал, что готовится дружеская вечеринка, но нисколько не смутился при моем появлении. Остановил в дверях и начал просто выталкивать, приговаривая:

– Вы в столовую не ходите, там у меня друзья. Пойдите отдохните.

Это «отдохните» – «сюси-сюси», нередко звучащее в устах китайцев, меня раздражало.

Не знаю, на что рассчитывал Жэньцзюнь, приезжая в Пекин, но судьбу сыновей Ли Лисань решил быстро и просто. Учитывая, что русский язык становился все более востребованным, он обратился к Ане Чжао Сюнь, и обоих братьев, а также жену Жэньцзюня приняли в харбинскую школу русского языка. Вступительных экзаменов тогда не требовалось, только направление организации. Жэньцзи, имевшему ветеринарное образование, уже перевалило за тридцать, учился он старательно, но с напрягом. Русиста из него не вышло, но выручила классическая подготовка по китайскому языку – после окончания курса его оставили преподавать на факультете китайской филологии создававшегося Хэйлунцзянского университета. Там он и проработал всю жизнь.

Жэньцзюнь же с женой был направлен преподавателем русского языка в Даляньское военно-морское училище. Стать военным – это считалось престижным. Но большой карьеры он не сделал. В 60-х годах, когда у мужа начались неприятности в связи с ухудшающимися китайско-советскими отношениями, Жэньцзюня поспешили убрать из военного училища и перевели на гражданскую службу в провинцию Хунань, где его ждали дальнейшие испытания.

А в начале 50-х годов китайско-советские отношения благоприятствовали нашей семье. Когда в 1950 году из Нанкина приехала Ли Ли, дочь Лисаня от следующего брака с Ли Чуншань, то он посоветовал ей поменять специальность (она была уже студенткой) и поехать учиться в Советский Союз. «Даешь сталь!» – так звучал лозунг той эпохи, и Ли Ли направилась в Москву, в Институт стали и сплавов. Там она встретила свою любовь. Ее брак с товарищем по институту Чжи Шуэем оказался очень удачным. Они вместе уже более полувека, оба работали ведущими специалистами в Пекинском НИИ стали, вырастили двух успешных сыновей, вместе вышли на пенсию. Мы до сих пор часто встречаемся, и Ли Ли трогательно называет меня «мама». Меня это давно уже перестало смущать.

Несколько сложнее оказалось устройство старшей сестры Ли Ли по имени Ли Цзин. Она к тому времени уже успела окончить медицинское училище, работала медсестрой в бывшем гоминьдановском Центральном госпитале в Нанкине и была замужем за своим коллегой, молодым врачом-практикантом Гао Шэнпу. Ли Лисань предварительно расспросил Ли Ли о сестре: что она делает в бывшей гоминьдановской столице, кто ее муж – не гоминьдановец ли? И только убедившись, что все в порядке, велел Ли Ли написать сестре, чтобы она с мужем выбиралась в Пекин.

Как вспоминает сама Ли Цзин, когда она с грудным ребенком на руках (Гао Шэнпу из-за работы не смог приехать) позвонила у ворот нашего дома, в голове у нее была одна только мысль: как ее встретит отец, о котором она узнала всего пару лет назад. У нее, воспитанной в либеральной интеллигентной семье, язык не поворачивался сказать «папа» совершенно незнакомому человеку. Однако отец принял ее приветливо, попенял:

– Что же ты сама не додумалась ко мне приехать?

И тут же предложил ей не возвращаться в «гоминьдановское логово» Нанкин, а перевестись на новое место работы – в город Далянь.

– Далянь – старый освобожденный район, и политическая атмосфера там намного лучше, чем в Нанкине. Это будет полезно для твоего идейного воспитания, – пояснил он старшей дочери в духе идеологической терминологии того времени.

Надо отметить, что со своими старшими, чисто китайскими детьми, Ли Лисань общался так, как предписывала конфуцианская традиция и правила маоцзэдуновской эпохи, то есть поучал, наставлял, читал нотации – в общем, осуществлял идейно-политическое воспитание. Это был стиль семейного поведения, свойственный всем «ганьбу» – номенклатурному кругу. Чего нельзя сказать об отношении Ли Лисаня ко мне и нашим девочкам – здесь он вел себя как внимательный муж и любящий отец, отдыхая в общении с нами и не досаждая политическими лекциями.

Ли Цзин, как и все старшие дети, беспрекословно подчинилась отцу, но, проработав вместе с мужем какое-то время в Даляне, она все-таки вернулась в Нанкин, в военный госпиталь НОАК. Ли Цзин не захотела менять профессию медсестры и посвятила всю жизнь мужу, который стал известным хирургом-кардиологом в звании генерала медицинской службы, и пятерым сыновьям.

В 1949–1950 годах ко многим руководителям КПК в Пекин съезжались дети, раскиданные по стране в период подпольной или походной жизни родителей. Дети, которых оставляли совсем маленькими в чужих семьях или в лучшем случае отправляли к бабушкам. Были случаи и самозванства. Рассказывают, что к Мао Цзэдуну несколько раз привозили каких-то юношей, представляя их как самого младшего сына, рожденного Ян Кайхуэй, – Мао Аньлуна (родного брата Сережи и Коли), пропавшего при невыясненных обстоятельствах. Председатель отказался их признать. Попытку найти детей Председателя, отданных на воспитание в крестьянские семьи, предприняла их тетка – сестра его второй жены Хэ Цзычжэнь. Вопреки желанию Цзян Цин, она отправилась на поиски в отдаленные районы и погибла на горной дороге в автокатастрофе.

В нашей семье драматически сложилась судьба одной из дочерей Лисаня – родной сестры Ли Ли и Ли Цзин. Как я уже писала в первой части, Ли Лисань, уезжая по требованию Коминтерна из Китая в конце 1930 года, оставил свою жену Ли Чуншань беременной в третий раз, с двумя девочками на руках. Как много позже мне рассказала Ли Ли со слов своей матери, Ли Лисань, понимавший сложности существования в нелегальных условиях, в соответствии с подпольной традицией предложил Ли Чуншань сразу после рождения ребенка отдать его в какую-нибудь рабочую семью. Что она и сделала. Малышку забрал партийный связной, и мать, которая вскоре была арестована, потеряла ее след.

Где-то в 1950 году к нам в Пекин пришло письмо из Шанхая с приложенной фотографией. На ней была изображена молодая девушка, одетая совсем не по-коммунистически – в пестром платьице «ципао» с разрезом на боку, прическа-«перманент» и напомаженный, ярко очерченный рот. Под руку с ней стоял молодой человек в европейском костюме с галстуком и с набриолиненными волосами. Девушка называла себя дочерью Ли Лисаня.

Встал вопрос – признавать или не признавать? Внешние приметы, особенно большой рот, характерный для всего клана Ли, говорили «за». Я даже сказала мужу: «По-моему, она похожа на тебя». Ли Лисань улыбнулся, но с ответом не стал спешить. Навел справки по линии орготдела ЦК, который отвечал за эти дела. Выяснилось, что девушка выросла в рабочей семье, ее приемный отец участвовал в революционном движении 20-х годов, но во время «белого террора» потерял связь с партийной организацией. Это считалось пятном в биографии. Но самое главное – девушка недавно вышла замуж (снимок был свадебным), и молодой человек на фотографии оказался «плохого происхождения», со сложными родственными связями, чуть ли не с Тайванем[97]. Ли Лисань подумал и не стал отвечать на письмо.

Прошло тридцать лет, и уже после реабилитации Ли Лисаня, сопровождавшейся публикациями в газетах, мне сообщили из орготдела ЦК КПК, что получено письмо от одной престарелой женщины, которая уверяет, что в 1931 году по поручению парторганизации занималась устройством дочери Ли Лисаня в приемную семью. Сообщала также, что эта дочь жива и поддерживает с ней контакт.

Сотрудники орготдела спросили у меня:

– Как быть? Вы будете ее признавать?

Я тут же посоветовалась с Ли Ли и передала это право ей. Через орготдел ЦК еще раз все перепроверили и подтвердили информацию. Ли Ли поехала на встречу с сестрой, которая звалась Се Чжипэй по фамилии своего приемного отца. Все прошло очень трогательно. Потом Чжипэй не раз приезжала ко мне в Пекин. Мы вместе побывали на кладбище, помянули ее отца. Чжипэй как-то спросила, не получали ли мы в свое время ее письма. Я ответила уклончиво – зачем бередить человеку душу? Хотя в приемной семье Чжипэй воспитывали как родную дочь, но мне думается, что у нее в душе остался болезненный след – ведь она так и не смогла увидеть в живых ни отца, ни мать. Тем не менее она до сих пор регулярно звонит мне и поздравляет с праздниками и с днем рождения.

Жизнь новой элиты

После провозглашения республики у китайских руководителей начал складываться новый быт. Вначале он носил еще немало черт «военного коммунизма», оставшихся от прежних времен. Действовала система снабжения, когда все выдавалось из казенного кармана. При каждом начальнике существовала целая свита: охранники, повара, горничные, шоферы, секретари. В Харбине у Ли Лисаня было пятнадцать человек охраны – целое отделение. Во многих семьях имелось по четырепять нянек – по одной на каждого ребенка. При этом главной обязанностью нянек было держать маленьких детей на руках, не спуская с них глаз. А все прочее – чистота, порядок, санитария – не принималось во внимание. Детские комнаты напоминали казармы.

Естественно, всей этой ораве нужно было кормиться, а строгого учета вначале не велось. Гостей за государственный счет приглашали в неограниченном количестве. Как-то раз в Харбине я поинтересовалась, какую сумму в месяц мы проедаем, – ответ меня ужаснул. Чтобы потратить такие деньги, нужна была бы армия Гаргантюа. А мы с мужем ели хоть и хорошо, но не в три же горла! Как удалось выяснить, за наш счет питалась обслуга и охрана, хотя по правилам это не полагалось, ведь система снабжения основывалась отнюдь не на уравниловке. Жилье, питание, одежда – все блага распределялись бесплатно, но по рангам, которым придавалось большое значение. Помню, в Харбине Надя Перцева (Лю Фэнсян) очень обиделась и чуть ли не скандал устроила, когда ей по рангу определили меньше яиц, чем кому-то еще. Существовало три вида столовых: «малый котел» – для начальников высшего ранга и их жен, «средний котел» – для секретарей, помощников, руководителей среднего звена и прочих и, наконец, «большой котел» – для охраны и простой обслуги. Мы-то, как высший ранг, жили по потребностям, но большинство вокруг нас питалось плохо.

Летом 1949 года в Ароматных горах я воочию увидела, как работают эти «котлы». Столовые напоминали большие сараи с некрашеными столами и табуретками. Никакого намека на хоть какое-то желание украсить помещение, о скатертях даже и не слыхивали. Вообще в китайских домах столовым отводилось подсобное назначение – как правило, они размещались в темных комнатушках возле кухни. А кухня считалась грязным и неприличным для гостей местом. Когда я рассказывала, что в Москве нередко друзей принимают на кухне, людей это ужасало.

В нашем пекинском особняке я, само собой, разместила столовую рядом с гостиной. Так, как и предусматривалось первоначально архитектором, разделившим (или соединившим) эти две парадные комнаты прекрасной резной раздвижной дверью. Как-то раз, в середине 50-х годов, наш дом посетил новый начальник Ли Лисаня Ли Сюэфэн – человек образованный, но целиком воспитанный в китайской культуре. Осмотрев дом, который я с удовольствием ему показала, он был очень удивлен: «Как-то у вас все странно! Спальня маленькая, а столовая такая огромная. Я бы на вашем месте поменял их местами. Пробил бы дополнительную дверь во двор, и носить еду стало бы удобнее». (Наша спальня действительно располагалась в непосредственной близости к кухне, отделенной от основного здания двором.)

А меня, в свою очередь, удивляли другие вещи, например то, что многие дети не садились за стол с родителями, а шли питаться из «среднего» или даже «большого котла». Это среди партийной элиты считалось хорошим тоном: пусть дети живут как простые люди, не думают, что им положено то же, что и родителям. Может быть, эти рассуждения в чем-то и правильны, но мне казалось ненормальным такое разделение в семье. У меня бы кусок в горло не полез, если бы мои девочки питались в общей столовой кукурузными лепешками и соленьями. В нашей семье мы всегда обедали вместе.

После перемещения ЦК в город стало понятно, что без денег не обойтись. Начали выдавать какие-то деньги управляющим, которые занимались организацией питания и быта начальников. Что-то покупалось на рынке, пока не появились спецраспределители, в которых было все, и очень дешево. Но система снабжения оказалась черной дырой, в которую уходили бесследно огромные денежные средства. Было принято решение упорядочить расходы и перейти на систему зарплаты.

Ли Лисань, занимавший пост министра труда, со своей командой разработал восьмиразрядную систему зарплаты для рабочих по образцу советской. Для номенклатурных работников Орготдел ЦК установил 22 разряда (ранга). Высшая категория начиналась с десятого ранга. Мао Цзэдун, которому присвоили первый ранг, велел уравнять первый, второй и третий ранги. Таким образом, Ли Лисань стал получать по высшему уровню, ведь ему был присвоен третий ранг. (В Харбине у него был ранг генерала, а в Пекине – министра.) Интересно отметить, что при установлении ранга в учет принималась не только или не столько занимаемая должность, но и партийный стаж, и позиции, занимаемые прежде. Так как Ли Лисань находился в партийных рядах с 1921 года (в раннем издании Малой советской энциклопедии его назвали одним из основателей Коммунистической партии Китая), то, невзирая на клеймо «уклониста» в биографии, он был причислен к высшей партийной иерархии. Ранг у него был выше даже, чем у тогдашнего министра иностранных дел маршала Чэнь И, который стал членом партии на три года позже, в 1924 году.

Оклады, установленные в начале 50-х годов, продержались на этом уровне до самой «культурной революции». Единственные изменения в денежном исчислении произошли в связи с реформой 1955 года, когда страна покончила с ужасающей инфляцией, длившейся со времен гражданской войны, и перешла на новые дензнаки. 10 тысяч юаней превратились в 1 юань. Мао Цзэдуну хотели установить зарплату 500 юаней в месяц, но он велел снизить на 50 юаней, и, соответственно, всем другим рангам тоже снизили на такую же сумму – до 450 юаней.

В отличие от других партийных жен, которые тоже получали по рангам, я проходила по иному разряду. Партстажа у меня не было, и гражданство я сохраняла советское, так что, начиная с Харбина, сидела на зарплате, в счет которой одевала себя и девочек, платила деньги нашей русской няне. Другими хозяйственными средствами я не распоряжалась, этим занимался управляющий, и я в его дела не лезла.

В середине 50-х годов штат обслуги стал уменьшаться. Расформировали отделение охранников – их осталось всего двоетрое, а потом и вообще один человек. Упразднили должность управляющего, и денежными делами стала заведовать я. К этому времени начали взимать плату за дом, за коммунальные услуги и даже за использование казенной мебели, которая считалась арендуемой. Суммы были для нас небольшими: так, за комфортабельный особняк с нас брали 50 юаней в месяц. Но, с другой стороны, в то время на 25 юаней кормилась целый месяц рабочая семья.

Моя зарплата, не в пример Ли Лисаню, подрастала. Особенно когда меня по совместительству взяли консультантом в издательство «Народная литература», я в общей сумме стала получать почти столько же, сколько муж, и втайне этим гордилась. Денег нам, конечно, на все хватало, но практически ничего не оставалось. Промтовары в то время стоили дорого. Кроме того, мы любили приглашать гостей, собирать друзей, родственников. Нередко за стол садилось по двенадцать человек и больше. Ну и, конечно, у меня, как у всякой русской женщины, проявлялась неискоренимая потребность создавать уют, прикупать для дома какие-то вещи. Хотелось компенсировать упущенное за долгие годы безденежья и вещевого дефицита. Когда в конце месяца не хватало денег, я занимала «до получки» у нашей китайской домработницы или шофера Лао Гао, который был очень бережлив и свою небольшую зарплату зазря не тратил. Наша обслуга чуть ли не в лицо смеялась, что вот, мол, у начальницы такие деньги, а ничего не остается.

Неумение экономить, в китайском понимании, огромный недостаток для человека.

Когда мы только что приехали в Пекин, устройство, украшение дома на какое-то время стало для меня одним из важнейших дел. Недалеко от на с, рядом со старым Посольским кварталом, располагался огромный пустырь, на котором разместилась барахолка. Целые ряды ветхих палаток и развалов, где торговцы с утра раскладывали свой товар. Я очень любила бродить там, разглядывать фарфоровые вазы, наваленные грудами тарелки и чашки, непонятных старинных божков и прочий антиквариат. Все тогда было подлинное, о новоделе никто и не слыхивал. Но, к сожалению, я в китайском антиквариате не разбиралась и по большей части прикупала что-нибудь из посуды.

Когда возвращалась домой, нагруженная покупками, муж бросал на меня косые взгляды, которые отравляли мне всю радость. С юных лет Ли Лисань был врагом частной собственности, и это впиталось у него в кровь. Почему-то он считал себя вправе пользоваться казенной обстановкой, вполне удобной, кстати, но очень не хотел, чтобы я приобретала домашние вещи в свою собственность. А я любила время от времени заходить в русский комиссионный магазин, который держал татарин Мизгин, и присмотреть что-нибудь. И вот как-то раз я увидела там большой красивый сервант для посуды, которой к этому времени у меня набралось достаточно. Восемьдесят юаней на покупку у меня нашлись. Сервант привезли и поставили в столовой прямо напротив того места, где обычно садился муж. Я с замиранием сердца ждала, когда он скажет: «Это что такое?!» Так Ли Лисань выражал крайнюю степень возмущения. Но, видимо, он в те дни был очень занят какими-то рабочими мыслями, потому что в упор не замечал мое приобретение. Только через три дня остановил на нем взгляд и с усмешкой, но вполне спокойно спросил:

– Купила?

– Купила, – робко пробормотала я.

Муж больше не сказал ни слова. Пронесло!

Сервант этот до сих пор украшает столовую в моей квартире, напоминая о том случае.

С установлением народной власти практически весь Китай стал одеваться одинаково – в синие кители военизированного покроя, называемые «суньятсеновками» по имени Сунь Ятсена, который первым ввел их в обиход. В этом отношении партийная элита не отличалась от рабоче-крестьянской массы, разве что позволяла себе использовать шерстяной материал вместо хлопчатобумажного. Зимой, когда все облачались в неуклюжие ватные штаны и куртки и прикрывали головы бесформенными ватными шапками, нередко бывало трудно различить, где мужчина, где женщина.

С моей подругой Фифи произошел такой случай. Одетая как все, она шла по улице и вдруг услышала за спиной разговор двух советских командированных.

– Ну погляди, вот кто это идет – мужик или баба?

– А черт его знает! Со спины не разберешь.

Фифи обернулась и на чистом русском языке обрезала:

– Успокойтесь: баба!

Комментаторы сконфуженно умолкли.

Мне лично очень хотелось, чтобы муж продолжал носить европейский костюм или по крайней мере надевал его на дипломатические приемы. Но Ли Лисань категорически отказывался:

– У нас это не принято.

– Но ведь Чэнь И же носит, – пыталась его урезонить я, апеллируя к авторитету министра иностранных дел, который иногда появлялся даже в берете и с франтовской бабочкой.

– Чэнь И – это Чэнь И, а я – это я, – возражал муж.

Так я в Пекине ни разу больше и не видела его в костюме с галстуком.

Уже в 90-е годы, знакомясь с воспоминаниями Ши Чжэ (Карского), я нашла там интересный эпизод.

Когда Ли Лисань весной 1946 года в Яньани пришел навестить Мао Цзэдуна, Карский присутствовал при встрече. Увидев Ли Лисаня, щегольски одетого в светлый европейский костюм, в котором он ходил на переговоры с американцами, Мао Цзэдун выразил недовольство, сделав замечание:

– Сразу видно, что ты прибыл из-за границы. У нас так не одеваются.

Мао тут же велел Карскому раздобыть и принести суньятсеновку, чтобы Ли Лисань оделся как все.

Я подумала: может быть, в этом эпизоде кроется разгадка того, почему Ли Лисань с тех пор как огня боялся европейской одежды.

Тем не менее даже Мао Цзэдун не чурался некоторых европейских веяний.

В Чжуннаньхае, в одном из старинных павильонов с красивой росписью на потолке и резьбой на дверях и оконных переплетах, по субботам устраивались танцевальные вечера для высшего эшелона власти, куда вначале ездила и я. Партнерши из числа артисток и медсестер были одеты более чем скромно, зимой появлялись даже в ватниках и ватных брюках. Такая манера одеваться сохранилась с «пещерных времен». Одна Цзян Цин оригинальничала: выходила в юбке, и это нравилось ее супругу, который неизменно посещал все вечера.

Я слышала, что Мао пристрастился к европейским танцам еще с конца 30-х годов, первым его учителем был некто Джордж Хэйтем (в Китае его называли Ма Хайдэ), врач-американец ливанского происхождения, который прихватил с собой в Яньань патефон и начал устраивать танцульки в своей пещере. Новое «заморское развлечение» всем понравилось и вошло в моду. Тогдашняя жена Мао Хэ Цзычжэнь ревновала мужа к партнершам и устраивала по этому поводу скандалы (слыханное ли дело – танцевать в обнимку! По конфуцианским канонам это было совершенно недопустимо), но отучить Мао от этого пристрастия ей не удалось.

Танцевал Мао Цзэдун весьма своеобразно. Интересно было наблюдать, как он, с выправкой солдата в строю, с серьезным лицом и сосредоточенным взглядом, вел свою партнершу в замедленном ритме китайской музыки, рубя воздух другой рукой, словно отбивая такт. Здесь же танцевали и другие руководители. Чжу Дэ, не менее солидный и серьезный, по существу, топтался на месте в ритме марша. Порхал по залу Чжоу Эньлай – к нему выстраивалась самая длинная очередь желающих потанцевать. В нарушение привычных мне правил инициатива приглашения на танец чаще всего исходила от девушек, которые стайкой кружились возле кресел, где восседали ответственные лица, неторопливо беседовавшие между собой.

Эти танцевальные вечера мне претили, я чувствовала там себя «белой вороной» и предпочитала отпускать мужа одного. Когда ему стало неудобно появляться в Чжуннаньхае, он продолжал по субботам ездить на танцы в гостиницу «Пекин» – другой своеобразный клуб для номенклатуры рангом чуть пониже, чем Чжуннаньхай. Думаю, что Ли Лисаня влекли туда не столько сами танцы, сколько возможность пообщаться с товарищами в неформальной обстановке. В последний раз такой танцевальный вечер состоялся в гостинице «Пекин» в мае 1966 года, уже под раскаты грома приближающейся «культурной революции».

В первые годы после провозглашения КНР в большом актовом зале Чжуннаньхая (других приличных залов в столице не было) для руководства ЦК часто устраивались концерты, выступления артистов пекинской оперы или народных танцевальных коллективов. Нам с мужем тоже присылали билеты. С особым удовольствием я посещала выступления советских артистов. Мне посчастливилось видеть, как танцевали Уланова, Лепешинская. Лепешинскую я даже сопровождала в ее походе по пекинским магазинам. Ли Лисань тоже любил балет, преклонялся перед искусством Галины Улановой. Она прилетела в Китай в канун празднеств по поводу первой годовщины провозглашения КНР, но не успела на государственный прием. Когда мы встретились и речь зашла об этом приеме, Ли Лисань даже ухитрился сделать ей комплимент:

– Все было бы прекрасно, если бы не одно обстоятельство.

– Какое? – удивилась Уланова.

– Вас там не было.

У Мао Цзэдуна были свои пристрастия в искусстве. Чаще всего он появлялся, когда давали спектакли пекинской оперы. Перед самым его появлением откуда-то из боковых дверей просачивался и распространялся по залу шепоток – зрители в рядах наклонялись друг к другу и шептали на ухо, как при детской игре в «телефон»:

– Председатель идет. Не хлопать!

И зал встречал высокую фигуру Мао Цзэдуна, в полутьме проходившего к месту, полным молчанием, которое не нарушал ни один хлопок. Меня это, признаюсь, удивляло: для советских людей более привычными были громовые овации в честь вождя.

Русский дух

Когда я приехала в Пекин, там проживало около пятисот человек русских эмигрантов. Все они кучковались в районе Дундана, формируя замкнутую колонию. Но наша няня Мария Ионовна, привыкшая в Харбине к русской среде, по приезде в Пекин прямо на улице бросилась к первой попавшейся русской женщине и начала устанавливать знакомства. С удовольствием бегала из одного дома в другой и приносила «на хвосте» местные новости и сплетни.

Когда-то в начале 20-х годов ХХ века через Пекин проходил поток русских беженцев из Сибири и Дальнего Востока, сливавшийся здесь с ручейком эмигрантов, уходивших через Монголию, и остатками разбитых в Туркестане белых армий генералов Дутова и Анненкова. Здесь, в Посольском квартале, после отставки с поста на КВЖД поселился генерал Хорват, один из вождей русской дальневосточной эмиграции. Но бесконечные войны между китайскими милитаристами, а затем японская оккупация делали древнюю столицу ненадежным прибежищем, и к концу 40-х годов все, кто мог, разъехались, остались люди без особого достатка и связей – мелкая эмигрантская сошка.

После Второй мировой войны советское Генконсульство уже не открещивалось от эмигрантов, а старалось привлечь их под свое влияние. Эмигранты на родину не спешили, но взяли советские паспорта и вошли в патронируемое Генконсульством Общество советских граждан. Дружили с консульством даже самые большие пекинские богачи – Шикин и Шихман. Шихман, полный, чернявый еврей, был женат на дочери крупного китайского капиталиста из соседнего города Тяньцзиня и владел в Посольском квартале обувным магазином «Батя». Его единственная дочь Сюзанна появлялась на детских праздниках разодетая как принцесса, в сопровождении чопорной бонны-англичанки. Шикин, коренастый русак, держал под Пекином молочное хозяйство, чуть ли не единственное в городе. Располагалось оно прямо напротив главных ворот Яньцзинского (теперь Пекинского) университета. Был у него и продуктовый магазинчик на Дундане, где продавались сметана, сыр, творог, ватрушки – все, что требовалось русской душе. Продавцы-китайцы были очень обходительны, говорили по-русски. Кстати, в середине 50-х годов Шикин уехал в Советский Союз и был направлен в Среднюю Азию. Но этот деловой человек и там не пропал: возглавил молочную ферму, добился отличных результатов и, по рассказам, стал чуть ли не Героем Социалистического Труда.

Существовали в Пекине и другие русские заведения: комиссионный магазин Мизгина (о котором я уже упоминала), дамская парикмахерская «Марселла» возле Международного клуба в Посольском квартале. Я любила бывать в этом уютном, мило обставленном салоне, любовалась изящной златокудрой хозяйкой, которую за глаза все так и звали Марселлой. Она была здесь единственной парикмахершей, если не считать помощника-китайца, который подносил кувшин и поливал водой, когда хозяйка мыла голову клиенткам. Посещала этот салон и супруга советского посла Зинаида Павловна Юдина. Марселла с гордостью рассказывала, как во время пекинских гастролей у нее в дверях неожиданно появилась певица Вера Давыдова, солистка Большого театра, и взмолилась в смятении и тревоге:

– Ради Бога, помогите! У меня завтра концерт, а вот, посмотрите, седина проступает!

Марселла волновалась, накладывая краску на волосы знаменитости, не будучи уверенной, что ее краска подойдет в тон, но все обошлось благополучно. Трижды лауреат Сталинской премии осталась довольна.

У Общества советских граждан (читай: эмигрантов, или «местных») действовал клуб, расположенный в непосредственной близости от советского консульства (позднее посольства), в одном из зданий, которое в начале ХХ века служило казармой для русских казаков. По праздникам и по субботам – воскресеньям там демонстрировались советские фильмы, предоставляемые Посольством, проводились торжественные собрания, самодеятельные концерты, детские елки, новогодние лотереи. На эти мероприятия собиралась вся русская колония. Я там не появлялась, понимая, что для мужа нежелательно мое общение с «белыми», но няня Мария Ионовна практически не пропускала ни одного события, сурьмила брови, напудривалась, нарумянивалась – для нее это был «выход в свет».

Сама Мария Ионовна Полякова была примечательной личностью, настоящей русской харбинкой. Родилась она в Симбирской губернии. Задолго до революции двенадцатилетней девочкой с родителями выехала из России – отец, Иона Чиняев, отправился на строительство КВЖД в Маньчжурию, где и остался работать. На КВЖД позже начали служить и братья Марии Ионовны. В 1936 году, когда дорога была продана Японии и железнодорожникам разрешили вернуться в СССР, Иона Чиняев собрал всю семью – сыновей, дочерей, зятьев и внуков – и они дружно выехали на родину. Одна Мария Ионовна осталась в Харбине, потому что была замужем за семеновским офицером, которого очень любила. Ради него она в свое время убежала чуть ли не из-под венца от первого мужа. Семеновский офицер, естественно, не ждал ничего хорошего от «красных», но отец Марии Ионовны, потомственный рабочий, никак не связанный с «белой» политической эмиграцией, не имел в душе ничего против советской власти. Тем не менее, когда в СССР начались поголовные репрессии против кэвэжэдинцев и других харбинцев, молодое поколение семьи «пошло под нож». Один из племянников погиб на фронте, а отец умер вскоре после войны от заражения крови. Мария Ионовна долго не имела никакой связи с родными. Уже в Пекине, после смерти Сталина, до нее кружным путем дошло известие о страшной трагедии: все ее братья и сестры, за исключением самой младшей, погибли в ГУЛАГе.

Мария Ионовна очень горевала, ругала Сталина самыми оскорбительными словами. (Ругаться она была мастерица – и по-русски, и по-китайски!) Я понимала ее горе и только просила: «Вы при Ли Мине этого не говорите». Благодаря «оттепели» нашей няне удалось связаться с родными, жившими под Москвой, в Вешняках, и в 1956 году съездить к ним, повидаться со старенькой матерью и сестрой Ниной, но остаться в СССР она не захотела.

Была у нее еще одна сестра, красавица Шура, вышедшая в Харбине замуж за инженера-англичанина и уехавшая с ним сначала в Южную Африку, а затем в США. Мария Ионовна переписывалась с ней, но началась Корейская война, оборвавшая все связи Китая с Западом, и Ли Лисань сказал мне:

– Предупреди няню, чтобы она больше не писала в Америку.

Няня про себя поворчала, но смирилась – она ценила работу в нашем доме. Мария Ионовна пришла к нам в дом накануне рождения моей младшей дочери Аллы по рекомендации советского консульства (брать кого попало я не рисковала). Думаю, что в консульстве не знали о ее офицере, умершем от ран и болезней в начале 40-х годов. В 1947 году она уже была в третий раз замужем, за русским извозчиком, который, видимо, прошел по статье «пролетарий». Извозчик, как и положено пролетарию, пил горькую, ругался и бил жену. Поэтому Мария Ионовна, согласившись перебраться со мной и обожаемой Лялечкой в Пекин, с облегчением с ним рассталась. С тех пор вся ее жизнь сосредоточилась в нашем доме вплоть до 1961 года, когда после инсульта и нескольких лет госпитализации в парализованном состоянии ее пришлось отправить в Харбин, в русский дом для престарелых, где она и скончалась. Все заботы о ней в Харбине взяла на себя моя верная подруга Аня, которая и устроила ей похороны по православному обряду.

Несмотря на резковатый и ворчливый характер Марии Ионовны, я была к ней привязана – она вносила в мой семейный быт тот русский дух, которого мне недоставало. Мама моя была уже старенькой, у нее не было сил хлопотать по дому, и всем этим занималась наша няня. Учила повара готовить русские блюда, сама варила варенье и квас, изготавливала домашние настойки на ягодах, даже на шелковице. Особенно перед Пасхой в доме поднималась кутерьма: няня ставила тесто для куличей, бегала смотреть, как оно подходит, а потом неслась обратно на кухню, где варила яйца и готовила творожную пасху. Мама, сидя в кресле, с которого она теперь редко поднималась, с удовлетворением наблюдала за няниной суетой, давала советы, раскрашивала яйца, взяв в помощницы Инночку. Эта предпраздничная суматоха, наверное, напоминала ей былое – пасхальные приготовления в Студенке. Да и у меня возникали радостные детские воспоминания.

В церковь мама в Пекине уже не ходила, няня же отстаивала в пасхальную ночь заутреню и возвращалась с освященными куличиками и яйцами. А в обычные дни после причащения приносила маме просфору. Именно няня стала инициатором крещения Аллы. Получив одобрение моей мамы, она сводила пятилетнюю Аллочку в церковь, где обряд совершил китаец-священник отец Василий. Обе сговорившиеся старушки поставили меня в известность уже post factum, а Ляле строго-настрого запретили рассказывать об этом папе.

Русская церковь располагалась на краю старого Посольского квартала, возле ворот Хадамэнь (ныне Чунвэньмэнь), в обычном доме на первом этаже. Когда-то в этом квартале действовала настоящая церковь, построенная в XVIII веке с дозволения китайского императора на выделенные им средства. Но в 20-е годы ХХ века она оказалась на территории советского посольства и, само собой, была закрыта и заколочена. Позднее, в конце 50-х годов, когда почти все местные русские разъехались и прихожан осталось совсем немного, службы стали проходить в маленькой фанзе, в хутуне возле улицы Ванфуцзин, а в начале 60-х годов и вовсе прекратились.

До середины 50-х годов в Пекине существовала еще Православная духовная миссия, ведущая свое начало со времен Петра Первого, но она размещалась на отшибе, у городской стены, рядом с воротами Дунчжимэнь. Помнится, Мария Ионовна ездила туда не больше одного раза в год, и каждый раз это было большое событие и долгие сборы. Вызывали рикшу (другой транспорт туда не ходил), и няня, принарядившись, погружалась в коляску и уезжала в паломничество на целый день.

Сама я побывала в миссии всего один раз, по печальному поводу. Летом 1952 года, когда скончалась мама, я решила похоронить ее на старом православном кладбище за воротами Андинмэнь. Нужно было получить разрешение от начальника миссии, и я отправилась к нему. Последний глава миссии отец Виктор (Святин) принял меня в своих покоях. Он был очень вежлив и внимателен – наверное, в первый и последний раз по такому поводу к нему обращалась супруга китайского министра. Маме отвели лучший участок, в двух шагах от паперти. Похоронили как положено, с отпеванием по православному обряду. Первым моим побуждением было заказать памятник с крестом, но Ли Лисань сказал, что все будут знать, что это могила тещи министра-коммуниста, и символику надо изменить. Я поставила памятник со звездой, как на могилах советских воинов. Отец Виктор согласился и на это.

Несколько раз в году я ездила на могилу к маме и хорошо помню это старинное кладбище, заложенное в XVIII веке. Окруженное высокой кирпичной стеной в два человеческих роста, оно располагалось за чертой города среди пустынной местности, изрытой оврагами и поросшей камышом. За кладбищем присматривал сторож, православный китаец, немного говоривший по-русски. Я ему доплачивала за уход за могилкой. Кладбище было малопосещаемым, а с середины 50-х годов и вовсе стало приходить в упадок.

Местные русские разлетались кто куда: одни поверили Хрущеву, открывшему двери для возвращения эмигрантов, и отправились на целину, а другие собрались за тридевять земель, в отдаленную Австралию – «за речку», как говорили на местном жаргоне. Выбор нового места жительства расколол русскую колонию на две части. Сняться с насиженного места людей заставляли социально-политические перемены в Китае: началась кооперация сельского хозяйства, а затем и огосударствление торгово-промышленного сектора, проходившее, правда, не как прямая национализация, а в форме слияния частных предприятий с государственными. Владельцам фирм и предприятий дали возможность работать и даже выплачивали дивиденды с прибыли вплоть до «культурной революции» (в частности, Шихману, который уехал позже всех). Однако русские эмигранты, наученные горьким опытом, чувствовали неладное и спешили покинуть страну.

Все закрывалось: русские магазины, парикмахерская, школа. Духовная миссия готовила архивы к вывозу в СССР, а свою территорию – к передаче под новое здание советского посольства. Клуб советских граждан в спешном порядке распродавал библиотеку, в которой сохранилось много дореволюционных изданий. Я, к сожалению, узнала об этом слишком поздно, и, когда бросилась туда, большая часть книг уже разошлась. Удалось прикупить в основном книги на французском языке да несколько томиков Мережковского.

К этому времени обе мои дочери уже были школьницами. Когда Инночке исполнилось семь лет, встал вопрос, в какую школу ее отдать – в русскую или в китайскую? Я была настроена решительно – только в русскую. Очень обрадовало то, что муж принял мое предложение как должное. В воспитании детей он целиком доверял мне и никогда не возражал против моего желания приобщить их к русской культуре. Национальный вопрос его не беспокоил, и он поддерживал мою «языковую стратегию». «В китайской среде девочки все равно выучат китайский, а вот русскому их нужно учить с детства. Если у них будет два языка, это очень пригодится в жизни», – говорил он. В домашнем общении Ли Лисань всегда использовал русский язык, объясняя это так: «У меня такой сильный хунаньский акцент, я вам только испорчу китайский язык. Нет уж, будем говорить по-русски!»

Единственной возможностью была «эмигрантская школа» при Обществе советских граждан. Меня, воспитанную в истинно советском духе, немного смущало, как это моя дочь будет сидеть за одной партой с детьми «белогвардейцев», покинувших родину. Но после мучительных раздумий я все-таки решилась на этот шаг, тем более что другого выбора не было, а школа к тому же находилась недалеко от дома – сначала в том же здании, что и клуб, а потом переехала еще ближе к Дундану, в двухэтажный особнячок рядом с Молодежным театром, которым руководила Сунь Кеин (Сунь Вэйши). Муж подсказал, что надо все-таки получить разрешение у советского консульства и, с другой стороны, обратиться в китайские инстанции – ведь Инна же китайский ребенок. Как раз в это время моя знакомая Анна Капеллер (о ней позже), жена китайского военачальника, собиралась устроить в ту же школу своего сына Мидона и решила обратиться за разрешением к старому знакомому, заместителю министра иностранных дел У Сюцюаню. Я попросила ее заодно похлопотать и за Инну. Выслушав Анну, У Сюцюань спокойно сказал:

– Хотите туда отдать? Да пожалуйста.

1 сентября 1950 года Инна пошла в школу при Обществе советских граждан, вскоре к ней и Мидону присоединились сыновья Эми Сяо – Лион и Витя.

Многое в этой школе отличалось от типизированных советских учебных заведений. Во-первых, учителя были почти все пожилыми людьми, из «бывших», и казались мне какими-то допотопными. У некоторых мужчин явно чувствовалась выправка царских офицеров. Во-вторых, учебники были эмигрантского издания, видимо, перепечатанные с дореволюционных. Чтобы попасть в ногу со временем, учителям приходилось на ходу импровизировать, внося корректировки. При этом возникали курьезы.

Как-то раз моя дочка, лучше учителей знакомая с социалистической действительностью, придя из школы, спросила:

– Мама, а разве в колхозах земля продается?

– Нет, конечно. А что?

– А нам тут задачку задали: «Один колхозник продал другому землю…»

Я удивилась и, признаться, даже возмутилась – как можно вбивать детям в голову такую несуразицу! Выяснилось, что в старом задачнике было написано: «Один помещик продал другому землю».

Но вообще я была рада, что есть такая школа, ведь благодаря ей моя дочь научилась читать и писать по-русски. Когда Инна, взяв в руки карандаш, в первый раз стала выводить по линеечке «и» и «ш», я была несказанно довольна. Бабушка, моя мама, тоже каждый раз садилась рядом и наблюдала, как занимается любимая внучка.

Однако я понимала, что дочерям надо знать и китайский язык. И хотя в китайском окружении слуховое восприятие и беглая речь у девочек развились сами по себе, но ведь существовали еще и иероглифы! Поэтому я пригласила на дом учительницу, которая занималась с ними чтением и письмом. Летом 1951 года, когда Инна кончала первый класс, я, воспользовавшись тем, что в китайских школах летние каникулы начинаются намного позднее, определила ее на полтора месяца в закрытую элитную школу «Юйин», где учились дети ответственных работников. Искала пути, чтобы сбалансировать знания китайского и русского языков. Но Инна очень томилась в интернате, лила слезы, когда ее увозили из дома, и мои педагогические эксперименты пришлось ограничить домашними уроками.

Как показала жизнь, решение, принятое мной и Ли Лисанем, было правильным: девочки в совершенстве овладели и русским, и китайским языками. Русский язык стал нашей «фамильной драгоценностью», которую я постаралась передать и детям, и внукам. А теперь еще и правнуку.

Глава 4

Моя работа

Университет или спецшкола?

Когда я приехала в Пекин, многие «ответственные жены» мне говорили:

– Зачем вам работать? Лучше заведите себе ребенка, родите сына. Два ребенка – ведь это мало!

Эти женщины и впрямь главным образом занимались тем, что рожали детей, числясь личными секретарями или врачами при своих мужьях. Но меня такой образ жизни не устраивал. Мне думалось, что женщина должна иметь самостоятельную ценность, а не становиться придатком своего мужа. И, кроме того, муж был старше меня на четырнадцать лет! «А что я буду делать без него, не имея собственной работы, собственного положения?» – мелькала иногда мысль.

Я решила продолжить работу, и правильно сделала. Позднее мне пришлось наблюдать, как резко менялись некоторые высокопоставленные дамы после смерти мужей. Они сразу старели, сдавали физически и морально, как будто уход мужа выбивал почву у них из-под ног. Был даже случай, когда одна женщина (мачеха Линь Ли) покончила с собой, потому что в поездке по стране ее поселили не в особняке, как при жизни мужа, а в гостиничном номере. Она сочла, что потеряла все и жизнь кончена.

Моя работа оказалась накрепко связанной с русским языком. Даже на отдыхе в Ароматных горах в 1949 году я проводила занятия с сотрудниками аппарата ЦК, изучавшими русский язык. Мы читали вместе «Кавалера Золотой Звезды» Бабаевского – книгу, теперь совершенно забытую, а тогда прогремевшую благодаря Сталинской премии.

С конца 1949 года я пошла работать в Пекинскую спецшколу русского языка при ЦК КПК, директором которой был Ши Чжэ (Карский), а его заместителем – Чжан Сичоу (Гуйский).

Карский провел много лет в СССР, но тогда мы с ним не были знакомы. Он прекрасно владел русским языком. В 1938 году Ван Мин и Кан Шэн, вылетая в Яньань, взяли его с собой. Там он вошел в доверие к Мао Цзэдуну и стал его личным переводчиком, посредником в общении с Коминтерном и советскими руководителями. Отправляясь с визитом в Советский Союз в конце 1949 года, Мао пожелал, чтобы Карский непременно сопровождал его и переводил переговоры со Сталиным. Это был пик карьеры Ши Чжэ. В начале 50-х годов он жил прямо в Чжуннаньхае, под боком у Мао Цзэдуна. Когда из Москвы приехали его старшие дети (у Карского в России была русская жена), то их поселили там же. Организовали ознакомительную поездку по стране, в которой их сопровождал молодой студент, подопечный Чжоу Эньлая – будущий премьер КНР Ли Пэн.

Помимо должности директора спецшколы, которая была для него второстепенной – текущие дела решал его заместитель Гуйский, – Карский работал заведующим бюро переводов при ЦК КПК, к которому в то время относилась и спецшкола. Чуть позднее эти две структуры разделились: Чжан Сичоу стал директором спецшколы, а Ши Чжэ еще некоторое время руководил бюро переводов, которое занималось переводами произведений Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина на китайский язык и переводом важнейших документов КПК на русский. Структура эта сохранилась по сей день. Карский же довольно скоро попал в немилость и еще за несколько лет до «культурной революции» оказался в тюрьме. Вот уж действительно: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь».

Спецшкола, занимавшая старые храмовые постройки у западной стены города, представляла собой закрытое учебное заведение, готовившее переводчиков для аппарата ЦК и для армии. Курсанты школы носили желтоватую полувоенную форму и жили по правилам армейского общежития: вставали по побудке, ходили строем в столовую в бюро переводов ЦК, расположенное неподалеку. Коллективизм был общим стилем жизни.

Почти одновременно с поступлением на работу в спецшколу, в конце 1949 года, я получила приглашение от Пекинского университета, где известный литератор и переводчик профессор Цао Цзинхуа заново формировал факультет русского языка. Цао Цзинхуа, очень милый и деликатный человек, державшийся скромно и спокойно, в 30-е годы работал в Ленинградском университете. Знаток русской литературы, прекрасно владевший русским языком, он на протяжении долгих лет поддерживал дружеские отношения со многими советскими писателями, литературоведами, китаеведами, переписывался какое-то время с Максимом Горьким. Стараниями Цао Цзинхуа оклад в университете мне положили в два раза больше, чем в спецшколе, – целых 150 юаней (в пересчете на новые деньги)!

Пекинский университет в то время размещался в своем старом здании в центре города – в знаменитом «Хунлоу» («Красном доме»), служившем рассадником демократии, откуда началось знаменитое движение «4 мая»[98]. Но на тот день это историческое здание находилось в крайне запущенном состоянии: обшарпанные столы, выбитые стекла, ветер, гуляющий по коридорам и аудиториям, хотя на улице уже стоял декабрь. Я понимала, что в этом развале надо было винить не тех, кто только пришел к власти, а тех, кто был прежде. Но мне было неприютно в этом помещении. Смущала и западная система свободного посещения занятий: огромная аудитория то наполнялась студентами, то пугала пустотой. Даже посреди лекции не прекращалось «броуновское движение»: все время кто-то входил, а кто-то выходил, проскальзывая в задние ряды. Для меня, человека, воспитанного советской вузовской системой, все это было крайне непривычно. И как методически строить работу с такой аудиторией? Я была в полной растерянности.

Проработав по совместительству в Пекинском университете меньше года, предпочла сосредоточиться на работе в спецшколе – пусть маленькой, но чистенькой и аккуратной, где были небольшие группы, строгая дисциплина и закрытые окна без сквозняков. И еще мне там дали машину, которая заезжала за мной и везла на работу. А в Пекинский университет мне приходилось ездить на велорикше – другого общественного транспорта не было. Я мучилась угрызениями совести, что вот, мол, человек везет человека. Ведь во всех советских книгах изображались колонизаторы в пробковых шлемах, едущие на рикше, – это был символ эксплуатации и угнетения.

В спецшколе, вскоре реорганизованной в Институт русского языка, меня нагрузили, как говорится, под завязку. У меня бывало до 24 учебных часов в неделю, а дома – бесконечные тетради, контрольные работы, которые приходилось проверять до полуночи, подготовка учебного материала и прочее и прочее. Большинство китайских преподавателей просто физически не выдерживали такой нагрузки, но я никогда не жаловалась. Приходилось меньше бывать с детьми, но я знала, что тыл у меня защищен: девочками занимались няня и бабушка. Что касается Ли Лисаня, то он сам дневал и ночевал на работе, и претензий у него ко мне не было. Даже наоборот – он старался помочь мне, особенно когда речь заходила о переводах. Мне немало пришлось в своей жизни заниматься такого рода работой: кто-то едет на конференцию, кто-то готовится к выступлению на месте – просят: «Лиза, помоги». И я помогала – правила, редактировала переводы без всякой оплаты.

В начале 60-х годов меня пригласили в редакционную группу, готовившую к изданию четвертый том «Избранных произведений Мао Цзэдуна» в русском переводе. Первые три тома уже были изданы в содружестве с советскими китаистами. Но к тому времени дружба расстроилась, и пришлось китайской стороне заканчивать издание самостоятельно. За неимением специалистов взяли меня, и я снова оказалась в одной команде с Линь Ли, Фифи и другими старыми знакомыми.

Когда я смогла немного читать по-китайски, то попробовала помимо политической литературы переводить самостоятельно и художественную прозу – рассказы и очерки. Когда работала над первой книгой – о народной героине Лю Ху-лань, часто обращалась с вопросами к мужу, и мы вместе прорабатывали текст. Зато когда он брался за перевод с русского, то консультантом становилась я. Так, в 1956 году ему понравился рассказ, напечатанный в советской газете (кажется, он назывался «Три капли»), и Ли Лисань по своей инициативе перевел его.

Работать в стол не хотелось, и я пыталась пристроить свои переводы в советских издательствах. Как-то раз даже написала главному редактору журнала «Иностранная литература» Александру Чаковскому, но безрезультатно. Пробовала также поступить на заочное отделение Института востоковедения, но мне отказали по той причине, что я жила за границей. Я убедилась в том, что в Советском Союзе для меня пути закрыты.

Мое знание языка и русской литературы получило признание в Китае: мои переводы публиковали в русскоязычных изданиях, а с 1953 года меня пригласили в качестве консультанта в издательство «Жэньминь вэньсюэ» («Народная литература»), которое в тот период уделяло большое внимание переводам произведений русской литературы. Там собралась очень сильная плеяда переводчиков – Цао Ин, Е Шуэйфу, Сюй Лэйжань, группировавшихся в 40-е годы вокруг советского издательства «Эра» в Шанхае. Это были высокоинтеллектуальные люди, прекрасные знатоки и поклонники русской литературы. Дружеские отношения с ними у меня сохранились надолго.

Мои студенты

Главным делом моей жизни была преподавательская деятельность, которая всегда увлекала меня.

Короткие два года преподавания в Харбине стали для меня первой ступенькой в русистике. Затем в Пекине я прошла долгий путь работы на всех уровнях – от начальных групп, которые учились произносить «а» и «о», до аспирантов и преподавателей, повышавших квалификацию. В 1952–1953 учебном году мне как раз дали такую группу, собрался очень сильный коллектив, из которого впоследствии вышли замечательные педагоги и профессора, ставшие моими коллегами.

В середине 50-х годов Институт русского языка переехал в новый кампус, за городскими воротами Сичжимэнь, где были построены и общежития, и столовые, и стадион. Набор расширился колоссально – в одном потоке набиралось по тридцать – сорок групп, а всего студентов было более четырех тысяч. Русский язык находился на пике популярности. При Институте было создано специальное отделение для языковой подготовки учащихся, направляемых в Советский Союз.

Китайские учащиеся того времени были идеальные, прямо сказать, золотые студенты. Никогда не шумели на занятиях, не опаздывали, внимательно слушали, аккуратно выполняли все задания. Работать с ними было одно удовольствие. Чувствовалась искренняя заинтересованность в успехе, волевое стремление к результатам. Некоторые до того дотошно приставали с вопросами, что приходилось объяснять и объяснять, а вопросы все сыпались без конца, пока, наконец, не выдерживали одногруппники: «Да хватит же! Ведь тебе все объяснили. Давайте продолжать занятие».

По утрам институтский парк гудел на разные голоса – студенты отрабатывали фонетику. Многие разгуливали, уткнувшись носом в зеркальце, но не для того, чтобы любоваться собой, а чтобы проверять артикуляцию, особенно при освоении такого неподатливого звука, как [р]. В итоге, вложив упорный труд, практически все начинали правильно и произносить, и говорить.

Но был такой случай, который меня поразил. На одном из первых занятий, когда мы начали повторять отдельные звуки, а затем слова, я вызвала новенького студента. Как только он открыл рот и начал читать по слогам: «Мама тут, Антон там», – я была просто очарована его голосом. У студента оказался очень красивый баритон и произношение необычайно точное, не требовавшее поправок.

– Вы случайно не поете? – спросила я его.

– Пою немного, – скромно признался молодой человек.

Это был Ван Цзяфэй, теперь – один из столпов нашего института, известнейший специалист в области русского разговорного языка, риторики и стилистики.

Студентов я всегда любила и старалась, чтобы на занятиях им было интересно. Никогда не стремилась «держать дистанцию», не боялась «потерять лицо». Не сидела, как палка, уткнувшись носом в книгу. Внимательно следила, как кто реагирует, соблюдая принцип «заставлять работать всех» – не только сильных, но и слабых. Для слабых я предлагала задания, которые им были по силам, а вот к концу урока, когда времени оставалось мало, всю тяжесть работы переносила на сильных – они помогали мне вытянуть урок и сделать все, что нужно было по плану. Если вижу, что ребята устали, пошучу, отвлеку внимание – они похохочут, и снова можно продолжать работу. Нотаций никаких не читала, а старалась больше подбадривать, вселять уверенность в их собственные силы, в перспективы работы. Некоторые мои пожелания, о которых я сама подзабыла, мои бывшие студенты запомнили на всю жизнь. Не так давно один из них, успешно проработавший в области журналистики всю жизнь, напомнил мне:

– А ведь это вы первая подсказали: «Вам надо стать журналистом-международником!»

В 1963 году пришло указание набрать учащихся рабочекрестьянского происхождения. Приехали ребята из дальних провинций, глухих деревень – оборванные, без обуви. Ходили по институту босиком. Потом им выдали верхнюю одежду, тапочки, одеяла. Я давно уже не работала с первым курсом и сама попросилась к ним – захотелось тряхнуть стариной. С первого же урока ребята мне понравились – живые, активные, занимались с интересом. Когда задавала вопрос, сразу поднимался лес рук. Как-то раз послушал урок преподаватель, работавший до меня, а потом удивленно сказал: «Я просто не узнаю группу. У вас поднимают руку даже те, кого я с трудом заставлял отвечать!» Я сочла эти слова большим комплиментом – ведь для педагога так важно втянуть в работу даже малоактивных.

Вьетнамцы

На всю жизнь запомнилось то время, когда с 1 сентября 1950 года мне предложили работать с вьетнамцами. Это была очень интересная группа, точнее, две учебных группы – первые в истории Вьетнама, приступившие к изучению русского языка. Почему вьетнамская компартия выбрала для них местом учебы Китай, а не СССР – для меня так и осталось непонятным. Вьетнамские ребята прибыли в Китай конспиративно – в их стране шла война с французскими колониалистами. Шли много дней пешком, через джунгли, обычно по ночам. Днем отсиживались в зарослях, скрываясь от французских самолетов, которые выслеживали и расстреливали всякое движение в направлении китайской границы. На границе же их встретили, и самых младших, обессилевших от долгого пути, перенесли на себе китайские товарищи.

Многие из этих ребят, особенно те, кто постарше, учились в миссионерских школах и понимали по-французски. Именно поэтому их доверили мне – другие преподаватели не имели возможности с ними общаться. Вот здесь-то и пригодились знания, полученные в московском институте. Все занятия нужно было вести на французском языке, даже русскую грамматику приходилось объяснять по-французски. Я переводила на французский язык учебные материалы, готовила двуязычные словники – выполняла двойной объем работы за ту же зарплату. Но то душевное удовлетворение, которое давала эта работа, невозможно измерить деньгами.

К одному из вечеров русского языка ребята сами написали пьеску о борьбе против колонизаторов. Я перевела ее на русский язык и даже выступила – первый и последний раз в жизни – в роли режиссера-постановщика.

Мне очень нравились эти не совсем привычные, но очень милые ребята лет восемнадцати – двадцати, а на вид и того меньше – совсем подростки, щупленькие, крупноглазые, круглый год ходившие в своих вьетнамских шлепанцах на босу ногу. Усевшись за парту, они и вовсе сбрасывали обувь – видимо, она их стесняла. И когда я вызывала кого-нибудь к доске, под партой начиналось копошение: вызываемый судорожно искал ногой свои вьетнамки. Мое терпение истощалось, и я говорила: «Бросьте! Вставайте и отвечайте, стоя босиком, мне ведь все равно не видны ваши ноги».

В конце ноября мы как-то вместе вышли во время перемены во двор. И вдруг с сумрачного неба полетели легкие первые снежинки. Они садились мне на плечи, на воротник, напоминая своей свежестью о далекой родине. Мое ностальгическое настроение нарушили изумленные возгласы:

– Что это? Что это?!

– Как что?

– Да вот это белое, которое сверху падает?

– Да это же снег! Идет снег.

– Снег? Значит, он такой?

Я поразилась:

– А вы что, никогда не видели снега?

И тут же мысленно укорила себя: «Додумалась спросить – люди же приехали из тропиков!»

Ребята возбужденно закричали наперебой:

– Да, да! Мы в первый раз видим снег!

– А я в первый раз вижу людей, которые в первый раз видят снег!

Мы дружно расхохотались. Этот краткий диалог и мои студенты, и я запомнили на всю жизнь. Многое казалось удивительным и для меня, и для них – только с разной стороны.

Читаем Пушкина: «Мороз и солнце – день чудесный». Кто-то на задней парте поднимает руку: «Простите, но если мороз, как может быть день чудесный?» Приходится объяснять, что у русских особое любовное отношение к зиме, к морозу и прочее. А потом я нахожу в студенческом сочинении такую фразу: «В саду летали синие птицы» – и ставлю на полях тетради жирный вопросительный знак. При разборе ошибок говорю: «Синих птиц не бывает». (Для меня «Синяя птица» существовала только как пьеса-сказка Метерлинка.) «Но у нас повсюду летают синие птицы», – звучит обиженно недоуменный голос. Позже на юге Китая и во Вьетнаме я сама в этом убедилась.

Все-таки как мало мы знаем друг о друге и как легко выносим категорические суждения! Эти мальчики по-своему открывали мне глаза на мир. А я для них была первой русской женщиной, с которой они соприкоснулись вживе и в которой видели не просто носительницу языка, а как бы символ той страны, которая представлялась им идеалом и прообразом будущего.

Много лет спустя один из моих вьетнамских студентов вспоминал: «Во французской школе мы обращались к учительнице “madame”[99]. Но вот когда я вам сказал “madame”, вы меня тут же поправили: “Не madame, а camarade”[100]. Это было так ново, так волнующе для нас!»

В Пекине вьетнамские студенты жили засекреченно, никуда не выходили, ни с кем, кроме своих, не общались. При них был воспитатель – китаец Дэн Баоцян. Хуацяо по происхождению, он свободно владел вьетнамским языком (ныне он стал профессором Пекинского университета). И если не считать его, я была единственной ниточкой, которая связывала этих молодых людей с окружающим миром. Может быть, еще и поэтому они так тянулись ко мне. Я ощущала их искреннюю привязанность и старалась ответить тем же.

Вьетнамцы, очень работоспособные, настойчиво одолевали русскую фонетику и грамматику, приспосабливались к чуждой для них артикуляции. Особенно выделялся своими способностями и прилежанием староста группы Нгуэн Ман Кам. Казалось, нет такого вопроса, который мог бы поставить его в тупик. Я всегда вызывала его в тех случаях, когда никто другой уже не мог ответить. С Нгуэн Ман Камом у меня сложились особенно теплые отношения, которые продолжились даже после того, как его досрочно забрали и отправили на работу в Москву – там создавалось международное вещание на вьетнамском языке. В 1952 году, когда я приехала в Москву, он меня навестил со своей молодой женой. После признания ДРВ[101] международным сообществом Нгуэн Ман Кам стал дипломатом, много лет проработал в посольстве Вьетнама в Москве и в конце 80-х годов был назначен чрезвычайным и полномочным послом ДРВ в СССР. В этой должности я неожиданно увидела его на экране, в передаче по советскому телевидению.

В силу разных причин между нами долгие годы не было контактов. Каково же было мое удивление, когда в начале 90-х годов мне позвонили из МИД КНР и сообщили, что в Пекине с официальным визитом находится министр иностранных дел Вьетнама Нгуэн Ман Кам, который специально наводил справки обо мне и очень хочет меня видеть. Меня с дочерьми привезли в правительственную резиденцию Дяоюйтай, где на пороге роскошной залы меня ждал мой бывший студент – чуть постаревший, с посеребренными висками, но все такой же подтянутый и энергичный. Мы тепло обнялись. Встреча была необыкновенно сердечной. И потом, когда Нгуэн Ман Кам приезжал в Китай с визитом или находился проездом, он всегда старался со мной увидеться или лично звонил, принося извинения: «Дорогая Елизавета Павловна, вы меня простите, что в этот раз не могу с вами встретиться, но я сопровождаю первое лицо нашей страны и не располагаю собой».

В 1998 году Нгуэн Ман Кам, занявший пост вице-премьера, пригласил меня с дочерьми посетить Вьетнам. Это была незабываемая поездка. Незабываемая не только потому, что принимали меня на уровне VIP-персоны, но прежде всего потому, что я окунулась в море искренней любви и уважения.

Когда мы вышли на перрон Ханойского вокзала, он был совершенно пустынным – поезд прибыл несколько раньше расписания. Мы в растерянности остановились. И тут с противоположного конца перрона показалась толпа народу. Прямо демонстрация какая-то! Радостно размахивая руками и букетами цветов, эти люди спешили нам навстречу. Оказалось, что все это были мои студенты! Но Нгуэн Ман Кама среди них я не увидела. «Конечно, руководителю государственного уровня не положено появляться на вокзале», – так объяснила себе я. Но оказалось, что дело в другом: вице-премьер находился в поездке по Европе и должен был вернуться только вечером того дня. Уже на другое утро он появился у меня в номере и очень извинялся за то, что не встретил меня лично.

А потом Нгуэн Ман Кам повел меня на встречу с товарищами. Он держался с ними не как руководитель высокого ранга, а как староста группы, душа коллектива. Меня усадили на почетное место, и все эти убеленные сединами почтенные дипломаты, члены Политбюро и ЦК вьетнамской компартии, военачальники, прошедшие тяжелейшую войну, вставали по очереди и говорили:

– Дорогая учительница! Разрешите отрапортовать – отчитаться о том, что мы сделали за эти годы.

А в заключение Нгуэн Ман Кам обратился ко мне и сказал:

– Мама! Да, вы были для нас не просто учительницей – вы были матерью. И русский язык, которым мы овладели благодаря вам, стал для нас ключом к знаниям, открыл дверь в новый мир. Все, что мы смогли сделать, смогли достичь – этим мы прежде всего обязаны вам!

В этот момент я ощутила особую гордость за свою профессию, которая способна дарить такие благодатные плоды.

* * *

В Институте русского языка (в 1960 году он влился в теперешний Пекинский университет иностранных языков) я проработала вплоть до 1996 года, когда неожиданный инфаркт застиг меня прямо на рабочем месте. Меня вынесли из Института на носилках скорой помощи. С тех пор я туда уже не возвращалась.

Год спустя, когда я немного оправилась, мой бывший аспирант, а тогда директор Института профессор Чжан Цзяньхуа высказал идею чествования в связи с пятидесятилетним юбилеем моей работы в Китае. Не скрою, мне было очень приятно. Юбилей был организован и проведен прекрасно. В зале нашего университета собралось много народу. Пришли мои бывшие ученики, коллеги, молодежь. Прилетел представитель вьетнамских студентов. Выступали заместитель министра образования КНР, ректор университета, временный поверенный в делах РФ в КНР Андрей Денисов. Было море цветов, но главное, что меня порадовало, – это теплая задушевная атмосфера, напрочь лишенная официоза. Я была взволнована до слез. Но, с другой стороны, понимание, что мой путь как педагога закончен, порождало где-то в глубине души необоримое чувство грусти, потому что я расставалась с любимым делом. Однако разум говорил: «Не ты первая, не ты последняя – это неизбежно». И все-таки в двойственном чувстве, охватившем меня, преобладала радость – радость от того, что меня оценили, что я работала не зря. Из всех наград, которые на меня посыпались в последние годы, самая ценная для меня – это медаль А. С. Пушкина, которой меня отметила МАПРЯЛ за заслуги в распространении русского языка.

Глава 5

Политические перипетии

Гао Ган

С харбинских времен у меня в памяти запечатлелась одна примечательная личность, вторая, если не первая, по своей политической значимости на Северо-Востоке Китая тех лет, фигура в каком-то смысле колоритная – Гао Ган. Когда я приехала в Харбин, он занимал пост ответственного секретаря Северо-Восточного бюро ЦК КПК. Советские представители его любили, и он также старался поддерживать хорошие отношения с советской стороной.

С Гао Ганом я познакомилась раньше, чем со многими другими китайскими руководителями. Один из первых эпизодов, связанных с ним, был таким.

Приближался канун 1947 года – мой первый Новый год в Китае. Я решила отметить его, как принято в России, праздничным застольем с друзьями, тем более что перед этим было трудное военное лихолетье, когда ни о каком праздновании не могло быть и речи. А тут появились материальные возможности, появилась домработница, которая мне сказала:

– Давайте, Елизавета Павловна, созывайте гостей, я все приготовлю.

Я и предложила мужу пригласить своих товарищей по Северо-Восточному бюро прийти к нам поближе к полуночи. Ради первого застолья в Китае я расстаралась как могла. Мы с работницей накрыли длинный стол, расставили паштеты, салаты, вино – деликатесы, которые мне самой прежде не доводилось пробовать. Я ходила вокруг и любовалась. Предвкушала прибытие гостей, но они почему-то не торопились появляться. Моя праздничная эйфория начала спадать, отравляемая разочарованием и недоумением. И вот, когда время уже приближалось к одиннадцати, в дверь наконец постучали. На пороге стоял Гао Ган. Я думала, за ним последует целый хвост гостей, но он был один, даже без жены. Без всякого праздничного подъема обменялся приветствиями со мной и Ли Лисанем. Мы сели за стол, Гао Ган обвел его взглядом, но почти ни к чему не прикоснулся – сказал, что уже поужинал. Посидел немного и ушел еще до полуночи. Это был единственный гость, который почтил нас своим присутствием.

Так провалом закончилась моя первая попытка отпраздновать Новый год по-русски. Я тогда совершенно ничего не понимала в китайских традициях и менталитете, и потому мне и в голову не приходило, насколько такая идея была бредовой для людей, которые вообще не праздновали европейский Новый год и тем более не садились за стол после семи вечера.

После того случая мне в Харбине довелось часто видеть Гао Гана – на банкетах, торжественных собраниях, приемах, в том числе в советском консульстве. Бывало, что и мы с Ли Лиса-нем заходили к нему в гости.

Среднего роста, несколько щуплого сложения, с заметными следами оспы на лице – таким внешне был Гао Ган. Обращал на себя внимание взгляд его небольших, с узким разрезом, черных глаз. «Почему этот человек ни на кого не смотрит прямо, в упор, а отводит глаза? Что у него на душе?» – спрашивала я себя.

Я слышала, что Гао Ган начинал партизанским комиссаром в глухом крестьянском районе в провинции Шэньси. Именно он подготовил базу для поредевшей и измотанной переходами Красной армии, которую привел сюда Мао Цзэдун, отступая из южных районов Китая. Во многом благодаря ему Яньань – крошечный уездный городок в Шэньси – стал «пещерной столицей» КПК. И здесь же в 1942 году во время кампании «по упорядочению стиля партии» по милости ближайшего советника Мао Цзэдуна, Кан Шэна, Гао Ган оказался в тюрьме. «Ну и что из того? – рассуждала я. – Ведь его же выпустили и реабилитировали, и он теперь занимает высокий пост. Так что же может тревожить его совесть?» Ответа на свой внутренний вопрос не находила. Языковой барьер всегда является препятствием для понимания сущности человека, и я, не имея возможности разговаривать с Гао Ганом напрямую, долго не могла составить собственного мнения об этом человеке. Но к Ли Лисаню с вопросами относительно личности Гао Гана не обращалась – знала, что он не любит таких пересудов, старалась разобраться сама.

Несомненно, всякий проявляет себя прежде всего через свои поступки. Очень скоро я отметила, что Гао Ган любит размах в жизни. В Харбине, как и впоследствии в Пекине, он занимал обширные апартаменты – целую анфиладу комнат в двухэтажном особняке старинной, европейского типа постройки. Правда, уюта в этом особняке не было. Видимо, жена не была способна навести в таком огромном доме нужный порядок. Сяо Ли, «маленькая Ли», как все тогда фамильярно называли супругу Гао Гана, была большеглазая женщина лет тридцати, невысокого роста. Вела она себя как-то неуверенно и даже робко, особенно в присутствии мужа. Причины этой робости я поняла позднее.

Гао Ган же держался повелительно и уверенно, как большой начальник, но особой культуры за душой у него не было. В самом начале нашего знакомства я случайно стала свидетельницей поразившего меня случая. Произошло это в одном из лучших особняков, который когда-то принадлежал харбинскому миллионеру. В 1945 году, после того как Советская армия вошла в Маньчжурию, здесь размещался штаб Малиновского, а затем дом был передан китайской Народно-освободительной армии и превращен в гостиницу закрытого типа, где время от времени останавливались особые гости, в частности американские военные чины, участвовавшие в качестве посредников в переговорах между коммунистами и гоминьдановцами. Здесь же устраивались торжественные приемы для советских товарищей. В здании сохранился прекрасный зимний сад с пальмами и другими тропическими растениями, в центре сада бил фонтан, а сверху проходил открытый балкон. И вот на одном из таких приемов я улучила минутку и одна спустилась в зимний сад: хотелось погулять, полюбоваться зеленью, забыть о том, что на дворе стоял уже зимний для Харбина месяц – ноябрь. Хожу между пальмами, случайно поднимаю голову и вижу: на балконе появляется Гао Ган. Подходит к балюстраде, опирается на перила и вдруг, поднеся руку к носу, смачно сморкается и харкает, сбрасывая все это прямо вниз. Я была в шоке – мои дворянские гены не выдержали такого плевка и сморкания. А Гао Ган, так и не заметив меня, проделал всю эту операцию и спокойно удалился.

Я подумала: «Боже мой! Если бы это был простой рабочий, крестьянин, тогда все понятно. А тут руководитель такого ранга, и полное отсутствие элементарной культуры!» Нет, я не могла уважать такого человека.

Последующие впечатления не смогли изменить моего представления о Гао Гане в лучшую сторону. Помню, как-то раз он поздно вечером вызвал Ли Лисаня к себе по какому-то делу. Ли Лисань вернулся озабоченный и обронил такую фразу: «Мне кажется, Гао Ган играет со мной, как кошка с мышкой».

Это меня насторожило: значит, этот начальник то отталкивает Ли Лисаня, то, наоборот, хочет приблизить к себе, сделать своим сторонником. В чем? Ради какой цели? В политических сложностях, повторяю, я не разбиралась. Но тут меня осенила мысль: Гао Ган, видимо, по натуре интриган, и эти игры у него в крови – отсюда и бегающий, беспокойный взгляд.

Разгадка для меня была найдена.

Ли Лисань, по характеру прямой и принципиальный, всегда отвергал подобные политические игры. С Гао Ганом он не мог и не хотел сближаться, и это позднее отразилось на его политической судьбе. Несомненно, в отстранении Ли Лисаня от руководства Всекитайской федерацией профсоюзов (о чем я расскажу ниже) Гао Ган сыграл неблаговидную роль, но метил он не в Ли Лисаня, а гораздо выше. Нападая на Ли Лисаня, он, как говорит китайская пословица, «указывая на шелковицу, ругал акацию», то есть фактически атаковал того, кто в Политбюро курировал профсоюзную работу. В наши дни имя этого человека известно – это был Лю Шаоци, без чьей санкции Ли Лисань не принимал никаких важных решений.

Когда началась Корейская война, Северо-Восток стал важнейшей военно-оборонной базой Китая, и это позволило Гао Гану сделать новый шаг в своей карьере. В 1952 году он был назначен председателем Госплана и собирался перебраться в Пекин.

А меня в августе 1952 года постигло большое горе – умерла мама. Я очень тяжело переживала ее кончину. Казалось, что краски вокруг поблекли: солнце светило не так ярко, синева неба словно выцвела, и листва деревьев, и цветы уже не радовали глаз. Видя мое удрученное состояние, муж предложил поменять обстановку, уехать из Пекина развеяться. И мы отправились в Дальний (Далянь). Там нас поселили на хорошенькой вилле недалеко от моря. Напротив и рядом в таких же дачных коттеджах жили высшие чины – генералы Советской армии, которая тогда еще стояла в Дальнем и Порт-Артуре. У ворот их вилл несли караул советские солдаты, а у нашей – китайские. Ночью в тишине, когда в переулке звучали чужие шаги, под окном раздавался знакомый оклик на родном русском языке: «Стой! Кто идет?» А днем, когда я выходила из дома, белобрысые часовые в пилотках с удивлением взирали на меня: как это у китайского генерала (а они принимали Ли Лисаня за генерала) европейская жена? Я с ними не разговаривала, и вряд ли им было известно, что я такая же русская, как и они, и даже с советским паспортом.

Жили мы в фешенебельном дачном районе. Неподалеку проводил отпуск и Гао Ган, к тому времени полновластный хозяин всех трех северо-восточных провинций, куда относился и город Далянь.

Море было совсем рядом, но пляж оказался отвратительным, усеянным мелкой колючей галькой, как и морское дно. И мы наладились на машине ездить купаться подальше, на маленький заливчик. Берег там круто спускался к укромному песчаному пляжику, где мы грелись на солнце, лежа на расстеленных купальных полотенцах. Часто приезжал туда и Гао Ган, но он в отличие от нас, загоравших по-простому, устраивался с комфортом, граничащим с восточной пышностью. К заливчику прибывал караван машин, выскакивала обслуга и начинала суетиться – ставить шесты, натягивать навес из одеял. В несколько минут устраивался импровизированный шатер, и в этом шатре Гао Ган возлежал на ковре и подушках, словно богдыхан, в окружении многочисленной свиты – только опахал недоставало.

Иногда по вечерам нас с Ли Лисанем приглашали на виллу к Гао Гану. Там в большом зале показывали кино, в основном советские фильмы. Мое внимание привлекли молоденькие миловидные девушки, которые неотлучно крутились возле хозяина дома. «Это медсестры», – объяснили мне. – «А зачем их так много? Хватило бы и одной», – наивно заметила я мужу, когда мы вернулись домой. Он не ответил, только многозначительно хмыкнул, что прозвучало понятнее любых слов. Я вспомнила, что при появлении любой мало-мальски привлекательной женщины глазки у Гао Гана становились масляными, а выражение их – плотоядным. Стало ясно, что обязанности девушек не ограничивались медобслуживанием.

В Даляне Гао Ган, видимо, пытался продолжать свою игру с Ли Лисанем, но тот был настороже и в целях безопасности даже прибегал к конспиративным приемам. Как рассказал позднее охранник Ли Гочжун, когда Ли Лисань писал из Даляня рабочие письма в Пекин, в Министерство труда, то направлял их не по спецканалам, как принято, а посылал Ли Гочжуна с конвертами на обычную почту. Причем на обратном адресе значилось имя Ли Гочжуна.

В 1953 году Гао Гана окончательно перевели на работу в центр, и он вошел в первую пятерку высшего эшелона власти, пользуясь, как говорили, особой любовью и доверием Мао Цзэдуна.

В столице Гао Ган, как всегда, зажил на широкую ногу. Как-то раз Ли Лисань предложил мне поехать на танцевальный вечер, который устраивался у Гао Гана дома. Мы отправились в бывший Посольский квартал Дунцзяоминсян – единственный район столицы, застроенный европейскими домами.

Гао Ган, по своей привычке, разместился в огромном особняке, принадлежавшем прежде французскому посольству. Дипломатических отношений с Францией и другими западными странами в то время у КНР не существовало, и все дома в Посольском квартале были распределены между руководящими чинами, мидовскими, военными и прочими учреждениями. Исключение составляло советское посольство, которое осталось на своем прежнем месте.

Нас провели в зал удлиненной формы, в былые времена явно предназначавшийся для дипломатических приемов. Но теперь зал был слабо освещен и тонул в полумраке. Кроме огромного количества стульев, расставленных вдоль стен, да стандартного вида дивана с несколькими креслами никакой другой мебели не было. Окна были плотно зашторены. На диване восседал сам Гао Ган, а в креслах расположились несколько человек – ответственные работники, почти сплошь земляки хозяина. «Что-то уж слишком узкий круг для бального вечера!» – подумалось мне. Почему такая замкнутость? А где партнеры для девушек, которые скромно замерли на стульях в ожидании? Их-то было много – десятка два – три. С кем же они будут танцевать? Вспомнились разговоры о пагубной страсти Гао Гана к женскому полу и о том, что на подобных вечерах он присматривал партнерш для своих утех, совсем в стиле восточного царька. А как терпела это жена? Шепотком ползла молва, что не только терпела, но даже, наоборот, услужливо помогала ему в подборе, может быть, оттого, что боялась быть брошенной. У меня, мыслящей по европейским канонам, такие отношения в сознании не укладывались.

Безотчетно возникло ощущение внутреннего дискомфорта, неприятия царившей здесь атмосферы. Я встала и сказала по-русски мужу:

– Я еду домой. Не могу здесь оставаться!

Видимо, и Ли Лисань почувствовал что-то неладное. Он не стал возражать, а тут же поднялся вместе со мной. Мы попрощались и покинули эти «танцульки». Возможно, на Ли Лисаня подействовали не только морально-этические соображения, но и интуитивное чувство политической осторожности. Как оказалось, его не обманувшее.

Сама я о политической стороне поведения Гао Гана мало что знала. И для меня было совершенной неожиданностью, когда его блестящая карьера надломилась в самом зените славы – он был обвинен в «антипартийных действиях», в «сколачивании антипартийной группировки» и тому подобном.

История Гао Гана повергла меня, как и, впрочем, многих других в Китае, в недоумение: если он действительно сколачивал антипартийную группировку, то зачем ему это было нужно? Чего еще не хватало этому человеку, с головокружительной быстротой взлетевшему на самый верх? Я для себя объяснила это так: Гао Гану не давали покоя его неуемные амбиции, азартная натура интригана. Стоявший на правительственной трибуне в двух шагах от Мао Цзэдуна, он нацеливался на еще более высокий пост в партии и государстве.

В наши дни, когда обнародованы кое-какие исторические свидетельства, становится ясно, что все было еще сложнее. Гао Ган действительно активничал, «наступал на ноги» многим, позиционируя себя прямым наследником Мао Цзэдуна, и тем самым вызвал глухое недовольство в высших партийных кругах. Тем более что он противопоставлял партийных руководителей, занимавшихся подпольной деятельностью в «белых районах» (читай: Лю Шаоци, Чжоу Эньлая и др.), руководителям революционных красных баз (себе в первую очередь), называя последних «самыми преданными партийцами». У Мао Цзэдуна же вызвало раздражение и подозрения то, что Гао Ган, при всяком удобном случае ссылавшийся на планы и мнение вождя, преждевременно обнародовал его намерение сместить Лю Шаоци. В феврале 1954 года на IV пленуме ЦК КПК VII созыва (от участия в котором, кстати, Мао Цзэдун, будучи Председателем партии, тем не менее уклонился) в выступлениях Чэнь Юня и Чжоу Эньлая прозвучали слова о том, что в партии есть люди, которые создают «независимое княжество». Все поняли, что стрела направлена в Гао Гана. Это был сигнал к контратаке. Началось внутрипартийное разбирательство. Гао Ган был взят под домашний арест и летом 1954 года покончил с собой со второй попытки, приняв солидную дозу снотворного. На следующий год он был посмертно исключен из партии, и многие связанные с ним люди пострадали от репрессий (в частности, его переводчица-китаянка Женя Лу Цзинжу, которую посадили в тюрьму на долгие годы).

Хочется еще сказать, что Гао Ган, как и Ван Мин, пользовался наибольшей благосклонностью советских руководителей той эпохи, был еще одним китайским фаворитом. В годы советско-китайской конфронтации в советской печати он нередко упоминался как «друг Советского Союза». Доходили слухи о том, что советские представители заявляли китайской делегации: «Если вы и дальше будете вывешивать на площади Тяньаньмэнь портрет Сталина, то мы в Москве повесим портрет Гао Гана». С китайской стороны, в свою очередь, Гао Гану инкриминировались «тайные сношения с заграницей» (то бишь с Советским Союзом) и даже такие скандальные заявления: мол, Северо-Восток Китая может вступить в Советский Союз на правах «шестнадцатой союзной республики».

Так это или нет – судить не мне. Но вот интересная информация. Разбирая архивы РГАСПИ, моя дочь Инна обнаружила небольшой листочек, вложенный в личное дело Ли Лисаня.

Цитирую:

Выписка из сообщения тов. Ледовского (н/вх № ОП от 11.06.1952)

По словам Гао Гана, в руководящих органах ЦК существует в основном две группировки. К одной из них относятся Лю Шаои, Пэн Чжен, Ли Лисань, Ли Фучунь, Жао Шуши. К ней же, по словам Гао Гана, близко стоит Чжоу Эньлай. О Жао Шуши Гао Ган отозвался очень отрицательно. В частности он подчеркнул, что Жао Шуши представляет собой “интеллигентика” слабо разбирающегося в марксизме-ленинизме. По словам Гао Гана, указанная группа лиц играет главную роль в решении партийных и государственных дел.

Среди лиц, составляющих другую группировку, и среди которых он пользуется поддержкой, Гао Ган назвал Линь Бяо, Чэнь Юня, Пэн Дэхуая, Дэн Сяопина, Не Жунчжэня. Гао Ган хорошо также отозвался о Чжу Дэ, но подчеркнул при этом его пассивность.

Ирония судьбы сказалась в том, что в решающий момент все, кого Гао Ган упомянул в числе «поддерживающей» его группировки, выступили против него. А «интеллигентик» Жао Шуши (в то время заведующий орготделом ЦК) был причислен к «антипартийной группировке Гао-Жао» и окончил свои дни в заключении.

Амбиции никогда и никого до добра не доводили – это мое убеждение. Ну а как все было на самом деле, предстоит разгадать истории.

Новые удары

Ли Лисань начинал свой революционный путь как лидер рабочего движения. Профсоюзная деятельность была ему близка и знакома, поэтому он с искренним энтузиазмом воспринял назначение на пост руководителя Всекитайской федерации профсоюзов (ВКФП) и отдавал этой работе не просто значительную часть времени, но и самую заветную частичку души.

В 1949–1950 годах ЦК КПК придавал исключительно важное значение укреплению своих позиций в городе, переводу профсоюзных организаций под свое руководство (начиная с 30-х годов профсоюзы были гоминьдановскими). В этом плане авторитет Ли Лисаня, имя которого еще помнили многие рабочие, сослужил хорошую службу. Рассказывают, что в Шанхае, когда началась агитация за вступление в новые профсоюзы, рабочие спрашивали: «Это за какой же профсоюз вы нас агитируете?» – «Да за свой, за рабочий». – «А мы знаем только один рабочий профсоюз – лилисаневский. Других-то всяких много было, только все не наши». – «Так ведь теперь профсоюзами снова Ли Лисань руководит, и не только шанхайскими, а по всему Китаю». Услышав имя Ли Лисаня, рабочие тут же соглашались.

Номинально председателем ВКФП являлся Лю Шаоци, по партийной иерархии стоявший выше Ли Лисаня, но так как Лю Шаоци был завален другой работой, то вся нагрузка легла на плечи Ли Лисаня. Он работал по шестнадцать – восемнадцать часов в сутки. Под его руководством был разработан целый ряд важных документов, защищавших права рабочих, в том числе Закон КНР «О профсоюзной деятельности». Одновременно с этим на посту министра труда Ли Лисань впервые в истории Китая подготовил и провел документы, регулирующие оплату труда, устанавливающие правила безопасности на предприятиях, предусматривающие пособия по безработице, декретные отпуска и т. п.

Ли Лисань разъезжал по городам, выступал на слетах, собраниях, конференциях и всюду подчеркивал значение профсоюзов. Говорил, в частности, о том, что на национализированных предприятиях между администрацией и рабочим коллективом по-прежнему возникают конфликты, и в этой ситуации профсоюзы не должны слепо следовать за администрацией, представляющей государственные интересы, а должны отстаивать насущные интересы рабочих. «Роль профсоюзов в том, чтобы кричать, поднимать голос», чтобы своим криком привлечь внимание администрации. Партийная организация, дирекция и профсоюз должны быть независимыми друг от друга структурами на предприятии. «Профсоюзы не могут командовать партией – это всем ясно. Но таким же образом и партия не может командовать профсоюзами».

Эти высказывания были не просто новыми для своего времени – они и в наши дни нарушают общую тональность китайской официальной идеологии. Именно неортодоксальность суждений Ли Лисаня сделали его главной мишенью удара на новом переломе политической жизни КНР.

Заканчивался период послевоенного восстановления и стабилизации, а с ним и либеральные веяния «новой демократии». Одним из ранних симптомов начавшихся перемен стали расхождения по профсоюзному вопросу в ЦК КПК, которые вылились в острую внутрипартийную полемику. Главным оппонентом Ли Лисаня выступил Гао Ган, яростный сторонник единоначалия и командного администрирования. От его имени была подготовлена статья под заголовком: «О единстве позиций администрации и профсоюзов на госпредприятиях». Хитрый ход Гао Гана заключался в том, что статью он одновременно передал на рассмотрение и Мао Цзэдуну, и Лю Шаоци с просьбой указать, следует ли публиковать ее в печати. Мао Цзэдун, всегда следовавший тактике выжидания и считавший, что «нужно выманивать змею из норы», через секретаря наложил резолюцию: «Пока лучше не публиковать». Лю Шаоци же, изучив вопрос, высказался в поддержку Ли Лисаня. В октябре 1951 года Ли Лисань, который от партии никогда и ничего не скрывал, составил докладную записку на имя Мао Цзэдуна, где в развернутой форме изложил свои взгляды и позицию по дискутировавшимся вопросам. Некоторые из его формулировок были заимствованы Мао Цзэдуном и прозвучали в 1957 году в знаменитой статье «О правильном разрешении противоречий внутри народа», однако в 1951 году сам Ли Лисань заслужил не одобрение, а жесточайший разнос.

В конце 1951 года была созвана расширенная партийная коллегия ВКФП, которая, как было заявлено, собиралась «подвести итоги проделанной работы». Не знаю, как и что планировалось за кулисами, но для Ли Лисаня оказалось полной неожиданностью, когда «подведение итогов» целиком обернулось против него. Поворот в тональности выступлений произошел после речи Ли Фучуня, члена Политбюро ЦК КПК, специально приехавшего на коллегию и взявшего на себя обязанности председателя. О достижениях профсоюзной работы не было сказано ни слова, зато Ли Лисаня обвинили в «экономизме» (это потому, что он уделял большое внимание материальному положению и бытовым условиям рабочих), «тред-юнионизме» и «формализме». В партийной риторике это были очень суровые формулировки, особенно «тред-юнионизм», который означал, что Ли Лисань встал на путь строительства «буржуазных профсоюзов», что он пытается оторвать профсоюзы от партии. Самым обидным было то, что все эти огульные обвинения прозвучали из уст его старого товарища Ли Фучуня, с которым он подружился еще во Франции и поддерживал хорошие отношения до самого недавнего времени.

В тот вечер Ли Лисань вернулся домой совершенно оглушенным, подавленным. Лег в кабинете на диван и долго молчал, отвернувшись к стене. Я села рядом, взяла за руку, пытаясь утешить, хотя не понимала, в чем дело. Спрашивала несколько раз, пока Ли Лисань не проронил:

– Я снова стал объектом проработки.

После выступления Ли Фучуня (который, как все понимали, говорил не сам от себя), конечно, никто уже не осмелился даже слова сказать в защиту Ли Лисаня. Он сам, как когда-то на суде в НКВД, пытался защитить себя от несправедливых обвинений. Говорил о том, что противоречия между администрацией и профсоюзами на предприятиях – непреложный факт, документально подтвержденный. Что эта проблема, несомненно, будет существовать еще очень долго. И, наконец, заявил: «Я считаю, что профсоюзы обязаны защищать интересы рабочих. Эту обязанность отнимать у них нельзя». Под напором партколлегии Ли Лисаню пришлось выступить с самокритикой, признать кое-какие «ошибки». Многие участники совещания, симпатизировавшие ему, втайне надеялись, что на том дело и кончится. Однако в самый разгар совещания на сцене появилось еще одно лицо – бывший секретарь Мао Цзэдуна, член Политбюро Чэнь Бода. Его выступление было еще жестче, чем у Ли Фучуня. Он заявил, что у Ли Лисаня не просто ошибки – его высказывания «представляют ошибочную линию, ошибочный курс в профсоюзной работе», Ли Лисань «отражает интересы отсталой части рабочих», «все это ультраправые настроения».

Естественно, Ли Лисань смириться с таким ошельмованием не мог. И тут последовал такой ход: в кулуарах Чэнь Бода вызвал Ли Лисаня для приватной беседы и от имени ЦК и Мао Цзэдуна предложил признать все, что ему инкриминировалось. При этом Чэнь Бода еще подчеркнул: «Мы знаем, что главным ответственным лицом за профсоюзную линию является товарищ Лю Шаоци. Но ты пойми, Лисань, что ему выступить с признанием ошибок неудобно. А ты ведь не раз признавал ошибки – возьми и на этот раз всю вину на себя. Так нужно для партии». Ли Лисаню как дисциплинированному партийцу пришлось подчиниться. По решению свыше он был полностью отстранен от профсоюзной работы. Вслед за этим по всем профсоюзным организациям прокатилась волна борьбы с «экономизмом» и «тред-юнионизмом».

«Золотой век» китайских профсоюзов закончился.

Из документа, хранящегося в РГАСПИ:

Справка на члена ЦК компартии Китая Ли Лисаня (30.08.1952. Д. Николаев)

В 1951 г. Ли Лисань пытался противопоставить интересы профсоюзов интересам государства. Он выступал с утверждением, что в нынешних условиях Китая платформа профсоюзов, как чисто классовой организации рабочих, не может совпадать с интересами администрации предприятий, поскольку государство представляет интересы четырех сотрудничающих классов. Исходя из этой установки, Ли Лисань требовал от профсоюзов заниматься лишь вопросами улучшения материально-бытовых условий рабочих без учета интересов производства. По мнению Ли Лисаня выходило, что восстановление народного хозяйства, повышение производительности труда, укрепление трудовой дисциплины, распространение передовых форм труда являются задачами лишь администрации государственных предприятий.

По оценке члена ПБ ЦК КПК Гао Гана, Ли Лисань «совершенно затушевывает характер государственной власти диктатуры народной демократии, затушевывает идею гегемонии рабочего класса и его руководящее положение в государстве. Не понимая природы государства народной демократии, он противопоставляет государство, руководимое рабочим классом, профоюзу – массовой организации рабочего класса. Поэтому он также противопоставляет интересы сегодняшнего дня основным будущим интересам рабочего класса».

Для Ли Лисаня это был очень большой удар. Внешне он держался спокойно, но в душе носил горькое чувство обиды. Утешала только работа в Министерстве труда, но и там он задержался недолго. В сентябре 1954 года, когда шла подготовка к созыву первой сессии Всекитайского собрания народных представителей, которое должно было утвердить новый состав правительства, Ли Лисаня вызвал к себе Чжоу Эньлай и сказал ему: «Лисань, мы собираемся выводить из правительства целый ряд министров-демократов (т. е. членов различных демократических партий). Но, если только они будут смещены, получится неудобно. Нужно поменять и кого-нибудь из коммунистов. Вот мы и остановились на твоей кандидатуре. Ты работал хорошо, но тебе придется уйти». Рассказав мне об этом, Ли Лисань с горечью заключил: «Вот, я опять козел отпущения!»

Не знаю, что конкретно говорили так же терявшим свои посты министрам-демократам, но до меня с мужем дошли слова женщины-министра юстиции Ши Лян, возглавлявшей Демократическую лигу Китая. Услышав, что Ли Лисаня снимают, она сказала: «Если уж Ли Лисань плохо работал, то что говорить о всех нас!» Отсюда можно судить, что отставку Ли Лисаня им объяснили несколько по-другому, чем ему самому.

После этого решения Ли Лисань, который никогда не думал об отдыхе, первый раз попросился в отпуск. ЦК отпустил его «на каникулы». Все было устроено наилучшим образом. Канцелярия ЦК разослала по инстанциям указания за подписью ее заведующего Ян Шанкуня принимать Ли Лисаня по первому классу. Повсюду нас встречали первые секретари провинций, угощали по-царски, отводили для проживания лучшие особняки. И все за счет партийной казны.

Особенно запомнилась огромная вилла в бывшей французской концессии Шанхая, где в середине 40-х годов проживал специальный представитель президента США Джордж Маршалл, тот самый автор пресловутого плана Маршалла[102]. Этот огромный дом с прекрасным парком и стриженым газоном перед фасадом потрясал своими масштабами. Когда нам с мужем подавали завтрак на длиннющий стол, за который в былые времена усаживалось несколько десятков человек, мы, примостившиеся на его кончике, чувствовали себя потерянными. Особняк за годы народной власти, конечно, уже растерял значительную часть своего великолепия и ухоженности, но кое-что сохранилось. Например, блистающая кафелем и медью ультрамодерновая ванная с таким количеством разных кранов и ручек, что я так и не смогла в них разобраться. Правда, кайфовать в этом особняке нам пришлось недолго. Отдел приемов Шанхайской мэрии с извинениями попросил нас переселиться в другое место, попроще. Оказалось, в Шанхай приезжает Линь Бяо, и, само собой, ему нужен лучший дом.

Мы с мужем покорно удалились: «Знай, сверчок, свой шесток» – таким был теперь один из принципов поведения Ли Лисаня.

Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, он занялся фотографированием (фотоаппарат с цейсовским объективом[103] ему привезла из-за границы профсоюзная делегация) пейзажей и меня в качестве фотомодели. Затянувшиеся «фотосессии» меня иногда утомляли, но приходилось терпеть.

Разъезжая таким образом в октябре – декабре 1954 года, мы с Ли Лисанем поколесили по многим южным провинциям Китая – от Нанкина, Шанхая до самого «края земли», острова Хайнань, куда в те времена было крайне сложно добраться.

После яньаньской трагедии 1946 года, когда в авиакатастрофе погибла целая группа партийных и военных деятелей[104], действовал запрет на полеты на самолетах для членов ЦК, поэтому мы с мужем передвигались на поезде или на машине.

Выехав из южного города Гуанчжоу, направились в сторону побережья по отвратительной грунтовой дороге. За нашими машинами непрерывно вился густой красный шлейф пыли – вокруг лежали красноземы. Приморский поселок встретил семи-, восьмибалльным штормом. Хочешь не хочешь пришлось задержаться. Гостиницы не было, нам отвели для отдыха лучшую фанзу, в которой жил секретарь райкома. Но когда я улеглась на жесткую кровать и подняла глаза кверху, то увидела прямо над головой ночное небо: в потолке зияла огромная дыра.

На другой день Ли Лисань нетерпеливо заявил: «Хватит!

Больше ждать не будем. Садимся на что подадут и едем!».

Подали десантное судно, трофейное. На нем весной 1950 года (уже после провозглашения КНР) переправлялись войска НОАК, бравшие штурмом остров. Три наших машины загнали в огромное пустое чрево корабля, плясавшего на волнах.

Мужа поместили в каюту капитана, меня уложили в кубрике радиста. Тронулись. И тут на нас напала «морская болезнь».

Ли Лисань, мой «отважный моряк», лежал полумертвый все два часа, пока мы одолевали морской пролив, отделяющий остров Хайнань от материка.

Столица Хайнаня, Хайкоу, в те времена был крошечным городком с улицами, заросшими травой. Жители в глаза не видели европейцев, и, если я показывалась на улице, за мной бежали толпы – прохода не было. Ли Лисань опять взорвался: «Все! Не смей больше сама выходить, народ собирать!» Так я лишилась свободы передвижения. К счастью, в Хайкоу мы не задержались. Ли Лисаню обязательно хотелось побывать в Санья, самой южной точке Китая, – у него всегда был вкус к путешествиям.

В наши дни Санья – прекрасный тропический курорт, хорошо известный в России. В фешенебельных отелях, ресторанах, на пляжах – повсюду звучит русская речь. А в 1954 году это была зачуханная рыбацкая деревушка с хижинами, крытыми пальмовыми листьями. Нас поселили в воинской части, в комнате комиссара пограничного гарнизона. Мыться приходилось на открытом балконе второго этажа под огромными южными звездами. Там я впервые увидела созвездие Южного Креста. Поразила экзотика – кокосовые пальмы, склоняющиеся над белым-пребелым песком. Прозрачное изумрудное море манило искупаться, но, когда я заикнулась о своем желании, поднялся вой. Секретари, охранники, сопровождающие дружно завопили: «Как можно?! В такой холод!» А на улице в декабре было 28 градусов. Но против общественного мнения я пойти не решилась.

Нарастало желание вернуться домой, к детям. В конце трехмесячного путешествия никакая экзотика уже не радовала. К Новому году мы были дома с обезьянкой на руках, которую нам подарили (просто навязали, несмотря на возражения Ли Лисаня) на Хайнане.

После такой «утешительной поездки» (подсластили пилюлю!) Ли Лисань, ставший «безработным», долго сидел дома, часами листал внутрипартийные материалы, томился – «безработица» его тяготила. В ЦК стали предлагать разные варианты «трудоустройства». Сначала предложили пойти на должность заместителя главного редактора создававшегося теоретического органа «Хунци» («Красное знамя»). Но агитпроп Ли Лисаня не привлекал – он понимал, сколько скрытых западней и рисков таится в этой сфере, и сразу отказался. В 1955 году Секретариат ЦК принял решение создать новые структуры (канцелярии) для управления экономикой. Ли Лисаню предложили вакантное место заведующего Канцелярией по делам сельского хозяйства. Для предварительной беседы его вызвал Дэн Сяопин, ответственный секретарь ЦК. Но Ли Лисань отклонил и это предложение, сказав:

– Я же никогда в жизни не соприкасался с сельским хозяйством и ничего в этих делах не понимаю. Мне бы лучше заниматься промышленностью.

Дэн Сяопин, слегка замявшись, пояснил:

– Для Третьей канцелярии по промышленности уже подобрана кандидатура. Это товарищ Ли Сюэфэн. Правда, он пока еще не член ЦК…

Ли Лисань, конечно, понял, чего опасался Дэн Сяопин, и, не колеблясь, заверил, что хотя он по партийному стажу и статусу стоит выше Ли Сюэфэна, все же готов пойти к нему в замы и не будет создавать сложностей в работе.

С Ли Сюэфэном Ли Лисань работал с 1955 года до самого конца. Сначала в Третьей канцелярии по промышленности (вскоре переименованной в Отдел промышленности ЦК КПК), а затем, когда все эти отделы были распущены в связи с новой структурной реформой, во вновь созданном Северном бюро ЦК. Памятуя о своем обещании ЦК, Ли Лисань строго соблюдал служебную иерархию и политкорректность. К сожалению, Ли Сюэфэн оказался неуживчивым и авторитарным начальником, не терпевшим никаких возражений и иных мнений. Отношения между ними так и не сложились.

Ли Лисань замкнулся в кругу подведомственной ему работы, много ездил в командировки по стране, на предприятия, угольные шахты. Встречался с директорами, рабочими, что-то подытоживал, обдумывал. Иногда писал докладные записки, но большая часть его идей и предложений уходила в песок. Полностью реализовать себя он не мог, хотя некоторые его инициативы получили продолжение, например, предложенные им принципы управления производственными предприятиями, получившие название «Конституция Аньгана»[105].

Вообще-то, помимо профсоюзной, Ли Лисаня еще очень интересовала международная деятельность. В бытность заместителем председателя ВКФП он часто принимал иностранные делегации, привлекая и меня в случае, если в составе делегации были женщины. Мне было особенно приятно, когда выдавалась возможность использовать французский язык. Так, в октябре 1949 года на региональном женском съезде стран Азии и Океании, где рабочим языком был русский, мне довелось переводить письменно и устно для одной француженки, полной экспансивной женщины. Мадам приходила в восторг от всего, что видела в Новом Китае, однако бурно возмущалась, когда китайцы по своей привычке интересовались, сколько ей лет, кем работает ее муж и сколько у нее детей. По-видимому, у нее не было ни мужа, ни детей, и такие вопросы она воспринимала в штыки. Мне приходилось ее успокаивать.

В ноябре 1949 года для участия в конгрессе профсоюзов стран Азии и Океании приехали Генеральный секретарь Всемирной федерации профсоюзов Луи Сайян и его заместитель Аллен Лелиап. День рождения Луи Сайяна, 27 ноября, отметили в нашем доме. На полуофициальном банкете присутствовали руководители ВКФП, и мне пришлось переводить. Сайян хвалил мой французский язык, называя меня «мадам Ли Лисань», что меня немало смешило.

Мне импонировала такая интернациональная светская жизнь, но, к сожалению, после шумной отставки в профсоюзе Ли Лисань полностью от нее отошел. Последней его попыткой поучаствовать в международной деятельности было обращение к Чжоу Эньлаю в 1963 году, когда премьер готовился к визиту в страны Азии и Африки. Ли Лисань надеялся, что, может быть, его включат в правительственную делегацию как члена Постоянного комитета НПКСК. Но Чжоу оставил его робкую просьбу без внимания.

* * *

На протяжении всей жизни на Ли Лисане лежал груз его прошлых «ошибок». Сколько ему приходилось каяться на больших и малых собраниях, совещаниях, конференциях и съездах!

Да, он был искренен, когда с болью говорил о потерях, которые принесли его опрометчивые решения и действия летом 1930 года. Особенно людские потери, гибель товарищей, часть которых он знал лично, были неизменным укором для его совести. Ли Лисань, конечно, знал, что в конечном счете то были коллективные решения, но принимал как данность, что ответственность пришлось нести ему одному. Он даже гордился своей готовностью мужественно признавать ошибки, в то время как большинство партийных деятелей старалось обойти свои промахи молчанием или свалить ответственность на других.

И все-таки бесконечное тыкание носом в 1930 год удручало и вызывало досаду. Как-то раз у него вырвалось: «За три месяца ошибочных действий я каюсь целых тридцать лет!» Больше всего раздражало, когда его имя появлялось в одном ряду с именем Ван Мина, который в 50-е годы бросил работу в Китае и под предлогом лечения окончательно обосновался в Советском Союзе. Ли Лисань неизменно повторял: «Я не такой, как Ван Мин!»

Осенью 1956 года представилась возможность доказать это публично. Ли Лисаню предложили выступить на VIII съезде КПК (как известно, Ван Мин выступать отказался). Он тщательно и долго готовился, обдумывал каждое слово, понимая, чего от него ждут. Подготовленный текст передал на рассмотрение Мао Цзэдуну и другим членам Политбюро. Мао Цзэдун, внеся незначительные редакционные поправки, дал «добро».

23 сентября Ли Лисаню дали слово. Он еще раз проанализировал свои ошибки, употребив всю ходовую терминологию того времени, но подчеркнул, что, несмотря ни на что, не повесил голову, не потерял активного отношения к жизни и готов вместе с другими товарищами работать и дальше. Очень важным для Ли Лисаня было то, что он впервые смог упомянуть о пережитом в Советском Союзе, сказав, что, работая в Коминтерне при Ван Мине, он все время чувствовал себя «как молодая невестка под игом свекрови» (читай: испытывал притеснения и унижения). Выступление Ли Лисаня было целиком опубликовано в «Жэньминь жибао», а затем и в газете «Правда» на русском языке, что его очень порадовало.

Однако вскоре произошел новый инцидент. В феврале 1957 года, выступая на расширенном совещании Высшего государственного совета, Мао Цзэдун в докладе «О правильном разрешении противоречий внутри народа» заявил, что из среды интеллигенции нередко выходят «плохие люди», и привел в пример целый ряд имен: Чэнь Дусю, Чжан Готао, Ван Мин, Жао Шуши и Ли Лисань. Представьте себе, каково было Ли Лисаню, находившемуся среди участников совещания, услышать это!

Не выдержав, он немедленно направил Мао Цзэдуну письмо, в котором прямо написал, что ему обидно и совсем не радостно выслушивать, когда его называют «вредным примером» и «плохим человеком». Что он всегда полагал, что его нельзя ставить в один ряд с перечисленными лицами.

«И с тов. Ван Мином у меня существует очень важное различие. Оно заключается не в размере допущенных ошибок, а в отношении к ним. Я считаю, что это не второстепенный, а очень важный вопрос, который, как эталон, определяет этическую суть коммуниста… Неужели Ли Лисань потому только, что допустил ошибку в политической линии, так и будет всегда считаться плохим членом партии, “вредным примером”?»

Это был крик протеста, вылившийся из глубины души.

Но, несмотря на полученное письмо, Мао Цзэдун в апреле 1957 года еще раз упомянул Ли Лисаня в ряду тех же имен. Правда, при публикации текста доклада в июне 1957 года в «Жэньминь жибао» имя Ли Лисаня вычеркнули.

Зная, почем фунт лиха, Ли Лисань стал намного осторожнее, особенно когда дело касалось его политической биографии. Ведь все революционные события, в которых он участвовал, которыми руководил в 20-е годы, были настолько значительными, что занести их в реестр своих заслуг стремились многие. Особенно щепетильной была тема Аньюаня, к которой имели отношение два первых лица в государстве – Мао Цзэдун и Лю Шаоци. Аньюаньская шахтерская забастовка – первая победоносная забастовка рабочего класса в Китае! Как не потянуться к такому лавровому венку? Для Ли Лисаня, проделавшего львиную долю работы среди шахтеров, организовавшего и возглавившего эту забастовку, Аньюань был очень дорог как память молодости, как воспоминание о радости победы. Когда в начале 50-х годов в Пекин приезжали посланцы Аньюаня, он всегда приглашал их домой, подолгу беседовал. Но каждый раз спрашивал: «А у товарища Лю Шаоци вы уже были?» Он не мог позволить себе обойти Лю Шаоци, которого официальные источники представляли как главного организатора забастовки, хотя его прислали в Аньюань в помощь Ли Лисаню уже после того, как забастовка началась. Ко времени возвращения Ли Лисаня в Китай в партии сложилась новая иерархия, и Ли Лисань не собирался ее нарушать.

В 1962 году, когда Лю Шаоци уже стал председателем Республики, на экраны вышел художественный фильм «Степь в огне», посвященный Аньюаньской забастовке. Главный герой, выступавший под вымышленным именем, совместил в себе образы и Ли Лисаня, и Лю Шаоци, но, разумеется, газетные статьи писали только о председателе Лю. Ли Лисаня это уже не удручало. Он с удовольствием организовал семейный культпоход в кино и возбуждался, как ребенок, узнавая на экране знакомые эпизоды и ситуации. Делал наивные замечания типа: «Я первый раз приехал в Аньюань не на паровозе» или «У меня тогда такого шарфа не было!». Напрасно я пыталась внушить ему, что здесь имеет место художественный вымысел, – для Ли Лисаня это были ожившие события его молодости. Он написал восторженный отзыв о фильме и очень радовался, когда его напечатали, – давно он не видел в газетах своего имени!

В разгар «культурной революции» слово «Аньюань» получило сакральное значение. Было объявлено, что вся заслуга в этих событиях принадлежит «Великому кормчему Председателю Мао». Некий учащийся Академии художеств, не упустив момента, написал огромное полотно «Председатель Мао идет в Аньюань». Картина, которую повезли по стране, выставлялась в разных залах как объект массового поклонения. Чтобы взглянуть на нее, тысячи людей выстраивались в бесконечные очереди. В Аньюане был выстроен монументальный музей, где безраздельно царил Мао. Даже слова шахтерской песни тех времен, в которой говорилось о «герое Ли Лунчжи» (Ли Лисане), вернувшемся на родину из Франции, были целиком сфальсифицированы в пользу Мао Цзэдуна. Все следы деятельности Ли Лисаня оказались затертыми.

Но люди продолжали хранить память о нем. В 1984 году, когда я приехала в Аньюань, то застала в живых некоторых стариков, участвовавших в знаменитой забастовке. Они чуть ли не со слезами на глазах делились со мной воспоминаниями о Ли Лисане. Его имя снова вышло из небытия, появилось на стендах в музее. Перед зданием рабочего клуба, созданного Ли Лисанем, поставили монумент, изображающий его в молодости, – не очень похожий, но романтичный. В ноябре 1999 года, когда торжественно отмечалось столетие со дня рождения Ли Лисаня, мы всей семьей возложили венок у постамента.

Горько, что Ли Лисаню не довелось дожить до того времени, когда начали говорить правду об Аньюаньской забастовке. Сам он при жизни всячески избегал поездки в Аньюань, как и всяких других действий, которые могли бы вызвать подозрения в «выпячивании революционных заслуг». Помнится, в 1949 году в правительственной гостинице «Пекин» мы ехали в лифте с каким-то видным демократом, и тот сказал Ли Лисаню: «Мао Цзэдун – крестьянский лидер, а вы – лидер рабочего движения!» Ли Лисань весь напрягся, даже изменился в лице. Шутка ли – такие слова! Оспаривать лидерство у Мао Цзэдуна!

В те времена вождь мог быть только один, и им мог быть только Мао Цзэдун. История партии подгонялась под него и выстраивалась с учетом партийной иерархии. Мемуаристика была делом опасным. Авторов мемуаров как минимум обвиняли в том, что они «создают памятник самим себе». В начале 50-х годов наш старый друг Эми Сяо из самых лучших побуждений опубликовал воспоминания о юности Мао Цзэдуна, с которым он учился в одной школе. Но, видимо, чем-то не угодил Хозяину и с тех пор попал в немилость. Ли Лисань все это прекрасно знал и потому старался говорить и писать о прошлом поменьше. В 60-е годы, на излете политической карьеры, его потянуло взяться за перо, и он начал потихоньку писать воспоминания о ранних годах своей революционной деятельности, но тут разразилась «культурная революция», и он первым делом сжег эту рукопись.

Сколько ценных для истории фактов вот так превратилось в пепел!

Массовые кампании

Характерной чертой китайского общества в 50–60-е годы были массовые кампании. Любые социально-политические и экономические задачи – будь то аграрная реформа, борьба с коррупцией или приобщение простых людей к санитарно-гигиеническим требованиям – все решалось с помощью агитации, пропаганды и мобилизации низов общества. «Линия масс» – так называл это Мао Цзэдун, он очень любил это выражение.

С середины 50-х годов массовые кампании пошли одна за другой. 1957 год ознаменовался движением борьбы против «правых». Зигзаги этой борьбы мне были совершенно непонятны: сначала людей призывали высказываться начистоту, «открывать сердце партии», благодарили за критические замечания в адрес партийных организаций, а потом вдруг наиболее искренних, болеющих душой за свою страну интеллигентов объявили «правыми антипартийными элементами». При этом, как и в Советском Союзе, сверху спускались разнарядки на отлов «правых», и если не набиралось нужное количество, то случалось так, что наиболее сознательные партийцы и комсомольцы предлагали себя в жертву, чтобы партийная ячейка могла выполнить задание. Слепо веря партии, они не предвидели, что их судьба будет сломана: пропустив через жернова «критики и самокритики», «правых» высылали в деревню или на периферию, «особо злостных» отправляли на трудоисправительные работы. Некоторые преподаватели и выпускники нашего института смогли вернуться в Пекин только в конце 70-х годов после реабилитации, среди них были и мои любимые студенты.

Нашу семью и большинство людей нашего круга эта кампания не задела. Из знакомых пострадала только Надя Перцева (Лю Фэнсян) из-за своего острого язычка – что-то она не так сказала или написала. Ей пришпилили ярлык «правый элемент» и перевели на работу из бюро переводов ЦК в провинциальный город Ухань. Можно считать, еще легко отделалась. Но после «борьбы с правыми» все стали осторожнее.

Некоторые кампании мне казались совершенно смешными и нелепыми, но по прошествии времени оказались результативными: например, кампания по борьбе с мухами, которая продолжалась довольно долго.

На агитационных собраниях призывали истреблять мух, раздавали мухобойки. Наши охранники с мухобойками в руках часами гонялись за своими жертвами, аккуратно складывая трофеи в бумажные коробочки и предъявляя их затем для учета. За определенное количество убитых мух полагалась премия – кусок туалетного мыла. К охоте за мухами подключилась вся страна, и в результате мухи действительно исчезли. Правда, как шутили советские специалисты, это было неудивительно: «Что стоит каждому китайцу убить по мухе? Глядишь, и полумиллиарда нет!»

Когда я после этой кампании села в поезд «Пекин – Москва», то заметила огромную разницу: на китайской территории мухи нам совершенно не досаждали, и, если какая появлялась, проводники вступали с ней в смертельный бой. Но стоило пересечь границу, как тут же тучей налетели родные российские мухи. Они жужжали, бились о стекла, и никто на них не обращал внимания. Даже у китайских проводников опустились руки, и они только время от времени для проформы лениво взмахивали мухобойками.

В 1958 году в разряд «четырех вредителей» помимо мух, комаров и крыс были включены и безобидные воробьи. Милые воробышки – чем они-то провинились? «Истреблять птиц – значит обрекать деревья на гибель. Кто же будет уничтожать червяков в городе и на полях?» – думала я. Но тогда было выдвинуто «теоретическое обоснование» обвинения во вредительстве – мол, воробьи в деревне главным образом поедают не насекомых, а зерно на полях, лишая крестьян урожая. Приводились даже какие-то цифры, статистические выкладки и тому подобное. Для уничтожения воробьев была продумана и тщательно спланирована грандиозная истребительная операция, в которую вовлекли всех жителей страны от мала до велика. Операция началась повсеместно в определенный день и час и продолжалась без перерыва с рассвета до самого вечера.

В то утро я проснулась от небывалого шума: у нас в саду и по всей окрестности гремели жестянки и железяки, вовсю заливались трещотки. Вдоль всех улиц стояли люди с кастрюлями, бачками, листами железа, на крышах фанз примостились махальщики с длинными палками, к концам которых были привязаны красные тряпки. На ветвях огромного дерева, спускавшихся из соседнего двора к нам в сад, наша обслуга подвесила большой бак, в котором мы обычно кипятили белье, и один из работников, вооруженный палкой, отчаянно колотил в его бока, как будто бил в боевой тамтам.

Посреди этого адского звона и треска над Пекином стайками метались обезумевшие воробьи. Они нигде не могли найти покоя: их выгоняли палками из-под стрех, шугали с деревьев, азартно отпугивали от крыш. Бедные птицы просто падали на лету от разрыва сердца. А если какой-нибудь обессиленный воробышек садился на землю, на него со всех сторон набрасывалась кричащая от восторга толпа. На этом и строился расчет – загнать воробьев до смерти.

После этой кампании город лишился птиц. В нем воцарилась странная и скучная тишина – ни пения, ни чириканья. И хотя через несколько лет воробьи были «реабилитированы» – выяснили-таки, что вреда от них нет, – но выжившие и потихоньку размножающиеся птички стали крайне пугливыми и молчаливыми: перенесенный стресс повлиял на их генетику, и несколько поколений воробьев напрочь лишилось голоса. Как, кстати, и старшее поколение китайской интеллигенции после 1957 года.

Борьба с «четырьмя вредителями» была всего лишь прелюдией к так называемому большому скачку 1958 года, когда Китай решил в кратчайший срок опередить промышленно развитые страны и вырваться в первые ряды по экономическим показателям. В ноябре 1957 года, во время поездки в Москву на Совещание коммунистических и рабочих партий, Мао Цзэдун услышал, как Хрущев на банкете стал хвалиться: «Мы через пятнадцать лет Америку догоним и перегоним!». Мао, не пожелав отстать, громогласно заявил: «А мы через пятнадцать лет догоним и перегоним Великобританию!»

Вскоре была сформулирована четкая задача: прежде всего догнать и перегнать Великобританию по выплавке стали. Между тем Великобритания тогда производила более двадцати миллионов тонн стали в год, а Китай – всего пять миллионов. Но китайцы решили в течение года во что бы то ни стало переплюнуть англичан. Металлургических заводов и комбинатов для этой цели, естественно, не хватало. И вот какому-то олуху пришла в голову мысль, что сталь можно плавить в так называемых малых печах доморощенным способом.

И тут началось какое-то безумие – «всенародная плавка стали». «Металлургами» стали все: рабочие всех профессий, учащиеся, преподаватели, служащие. Плавка велась на городских улицах, площадках, стадионах денно и нощно. Преподаватели и студенты нашего института по очереди заступали на ночные дежурства и приходили с утра на занятия измученные, с воспаленными глазами, в пропахшей дымом одежде. Делалось все это не из-под палки, а с огромным энтузиазмом, который увлекал самых маловерных. Даже вдова Сунь Ятсена Сун Цинлин выходила к доменной печи, которая была устроена прямо в саду ее огромной резиденции. Это был демонстративный жест поддержки и участия.

Я, как иностранная гражданка, была освобождена от участия в этой кампании. Но однажды меня вместе с советскими специалистами повезли на экскурсию в пригород. Здесь на огромном открытом пространстве перед нами предстало скопище примитивных сооружений, похожих на фантастический башенный город. Это были пресловутые «малые доменные печи». Около них копошились сотни людей, которые что-то вывозили, подносили, бросали в открытые дверцы. Из недр печей вырывалось адское пламя, высвечивающее усталые прокопченные лица. Клубы дыма, рассыпая искры, поднимались к небу. Впечатление было потрясающее.

Но я – не металлург, а человек, совершенно не искушенный в производстве, – все-таки подумала: «Если так просто варятся чугун и сталь, то какого черта нужны все эти домны, мартены, разное дорогостоящее оборудование?»

Я начала приставать к нашим экскурсоводам:

– Скажите, а вот то, что выходит из этой печи, годится хоть на что-нибудь?

Мои сопровождающие отворачивались, мычали что-то нечленораздельное. Наконец кто-то тихо признался:

– Даже лопаты гнутся, если их сделаешь из этого варева!

Я ужаснулась: тогда зачем все это? Сизифов труд!

Вместо того чтобы заниматься сельскохозяйственным трудом, крестьян сгоняли варить сталь. Часть из них отправляли в горы искать руду. В некоторых районах действительно нашли какие-то куски руды, лежавшие на поверхности. По крайней мере, об этом победно рапортовали газеты. Но, конечно, подобные «геологоразведочные работы» не могли обеспечить сырьем многомиллионную массу сталеваров. Тогда развернулось движение по сбору металлолома. В ход пошло все, что можно было собрать. У нас на Бэйцзигэ сняли литые чугунные ворота и заменили безобразными деревянными. Особенно старались школьники. Сын Ани Чжао Сюнь, восьмилетний активист, схватил прелестный медный столик старинной работы и поволок сдавать в утильсырье. Хорошо, мать остановила его прямо в дверях и с трудом, но вырвала-таки фамильную вещицу из рук сознательного пионера. Дело кончилось страшным ревом, но столик был спасен. И такие сцены разыгрывались во многих семьях.

В деревнях отнимали у крестьян их единственное богатство: чугунные сковородки, медные чайники, выкапывали из земляного пола казаны, в которых готовилась пища. Но еще хуже было то, что ради металлургической кампании крестьяне были оторваны от полей в самый разгар земледельческих работ, и сельское хозяйство рухнуло.

«Большой скачок» охватил всю страну. Помимо варки стали звучали призывы к всеобщему новаторству. На предприятиях это выражалось в том, что технически неграмотные люди (а таких было большинство) пытались осуществить свои бредовые идеи, искренне принимая их за «техническую революцию». Так, например, на ткацкой фабрике решили изменить технологию набивки тканей, отказавшись от медных валиков («медь – это так дорого!») и заменив их более дешевыми керамическими. Сделали новый агрегат, но выяснилось, что керамические детали настолько утяжелили его, что он вообще перестал двигаться. А в бюро переводов ЦК за неимением другой техники решили реформировать пишущие машинки и долго бились над тем, как заставить их работать от ножного привода.

У советских специалистов, работавших в Китае, такие новшества вызывали смех, а иногда и возмущение: «Зачем оборудование ломаете?» Но в целом отношение советских специалистов ко всему происходящему было двойственным. Одна немолодая женщина, преподававшая в нашем институте, откровенно поделилась со мной своими мыслями:

– Подчас этот «большой скачок» не имеет смысла, но это же энтузиазм! И я хорошо помню подобное – дни нашей молодости, первые пятилетки, когда мы так же рвались строить, созидать. Плохо ли, хорошо, но созидать.

В голосе ее звучало сочувствие.

Но многие встречали начинания «большого скачка» с иронической усмешкой: «Все скачут».

Наш факультет что-то отставал в этом «скакании», и однажды всех преподавателей, и советских в том числе, пригласили поучиться передовому опыту на собрании другого факультета, где студенты, изучающие албанский язык, собирались рапортовать о своих достижениях. Взъерошенные, с воспаленными от бессонных ночей глазами, они с гордостью объявили о том, что не спали три дня и три ночи и составили первый в истории китайско-албанский словарь.

О таких трудовых достижениях в то время говорили: «Запустили спутник». Это модное выражение пошло от запуска первого советского спутника Земли, вызвавшего в Китае общее воодушевление. Теперь китайцы, не желая отставать, тоже запускали свои «спутники». Вообще дух состязательности, желание вырваться вперед, опередив Советский Союз, иногда откровенно вырывались наружу. Помню, мне как-то позвонил старый приятель И Диншань (Сева Врубель) и восторженно заявил:

– Лиза, ты знаешь, мы в коммунизм вступим раньше, чем Советский Союз!

В его голосе звучала такая детская наивность и радостная убежденность, что я не стала вступать в полемику. Если человеку хочется верить – пусть верит! Тогда ведь и Хрущев утверждал, что Советский Союз вот-вот вступит в коммунизм. А тут китайцы возьмут и обскачут его! Такое было настроение. Ведь все и вправду верили в коммунизм.

Приблизить его осуществление должны были народные коммуны.

Помнится, когда в первой половине 50-х годов в Китае проводилась кооперация сельского хозяйства, я удивлялась, насколько безболезненно она проходила по сравнению с Советским Союзом. Но теперь настала пора испить горькую чашу и китайскому крестьянству.

Не довольствуясь простой коллективизацией, Мао Цзэдун выдвинул идею создания новой социальной структуры – народной коммуны, где все подлежало обобществлению – и производство, и быт, и личная собственность. Коммуна должна была взять на себя не только экономические, но и административные функции, стать базовой ячейкой нового общества. Мао лично посетил первые коммуны и провозгласил: «Народная коммуна – это хорошо!»

По замыслу создателей, народные коммуны должны были продемонстрировать всю мощь раскрепощенного коммунистического труда, стать мостом в коммунистическое общество. В газетах наперебой писали о небывалых достижениях тружеников сельского хозяйства. Публиковались фотографии: улыбающаяся коммунарка с огромным кочаном капусты в руках, старик-крестьянин с небывалой величины початком кукурузы и тому подобное. Лозунг партии «Дерзать в мыслях и в работе» интерпретировался самым фантастическим образом. Например: «урожайность земли зависит от дерзания человека», «сколько задумаешь, столько и соберешь».

Одним из самых популярных новаторских починов в деревне стали так называемые загущенные посевы. Я видела эти «агрокультурные достижения» во время экскурсии в коммуну. Ахала вместе со всеми при виде сочных кочанов китайской капусты сантиметров пятидесяти в диаметре (позднее выяснилось, что на один такой показательный огородный участок уходил весь запас удобрений). Но, когда нас привели на поле и показали на огромное зеленое пространство, сказав, что это пшеница, я не поверила:

– Как пшеница?! Это же газон!

– Нет, это новая технология загущенного посева. На участок высевается в три – четыре раза больше семян, чем обычно, и урожай, соответственно, получается в несколько раз выше.

– А как же будут развиваться такие посевы? Ведь не хватит ни солнца, ни пространства для корней!

Опять невнятное мычание вместо ответа.

Нас повели дальше, на кукурузное поле. Здесь у края дороги мое внимание привлек высокий стебель, обвязанный красной лентой. Оказывается, не так давно эту коммуну посетил великий вождь Председатель Мао, его привели на поле, и он собственноручно дотронулся до этого стебля.

– Теперь мы охраняем этот стебель и отметили его красной ленточкой, – с гордостью пояснил экскурсовод.

Тут уж мы, советские люди, не удивились и не восхитились – насчет великого вождя все было понятно. Это мы уже проходили. Но китайцам действительно казалось, что коммунизм уже на пороге и создание народных коммун – переходный шаг в общество всеобщего благоденствия. «Коммуна, коммуна, коммуна», – твердили на каждом шагу. Поговаривали, что народные коммуны скоро будут образованы и в городе. Наш декан Чжао Хуэй с гордостью подтвердила:

– Да, коммуны скоро будут и в Пекине. Деньги, зарплату ликвидируют, все будут распределять, даже одежду.

Я представила себя и всех кругом, облаченных в единообразную синюю униформу и матерчатые тапочки, и прямо похолодела:

– А как же мы будем перемещаться по городу?

– Ну, будут выдавать талоны на автобус.

– А питаться как?

– Все будут питаться в общественных столовых, – последовал категорический ответ.

Такая перспектива меня напугала. Я уже наслышалась об общественных столовых в деревне. Крестьян загоняли туда чуть ли не палкой. Активисты ходили по домам, отбирали кухонную утварь у плачущих хозяек и даже дырявили котлы и кастрюли, чтобы не было возврата назад из обобществленной жизни. В столовых еда готовилась самая примитивная, но бесплатная – ешь хоть от пуза! И крестьяне, в жизни не наедавшиеся досыта, навалились на дармовую еду. За три месяца было съедено все: все запасы в общественных закромах и даже семенной фонд. На следующую весну оказалось, что сеять нечем. В деревне начался голод.

Неудачи с сельскими коммунами немного остудили пыл, и эксперимент с внедрением городских коммун сошел на нет. Но трудности, как оказалось, были еще впереди. Когда деревня не производит, городу нечего есть. Вдобавок на Китай обрушились стихийные бедствия, и недород еще более усугубил положение.

Начиная с 1959 года ужесточилась система нормирования. Были введены жесткие пайки: самая высокая норма для рабочих – шестнадцать килограмм муки и круп в месяц, самая низкая – для служащих и иждивенцев – двенадцать килограмм. Продовольственные карточки, талоны на все на свете… Овощей, кроме гнилой капусты, практически не было. О мясе, масле можно было только мечтать. Сотрудники правительственных учреждений группами выходили на улицы с бамбуковыми шестами, сбивали листья и сережки с деревьев, чтобы подмешивать в кашу вместо овощей. Многие болели гепатитом, но самым распространенным заболеванием стало опухание от голода. Повсюду худые измученные лица, застиранная обтрепанная одежда – заплата на заплате. Прежде миролюбивые и тихие, люди ожесточались. Участились ссоры и стычки в набитых битком автобусах, когда малейший пустяк становился поводом для истерического взрыва, давая выход накопившемуся напряжению.

Стыдно сказать, но наша семья не испытывала особых трудностей, так как принадлежала к привилегированной верхушке. Мы покупали продукты в закрытом распределителе около улицы Ванфуцзин, и хотя там тоже ввели ограничения на покупку мяса, сахара и других продуктов, на нашем рационе это сильно не сказалось. Кроме того, я, как иностранная гражданка, еще имела доступ в специальный продовольственный магазин на Дундане, где можно было достать колбасу, белый хлеб, кондитерские изделия. Там появлялись немногочисленные иностранцы, оставшиеся в Пекине, в том числе последние русские эмигранты. Чтобы зайти в этот магазин, не нужно было никаких документов – иностранная внешность сама по себе служила пропуском. Нередко я покупала там кое-что и для своих китайских друзей: хлеб, масло, сахар, печенье и тому подобное. Делать это приходилось скрытно, потому что такие действия считались незаконными и могли навлечь неприятности на тех, кому я помогала. Многие боялись просить, и я сама предлагала потихоньку. Мне было жалко людей и тяжело, что я была не в состоянии помочь всем, кто нуждался. Мужа я тоже не ставила в известность о своем «преступном поведении», чтобы не компрометировать его, хотя, думаю, он все видел и молчал.

Промтовары тоже продавались по талонам. В год на человека полагалось 27 чи (9 м) хлопчатобумажной ткани (о синтетике тогда и не слышали). Если учесть, что в этот расчет входила не только верхняя одежда, но и полотенца, рубашки, трикотажные изделия, постельное белье и даже носки и нитки, то такой нормы явно не хватало. Мне с моими девочками, привыкшими носить платья и юбки, спать под пододеяльниками, которые тогда в Китае были неведомы, конечно, невозможно было уложиться в эту норму. На один только пододеяльник требовалось шесть метров ткани! А ведь нужны еще простыни и наволочки! Пришлось исхитряться. В 1961 году, когда я поехала к родственникам в Москву, накупила там разной ткани. Девочкам нужно было пошить теплые пальто, и я приобрела больше десяти метров черной хлопчатобумажной диагонали. Но как перевезти через границу такое сокровище? По совету добрых людей сшила на живую нитку мешки, набила их какими-то вещами и так обманула зоркий глаз таможенников, хотя чувствовала себя при этом прескверно – ни дать ни взять спекулянтка-контрабандистка!

По правде говоря, в начале 60-х годов жизнь в Советском Союзе была намного лучше, чем в Китае, и мои родственницы – Маруся, работавшая уборщицей, Лена Скачкова, подрабатывающая на пишущей машинке, – помогали нам посылками. Присылали отрезы льна и ситца, сгущенку, какао и даже стиральное мыло.

Девочки облизывались при виде московских коробок с шоколадом, но я говорила:

– Не трогайте, это папе.

Шоколад был любимым лакомством мужа, и я ставила коробку к нему в спальню. Но хитрые девчонки начинали ластиться к отцу и, разумеется, добивались своей цели – конфеты попадали к ним в рот.

Когда я летом 1961 года приехала в Москву, то контраст с Китаем показался разительным. Хотя сейчас говорят, что в советское время постоянно существовал дефицит, но, на мой взгляд, в начале 60-х годов в Москве можно было купить все, что нужно рядовому человеку. Город был залит светом, ярко горели витрины, тогда как Пекин с наступлением сумерек погружался во тьму – электроэнергию экономили жесточайшим образом. По пустынным улицам скользили тени одиноких угрюмых прохожих. Никакой подсветки, никаких неоновых реклам, только тускло мерцающие уличные фонари да медленно движущиеся бледные огоньки на дороге – велосипеды с фонариками, которые требовалось зажигать согласно правилам уличного движения. Электрические фонарики были роскошью, и многие велосипедисты пользовались свечечками под бумажными колпачками.

Даже премьер-министр Цейлона (Шри-Ланки) Сиримаво Бандаранаике, очень дружелюбно настроенная по отношению к Китаю, увидев ночной Пекин, не выдержала и сказала Чжоу Эньлаю:

– У вас столица так плохо освещена! Это же темный город!

А моя подруга Граня, вернувшись из Москвы, рубанула с русской прямотой:

– Ну, Лиза, я тут прямо как в яму попала!

Город действительно производил удручающее впечатление. Трудности возникли не только с электроснабжением, но и с бензином. На крышах автобусов появились огромные мешки, надутые каким-то газом, а сзади – примитивные агрегаты, в которых жгли не то уголь, не то дрова для производства этого газа, который по трубам шел к двигателю. Осенью 1989 года, проезжая на поезде через Румынию, я увидела в вагонное окно знакомую картину: автобусы с пузырями на крыше – и сразу смогла оценить экономическую ситуацию при Чаушеску.

Три голодных года в Китае отрезвили многих. Возник вопрос: кто виноват или что виновато? Следуя традиции, проблема делилась в пропорции три к семи. Но как считать? Три доли вины лежат на Небе (т. е. на стихийных бедствиях), а семь – на людях или наоборот? Ли Лисань, разъезжая по городам, в своих выступлениях подчеркивал, что главная причина – в людях. Но Мао Цзэдун вынес заключение: главным образом виноваты стихийные бедствия. Эта формулировка стала официальной.

Тем не менее сверху была дана отмашка – крути назад. В деревнях распустили общественные столовые, крестьяне вернулись к своим очагам, хотя готовить было фактически не из чего. Пришлось разрешить семейный подряд на земельные участки. Это был резкий отход от политики тотального обобществления, но он помог решить вопрос с продовольствием.

В городе принимались особые меры для борьбы с последствиями голода и недоедания, порой весьма экстравагантные. Согласно установке на «сочетание труда и отдыха» прекратились изнурительные ночные бдения, работа на износ, уменьшилось количество разных собраний. Людям рекомендовалось больше спать, беречь силы. В школах отменили уроки во второй половине дня, уменьшили учебную нагрузку, чтобы подростки не падали в голодные обмороки. Открылись коммерческие магазины, в которых можно было купить печенье и простейшие конфеты без карточек, но по астрономическим ценам. Конечно, для большинства эти товары остались недоступными, но все-таки это как-то успокоило тех, у кого еще сохранились деньги.

«Опора на собственные силы», «Зерно – основа всего» – под такими лозунгами началась распашка целины прямо на городских пустырях и незастроенных площадках. У нас в институте, например, спортивный стадион, баскетбольные и волейбольные площадки, обочины дорожек – все пустующие пространства студенческого кампуса были вспаханы и засеяны пшеницей. Не знаю, от кого шла эта затея, но могу сказать, что Мао всегда был свойственен такой утилитарно-утопический подход.

Удивительно, что довольно скоро, начиная с 1962 года, стали замечаться улучшения в китайской экономике. Но страну и нас всех ждали новые испытания.

Глава 6

«Нерушимая дружба»

Советники и специалисты

Первая группа советских советников появилась в Пекине вскоре после провозглашения Китайской Народной Республики.

В один прекрасный день Ли Лисань мне сказал:

– Лиза, поедем со мной. Приехали советские советники.

Мы отправились в Тешицзы-хутун (переулок Железного льва), где в историческом здании, которое в 20-х годах занимало правительство Китайской Республики, состоялась официальная встреча китайских руководителей с большой группой советников во главе с И. В. Ковалевым, бывшим министром путей сообщения СССР, который привез с собой крупнейших специалистов в самых разных областях, руководителей научных институтов – действительно очень сильный состав.

Вообще-то Ковалев находился в Китае уже с 1948 года, курировал группу специалистов в Шэньяне. Они помогали восстанавливать железнодорожное сообщение, разрушенное войной на Северо-Востоке Китая. Весной 1949 года Ковалев перебрался в Пекин вслед за ЦК КПК и привез из Шэньяна специальный «подарок» Мао Цзэдуну – его детей Колю и Цзяоцзяо.

Жил Ковалев, как и мы, в Ароматных горах, но в засекреченном режиме. Как вспоминала его переводчица Н. Демина, даже ей запрещалось подходить к телефону, а о том, чтобы выйти куда-либо, не могло быть и речи. Ковалев постоянно напоминал: «Сейчас вокруг кишмя кишат англо-американские шпионы. Мы должны быть настороже». В обязанности Ковалева входило обеспечение связи между Сталиным и Мао Цзэдуном. Когда было нужно, китайские руководители сами приходили к нему в домик, особенно часто бывал там Чжоу Эньлай. Ли Лисань встречался с Ковалевым еще в Шэньяне, но в Ароматных горах контактов между ними не было. По крайней мере, мне об этом неизвестно. Я вообще не слышала о Ковалеве до того дня, как он «легализовался» в Китае.

С официальным установлением дипотношений между СССР и КНР необходимость в конспирации отпала. В большом старинном зале советских товарищей приветствовали руководители КНР, члены правительства. Я примостилась где-то сбоку, рядом с пожилым представительным специалистом. Мимо нас деловито прошел какой-то человек. Я не поверила своим глазам: «Боже мой! Это же Сережа Павлов!»

Сразу же возникли в памяти времена книгоуча, наша компания – человек восемь шестнадцати – семнадцатилетних юношей и девушек, общие вечеринки, праздники, походы на каток. Чистая юношеская дружба.

Мы не виделись с начала 30-х годов. Страшно захотелось вернуться хоть на мгновение в прошлое. Я обратилась к своему соседу:

– Простите, вот только что прошел – это не Сергей Павлов?

– Да-да, это Павлов, секретарь руководителя нашей группы.

– А вы не могли бы ему передать, что его хочет видеть одна старая знакомая?

Мой сосед с готовностью поднялся, и через несколько минут передо мной возник Сережа. Широко раскрытые глаза, недоуменный вопрос:

– Лиза, ты? В Китае?! Какими судьбами?

– Я здесь с мужем.

– А кто твой муж?

– Ли Лисань.

– Ли Лисань?!

Не передать, сколько было изумления в этом голосе.

Конечно, Павлов видел Ли Лисаня в Шэньяне. Он сказал мне:

– О, это такой умный человек! Ковалев дал ему очень высокую оценку.

После этих приятных для меня слов мы углубились в дружескую беседу, в воспоминания о молодости. Для Сережи Павлова я стала просто Лиза Кишкина – не супруга китайского министра, а друг юности. Мы оторвались от настоящего настолько, что забыли обо всем, пока я не заметила некоторого смятения в советских рядах. Сам Ковалев заволновался: что это такое – его секретарь так долго сидит с женой Ли Лисаня! Кто-то подошел, отозвал Сережу, и он, вернувшись к действительности, удалился.

Потом я еще несколько раз встречала Павлова на официальных приемах, но он просто перекидывался со мной вежливыми фразами, не допуская никакого дружеского сближения. Видимо, получил хорошую головомойку. Дипломатия одолела дружеские чувства.

В КНР интенсивно формировались новые правительственные и административные структуры, разрабатывались законы и уложения. Не имея опыта руководства государством, китайские коммунисты брали за образец систему, которая, как им казалось, хорошо работала в СССР. Советские советники оказались как нельзя кстати. В начале 50-х годов их можно было встретить во всех китайских министерствах и ведомствах, даже в очень секретных.

В 1950 году во Всекитайскую федерацию профсоюзов тоже прибыла группа советников из пяти человек во главе с А. Г. Колыбановым, руководителем профсоюзов Украины. С ними приехала переводчица Бобровская, а со стороны ВКФП работала одна из лучших переводчиц Китая, наша подруга Линь Ли.

К слову сказать, в тогдашней ситуации почти все наши знакомые, вернувшиеся из Москвы, были брошены на переводческую деятельность. Даже Сунь Кеин, твердо решившая посвятить себя театральному искусству, и то подчинилась партийному решению и в конце 1949 года отправилась вместе с Мао Цзэдуном в Москву, где был подписан исторический Договор о дружбе и взаимопомощи между СССР и КНР. Правда, как только стало возможным, она из переводческой сферы улизнула и занялась любимой режиссерской работой, заложив основы двух крупнейших драматических театров Китая – Молодежного и Экспериментального. У нее в театре периодически делали постановки и советские режиссеры. Мы с мужем были завсегдатаями ее премьер.

В профсоюзе Ли Лисань поддерживал с советскими советниками тесные рабочие контакты, много общался и в свободное время. Брал меня с собой в гостиницу «Пекин», где они жили. Я болтала с супругой Колыбанова, пока мужья беседовали о деле, а потом мы вчетвером садились за партию домино. Колыбанов нередко приезжал к нам домой, обедал по-свойски. В теплое время года мы почти каждое воскресенье ездили на прогулки в пекинские парки, на Великую стену. Особенно приятными были поездки в Летний дворец (парк Ихэюань), где, нагулявшись по роскошному парку, мы заходили в старинный ресторан «Пение иволги», отличавшийся изысканной кухней.

Советники работали много, участвовали в разного рода совещаниях, обсуждениях, разработках, касающихся системы работы профсоюзов, вопросов зарплаты, охраны труда – ведь этого ничего не было в старом Китае. С ними советовались, прислушивались к их мнению. Ли Лисань был ими доволен. Хотя следует сказать, что он никогда не следовал слепо их советам, а брал только то, что считал полезным. Многое из того, что он проводил в жизнь, не совпадало с ортодоксальной советской линией и встречало непонимание у советской стороны. В некоторых советских докладных записках его вкупе с Бо Ибо неодобрительно называли «рыночником». И вообще было непонятно, почему допустили к ответственной должности такого матерого «оппортуниста». Именно этот вопрос задала при встрече с Лю Шаоци советская журналистка Ольга Чечеткина. Лю Шаоци ответил, что товарищ Ли Лисань исправил свои ошибки и заслужил доверие.

Когда я в 1952 году приехала в Москву, сосед по квартире и друг детства Николай Васильевич Кулов, ставший крупным специалистом в области химической промышленности и только что вернувшийся из командировки в Румынию, задал мне вопрос:

– Скажи, Лиза, а наши у вас тоже вовсю командуют?

Я подумала и сказала:

– Да нет, пожалуй.

Конечно, попытки командовать были, но китайцы не давали полностью вести себя на поводу.

У нас в Институте русского языка тоже работали приглашенные специалисты. К ним относились с большим пиететом и вначале даже доверили некоторые административные должности. Например, один специалист заведовал нашей кафедрой и даже занимался кадровыми вопросами, распределением учебной нагрузки и расстановкой преподавателей. Я про себя была немного удивлена: как могло китайское учебное заведение препоручить такие функции иностранцу? Мне очень не нравилась его манера говорить, вести себя – отстраненно-пренебрежительная. Видно было, что этот человек четко делит людей на две категории: одно дело – командированные из Советского Союза, а другое – все остальные, в том числе какая-то приблудная русская женщина, не имеющая специального образования по русской филологии, и к тому же жена китайца.

Как-то раз этот заведующий кафедрой вызвал меня к себе в кабинет для беседы. Не успела я войти, как он, сверля меня глазами, строгим голосом спросил:

– Что это такое?

Я с удивлением воззрилась на какую-то книжку, которой он свирепо потрясал, продолжая допытываться:

– Откуда взялась эта Библия? Ее обнаружили в одной из парт в группе, которую вы ведете.

– А мне откуда знать? – парировала я. – Вероятно, какой-нибудь студент заинтересовался Священным Писанием.

И не преминула добавить:

– А я, между прочим, по партам не шарю. Признаю за студентами право интересоваться чем угодно.

Видимо, заведующий кафедрой собирался обвинить меня в том, что я поощряю распространение религиозных идей, противоречащих марксизму-ленинизму. Но не получилось. На этом разговор и закончился. Вскоре, году в 1952, этого человека освободили от административной должности.

К тому времени в Китае, по крайней мере в высшем эшелоне, начал проходить угар увлечения всем советским. Нет, лозунг «учиться у Советского Союза» остался в силе, но из ключевых ведомств советников удалили. Уехал по истечении срока и Колыбанов со своей группой, взамен никого не пригласили.

Однако советская колония в Пекине не уменьшилась, а даже разрослась. После смерти Сталина число промышленных объектов, возводившихся с помощью Советского Союза, увеличилось, и в Китай хлынул настоящий поток командированных. К середине 50-х годов число советских специалистов в Китае достигло десяти тысяч человек. Большинство составляли инженерно-технические работники, несколько особняком находились военные советники и консультанты. Они и жили отдельно, в закрытых гостиничных комплексах, не общаясь с остальными. Никита Хрущев, став первым лицом в СССР, разрешил всем направляющимся работать за границу на долгий срок брать с собой семьи, и в январе 1954 года в Пекине для детей специалистов открылась советская школа, в которую я тут же перевела Инну. Потом советские школы открылись также в Шанхае, Харбине, Шэньяне и других городах.

Специалисты жили в привилегированных условиях. Заселили все лучшие гостиницы города: «Пекин», «Международную» (бывшую «Люго фаньдянь»), «Мир» – а когда гостиниц стало не хватать, в западном пригороде построили специальный гостиничный комплекс «Дружба» с большим количеством корпусов. Тогда все бредили этим словом: гостиница «Дружба», магазин для иностранцев «Дружба», швейная фабрика «Дружба». Имелась в виду, конечно, китайско-советская дружба.

Специалистов называли «советскими старшими братьями». Отношение к ним было самое сердечное. И, надо сказать, они его оправдывали: работали самоотверженно, с душой – не за деньги, а за совесть. В большинстве своем они оставили о себе очень хорошую память.

В середине 50-х годов в Пекине часто можно было услышать русскую речь. В старом Посольском квартале на главной торговой улице Ванфуцзин постоянно мелькали русские лица.

Улица Ванфуцзин была вожделенным местом для советских женщин, здесь они могли купить самые невероятные для себя вещи: кожаные куртки, шелковые халаты, шерстяные кофточки, фарфоровую посуду и золотые украшения – все, что давно уже исчезло с прилавков в Советском Союзе. Всю зарплату своих мужей (а она была немалая по тем временам – 400 юаней) женщины тратили на разное барахло. Недаром среди советских школьников в Пекине ходило такое шутливое стихотворение:

Папа деньги получил,

Мама выбилась из сил,

Штурмовала Ванфуцзин —

Я как сыч сидел один.

Китайский сервис, еще не утративший навыков частного предпринимательства, охотно подстроился под новых клиентов. В каждом магазине были продавцы, говорившие по-русски. Висели вывески на русском языке, порой весьма курьезные, например, «Сапог и шляпа». А в меню, которое предлагалось в гостинице «Пекин», значилось: «Клубники со сливкой».

В языке, которым пользовалась советская колония, также возникали забавные изменения. Никто из специалистов и их жен, даже если они приезжали на три – четыре года, китайским языком не занимался и не думал обучать детей (а вот, кстати, в эмигрантской школе был такой предмет – китайский язык). Для общения с водителями, персоналом гостиниц применялся своеобразный «пиджин» – исковерканные на русский лад китайские слова: тунджик (товарищ), куня (девушка, горничная), чифанить (кушать, есть), цобать (идти) и тому подобное. Эти слова склонялись, спрягались, обрастали приставками и ласкательными суффиксами (кунечка, поцобали, прицобали, почифанили и т. п.) – словом, входили в местное русское наречие. Школьники говорили друг другу: «Опять Сашка лянгу (двойку) схватил!» Женщины жаловались: «Вчера был чифан (банкет), и муж у меня наганьбэился (напился)». А я своими ушами слышала, как в рейсовом автобусе, возившем советских людей по городу, кто-то крикнул: «Тунджик, маманди! Две суляньские мадамы цобают» («Товарищ, подожди! Две советские женщины идут»).

В целом за исключением работы советские люди в Китае продолжали жить изолированной жизнью, сохраняя в своей колонии советские порядки, специфику своего быта. На работу специалистов возили на персональных машинах, а для поездок в город имелись рейсовые автобусы со специальными маршрутами, на которые садились только советские. Работали советские партийные и комсомольские организации, месткомы. По субботам в клубе при посольстве и в залах гостиничных городков демонстрировали новые советские фильмы, устраивали танцы, вечера художественной самодеятельности, торжественные собрания, посвященные ноябрьским и первомайским праздникам, а под Новый год – елки для детей. Китайцы в этих мероприятиях не участвовали. В летнее время детей отправляли в пионерский лагерь на морские курорты в Даляне, Циндао или Бэйдайхэ. А жены выезжали туда же в дома отдыха. Роскошные немецкие виллы в Циндао были заставлены кроватями и напоминали не то общежитие, не то коммуналки.

Командированных специалистов советские власти держали в узде. За дисциплиной и соблюдением правил поведения следил ГУПС (Главное управление по делам специалистов). Учителя в советской школе грозили шалунам: «Будете так себя вести, в ГУПС пожалуюсь!» И это действовало и на детей, и на взрослых. Эксцессы, связанные с пьянкой, аморалкой и тому подобным были крайне редки. Помнится, в советской школе произошел неприятный инцидент, когда группа подростков побила парковые фонари в гостинице «Дружба» и увела покататься чужой велосипед. Этих ребят вместе с родителями тут же выслали на родину.

По идеологическим соображениям строго запрещалось пользоваться таким распространенным в Пекине видом транспорта, как рикши. Считалось, что это «наследие колониализма», «эксплуатация человека человеком». Такая «эксплуатация» каралась немедленной высылкой на родину. В советской колонии бытовал такой анекдот: «Как быстрее всего попасть из Пекина в Москву?» – «Садитесь на рикшу».

С другой стороны, внешние контакты специалистов тоже находились под контролем. Запрещалось самостоятельно общаться с китайцами и тем более ходить к ним в гости. Этот запрет распространялся и на меня, хотя я была советской гражданкой. На фоне подчеркнуто уважительного отношения к специалистам я особенно остро ощущала себя гражданкой «второго сорта». К нам, женам китайцев, в советском консульстве относились холодно и, по-моему, даже с пренебрежением. Ни на какие мероприятия не приглашали и вообще старались отмахнуться от наших проблем. И паспорта у нас были другой формы, не такой, как у командированных. Назывался этот документ даже не паспорт, а «вид на жительство за границей», и, в отличие от заграничного паспорта, не давал права свободного возвращения на родину. Для этого нужно было получать специальную визу на въезд, и оформление занимало несколько месяцев. Этого я никак не могла понять: почему я, такая же гражданка СССР, как приезжие специалисты, работающая не меньше и не хуже их, почему я не могу поехать в родную Москву когда захочу? C какой стати меня еще должны проверять и давать разрешение (а могут и не дать!)? Меня это до глубины души обижало.

Шумная ссора

В советско-китайском конфликте история рассудит, кто прав, кто виноват, и ответственность, может быть, поделит поровну между сторонами.

Период 50-х годов сейчас нередко называют «медовым месяцем» советско-китайской дружбы, но фактически безмятежных отношений никогда не было. Про Сталина и Мао Цзэдуна я уж не говорю – о том, что они явно не доверяли друг другу, написано много. С приходом Хрущева дело, казалось, повернулось к лучшему. Во время своего первого визита в Пекин Хрущев пел дифирамбы Мао Цзэдуну, называя его «великим сыном китайского народа». Усилилась экономическая помощь со стороны Советского Союза, были выведены войска из Даляня и Люйшунькоу (Порт-Артура), увеличилось число специалистов и вообще советских людей, приезжающих в Китай. Простые люди были этому искренне рады и верили, что «русский с китайцем – братья навек».

Невидимую для посторонних глаз трещину в «нерушимой дружбе» провел ХХ съезд КПСС, на котором Хрущев без предварительного согласования с братскими партиями обрушился на Сталина. Руководство КПК молча приглядывалось к тому, что происходит. Ли Лисань ездил куда-то читать документы съезда и разоблачительные материалы о Сталине. Для него, пережившего сталинские репрессии, ничего особенного в них не открылось, но теперь можно было спокойно говорить о том, что он сидел в советской тюрьме.

После восемнадцати лет ГУЛАГа вернулся на родину Чжан Бао. Когда пришел запрос из Орготдела ЦК, Ли Лисань дал ему хорошую характеристику, что способствовало положительному решению вопроса. Вскоре в Пекин перебралась и Надя Руденко, которую приняли на работу в русскую редакцию агентства «Синьхуа» в качестве специалиста. Их сын Валерий был уже студентом и остался в Москве, но приезжал в Китай на каникулы.

Ли Лисань поручился также за Кичжи (Цзи Чжи), которого когда-то (в 1925 году) рекомендовал в партию. В СССР Кичжи перешел в члены ВКП(б) и много лет проработал в органах НКВД, но теперь его потянуло на Родину. Здесь его устроили «по специальности» в Министерство общественной безопасности и даже, приняв во внимание длительный партийный стаж, присвоили ранг заместителя министра.

В те годы действовало соглашение между двумя партиями, что все китайцы и члены их семей, возвращающиеся на Родину, без всяких формальностей восстанавливаются в китайском гражданстве, а члены партии автоматически зачисляются в КПК с учетом прежнего стажа.

В 1956 году в китайских газетах заговорили о «культе личности». Положительно отзывались о борьбе с «культом личности» в Советском Союзе такие китайские руководители, как Лю Шаоци и Дэн Сяопин, но это продолжалось недолго. Мао Цзэдуну этот термин не понравился, а у Хрущева вызвал раздражение «большой скачок», народные коммуны и прочие китайские новшества. Градус дружбы невидимо, но неуклонно понижался.

Летом 1958 года на фоне «большого скачка» загремели залпы китайских орудий, обстреливающих прибрежные острова, занятые гоминьдановцами. «Освободим Тайвань!» – стало лозунгом дня. Хрущев с большой делегацией тайно прилетел в Пекин на переговоры с Мао. Поговаривали, что он хотел остановить обстрел Тайваньских островов, а с другой стороны – предложил создать совместную эскадру, разместить коротковолновую радиостанцию на территории Китая. Эти предложения вызвали огромное недоверие у Мао Цзэдуна и были приняты в штыки. Хрущев улетел ни с чем.

На празднование десятилетия со дня образования Китайской Народной Республики в 1959 году советская делегация во главе с Хрущевым приехала вскоре после его визита в США, который китайская сторона сочла «пресмыкательством перед американскими империалистами». Вторым человеком в делегации был Михаил Суслов, главный партийный идеолог, которого впоследствии окрестили «серым кардиналом», – он курировал в те времена всю идеологическую работу в стране.

Вечером 1 октября на площади Тяньаньмэнь при большом скоплении народа состоялся грандиозный праздничный фейерверк – зрелище, прямо сказать, волшебное. Верхняя правительственная трибуна, украшенная огромными фонарями из красного шелка, как всегда была заполнена до отказа: на праздничный салют разрешалось брать членов семей. Вместе с Ли Лисанем находилась там и я. Внизу, на огромной площади, собралось море людей, пришедших полюбоваться фантастической россыпью огней.

За несколько минут до начала фейерверка появились Хрущев и Суслов в сопровождении свиты. Не поднимая головы, ни на кого не глядя, они торопливо прошли по живому коридору к центру трибуны, где стояло высшее руководство: Мао Цзэдун, Лю Шаоци, Чжу Дэ, Чжоу Эньлай, Чэнь Юнь и другие. Хрущев шел насупленный, а Суслов совсем сердитый – нахохленный, взъерошенный, прядь волос спускалась на глаза. «Что это с ними?» – задала я себе наивный вопрос. Про наличие трений между двумя партиями я слышала, но всей подоплеки еще не знала. Позже выяснилось, что при кулуарных встречах в этот раз произошла крупная ссора. На следующий день, 2 октября, советская делегация прервала визит и улетела домой, откровенно нарушив гостевой этикет. Стало очевидным, что произошло нечто из ряда вон выходящее: возникли крупные разногласия на самом верху.

Много было моментов, которые подтачивали дружбу, но роковым актом стал отзыв всех без исключения советских специалистов, работавших в Китае.

Летом 1960 года мы с мужем и Аллой отдыхали в горах Лушань, на юге Китая. (Инна в это время заканчивала десятый класс в Москве.) Жили в симпатичной двухэтажной вилле, прилепившейся к уступу скалы. Открытая веранда на втором этаже была надежно защищена от посторонних глаз густой листвой старых деревьев. Можно было спокойно принимать там воздушные ванны или лежать с книгой в шезлонге.

На даче, стоявшей наискосок от нашей, жила семья советского специалиста-геолога, работавшего в Нанкине. Алла, скучавшая в нашем взрослом обществе, с удовольствием бегала туда играть с их сыном, который учился с ней в одной школе. При случае я познакомилась с мамой мальчика. Она отнеслась ко мне со сдержанной учтивостью, но настороженно. Для меня это было не внове – такое отношение я встречала со стороны всех специалистов и их жен. В 50-е годы, о которых сейчас вспоминают как о «золотом веке» китайско-советских отношений, советским людям, по-моему, трудно было быть по-настоящему искренними. Советским специалистам многое тогда не разрешалось и даже напрямую запрещалось – скажем, запросто ходить в китайские семьи. Те немногие советские женщины – жены специалистов, работавшие преподавателями в нашем институте, с которыми у меня по работе сложились дружеские отношения, в ответ на мое приглашение шептали на ушко: «С удовольствием пришли бы к вам в гости, но это не положено».

Поэтому свою случайную лушаньскую знакомую я даже и не пробовала приглашать к себе. А мне так недоставало общества соотечественниц!

Моя новая знакомая, правда, проявила нестандартность мышления, великодушно пытаясь оправдать мое постоянное пребывание в Китае: «Ну, что ж, родиной, в конце концов, может стать и та страна, где живется хорошо».

Это была уже какая-то свежая нотка, дотоле мною не слышанная. Ведь постоянное проживание гражданина за пределами Советской страны расценивалось в те времена чуть ли не как измена Родине! Даже у меня самой подспудно возникало такое чувство – ведь это нам прививалось на протяжении долгих лет. Оправдание себе я находила только в том, что живу в стране, которая тоже строит социализм, а муж мой – убежденный коммунист.

В тот злосчастный день мы с Аллой договорились вместе с новыми знакомыми поехать купаться в бассейн. Но этому благому намерению не суждено было осуществиться. Когда мы с дочерью подошли к домику, где жили наши знакомые, они выглянули на минутку к нам, взбудораженные и расстроенные:

– Извините, бассейн отменяется.

Оказывается, в этот день семья получила приказ срочно возвращаться в Нанкин и готовиться к отъезду на родину.

– Это только вас отзывают? – удивленно спросила я.

– Да нет. Все советские специалисты должны в кратчайший срок покинуть пределы Китая.

Я замерла ошеломленная. Это был гром среди ясного неба. «Повторяется Югославия?» – мелькнула тревожная мысль.

В свое время при разрыве отношений с Югославией Советский Союз в приказном порядке отозвал всех своих граждан. Но произнести эту страшную фразу вслух я не решилась. Мои советские знакомые тоже находились в полной растерянности, не зная, что и думать.

И действительно, в течение очень короткого времени – двух недель или месяца – всех специалистов (а их было тысяч десять) с семьями поспешно вывезли из Китая. Пассажирских поездов не хватало, и на советской территории людей со всем нажитым в Китае скарбом грузили на открытые платформы. Так они и ехали, обдуваемые ветром своей Родины, оставляя в Китае невыполненные контракты, недостроенные заводы, незавершенные проекты.

Никита Хрущев рубанул с плеча и этим вбил кол и в без того натянутые отношения между двумя странами. Советское присутствие в Китае катастрофически уменьшилось. Опустели гостиницы «Дружба», «Международная», перестали показывать советские фильмы. На многолюдной улице Ванфуцзин уже нельзя было встретить ни одного русского лица.

В СССР бытовала версия о том, что это Китай выгнал советских специалистов. Когда при мне начинались такие разговоры в Москве, куда я приехала летом 1961 года, я решительно опровергала эти утверждения. Я знала, что специалистов провожали чуть ли не со слезами на глазах, и те, тоже расстроенные, обнимались со своими китайскими коллегами и выражали надежду, что смогут вернуться. Вернуться им не пришлось, но большинство сохранило прекрасные воспоминания о Китае.

Конечно, китайские руководители были крайне возмущены – ведь их бросили в тяжелое для страны время. Вдобавок еще Хрущев, невзирая на критическое состояние китайской экономики потребовал возвращения задолженности по кредитам, в счет которых поставлялись вооружения для китайской Добровольческой армии в период Корейской войны. Война была выиграна ценой гибели десятков тысяч северокорейских солдат и сотен тысяч китайских добровольцев. Дорогой ценой досталась эта победа.

«Неужели пролитая кровь дешевле оружия!» – недоумевала и негодовала я.

В ответ Мао Цзэдун заявил: «Затянем пояса, но все кредиты вернем!» Из голодающей китайской деревни в сторону советской границы направлялись составы с рисом, мороженым мясом, отборными яблоками – всем тем, что даже город давно не видел. А на границе их встречали придирки советских таможенников, которые нередко отказывались принимать или просто выбрасывали «бракованные» продукты на глазах у оголодавших китайских железнодорожников, вызывая слезы возмущения и бессилия.

Рядовые китайцы вначале не знали, как далеко зашли противоречия между партийными элитами двух стран. Но отзыв специалистов был зловещим признаком. Меня очень тревожило, не дойдет ли дело до разрыва дипломатических отношений, как это произошло в инциденте с Югославией. Приставала с этим вопросом к мужу. Он отмалчивался, избегая каких-либо прогнозов. Возможно, и сам был дезориентирован происходящим. Но в семейном плане поспешил принять решительные меры.

Как раз в это время, в конце лета 1960 года, из Москвы вернулась Инна. Она только что окончила школу с золотой медалью, но написала, что не собирается поступать в советский вуз, хотя ей это ничего не стоило, ведь медалисты принимались без экзаменов хоть в МГУ. Ли Лисань был очень рад решению дочери и просил наших друзей Аню Чжао Сюнь и ее мужа Хуан Ижаня, работавшего тогда советником Посольства КНР в Москве, поддержать Инну и помочь ее возвращению. Иннино патриотическое письмо он специально показал всеми уважаемой авторитетной партийке Шуай Мэнци, заместителю заведующего орготделом ЦК, как доказательство нашей семейной лояльности.

У Инны в то время был советский паспорт, и мне, по совести говоря, не хотелось, чтобы она возвращалась: рассчитывала, что дочь закрепится, осядет в Москве и для меня в случае чего откроется отступной ход. В этом вопросе мы с мужем впервые за долгие годы разошлись во мнениях. Едва Инна прибыла домой, как Ли Лисань тут же предложил ей поменять гражданство, пояснив, что в настоящей ситуации ей так будет удобнее. Дочь, для которой отец был непререкаемым авторитетом, не раздумывая согласилась, даже не посоветовавшись со мной. Ли Лисань все быстро устроил через своего секретаря. Инне не пришлось никуда ходить: в Министерстве общественной безопасности (МОБ), которое решало такие вопросы, сказали, что по китайским законам гражданство определяется с восемнадцати лет, а так как Инна еще несовершеннолетняя (ей было семнадцать) и по отцу естественным образом является китаянкой, то никакой проблемы нет и не было. У нее просто забрали советский паспорт.

Тем не менее нашлись «доброжелатели», которые стали распространять слухи, что Инна втайне сохранила советское гражданство. Этим вопросом заинтересовался орготдел ЦК. Как вспоминает секретарь мужа Ли Сышэнь, в июне 1961 года Ли Лисань поручил ему обратиться в МОБ, чтобы получить справку о сдаче советского паспорта, а затем передать ее в Орготдел ЦК, в руки Шуай Мэнци. Дело было замято.

Возращение дочери стало еще одним якорьком, удерживающим меня в Китае. Я прекрасно понимала, что меня ждет, если я вдруг приму решение вернуться в Москву, – одинокая старость без мужа, без детей, без привычной работы. Аллу, как несовершеннолетнюю, вообще бы в тех условиях не выпустили на ПМЖ за границу. Путь назад для меня закрывался.

В других смешанных семьях дело обстояло по-иному. Советско-китайский конфликт острым ножом перерезал семейные нити.

Распался многолетний брак Гуйского (Чжан Сичоу) и Любы Позднеевой. Все эти годы они жили раздельно, наезжая друг к другу в гости. Люба, которая стала известным китаистом, профессором МГУ, не желала бросать работу в Москве, но все время обещала, что переедет к мужу, как только выйдет на пенсию. Для нее грянул гром, когда Гуйский в письме предложил оформить развод. В мае 1962 года Люба приехала в Пекин в составе делегации Общества советско-китайской дружбы в надежде, что что-то можно спасти. Гуйский устроил по случаю ее приезда банкет в ресторане, собрав всех старых друзей. Но атмосфера на обеде была невеселая: все понимали, что это прощание. Вскоре после этого они расстались.

Многие женщины, проживающие в Пекине, потихоньку стали собираться на родину. Одной из первых заволновалась румынская еврейка Анна Капеллер, выбившая себе после войны советский паспорт на основании того, что родилась в Черновцах на Буковине, с 1944 года вошедшей в состав СССР. Муж ее, Се Вэйцзинь, занимал пост начальника штаба ВВС. Сын Мидон, закончив с медалью советскую школу в Пекине, поехал учиться на физфак МГУ как командированный китайский стипендиат. Учился он хорошо, но, когда летом 1960 года приехал домой на каникулы, обратно его не выпустили. После отзыва советских специалистов вышло негласное постановление ЦК КПК, по которому запрещалось направление в СССР на учебу детей ответственных работников. Мидона зачислили в лучший китайский университет Цинхуа, но он сказался больным и тянул время дома. Анна обивала пороги, добиваясь разрешения на выезд в Советский Союз вместе с сыном. И добилась-таки! Старые знакомые У Сюцюань и Чэнь И не устояли перед ее настырностью. В 1961 года Анну и Мидона выпустили в закрывающуюся щелку. Муж сказал ей: «Уезжай, а то будет еще хуже!»

Видимо, это чувствовали многие. Уехала жена Севы Врубеля Таисия с маленькой дочкой, за ней Женя Гомберг, жившая в Китае с 1948 года. Моя русская приятельская компания все больше редела. Одной из последних уехала в 1964 году Надя Руденко (жена Чжан Бао). Она заявила, что как член КПСС оставаться в Китае больше не может. Остались некоторые русские женщины помоложе, однако во время «культурной революции» их всех насильно выдворили, а мужей заставили оформить развод.

Чувствуя неладное, летом 1961 года я напросилась в краткосрочную поездку к родственникам в Москву. Разрешение тоже дал сам Чэнь И. Я взяла с собой четырнадцатилетнюю Аллу, а Инну в связи с состоявшимся переходом в китайское гражданство брать было неудобно. Ли Лисаню не очень хотелось отпускать меня, но я его упросила, аргументируя тем, что в дальнейшем, может быть, станет еще сложнее выезжать. Так оно и случилось. Следующее мое посещение Москвы состоялось только спустя 25 лет, в 1986 году.

Дружба и политика

Жить в Китае, имея на руках советский паспорт, становилось все труднее. Наша семья всегда служила барометром, по которому можно было определять погоду в советско-китайских отношениях. Теперь атмосфера неуклонно сгущалась. Все предвещало грозу.

Уже после неприятных событий в профсоюзе и отставки в Министерстве труда Ли Лисань стал реже общаться со старыми товарищами. Прекратились его визиты в Чжуннаньхай, участие в тамошних танцевальных вечерах, посещение закрытых киносеансов. Путь в «высший свет» нам был заказан.

Исключение составил Чэнь И. С Ли Лисанем они подружились в молодости, когда их на одном корабле депортировали из Франции за революционную деятельность. Оба любители шашек-го (традиционных китайских шашек), они всю дорогу коротали время за доской. А вокруг собирались группы болельщиков, оживленно обсуждавших игру: за Ли Лисаня «болели» хунаньцы, а за Чэнь И – его земляки сычуаньцы. Сохранилось воспоминание о том, что как-то раз, когда Ли Лисань стал проигрывать (вообще-то они с Чэнь И играли на равных), он, разозленный комментариями наблюдателей, схватил доску и швырнул в море. Где они потом нашли другую – не знаю.

В 1955 году Чэнь И, назначенный вице-премьером Госсовета и министром иностранных дел, переехал в Пекин (до этого он был первым коммунистическим мэром Шанхая, а в 1955 году получил еще и звание маршала) и возобновил дружеское общение с Ли Лисанем. Нередко приглашал нас к себе, и мы отправлялись в его особняк (так называемый Дом № 8) в Дунцзяоминьсян, вместе смотрели зарубежные фильмы в домашнем кинозале. Как-то раз позвонил: «Нам только что привезли крабов самолетом с юга. Приезжайте!» Свежие крабы в Китае – большой деликатес, особенно по осени, когда они жиреют. В Пекине из-за проблем с транспортировкой в то время их было сложно достать. Едят их чаще всего приготовленными целиком на пару, макая в соус. За столом у Чэнь И меня поразили изысканность и изящество поедания этого деликатеса, который мы с мужем тоже любили. Маршал так умело отделял съедобные части, складывая «отходы» в панцирь, что под конец на тарелке осталась только аккуратная горка, в то время как передо мной громоздились в беспорядке крабьи ноги, клещи и прочие обглодки.

Несмотря на высокое воинское звание и солидный военный опыт, Чэнь И ни в коей мере не был солдафоном. Получивший прекрасное образование, высокоинтеллигентный человек, в общении он был живым и добродушным. Любил посмеяться, пошутить. Помню, как-то придя к нам домой, он «отловил» Инночку, загородив своей крупной фигурой проем двери, и начал приставать:

– А ну-ка скажи, ты китаянка или иностранка? Не скажешь – не выпущу!

В отличие от Ли Лисаня, он овладел французским языком и, прежде чем окончательно уйти в революцию, даже занимался переводами французской литературы. При встрече со мной галантно здоровался: “Bonjour madame”. Пользуясь своим дипломатическим статусом, позволял себе пофрантить – носил не просто европейский костюм, но даже пижонскую бабочку, ходил в берете со стеком в руке и модных темных очках, резко выделяясь среди синих «маоцзэдуновских» кителей. В 60-е годы он одним из первых в Пекине пересел с советского ЗИСа на западный шестиместный мерседес (второй такой автомобиль взял себя мэр Пекина Пэн Чжэнь).

Жена Чэнь И Чжан Цянь, миловидная изящная женщина, в свое время была актрисой, как и Цзян Цин, но, в отличие от супруги Председателя, обладала мягким характером и в политику не рвалась. В 50-е годы она изучала русский язык в нашем институте, увлеклась художественным переводом, даже на какое-то время вошла в штат издательства «Народная литература». Помню, она переводила «Не было ни гроша, да вдруг алтын» Александра Островского, «Русский лес» Леонида Леонова. Приходила ко мне с вопросами, и я охотно ее консультировала. Они с Чэнь И были прекрасной дружной парой. Опережая события, скажу, что, когда Чэнь И безвременно скончался от рака в начале 1972 года, Чжан Цянь, сама неизлечимо больная, разобрала его рукописи и подготовила сборник его стихотворений, что в обстановке «культурной революции» было крайне непросто. Сборник переписывался от руки и расходился втайне. Чжан Цянь, умершая от рака в 1974 году, не успела увидеть его издание.

Чэнь И сохранял прямодушие и верность человеческим чувствам, невзирая на политическую многоопытность, а может быть, и благодаря ей – ведь он пережил множество внутрипартийных чисток и имел на их счет собственное мнение. В этом смысле у них с Ли Лисанем было много общего, что, наверное, их и сближало, преодолевая разницу в положении. Чэнь И по-военному не боялся брать на себя ответственность, не прятался в кусты. В обстановке советско-китайского конфликта, когда над нашей семьей уже сгустились самые страшные подозрения, он хотя и перестал приезжать к нам домой, но продолжал встречаться с Ли Лисанем на «нейтральной территории», в гостинице «Пекин», где, улучив свободный часок, как и прежде, садился с ним за игровую доску. В 1962 году, когда Инна сдала вступительные экзамены в Пекинский институт иностранных языков, находившийся в то время в ведении МИДа, директор института, наш старый знакомый Гуйский (малодушный человек, между прочим), отказался ее принять под тем предлогом, что институт, мол, ведомственный, полусекретный, а у абитуриентки мать (то есть я) советская гражданка. А ведь я много лет работала у него же в том самом институте! Ли Лисань при встрече рассказал обо всем Чэнь И, и тот не задумываясь отреагировал:

– Что за дело! Почему нельзя принять? Конечно, можно!

Инну приняли, и, как я полагаю, для самого института это оказалось приобретением.

Последняя встреча старых друзей произошла в мае 1966 года, уже под раскаты грома надвигающейся «культурной революции». Для Ли Лисаня эта дружба была действенной моральной поддержкой, а со стороны Чэнь И – настоящим проявлением гражданской смелости. Но, к сожалению, так вели себя очень и очень немногие.

С начала 60-х годов в доме все реже звонил телефон, перестали появляться гости. Бывало, даже при встрече в парке хорошие знакомые обходили нас стороной, делая вид, что не замечают. Вокруг нас, как в далекие 30-е годы, вновь образовывался вакуум. «Боже мой, – думала я, – как это все знакомо!»

Рядом оставались только самые близкие: Аня с мужем, Линь Ли, Граня.

О Гране (Аграфене Ефимовне Гусаковой) хочется рассказать побольше. Это была простая русская женщина родом из-под Медыни. Молоденькой девушкой приехала в Москву, устроилась ткачихой на фабрику. Подрабатывала поденной работой – уборкой и стиркой на дому. Так она очутилась в Капельском переулке в квартире китайца Чэнь Чанхао, в то время работавшего вместе с Ли Лисанем в издательстве «Иностранный рабочий» редактором и переводчиком в китайской секции. Чэнь, живший холостяком, был намного старше Грани, но китайцы всегда смотрятся моложе своего возраста, а Чэнь к тому же выглядел эффектно: высокий, худощавый, с красивыми чертами лица. Прекрасно говорил по-русски. Очень скоро они поженились, а в мае 1945 года, накануне Дня Победы, у них родился сын Виктор.

В это время я и познакомилась с Граней. Голубоглазая невысокая толстушка-хохотушка сразу привлекла меня своей душевностью и открытостью. Прекрасная хозяйка, она радушно встречала всех, кто появлялся в доме. У Чэня любили собираться китайцы из издательства, которые подолгу играли в свою любимую азартную игру мацзян. Ли Лисань тоже к ним присоединялся. Граня никогда не выражала неудовольствия, даже если гости засиживались допоздна, наоборот, подкармливала их, ставила на стол угощение. Пусть скромное, ввиду военных времен, но от души.

В Москве Чэнь Чанхао жилось неплохо. Он много переводил с русского на китайский, занимался составлением Русско-китайского словаря, который его прославил. Гонорары получал приличные. С Ли Лисанем его связывали приятельские отношения, однако насторожил один случай. После того как они вместе перевели роман А. Н. Степанова «Порт-Артур», Чэнь Чанхао, получив всю сумму гонорара, ни копейкой не поделился с Ли Лисанем, а муж по своей деликатности не стал к нему обращаться.

Меня, помнится, немного удивляло: почему интеллигент Чэнь взял в жены такую простушку с четырьмя классами сельской школы за спиной? Когда Ли Лисань советовал ему: «Устрой Граню учиться», – он пожимал плечами: «Зачем?» Мои китайские подруги судачили, что ему просто нужна была бесплатная домработница. Граня действительно всю себя посвятила мужу и дому. Когда Чэнь Чанхао в 1952 году принял решение вернуться в Китай, она не раздумывая поехала с ним.

Чэнь Чанхао простили его прошлые политические «грехи» (во время Великого похода он был активным сторонником «раскольника» Чжан Готао и, как утверждали, вместе с ним даже пытался арестовать Мао Цзэдуна), присвоили ранг заместителя министра и назначили заместителем начальника бюро переводов при ЦК КПК. Гране дали работу машинистки в том же учреждении.

Мы часто ездили друг к другу в гости, проводили воскресные дни, катаясь на лодке в Летнем дворце, вместе встречали праздники. Я очень подружилась с Граней. Аня Чжао Сюнь ревниво спрашивала: «Ну что ты в ней нашла? С ней даже поговорить не о чем!» Конечно, с Граней я не могла вести беседы о литературе, поэзии, театре, как с Аней, но мне нравились ее непосредственность, веселый нрав, выразительность и меткость народного языка, который был ей свойственен. Она несла в себе настоящую русскую душу, ту русскость, которой мне в Китае недоставало.

Однако своего сына Витю в русскую школу она не отдала. Когда я поинтересовалась почему, Граня пояснила: «Чэнь не позволяет». Я очень удивилась: неужели Чэнь, будучи известным переводчиком, не понимает важности изучения русского языка? Но, видимо, объяснения лежали не в этом поле.

Вначале домашняя жизнь Грани казалась вполне благополучной и устойчивой. Но когда Китай вступил в период политической «турбулентности», ее семейная лодка начала раскачиваться, а потом и вовсе раскололась. В 1957 году в бюро переводов началась кампания против «правых элементов», появились дацзыбао[106] в адрес руководства, и Чэнь Чанхао тут же «заболел». Полежав недолго в Пекинской больнице (китайской «кремлевке»), отпросился на лечение в Циндао и там задержался на несколько лет. По-настоящему к работе он так и не вернулся. Циндао оказался роковым рубежом в отношениях Грани с мужем. Хотя она несколько раз в году ездила к нему, но было очевидно, что они отдалялись друг от друга. В 1961 году вообще произошла некрасивая сцена: не успела Граня приехать, как Чэнь фактически прогнал ее. Граня вернулась в Пекин в слезах, подозревая, что у нее появилась соперница. Бедняжка, ей и на ум не приходило, что могли быть и другие причины!

Впрочем, и я видела поначалу только бытовую сторону. Аня и Линь Ли меня предупреждали: «Ты не говори Гране что попало – она ведь по простоте своей все рассказывает Чэню». (Чэню они изначально не доверяли.) Но мне нужно было выговориться, и я откровенно поверяла Гране свои сомнения в отношении «большого скачка», народных коммун и разных других перегибов – все то, что не смела раскрыть мужу, зная, что встречу его неодобрение. Как выяснилось позднее, Граня без всякой задней мысли действительно пересказывала Чэню наши разговоры, а он все это мотал себе на ус, но Гране никак не комментировал.

Видя нараставшее напряжение в отношениях Грани с мужем, Ли Лисань на правах старого друга не мог оставаться в стороне и весной 1960 года написал Чэнь Чанхао письмо, укоряя его в том, что он неправильно ведет себя (видимо, имея в виду связь на стороне):

«Твое поведение с Граней совершенно неоправданно, коммунист не поступает так по отношению к жене. Не думай, что твой семейный вопрос можно решить таким примитивным способом, потому что решать его в конце концов будешь не ты, а партийная организация. Поразмысли обо всем хорошенько. По возвращении на родину ты работал не так уж и много, зато увяз в скандальной проблеме. Могут ли о тебе хорошо думать товарищи?»

Но такие увещевания на Чэнь Чанхао не подействовали – скорее, он воспринял их как скрытую угрозу. Когда советско-китайский конфликт резко обострился и «тайные сношения с заграницей» стали пугать, Чэнь Чанхао решил одним ударом убить двух зайцев – обелить себя и потопить меня с Ли Лисанем. Он написал объемистое письмо, в котором использовал и извратил все, что знал или слышал о нас, но еще больше прибавил своих вымыслов, сдобрив их политической риторикой, и через доверенного человека передал эту «телегу» в Пекин, в ЦК партии. В этом клеветническом письме он прямо называл меня «ревизионисткой», ведущей «антикитайскую пропаганду» и завлекающей на «ложный путь» людей, например, Граню. И, что было еще подлее, он утверждал, что я якобы регулярно посещаю советское посольство с целью передачи секретной информации, а Ли Лисань меня к тому поощряет, поддерживая таким образом «тайные сношения с заграницей».

Позднее мне стал известен один конкретный факт, который Чэнь Чанхао использовал, чтобы ошельмовать нас.

В те времена в китайских магазинах трудно было купить приличную одежду, приходилось шить у портных, а шерстяные кофточки вязать на заказ. В конце 50-х годов кто-то мне порекомендовал вязальщицу – одну из немногих «частниц», уцелевших после национализации промышленности и сферы обслуживания. Жила она недалеко от меня, в районе Чунвэньмэнь. И я повадилась к ней ходить вместе с Граней. Мы заходили в скромную фанзу в глубине хутуна, садились в наружной комнатке, листали заграничные журналы, выбирая нужный фасон, в ожидании, пока вязальщица закончит примерку в соседней комнатушке. Клиентками у нее были в основном иностранки, посольские дамы. И вот однажды мы услышали через тонкую стенку родную русскую речь, которая теперь редко звучала в Пекине. А потом вышли и проскользнули мимо нас две женщины, явные «суляньки» (так называли советских на пекинском пиджин-жаргоне).

– Слушай, Граня, это, по-моему, мадам Червоненко, супруга посла, – заметила я. – Я ее видела на каком-то концерте.

– Да неужто! – с любопытством раскрыла глаза Граня.

Конечно, она рассказала об этом эпизоде мужу, а тот представил случайную встречу, во время которой мы не обменялись с посольскими женщинами ни словом, как заранее обговоренное «свидание на тайной явке». Последствия оказались роковыми – прежде всего для несчастной вязальщицы. Я уже успела забыть о том случае, когда Аня неожиданно спросила:

– Ты заказываешь кофточки по такому-то адресу?

– Да, а что?

– Ты туда больше не ходи. Для тебя будет очень плохо.

Аня предупредила, что в дом вязальщицы нагрянули люди из госбезопасности вместе с полицией, провели обыск и запретили заниматься частной деятельностью. Женщина лишилась куска хлеба, а потом, как говорят, и вовсе куда-то исчезла.

У меня на душе появился тяжелый осадок, но в то время ни я, ни Аня еще не знали, что это только первый отголосок клеветнического письма Чэнь Чанхао. Другие последствия не заставили себя ждать.

Становлюсь китаянкой

Общая обстановка накладывала отпечаток и на мои отношения с мужем. Он уходил в себя, мало чем со мной делился, и я чувствовала, как между нами вырастает стена отчуждения. На сердце было смутно, беспокойно.

Одно время Ли Лисань даже переехал жить в Высшую партийную школу, которая находилась около Летнего дворца. Его старый знакомый – директор ВПШ философ Ян Сяньчжэнь отвел для него небольшую квартирку. Было это зимой 1961–1962 года. Причину своего отселения, пусть и временного, Ли Лисань никак не объяснил, а я не допытывалась, хотя мне было очень больно. Успокаивала себя тем, что ему захотелось побыть какое-то время в одиночестве. Может быть, в семье слишком много «иностранщины», что становилось все более и более предосудительным? Но с этим я не могла ничего поделать – от привычек, приобретенных в детстве, не так-то легко избавиться.

Прожив несколько месяцев отдельно, Ли Лисань вернулся. Отношения как-то вдруг стали нормальными.

Как раз в это время мне привиделся сон, который запомнился с необыкновенной отчетливостью. Мне снилось, что я стою на вершине горы. Кругом все окутано густым туманом. И вдруг, как по мановению волшебной палочки, туман начинает редеть, и из-за гор показывается солнце, которое ярким светом заливает лежащую внизу долину. На сердце у меня становится так хорошо, так радостно – и я просыпаюсь.

Почему-то потянуло поделиться с мужем, рассказать про этот сон, но я еще колебалась: а вдруг он поднимет меня на смех? Ничего подобного! Когда я описала ему все детали, он по-доброму улыбнулся и сказал:

– Хороший сон! И в руку. Над нами и впрямь собирались тучи. А теперь вот рассеялись.

Тут только я узнала, что произошло. Узнала, что после получения письма Чэнь Чанхао в ЦК была создана негласная комиссия, которая занималась разбором моего дела. Но вообще-то мой вопрос был поставлен ребром гораздо раньше. И первым, кто взялся за него, был Кан Шэн.

В августе 1959 года в курортном местечке Лушань, на юге Китая, состоялся достопамятный пленум ЦК, на котором жертвой сокрушительной критики стал маршал Пэн Дэхуай, осмелившийся высказаться против политики «большого скачка» и народных коммун. Его письмо с изложением собственных взглядов и опасений в отношении ситуации в деревне вызвало раздражение и гнев Мао. По сигналу Председателя началась травля Пэн Дэхуая. Не преминул выступить и соперник боевого маршала Линь Бяо, намекнувший на «особые отношения» Пэн Дэхуая с Хрущевым. Отсюда и покатилась волна подозрений в «тайных сношениях с заграницей». Для Кан Шэна, мастера внутрипартийных интриг, обстановка всеобщей подозрительности и огульного ошельмования была в сладость – в ней он чувствовал себя как рыба в воде. Как мне сообщила уже после «культурной революции» старая знакомая, жена Люй Чжэнцао, Кан Шэн тут же стал распространять разговоры о том, что в партии помимо Пэн Дэхуая есть и другие люди, связанные с заграницей. Например, у Ли Лисаня жена – советская гражданка. Письмо такого содержания он не замедлил направить Мао Цзэдуну, но тот ограничился вопросом: «А доказательства есть?»

Сразу после Лушаньского пленума Кан Шэн вызвал Ли Лисаня к себе. Сохранилось письмо Ли Лисаня Кан Шэну, написанное после той беседы. В нем он отвечал на предложение Кан Шэна о том, чтобы я поменяла гражданство:

«Прежде всего я задумался над тем, а нужно ли это политически? (…) Ведь если бы она (Ли Ша) была политически ненадежной, то и переход в китайское гражданство ничего бы не изменил. Но я полностью ручаюсь, что в политическом плане за ней ничего плохого не числится.

С другой стороны, она очень привязана к своему народу. Она русская, выросла в Москве, все национальные обычаи стали ее второй натурой. Поэтому она нередко тоскует по Родине, не оставляет желания съездить туда. У нее в СССР живут родственники (простые люди, среди них нет ни одного руководящего работника), сейчас она переписывается только с невесткой и единокровными сестрами. Скучает по ним и очень радуется, получая их письма. Поэтому я полагаю, что, если предложить ей расстаться со своей страной и перейти в китайское гражданство, она ни за что не согласится. Если я начну ее принуждать, то вспыхнет громадная ссора, которая даже может привести к разводу. Если бы это нужно было политически, то я пошел бы на это, невзирая ни на что, но я считаю, что такой политической необходимости нет».

Первая атака была отбита. Вслед за тем Ли Лисань направил письмо схожего содержания своему другу Чэнь И, подчеркнув:

«В бытовом плане я часто иду на уступки Лизе, но в политическом плане она полностью следует за мной. Когда меня посадили в Советском Союзе, в той крайне тяжелой обстановке она не покинула меня именно потому, что доверяла мне. И я верю, что она никогда не делала и не будет делать ничего плохого для нашей партии за моей спиной».

Весной 1961 года Ли Лисань написал Дэн Сяопину на ту же тему и послал секретаря с письмом прямо в Чжуннаньхай.

Таким образом, перед лицом политических испытаний муж не только не открестился от меня, но и прочно связал нас вместе.

Клевета, распространяемая Чэнь Чанхао, подлила масла в огонь. И хотя, как сообщил мне муж, комиссия ЦК не нашла доказательств моей «ревизионистской деятельности», проблема снята не была. Ли Лисаня несколько раз вызывали в ЦК, с ним беседовали Ли Фучунь, Кан Шэн и сам Чжоу Эньлай. Премьер Чжоу, который давно уже не встречался с Ли Лисанем накоротке, вызвал его к себе и поставил перед ним вопрос о разводе, на что Ли Лисань решительно ответил: «Лиза не может заниматься шпионажем. Головой за нее ручаюсь. Не верите мне – тогда исключайте меня из партии».

В ответном письме Чжоу Эньлаю Ли Лисань вступился и за народ моей страны, подчеркнув:

«Советский народ в своем большинстве – хороший народ… Нельзя считать, что любой советский человек – подлец».

Учтите, в какой обстановке были написаны эти слова!

Вот таким был всегда Ли Лисань – человеком принципа. Он не мог забыть мою преданность и доверие к нему в тяжелые 30-е годы и отплатил мне добром за добро.

По поводу нашего развода в ЦК пошли на уступки, но настаивали на моем переходе в китайское гражданство. Насколько помню, по поручению ЦК об этом с Ли Лисанем разговаривал Ли Фучунь.

Когда муж сказал мне, что поменять гражданство просто необходимо, в душе у меня всколыхнулась буря противоречивых чувств. Советский Союз – моя Родина, которая вспоила и вскормила меня. С русской культурой, с национальными привычками и обычаями меня связывают крепчайшие узы. Как все это порвать? Но внутренний голос спрашивал: а разве от тебя кто-нибудь требует этого? Конечно же нет!

Муж много раз повторял мне:

– Ты сможешь по-прежнему жить как жила. Никто не будет придираться к твоему образу жизни. Наоборот, люди будут тебя еще больше уважать за то, что ты осталась в Китае.

– Но ты понимаешь, что я не смогу ездить в Москву! Может быть, никогда больше не увижу родных и друзей. И даже хуже – меня будут считать предательницей, изменницей Родины!

– Я не думаю, чтобы Маруся, Толя и те, кто тебя хорошо знает, стали считать тебя предательницей. И потом: политическая ситуация меняется. Я верю, что теперешний конфликт – дело временное, советско-китайские отношения в конце концов наладятся, и ты опять сможешь ездить на родину. Твои соотечественники тебя поймут.

Такие разговоры у нас повторялись по многу раз. Я не очень разделяла оптимистические прогнозы мужа. Напомню, что все это происходило в 1962 году и до нормализации отношений между двумя странами оставалась еще четверть века. Однако я отдавала себе ясный отчет в том, что для Ли Лисаня иметь жену с советским паспортом в такой обостренной ситуации было равносильно политическому самоубийству. Мне хотелось снять с него груз проблем. К тому же я верила, что в Советском Союзе у власти стоят ревизионисты, хотя что такое по своей сущности ревизионизм, представляла смутно.

Попросила мужа дать мне время на размышление. Мы пришли к компромиссному решению: после окончания срока действия паспорта я его продлевать не пойду, а с окончательным переходом в китайское гражданство еще подумаю.

Думала довольно долго. Муж терпеливо ждал, не торопил. Наконец летом, в июле 1964 года, во время прогулки в парке Ихэюань он очень деликатно, ненавязчиво спросил:

– Ну как, надумала?

Тут уж я не раздумывая сказала:

– Да. Я согласна.

Ли Лисань был несказанно рад. Тут же отдал распоряжения секретарю. Я написала официальное заявление в МОБ.

Ответ последовал не сразу. Ли Лисань нервничал, обратился к Чэнь И и министру общественной безопасности Ло Жуйцину, чтобы поторопить события. И вот в сентябре 1964 года я получила документ в виде грамоты, где под огромным гербом КНР было написано: «Разрешение на вступление в гражданство Китайской Народной Республики» (№ 01769), а внизу, над гербовой печатью, стояла подпись – Чжоу Эньлай.

Самое интересное, что мой советский паспорт, который я порывалась сдать, мне вернули за «ненужностью», и он хранился дома, в сейфе у Ли Лисаня. Когда я спросила мужа, нужно ли мне оформить выход из гражданства через советские органы, он решительно возразил:

– В этом нет никакой надобности. Ты и так теперь китайская гражданка.

Таким вот образом с сентября 1964 года я стала гражданкой КНР и, прямо скажу, никогда не сожалела об этом, даже в самое трудное для меня время. Вообще, сделав в жизни какой-то шаг, я никогда ни о чем не сожалела и не оглядывалась назад.

Совсем по-другому сложилась ситуация у Грани.

По возвращении в Пекин муж отказался жить с ней, а затем и вовсе подал на развод. По китайской традиции разводящиеся сначала все условия должны обговорить между собой, при этом друзья, родственники, руководители учреждений, где они работают, обязаны их отговаривать и мирить. Только в случае провала такой «миротворческой деятельности» дело передается в суд. Но в этот раз все произошло иначе. Чэнь Чанхао сразу же обратился в судебные инстанции, причем если китайцы обычно боятся огласки, считая развод «потерей лица», то Чэнь явно стремился придать этому делу как можно больше шума. Мотивом для развода он назвал не личные, а политические причины: Граня, мол, «политически неблагонадежна», она «поддерживает советский ревизионизм», ведет «буржуазный образ жизни», «оказывает растлевающее ревизионистское влияние на сына» и тому подобное.

Граня в полной растерянности прибежала за советом ко мне. Но так как я сама в этих делах ничего не понимала, пришлось подключить Ли Лисаня. Тот сразу вынес свое суждение:

– Чэнь Чанхао старается не просто избавиться от жены, но и придать делу политическую окраску, чтобы продемонстрировать всем, какой он благонадежный. Видимо, у него есть что скрывать. А на Граню ему наплевать! Если его мотивация будет оформлена в судебном порядке, то этот камень может рикошетом попасть и в нас. Нужно дать Чэнь Чанхао отпор!

Ли Лисань несколько раз консультировал Граню, как ей себя вести. Аня Чжао Сюнь и Линь Ли тоже старались ей помочь. Общими усилиями мы подготовили ее выступление на суде с опровержением клеветнических утверждений Чэнь Чанхао. Сын Грани Виктор встал на сторону матери. В день суда, как нам рассказали очевидцы, Граня вела себя на удивление спокойно и выдержанно. Связно и уверенно зачитала свое выступление, произведя впечатление и на присутствовавших, и, видимо, на судейскую коллегию. Приговор суда был таким: развод по причине «несходства характеров». Гране доставалась половина супружеского имущества и право воспитывать сына. Чэня обязали выплачивать алименты.

Виктор, выросший в китайской среде, конечно, и не думал об отъезде в СССР, и Граня решила остаться в Китае. Но когда она вслед за мной не продлила советский паспорт и подала прошение о вступлении в китайское гражданство, то получила отказ. Она осталась жить на прежней пекинской квартире, но уже как лицо без гражданства.

Чэнь Чанхао получил другую, еще более удобную квартиру в новом доме для ответственных работников, прямо за гостиницей «Пекин», и вскоре заключил новый брак с «надежной» партийкой.

Но нахлынувшее цунами «культурной революции» не пощадило не только нас, но и его.

Глава 7

«Культурная революция»

Грозные признаки

Отзыв советских специалистов в 1960 году послужил, на мой взгляд, как бы прологом к «культурной революции», которая обернулась для Китая социальной трагедией. На фоне ухудшающихся отношений между двумя странами выползла многоголовая «гидра ревизионизма», с которой призывали бороться. Пресса и радио с гневом обрушивались на это «ренегатское течение», которое якобы неизбежно должно было погубить дело социализма. Огромный отклик вызвало опубликование пресловутых девяти статей, которые писались под бдительным оком Кан Шэна. Еще до них передовицы «Жэньминь жибао» поочередно предавали анафеме всех руководителей международного рабочего движения, и в первую очередь – «ренегата марксизма-ленинизма» Иосипа Броз Тито. Затем досталось Морису Торезу, руководителю французской коммунистической партии, и Пальмиро Тольятти, лидеру итальянских коммунистов. Но главный огонь был направлен, естественно, против «советских ревизионистов», о чем до поры до времени надо было догадываться. Статьи поначалу писались эзоповым языком, в соответствии с китайской традицией: «указывая на тутовое дерево, ругать акацию».

Это продолжалось вплоть до июля 1963 года, когда двусторонняя встреча делегаций КПК и КПСС в Москве закончилась полным провалом, предопределенным публикацией Открытого письма ЦК КПСС ко всем партийным организациям и ко всем коммунистам перед самым началом двусторонних переговоров. Дэн Сяопин и Пэн Чжэнь вернулись из Москвы разъяренными. Для подготовки публичного ответа была создана группа партийных идеологов-спичрайтеров во главе с Кан Шэном, которые, закрывшись в правительственной резиденции Дяоюйтай, готовили все новые и новые партии «снарядов». Прием умолчания был отброшен, и членов КПСС вместе с Никитой Хрущевым стали называть в китайской печати поименно, да еще с самыми разными эпитетами.

Статьи от имени редакций «Жэньминь жибао» и партийного журнала «Хунци» выходили под общим заголовком «Комментарии к Открытому письму КПСС» и обставлялись как важнейшее событие государственного масштаба. В назначенное время, ровно в восемь вечера, вся страна усаживалась перед громкоговорителями, чтобы услышать по всекитайской новостной радиопрограмме суровый голос диктора, размеренно зачитывающего разгромные тексты этих статей. Когда по радио звучали эти передачи, я и мои дочери, затаив дыхание, тоже сидели у радиоприемника. Для нас тогда это были откровения марксистской мысли. Мы искренне верили в правдивость того, о чем писалось в этих статьях; нас тревожили вскрываемые в них синдромы гибели социалистического строя. Хотелось, чтобы Китай избежал подобной судьбы.

Так подготавливались умы для восприятия грядущей «культурной революции».

Конечно, в нашей семье мы искренне желали и надеялись, что, несмотря на нагнетание атмосферы, отношения между двумя странами улучшатся. Но робкие надежды на изменение ситуации неизменно приносили разочарование. Так, осенью 1964 года, когда Никиту Хрущева сняли, заменив Брежневым, и Чжоу Эньлай полетел в Москву на празднование годовщины Октябрьской революции, мы восприняли это как реальную возможность перемен. Но – увы! – все обернулось к худшему. На торжественном приеме в Кремле к Чжоу Эньлаю с бокалом в руках подошел министр обороны Малиновский и рубанул прилюдно:

– Ну как? Мы своего скинули – теперь ваша очередь!

Чжоу Эньлай тут же покинул и Кремль, и Москву. Тонкая ниточка зонда была обрублена.

Весной 1965 года на каком-то общественном мероприятии к Ли Лисаню неожиданно подошел Кан Шэн и доверительно сообщил, что от советской стороны пришло приглашение в ЦК КПК направить делегацию на намечающийся XXIII съезд КПСС.

– А что ты думаешь по этому поводу, Лисань? Посылать или не посылать?

– Посылать, конечно! – не раздумывая отреагировал Ли Лисань.

Кан Шэн усмехнулся. Когда муж рассказал мне об этом разговоре, я его отругала:

– Ты мне все время велишь быть поосторожнее, а сам даешь такие непродуманные советы!

– Да ладно, – отмахнулся Лисань, – сказал что думал.

Никакой делегации на XXIII съезд КПСС не послали, и ее отсутствие (впервые за все годы!) только подчеркнуло серьезность конфликта. Может быть, в КПК и были люди, которые, подобно Ли Лисаню, думали о восстановлении отношений, но Мао Цзэдун выразился четко: «Наша полемика будет длиться десять тысяч лет. Но если вам кажется, что это слишком долго, то мы готовы пойти на уступки: пусть будет девять тысяч девятьсот лет!»

«Ревизионизм», «реставрация капитализма», «идущие по капиталистическому пути» – эти и другие выражения очень скоро стали использоваться и в применении к внутриполитической ситуации. С благословения Кан Шэна, видимо, возомнившего себя вдобавок ко всему прочему еще и лингвистом, в переводе на русский язык родилось словечко «каппутист» (то есть «идущий по капиталистическому пути») – такое же уродливое, как и само понятие.

В стране развернули кампанию «за социалистическое перевоспитание» и «чистку рядов» – «сыцин». Молодежь, студенты, кадровые работники из партийных и государственных учреждений направлялись в деревню в составе «рабочих групп» – выискивать «каппутистов» и заодно учиться у крестьян-бедняков, идеология и образ жизни которых были подняты на эталонную высоту. Такие установки шли вразрез с моими представлениями, почерпнутыми на политзанятиях в советском вузе: почему надо учиться у крестьянства, которое ежечасно рождает капитализм, а не у рабочего класса – гегемона революции? «Наверное, это связано со спецификой огромной крестьянской страны», – объясняла я себе.

Уехала в деревню Инна вместе со студентами и преподавателями нашего института. Вскоре и Ли Лисань отправился в провинцию Хэбэй руководить кампанией. Жил он в крестьянском доме, спал на кане[107]. Ходил в армейском зеленом пальто на вате, на ногах – грубые ботинки. С миской в руке стоял в столовой в очереди, чтобы получить скудную порцию пищи. Трудно было распознать в нем ответственного работника. Но тем не менее сельские жители по каким-то признакам записали его в начальники и наперебой обращались с жалобами к «пекинскому старичку», как его прозвали. Настоящей фамилии его никто не знал – Ли Лисань работал там законспирированно.

Пробыв в деревне несколько месяцев, Ли Лисань вернулся домой в весьма удрученном настроении. Положение в деревне произвело на него тягостное впечатление, он не предполагал, что людям живется так плохо, и не только в материальном отношении. Зачастую их притесняло местное начальство, и большое, и малое, злоупотреблявшее своей властью. Но Ли Лисань, оставшийся преданным идеалам своей молодости, верил, что нужно бороться, чтобы победить зло.

Мне показалось, что муж стал испытывать угрызения совести из-за того, что наша семья жила столь обеспеченно, хотя мы и не выходили за рамки положенного – Ли Лисань за этим строго следил. Детям, например, никогда не разрешалось пользоваться персональной машиной отца, а мне как жене – только в отдельных случаях. В денежном отношении то, что я зарабатывала, было значительной прибавкой к зарплате мужа – 400 юаней в месяц. По тем временам это было солидно. В «культурную революцию» наш образ жизни попал под огонь хунвейбинов: нас обвинили в том, что мы живем как буржуи – на каждого человека приходится целых 150 юаней в месяц! Но ведь наши деньги зарабатывались честным путем. Кроме оклада, никаких прочих доходов и накоплений у нас не было. Деньги тратились на питание (правда, в еде мы себе не отказывали), на то, чтобы прилично одеваться, а носильные вещи стоили совсем недешево – не то, что сейчас. И квартиру мы сами оплачивали, что составляло уже 50 юаней в месяц. Помимо прочего я прикупала кое-что для дома – Ли Лисань за это на меня ворчал, но прощал. Лишенная в молодости бытового комфорта, я старалась себя вознаградить. Деньги уходили, растворялись, поэтому хунвейбины обнаружили на нашей сберкнижке всего 200 юаней, чему никак не хотели верить.

На работе в Северном бюро ЦК Ли Лисаня неуклонно задвигали на задний план. С 1964 по 1966 год большую часть времени он проводил или в деревне, или на предприятиях. Приезжал усталый, похудевший, но общение с простыми людьми его подбадривало. В Пекине ведь было хуже: вдобавок ко всему усиливались симптомы шпиономании. Осенью 1964 года появился документ, касающийся «подозрительной деятельности» нашего хорошего знакомого Бурхана – известного политического деятеля, татарина, родившегося в Казани, а затем вернувшегося на родину своих предков в Синьцзян. Его старшая дочь Ильчан училась в советской школе вместе с Инной. Ли Лисань потребовал от дочери прервать с ней контакты. Циркулировали нехорошие разговоры о семействе Эми Сяо. Его жена Ева работала корреспонденткой телевидения ГДР, и, хотя к 1964 году ушла оттуда и даже, как и я, приняла китайское гражданство, подозрения не развеялись. Еву определили на работу в агентство «Синьхуа», но фактически она сидела дома. Муж строго наказал мне:

– Ты с ней общайся поменьше!

Я возразила:

– Ведь и о нас говорят то же самое.

Он отмолчался.

К началу 1966 года атмосфера в стране была и вовсе тревожная. Ли Лисань ходил обеспокоенный, погруженный в себя.

Изредка появлялись наши общие друзья, Чжао Сюнь и Линь Ли, – почти единственные из тех, кто раньше поддерживал с нами дружеские связи. Они закрывались в кабинете и долго о чем-то разговаривали с Ли Лисанем. Я удалялась, понимая, что речь шла о положении в партии, в которой я не состояла.

Как сейчас известно, события развивались следующим образом.

1965 год ознаменовался ожесточенной дискуссией и сокрушительной критикой в сфере литературы и искусства. Тон здесь задавала Цзян Цин, которая неожиданно вышла из тени и начала отдавать указания, размахивая пугалом под именем «Председатель Мао». Сам же Председатель постепенно, но настойчиво переводил кампанию в политическую плоскость. Вопрос был сформулирован так: «Что делать, если в ЦК проникнет ревизионизм?» Полетели первые головы: Пэн Чжэнь, Ло Жуйцин, Лу Динъи и Ян Шанкунь были объявлены «антипартийной группировкой». Особенно досталось Пэн Чжэню, которого обвинили в создании «независимого царства» в его вотчине Пекине, куда, мол, «и капля воды не могла просочиться» (имелось в виду, что он не подчинялся распоряжениям Мао Цзэдуна). С конца 1965 года разбирательство по делу «Пэн – Ло – Лу – Яна» велось негласно, но с постоянной тенденцией к расширению.

Гром грянул в мае 1966 года, когда обсуждение и осуждение «Пэн – Ло – Лу – Яна» были вынесены на расширенный пленум Политбюро. Как я потом слышала, заседание Политбюро было бурным. Не все поддерживали намерение развернуть очередную широкомасштабную кампанию. Но выступавшие Кан Шэн, Чэнь Бода, Чжан Чуньцяо давили именем Мао Цзэдуна, который сам, однако, на пленуме не присутствовал. Самым рьяным сторонником Мао выступил Линь Бяо. Забыв обо всех своих настоящих или мнимых болезнях, он разразился патетической речью, пугая присутствующих полчищами «затаившихся врагов» и возможностью coup d’etat (государственного переворота). Линь Бяо, сместивший Пэн Дэхуая с поста министра обороны и прославившийся созданием и распространением «красной книжечки» – цитатника Мао, с этого момента стремительно взлетел на самую вершину китайского политического олимпа.

Пэн Чженю на пленуме припомнили в том числе и его старые «грехи» 1946 года, когда он разошелся с Линь Бяо в вопросе военной стратегии и тактики на Северо-Востоке. Теперь эти расхождения во мнениях именовались «антипартийным выступлением». Ли Лисань с горечью сказал мне, что его старый приятель Ли Фучунь не упустил случая ввернуть словечко: «А Пэн Чженя тогда поддержал Ли Лисань, да еще как поддержал!»

Меня больно уязвили эти слова, исходящие от человека, с которым Ли Лисань был близок с юношеских лет. Имя Ли Лисаня снова становилось одиозным, и от него спешили откреститься все, кто мог. Политика беспощадно подминала под себя все: и дружбу, и любовь.

От имени ЦК КПК пленум принял заранее подготовленный и отредактированный Мао Цзэдуном документ, который стали называть «Уведомлением от 16 мая». В нем призывали развернуть непримиримую борьбу против «реакционных буржуазных авторитетов» и «контрреволюционных ревизионистов», пролезших в партию, правительство и армию. «Одних из этих людей мы уже распознали, других – еще нет, а третьи все еще пользуются нашим доверием, готовятся в качестве нашей смены». При этом подчеркивалось, что особенно опасными являются люди, «подобные Хрущеву, которые спят у нас под боком». (Кстати, эту фразу, как говорят, вставленную Мао Цзэдуном, после падения Цзян Цин в 1976 году беспрестанно вспоминали, иронизируя: «А Хрущев-то спал под боком у него самого!»)

«Уведомление от 16 мая» произвело взрывной эффект, положив начало проведению «культурной революции» в масштабах всей страны. Как видим, инициатива исходила от Мао Цзэдуна, который решил развернуть небывалую по массовости политическую кампанию, чтобы предотвратить появление ревизионизма или, как говорили тогда, «чтобы страна не потеряла красный цвет». Стратегической доктриной в политике Председателя Мао всегда была «линия масс», которая означала, что политику надо делать руками масс, чтобы все шло как бы снизу, а не сверху, как в Советском Союзе, где традиционно прибегали к помощи «органов».

Во главе всекитайской кампании была поставлена Группа по делам культурной революции (позднее переименованная в Комитет), в которой важнейшую роль играли Цзян Цин, Кан Шэн и Чэнь Бода.

Председатель Мао дал команду, и массы поднялись.

Бунт хунвейбинов

Вечером 1 июня 1966 года все радиостанции Китая передали полный текст дацзыбао, появившейся в Пекинском университете, и комментарий «Жэньминь жибао», в котором это старейшее учебное заведение называлось «форпостом антипартийных, антисоциалистических сил». На следующее утро весь Пекин был охвачен студенческими волнениями, направленными против парткомов и ректоратов. Стены студенческих общежитий, столовых, учебных зданий были обклеены дацзыбао, разоблачающими бюрократов, чинуш и всех, кто «идет по капиталистическому пути».

Беспощадная волна критики тут же обрушилась и на нашего друга Хуан Ижаня, мужа Ани, назначенного проректором Пекинского университета после возвращения из Москвы. В полной растерянности он примчался к Ли Лисаню за советом, но муж ему ничем помочь не мог, так как сам находился не в лучшей ситуации.

В самом начале июня Ли Лисань получил уведомление, что ему больше не разрешается присутствовать на заседаниях Северного бюро ЦК, членом которого он являлся. Когда он обратился к первому секретарю бюро Ли Сюэфэну за разъяснениями, тот сухо ответил: «ЦК не дал мне разрешения объяснять причины. Поразмысли сам». Ли Лисань написал письма Мао Цзэдуну и Чжоу Эньлаю, но ответа не получил. Это был уже совсем скверный признак. Ли Лисань стал мрачнее тучи. Внутрипартийные документы ему перестали присылать. Он сидел дома, читал газеты, изредка выезжал в разные учреждения и учебные заведения знакомиться по дацзыбао с ходом движения. Фактически он был отстранен от должности.

А мощные импульсы, идущие сверху, продолжали приводить в действие новые необузданные силы.

С августа в Пекине начало твориться нечто невообразимое. Призывы к разрушению всего старого, которое именовалось то феодальным, то буржуазным, то ревизионистским, нашли живой отклик среди молодежи – школьников, студентов. Молодежь – это всегда прекрасный горючий материал, который мгновенно вспыхивает, когда его поджигают. Раньше других на улицы вышли школьники-подростки – самый агрессивный и буйный возраст. Мальчишки и девчонки, напялившие военную форму, называли себя хунвейбинами – «красными защитниками» революционного дела.

Первый удар обрушился на бывших помещиков и капиталистов. Юные бунтари врывались в их дома и переворачивали все вверх дном – рвали, ломали, изымали. Свистели тяжелые кожаные ремни с металлическими пряжками, обрушиваясь на спины и головы несчастных людей. Наша Ляля вместе с девочками из своего класса два раза ходила в эти «походы», но потом категорически отказалась: подобный вандализм приводил ее в стрессовое состояние.

На помойку выбрасывались всевозможные предметы «буржуазного обихода» вроде изящных остроносых туфелек. На улицах вооруженные ножницами хунвейбины разрезали узкие брючки и юбки, насильно стригли косы у девушек, приводя их прически в «революционное» состояние.

Началось очищение от «религиозной нечисти», бессмысленное разграбление храмов. Проходя как-то по улице, я увидела стремительно несущийся грузовик – из-за бортов его кузова торчали головы будд. Видимо, их везли не то на свалку, не то на сожжение. Хорошо еще, что по приказу Чжоу Эньлая были сразу выставлены войска для охраны исторических достопримечательностей, таких как императорский дворец Гугун. Иначе все памятники древней китайской культуры неминуемо бы погибли от рук молодых варваров, не отдававших себе отчета в бессмысленности своих деяний.

В нашем доме «революция» разразилась под предводительством подруги моих дочерей Сони.

Соня выросла в Германии, отец у нее – китаец, а мать – немка. Движимая патриотическим чувством, она приехала на свою этническую родину и стала работать диктором иновещания.

В доме у нас она была своим человеком. Все свободное от работы на радио время проводила в нашей семье. Ее мы все любили.

И вот в первые же дни «культурной революции» комсомолка Соня со свойственной ей решимостью и стремительностью организовала наших детей «покончить со старыми предрассудками» в доме. Дело в том, что я очень любила, да и сейчас люблю все, что связано с прикладным искусством, в том числе фарфоровые статуэтки и резные изображения китайских будд, богинь и бодхисаттв. Для меня они и по сей день являются не предметами религиозного культа, а художественными изделиями, украшающими интерьер. Но в результате налета наших доморощенных бунтарей гостиная, столовая и другие комнаты были очищены от «старой дряни», и все мои безобидные «предрассудки» перекочевали на чердак, где им было суждено пылиться долгое время. Я, честно говоря, даже обиделась на Соню за такое самоуправство. Но по мере того как развивались дальнейшие события, все это стало уже сущим пустяком.

За стенами нашего особняка бушевали более серьезные революционные страсти. Без конца ходили демонстранты с красными знаменами и лозунгами, у всех на правом рукаве были красные повязки с надписью «хунвейбин». Впереди колонны как святыню несли портрет Мао Цзэдуна, увитый красными лентами и украшенный искусственными цветами. Мне это напоминало крестный ход с иконой, который я видела в детстве в моей родной русской деревне – крестьяне шли в поле служить молебен о ниспослании дождя.

В толпе молодежи, к моему удивлению, попадались и пожилые люди. Очень важными и гордыми чувствовали себя уличные активистки-домохозяйки. На груди у них красовались неизменные атрибуты революционности – алые банты, а на рукаве те же красные повязки. Это был один из ударных батальонов, проявлявший особую бдительность, грудью стоявший на страже «культурной революции». Слова Председателя Мао, революционные лозунги и призывы фанатически наэлектризовывали всех, в том числе и зрелых людей. Революционные массовые организации вырастали повсюду как грибы после дождя, только в отличие от молодежи взрослые называли себя цзаофанями – «бунтарями». Одним из самых популярных был лозунг «Бунт – дело правое» (слова Мао Цзэдуна).

Тем летом уже и самые близкие друзья, и родственники перестали бывать у нас дома, правда, по взаимной договоренности: так было лучше для всех нас. Только Граня еще изредка заходила ко мне.

Помнится, как-то мы вместе с ней сидели в нашем уютном дворике в тени раскидистой шелковицы. Было тихо и хорошо. Вдруг за стеной, которая отгораживала нас от улицы, послышался нарастающий шум множества голосов. Из-за глухой ограды мы не могли видеть толпы, но было очевидно, что она движется с определенной целью – громить. Но кого?

Мы с Граней со страхом и любопытством приникли к ограде и через щель в неплотно прикрытых воротах увидели, что орущая толпа вливается во двор на другой стороне улицы. Тот самый, где стояли коттеджи, построенные в 40-х годах американцами. После того как американский персонал бывшей Рокфеллеровской больницы покинул Китай в начале 50-х годов, там поселились китайские врачи. Это были крупные специалисты – светила медицины. Теперь они подпали под категорию «буржуазных авторитетов» и, следовательно, под огонь хунвейбинов.

Первой моей мыслью было утешительное: «Пронесло!» Но потом я услышала звон разбиваемых стекол и посуды, треск дерева. Крушили мебель, из окон второго этажа полетели какие-то обломки, обрывки. Боже праведный, что происходит?! Настоящий погром! В голове невольно пронеслось сопоставление с погромами в фашистской Германии. Но я не решилась высказать вслух такую крамольную мысль. Мы с Граней молча сидели в своем дворике оглушенные, подавленные, примеряя на себя такую же будущность.

События продолжали стремительно развиваться. По улицам стали разъезжать грузовые автомобили, битком набитые «революционными бунтарями» – цзаофанями и хунвейбинами. Гремели лозунги и боевые песни, многократно усиленные репродукторами, установленными на машинах и на крышах домов. Теперь уже не только университетские корпуса, но и все улицы, все дворы запестрели написанными крупными буквами плакатами – дацзыбао. В них обрушивались на «буржуазные авторитеты», на «каппутистов» и «ревизионистов», на тех, у кого были друзья или родственники за границей – считалось, что это равносильно связям с иностранной разведкой. Всех таких людей причисляли к разряду «нечисти» (по официальной терминологии той эпохи).

Как-то по дороге в институт мое внимание привлекла группа людей, которые ползком или сидя на корточках выщипывали траву на обочине мостовой возле ограды Института национальностей. На груди у каждого болталась табличка. Почему эти люди занимаются таким бесполезным делом? Что это за таблички и кто их нацепил? Очень скоро я поняла: это всякая «нечисть», попавшая в руки хунвейбинов и подвергнутая унизительному наказанию.

Волна унижений и бесчинств нарастала. По улицам стали водить или возить на грузовиках политических и общественных деятелей, партийных секретарей и начальников разных рангов, обвиняемых во всех смертных грехах. На груди у них висели таблички с глумливыми надписями, а на голову были насажены остроконечные бумажные колпаки – китайский символ позора. Распространялись слухи о первых самоубийствах. Не выдержав издевательств (хунвейбины заставили его ползать на коленях по двору с колпаком на голове), бросился в воду и покончил с собой знаменитый писатель Лао Шэ.

Появилась и такая форма, как «собрания борьбы» со всякой «нечистью». Масштабы собраний зависели от значимости жертвы, от ее социального места в обществе и от тяжести обвинений.

В Северном бюро ЦК вывесили дацзыбао, направленные против Ли Лисаня. В самом начале содержание их было довольно безобидным, затрагивающим мелочи нашего семейноо быта, который потрясал воображение цзаофаней своей буржуазностью. Особенно досталось за собачку Крошку, маленького гладкошерстного фокстерьерчика, которая прожила с нами около пятнадцати лет. Раздавались звонки по телефону, и звонкий ребяческий голос сурово допытывался:

– Это правда, что ваша собака спит на матрасике и пьет молоко?

Для мальчишек, выросших на кукурузной каше и никогда не знавших молока, столь «роскошная» жизнь собаки и впрямь казалась несусветной. Но, к сожалению, это была правда, а значит, истинный криминал.

Безобидная Крошка стала первой жертвой в нашей семье. Ее тонкий лай переносился за ограду нашего особняка, вызывая косые взгляды прохожих. Муж, переживая за меня, напуганную погромами, потихоньку вывез Крошку на машине за город и оставил у дороги, ведущей в аэропорт. Мне было горестно, но приходилось утешать рыдающую Лялю:

– Не погибнет она там! Побегает на воле. Может быть, еще дружка себе найдет, щеняток заведет!

Правда, сама я мало верила собственным словам.

Ли Лисань часто выходил за ворота почитать дацзыбао, чтобы хоть как-то быть в курсе событий. Ходил пешком, одевался как можно проще. Персональным автомобилем советской марки ЗИМ, который полагался министрам, перестал пользоваться, сменив его на более скромную «Победу». Надо сказать, что водитель Лао Гао, простой и преданный человек, посчитал за должное взять на себя функции охранника и добровольно следовал за своим начальником во время его вылазок на улицу.

В середине августа хунвейбины переписали от руки и распространили по всему городу дацзыбао, которую вывесил в Чжуннаньхае сам Мао Цзэдун. Он дал команду «Огонь по штабу!», указав на людей, которые, «занимая реакционные буржуазные позиции», пытаются подавить «пролетарскую культурную революцию». Намек был сразу понят: острие борьбы теперь уже направлялось непосредственно на людей, «идущих по капиталистическому пути», штаб которых, как считалось, возглавлял Лю Шаоци, тогдашний председатель КНР. Эта дацзыбао стала тем горючим, от которого еще неистовее заполыхал костер «культурной революции».

Из газет Ли Лисань узнал о том, что состоялся XI Пленум ЦК КПК VIII созыва – первый, начиная с 1946 года, о котором его даже не известили, хотя формально он еще оставался членом ЦК. В новом списке Политбюро Лю Шаоци со второго места отодвинулся далеко назад. Было ясно, что его тоже ждут нелегкие времена, но это служило нам малым утешением.

Конец лета ознаменовался еще одним событием: из Тяньцзиня в Пекин пришла пешком многотысячная колонна хунвейбинов. Они проделали этот путь, чтобы привлечь внимание к деятельности местных городских властей, на которых они пришли жаловаться в ЦК. Этим было положено начало движению за объединение всех хунвейбинов страны – «дачуаньлянь». Сверху тут же откликнулись на этот почин: для хунвейбинов был объявлен бесплатный проезд на всех видах транспорта, бесплатное проживание в студенческих общежитиях и, в общем, всяческая поддержка. И молодежь – и юноши, и девушки – как с цепи сорвалась: все ринулись куда-то в разные концы страны «раздувать искры» и «сеять семена культурной революции». На вокзалах скапливались тысячные толпы, поезда брали с боем.

Наши обе дочери и племянник Маомао тоже с энтузиазмом пустились в дальние странствия. В молодости ведь не страшит никакой дискомфорт. Можно пристроиться и под лавкой в набитом до отказа вагоне, и спать на голом полу в каком-нибудь приемном пункте для «революционных бунтарей». Зато сколько можно увидеть и испытать интересного!

Казалось просто удивительным, как железные дороги справлялись с таким чудовищным потоком пассажиров, ведь с места тронулись миллионы молодых людей и подростков! Это движение, принявшее устрашающий размах, в конце концов оказалось чревато тяжелыми последствиями вроде вспышек эпидемических болезней, нарушений работы транспортной сети страны и прочего. И в ноябре 1966 года Комитет по делам культурной революции вынес постановление прекратить передвижение хунвейбинов по городам и приказал им вернуться на места учебы. Вакханалия разъездов по стране закончилась, правда, не сразу.

Алла и Инна вернулись из путешествия только в декабре.

Чаша страданий

Если Ли Лисань хоть изредка, но выходил из дома почитать дацзыбао, то я стала совсем домоседкой, затворницей. В городе нарастала волна «борьбы с империализмом и ревизионизмом», которая перерастала в ненависть ко всем иностранцам.

Появляясь на улице, я рисковала подвергнуться оскорблениям и даже стать мишенью для плевков. Лучше было оставаться в четырех стенах своего дома, но и там царила настороженная тишина, молчал телефон. Кто мог нарушить его безмолвие и позвонить нам? Таких смельчаков не было.

Однообразно, монотонно тянулись дни поздней осени 1966 года. Даже в семье мы мало общались друг с другом. Дети появлялись и разговаривали с нами редко. Больше сидели по своим комнатам. Меня с Ли Лисанем не покидало ощущение напряженности. Мы, естественно, не могли не отдавать себе отчета в том, что рано или поздно станем объектами «культурной революции», что не минует нас чаша сия. На Ли Лисане давно уже был несмываемый ярлык оппортуниста, а что касается меня, то я совсем еще недавно была гражданкой страны, где господствовал «ревизионизм».

В ноябре – декабре 1966 года «революционные массы» устроили погромы в домах нескольких секретарей Северного бюро. Я посоветовала мужу где-нибудь укрыться от греха подальше. Но где? На помощь пришел генерал Ван Чжитао – не самый давний, но очень надежный друг.

В молодости Ван Чжитао, получивший в Советском Союзе военное образование и русскую фамилию Жилинский, прослужил несколько лет в Красной армии. С тех пор у него на всю жизнь остались выправка и манеры советского кадрового военного, любовь к русской кухне и к игре в домино. Он великолепно танцевал краковяк, задорно прищелкивая каблуками и лихо закручивая партнершу в танце. И даже характер у него был какой-то русский – прямой, непосредственный и отзывчивый.

По возвращении в Китай Ван Чжитао некоторое время работал переводчиком при военном советнике Коминтерна Отто Брауне, носившем в Китае имя Ли Дэ. В «Китайских записках» О. Брауна можно прочитать следующее:

«Другим моим переводчиком был дюжий северянин. Имя его я забыл. Он обладал солидными военными знаниями, в основном занимался вопросами обучения и состоял при мне переводчиком в военной академии. Я с ним работал и позже, в Яньани, в антияпонской кадровой школе “Канда”, как стала называться военная академия после начала Антияпонской войны. Наша совместная работа продолжалась до самого моего отъезда»[108].

Ван Чжитао в бытность свою в СССР слушал лекции и доклады Ли Лисаня, но сблизились они только в середине 60-х годов, случайно встретившись на каком-то празднестве в Доме народных собраний в Пекине, в то время, когда большинство знакомых от нас уже отвернулось. Тем ценнее для нас стала эта дружба. Мы ездили друг к другу в гости, угощали Ван Чжитао с женой борщом, проводили время за игрой в домино. Ван Чжитао, конечно, знал, в какой сложной ситуации находимся мы с Ли Лисанем, но, как видите, не испугался. И теперь, в разгар погромов, он сам предложил:

– Давай, Лисань, перебирайся ко мне. У нас в армии все спокойно.

Ван Чжитао занимал должность проректора Военной академии и обитал за городом, в Ароматных горах. Ли Лисань прожил у него в доме больше недели, но злоупотреблять гостеприимством друга не захотел. Казалось, что все поутихло, и он вернулся домой, тем более что мне с моей иностранной внешностью нельзя было находиться на территории военного городка и я все это время оставалась дома одна.

Когда сидеть в четырех стенах стало совсем невыносимо, я, по подсказке Ли Лисаня, начала ездить в институт, знакомиться с тем, что там происходит. Ко мне приставили одного коллегу, чтобы он помогал мне читать дацзыбао. Острие их было в основном направлено на руководство института, в том числе, естественно, на тогдашнего директора Чжан Сичоу. На одном из таких листов я увидела и свое имя. На меня возводилась клевета настолько явная, что я не придала ей значения. А напрасно, ибо это было предвестником грядущих бед.

В начале 1967 года присутствовала я как-то и на собрании, где критике подвергался маршал Чэнь И – наш институт находился в ведении возглавляемого им МИДа. Чэнь И обвиняли в проведении «ревизионистской линии» и в сопротивлении «культурной революции». Еще в сентябре – октябре 1966 года он один из немногих смело резал «правду-матку» в глаза, пытаясь урезонить бунтующую молодежь:

– Вы – зеленые юнцы, ничего не понимаете в политических кампаниях, а их в истории нашей партии знаете сколько было! И для активистов они всегда плохо кончались.

Когда хунвейбины ему велели низко поклониться портрету Мао Цзэдуна, Чэнь И наотрез отказался, заявив:

– Вы что! Я даже когда в Чжуннаньхае вживую встречаю Председателя Мао и то ему не кланяюсь в пояс – а тут портрет!

Ли Лисань с огромным вниманием читал выступления Чэнь И, распечатанные в хунвейбинских листовках и брошюрках, и, одобрительно покачивая головой, приговаривал:

– Смело! Ну и храбрец!

В феврале 1967 года пекинские улицы наводнили плакаты и надписи: «Долой февральское контртечение!» Выяснилось, что на совещании в Чжуннаньхае взбунтовались маршалы, возмущенные хаосом в стране. Они заявили о несогласии с проводимой линией на ошельмование ветеранов партии. Очень резко выступил Чэнь И, который, стукнув кулаком по столу, сказал: «Я столько лет шел за Председателем, но теперь идти дальше не могу!» Естественно, что и Чэнь И, и другие маршалы навлекли на себя новый шквал критики.

На собрании в нашем институте критика была заочной, так как «объект» не присутствовал. Как я слышала, Чжоу Эньлай грудью встал на его защиту и заявил, что не отдаст маршала-министра хунвейбинам. На институтском собрании среди людей, яростно выступавших с разоблачением Чэнь И и «ревизионистской линии» МИДа, я с удивлением увидела двух – трех западных экспертов, давно работавших в Китае. Теперь и они примкнули к «левакам».

Вокруг летели головы, но нас с мужем до поры до времени оставляли в покое. И у меня в глубинах души теплилась искорка эфемерной надежды: авось обойдется – пронесет беду! Может, грозные волны разбушевавшейся стихии не захлестнут наш домашний островок, и нам удастся переждать ураган в тиши наших комнат с наглухо задернутыми шторами?

Тщетная надежда! Подобно девятому валу бурного моря на нас обрушился гнев хунвейбинов, и наш семейный очаг разнесло в щепки.

1 февраля 1967 года стало для Ли Лисаня первым днем его публичной гражданской казни.

За несколько дней до того Ли Лисаня известили, что его вызывают в бюро для «дачи показаний массам». Конечно, он понял, что это значило, но обычная выдержка ему не изменила, и внешне он сохранил спокойствие. В этот раз для затравки ему задали вопросы, касающиеся его работы в Северном бюро и отношений с Ли Сюэфэном (тот, непонятно каким образом, встроился в «культурную революцию» и даже поднялся, возглавив мэрию Пекина взамен Пэн Чжэня) и т. п.

Когда по возвращении домой я бросилась к нему, спрашивая, что ему клеили на собрании, он махнул рукой: «Так, мелочь всякая».

Но поток обвинений на этом не иссяк. Массовое движение перекинулось на выискивание «исторических вопросов» и выявление «предателей, скрытых агентов и шпионов». Лю Шаоци, Бо Ибо и вообще все, кто попадали в руки к гоминьдановцам, были объявлены «предателями», даже ортодоксальнейшая Шуай Мэнци, которая выдержала все пытки в гоминьдановской тюрьме. А тех, кто учился или когда-нибудь работал за границей, огульно зачисляли в «шпионы». История КПК была сведена к борьбе двух линий – маоцзэдуновской и антимаоцзэдуновской. Точнее, антимаоцзэдуновских линий насчитали десять. Почти в каждой передовице «Жэньминь жибао», звучавшей изо всех громкоговорителей, их перечисляли занудно и настойчиво, и сердце у меня замирало – я знала, что третьим в этом «черном списке» прозвучит имя Ли Лисаня.

С этого момента началось наше восхождение на Голгофу. Ли Лисаня раз за разом увозили из дома и привозили обратно вконец измотанным. Подробностей он мне не рассказывал, но говорил, что и на «собраниях борьбы» не поступается своими принципами и отрицает все огульные обвинения. Когда его заставляют кричать вместе со всеми: «Долой советского шпиона Ли Лисаня!» – он молчит и даже руки не поднимает. Конечно, такое глухое сопротивление требовало предельной концентрации воли и сил, и силы его постепенно оставляли, он стал много времени проводить в постели.

Особенно запомнился день, когда уже не сотрудники бюро, а студенты-хунвейбины увезли Ли Лисаня в Институт железнодорожного транспорта. Там на открытой площади при многотысячном стечении людей, в основном фанатично настроенной молодежи, состоялось массовое «собрание борьбы». Я могу представить, как Ли Лисань стоял на помосте, согнувшись в поясе с заломленными назад руками (это называлось «лететь на реактивном самолетике»), и под яростные крики «Долой!» выслушивал ругательства и обвинения в якобы совершенных преступлениях. Когда его привезли домой, он уже не мог держаться на ногах. Хунвейбины проволокли его по коридору под руки и бросили на кровать.

Я села рядом, ничего не расспрашивая, – не хотела бередить его психические раны.

Даже дома хунвейбины и цзаофани не давали Ли Лисаню покоя. Одна группа сменяла другую – это были представители различных бунтарских организаций, которые на свой лад вели расследования, собирая в истории партии компромат на ее старейших членов. Они осаждали Ли Лисаня допросами – ведь он знал почти всех руководителей КПК. Особенно терзали вопросами о Лю Шаоци, с которым Ли Лисань тесно соприкасался в 20-е годы. Теперь на Лю Шаоци вешали всех собак. Но Ли Лисань оставался верен принципу – говорить только правду: «У меня в жизни было три периода, когда я тесно соприкасался по работе с Лю Шаоци, но ни в один из этих периодов я не обнаружил в его поведении никаких вопросов».

И «вопрошатели» удалялись не просто разочарованными, а негодующими, не почерпнув никаких очерняющих сведений.

– Ну не могу же я придумывать, – словно оправдываясь, говорил мне муж. – Раз не было в действительности, значит, не было.

Паломничество «искателей истины» принимало устрашающий размах, нескончаемый поток их ежедневно вливался в наши двери. И хотя Ли Лисань выступал на этих допросах не как обвиняемый, а как исторический свидетель, такая психологическая пытка его невероятно изматывала. Под конец он просто перестал выходить к посетителям – тогда они стали проникать к нему в спальню, усаживаясь с блокнотами в руках вокруг его кровати.

«Когда же это кончится? – беспокоилась я. – Ли Мин так долго не выдержит!»

Ли Лисань несколько раз писал в различные инстанции, в том числе и Чжоу Эньлаю, об ухудшении состояния здоровья. Просил, чтобы разрешили лечь в больницу (без разрешения сверху Пекинская больница не осмеливалась никого госпитализировать), дали хоть небольшую передышку. Ответа он не получил.

Скоро дома стало совсем небезопасно.

Как-то я вернулась домой из института в одиннадцатом часу. Вечер был уже душный – стоял жаркий и пыльный месяц май. Вошла через калитку во двор и остановилась как вкопанная: наш особняк был ярко освещен, все огни горели.

Что такое? По какому поводу иллюминация?

Во дворе, возле нашей открытой террасы, стоит микроавтобус, вокруг суетятся люди. Подхожу и вижу, что один из них держит в руках старую куклу, которую кто-то из наших друзей давным-давно привез моим дочкам в подарок из-за границы. Льняные волосы у куклы растрепаны, личико замазано, но голубые глазки по-прежнему открываются и закрываются в такт движениям хунвейбина. А он, гневно потрясая куклой, обращается к жене нашего привратника:

– Вот гляди, что это! Ты сама-то в детстве играла в такие куклы?!

Пожилая женщина от растерянности молчит, а хунвейбин сует ей под нос другую куклу – негритянку:

– А у этих буржуев дети такими вот штуками играют!

Теперь я понимаю: у нас в доме обыск, ищут доказательства нашего «буржуазного разложения». Конечно же они есть: игрушки, тонкие капроновые чулки, которые мне ткнули в нос, безобидные безделушки, фотоальбомы и прочая дребедень. Все это хунвейбины и цзаофани свалили кучей в микроавтобус и уехали.

А я иду в дом. Кавардак невообразимый! Дверцы шкафов распахнуты, ящики выдвинуты, вещи и книги валяются на полу. Прохожу к мужу в спальню. Он, как обычно, лежит в постели.

«Уехали?» – спрашивает. – «Да», – отвечаю. На вопрос, что взяли, перечисляю. Ли Лисань иронически улыбается. Он отказался вставать и выходить к хунвейбинам и, пока шел обыск, все время находился в постели.

Весь следующий день у меня ушел на то, чтобы навести порядок в доме.

Нашествие хунвейбинов продолжалось. Однажды выдалась очень тревожная ночь. Где-то за полночь нас разбудил настойчивый стук в окно:

– Вставайте! – услышали мы голос, кажется, повара Люйшифу[109]. – Хунвейбины из Тяньцзиня приехали!

Ворота, как водится, были закрыты, но непрошеные гости перелезли через стену. Пришлось одеваться и выходить в гостиную, где нас уже дожидались. Ли Лисаню приказали:

– Собирайся! Немедленно поедешь с нами в Тяньцзинь!

Тон был категорический. Но Ли Лисань однозначно заявил:

– Никуда я не поеду!

– Мы тебя силой увезем!

– Учтите, я не выдержу поездки и умру в дороге. Ответственность падет на вас!

– Кто эти люди, Мин? – по привычке я обратилась к мужу по-русски.

Что тут поднялось! На нас заорали сразу в несколько глоток:

– Не сметь говорить на ревизионистском языке!

Тут уж и я взорвалась:

– На ревизионистском?! А на каком языке говорят русские рабочие и крестьяне? На каком говорил Ленин?!

Эти аргументы возымели действие. Хунвейбины примолкли.

Между нами начались долгие препирательства. Чем бы они закончились, неизвестно, если бы не появились люди в армейской форме. Это был патруль Пекинского гарнизона. Как эти военные узнали о набеге бунтарей? Объяснили, что кто-то из дома напротив известил их по телефону. Среди этой группы были и милиционеры.

Неожиданные защитники мягко попросили нас оставить их наедине с бунтарями. Как они увещевали их, неизвестно, но все прошло тихо-мирно, без криков. С рассветом тяньцзиньцы покинули наш дом.

У меня с души камень свалился. Для беспокойства за мужа были все основания: он действительно настолько ослаб, что не выдержал бы дальней поездки. Ли Лисань приписал внезапное появление спасителей вмешательству Чжоу Эньлая, который оставался его последней надеждой. Ждал дальнейших шагов, но вышло все наоборот.

В конце мая произошло событие, которое как бы приподняло завесу над нашим будущим. Однажды, когда я вернулась откуда-то домой, муж мне сказал:

– Я видел, что Алла писала что-то за письменным столом. Поищи в ящике.

Я удивилась такой просьбе, но выдвинула верхний ящик стола, и сразу на глаза мне попалась тетрадь – некое подобие дневника. Нехорошо, неэтично, конечно, читать чужие мысли, доверенные бумаге. Но я, доверяя интуиции мужа, нарушила этот морально-этический запрет.

Открыла первую страницу и в ошеломлении опустилась на стул. Дочь писала, что только что ей стало известно содержание выступления члена Комитета по делам культурной революции Ци Бэньюя, который заявил на встрече с цзаофанями и хунвейбинами, что Ли Лисань – не «дохлый тигр», а действующий контрреволюционер, поддерживающий тайные контакты с заграницей, а Ли Ша – крупная советская шпионка и что с ней нечего церемониться, потому что она не иностранка, а китайская гражданка.

Затем в дневнике следовали слова, от которых сердце у меня облилось кровью:

«Неужели мама, которой я безгранично доверяла, оказалась такой подлой, такой негодяйкой?! Об этом открыто сказал Ци Бэньюй – значит, это правда. Кому же после этого можно верить?!»

Бедная моя девочка! Я с трудом удержалась от слез. Как легко в чистую неискушенную душу заронить зерно сомнения!

Рассказала мужу – он промолчал и еще больше погрузился в раздумье. Он, несомненно, лучше меня понимал, что значит заявление такого влиятельного лица и какие последствия для нас оно влечет. А я в тот момент чисто по-женски, по-матерински просто переживала за дочь, испытывая сострадание к ее душевной боли.

Но вот подошло время и мне испить горькую чашу страданий.

По городу расползались слухи о нашей «шпионской деятельности». Из дацзыбао, расклеенных повсюду, доверчивый читатель узнавал, что Ли Ша связана не только с советским, но и с другими посольствами, что она ходит туда не одна, но и со своими дочерьми, которые, как видно, ей помогают. Источником этой «ценной информации» был все тот же Чэнь Чанхао, на которого ссылались составители дацзыбао. Поистине, нет предела человеческой подлости!

Из тех же дацзыбао стало известно об образовании всекитайской организации «Пункт связи для борьбы с Ли Лисанем», объединившей разные хунвейбинские организации не только Пекина, но и других регионов. Они решили взять дело в свои руки и раскачать немолодых и довольно инертных аппаратчиков из Северного бюро.

9 июня меня вызвали на встречу с одной «революционной организацией» в нашем институте, а затем отвезли в этот «Пункт связи», где мне напрямую заявили, что я связана с советским посольством и иностранной разведкой и совершила тягчайшие преступления, а китайское подданство приняла «с тайной целью замаскировать свои подлые делишки». Велели серьезно обдумать и подготовить «чистосердечные признания».

Обсуждая с мужем эту беспардонную клевету, я не выдержала и обронила:

– Если бы все это происходило в Советском Союзе, нас давно бы уже посадили.

Услышав эти слова, Ли Лисань каким-то особым взглядом испытующе посмотрел мне в глаза и ничего не промолвил.

Позднее, уже оказавшись за решеткой, я не раз припоминала тот разговор, глубокий взгляд Ли Лисаня и все больше убеждалась в том, что он все уже понимал и его молчание было признанием неотвратимости нашего ареста.

Тем не менее он пытался бороться до конца. Помог мне составить письмо Чжоу Эньлаю с просьбой расследовать обвинения в шпионаже, внести ясность в этот вопрос и восстановить истину. Напрасно!

Через несколько дней, видимо, следуя указанию о том, что со мной церемониться не надо, бунтари одной из массовых организаций Северного бюро потащили и меня заодно с Ли Лисанем на «собрание борьбы».

В актовом зале яблоку негде было упасть – сплошное море черных голов. Тысячи глаз устремлены на сцену, где в центре стоит Ли Лисань, а с каждого боку – по три человека, «совместно критикуемых». Это все секретари бюро, а среди них и я, крайняя слева. У каждого из нас на груди табличка, указывающая на разряд «преступления». На моей крупными иероглифами написано: «советская ревизионистская шпионка Ли Ша».

Успеваю бросить взгляд на переполненный зал и убеждаюсь, что большинство присутствующих – это студенты, в том числе из нашего института. Любопытно ведь посмотреть, как разоблачают крупных советских шпионов. Такое не часто приходится лицезреть. Нам, критикуемым, приказывают стоять по стойке «смирно»: вытянув руки по швам, ноги вместе, голова опущена. Монотонным, нудным голосом зачитываются обвинения в адрес Ли Лисаня. О нас шестерых ни слова. Мы, видимо, просто гарнир, подаваемый к основному блюду. Но это блюдо оказывается совсем пресным: никаких сенсационных разоблачений.

Долго стоять, как приказано, трудно: ноет поясница, затекают ноги и шея. Пытаюсь осторожно переменить положение и тут же получаю грубую подножку от надзирающего за нами хунвейбина, слышу его резкий окрик: «Стоять!» Бросаю украдкой взгляд на соседа, секретаря Северного бюро, и вижу его багровое от прилива крови лицо: у него высокое давление, стоять ему в предписанной позе трудно.

В зале начинается движение, хлопают откидные сиденья стульев – потерявшие интерес зрители начинают расходиться. Ожидания не оправдались, зрелище оказалось не столь уж любопытным. Собрание заканчивается при полупустом зале.

Нас всех под конвоем хунвейбинов выводят из зала. Ли Лисань измучен. Просит отвезти его в Пекинскую больницу.

Его там принимают не сразу, а в порядке очереди. Пока врач простукивает, прослушивает его, один из медиков отводит меня в сторону и говорит полушепотом:

– К нам в таком состоянии привозят человек по двадцатьтридцать в день. Оставлять не имеем права без разрешения Комитета по делам культурной революции.

Делать нечего, возвращаемся домой. Ли Лисань в изнеможении ложится в постель. Но спустя некоторое время приходит в себя и даже находит силы надо мной подшутить:

– А ранг у тебя, Лиза, повысился, раз тебя поставили в один ряд с секретарями бюро ЦК!

Как ни горько все это было, но меня порадовало, что муж сумел сохранить капельку юмора. Значит, не все еще потеряно!

Однако лента событий, принимавших все более трагический оборот, стремительно раскручивалась.

Вскоре у нас в доме еще раз прошел обыск. Производили его на этот раз рабочие типографии при Северном бюро. К тому времени уже было спущено указание: при обыске ничего не ломать, не разбивать, не изымать. Однако бунтари всюду рылись, искали неизвестно что. В этот раз обыск производился в моем присутствии.

– Сколько ты получаешь в месяц? – неожиданно пристали ко мне рабочие.

– Сколько государство мне платит, столько и получаю, – парировала я.

– Да уж! Ты в день работаешь всего часа три – четыре, а получаешь 240 юаней! – последовал резкий упрек.

У этих работяг, к сожалению, не было правильного представления о том, что такое труд преподавателя, сколько он требует сил и напряжения, какой концентрации внимания на уроке! Я им казалась просто барыней-дармоедкой.

Раздосадованные бесплодностью своих поисков, цзаофани отправились на кухню в надежде хоть там найти что-нибудь. И – о радость! – на глаза им действительно попался подозрительный агрегат, запрятанный в кухонном шкафу.

– Это что такое? – грозно наступали они на нашего повара Люй Синсаня.

– Миксер, – охотно стал объяснять тот. – Электросмеситель.

– Чего?

– Ну, машинка такая, она пюре готовит, яйца взбивает для торта…

– Ишь ты, для торта! Они торты жрут!

– Да брось ты нам зубы заговаривать! Ясно – это радиопередатчик, которым Ли Ша пользуется для связи с Советским Союзом.

– Какая Ли Ша! Это я им пользуюсь. Ли Ша и на кухне-то мало бывает.

– А ты можешь поклясться, что Ли Ша к нему не прикасается?

– Да, конечно. Она вообще не знает, как с этой штучкой обращаться.

Честнейший Люй-шифу поручился за меня головой, и цзаофани отвязались. Но попавший под подозрение миксер подвергся тщательному осмотру и был увезен для дальнейшего исследования.

Вещей в этот раз взяли мало, но дом был весь изуродован. Цзаофани на прощание принялись яростно малевать мелом и тушью на шкафах, столах, посуде. Я молча смотрела на угрожающие и смешные надписи: «Изжарить в масле советских шпионов Ли Лисаня и Ли Ша!», «Переломать им собачьи ноги!». Но когда бунтари схватились за кисть и стали тушью выводить огромные иероглифы на стенах и зеркалах, то я не выдержала и подала голос:

– Зачем же государственное имущество портить! Ведь придется делать ремонт!

На что последовал ответ:

– А тебе какое дело! Все равно в этом доме ты жить больше не будешь!

– Не я, так другие будут жить, – я уже завелась и готова была грудью встать на защиту дома, но Люй-шифу оттащил меня:

– Ладно, ладно, Лиза, все равно ты с ними не сладишь!

Бунтари оказались прозорливцами: в этом доме вскоре никого не осталось. Он простоял много лет заколоченным, а потом его и вовсе снесли, потому что он не понравился какому-то министру, которому в конце 70-х годов предложили его занять. На месте нашего уютного особняка построили уродливую скучную домину и даже сад вырубили и залили бетоном, чтобы «не было комаров».

Вслед за этим обыском мы стали затворниками поневоле. «Пункт связи для борьбы с Ли Лисанем» направил стражей в наш дом, чтобы отрезать нас от внешнего мира. Нам с мужем запретили выходить за ворота, телефон в доме сняли, оставили только в проходной, где денно и нощно несли дежурство хунвейбины.

Наш старичок-консьерж оказался не у дел, ему разрешали только подметать двор.

Досаждало постоянное присутствие посторонних людей, их настороженные взгляды. Одному хунвейбину – студенту с факультета русского языка из нашего института – вменялось в обязанность заниматься моим политическим воспитанием. Каждое утро он приходил с цитатником Мао, садился, и мы начинали читать вслух указания великого вождя на русском языке. Другой хунвейбин занимался тем же делом на китайском языке в спальне у Ли Лисаня, не давая ему покоя.

Некоторым утешением служило то, что обслуживающий персонал нас не покидал, не поднимал против нас бунта, как это происходило у многих ответработников. Простые, честные люди, они и вели себя по-честному. Работящая аккуратистка, горничная Сяо Ху по-прежнему прибирала дом, накрывала на стол. Люй-шифу все так же готовил еду, правда, уже не осмеливался баловать нас тортами и разносолами. Он, видимо, беспокоился за меня и как-то сказал:

– Лиза, ты бы, пока сидишь без дела, поучилась у меня готовить. Я тебя всему научу. Мало ли как там дальше сложится!

– А что, ты от нас уходить собрался?

– Я-то сам не уйду. А если вдруг мне прикажут уйти, я же не смогу остаться.

Я понимала, что должна быть к этому готова, но это была еще не самая страшная угроза. Как стало известно позднее, 16 мая 1967 года Мао Цзэдун в беседе с Кан Шэном вспомнил о Ли Лисане, сказав: «Ли Лисань, Цюй Цюбо, Ван Мин – все они выступали против меня, ругали, что я правый уклонист, что, мол, в горной глубинке марксизма-ленинизма быть не может. Они один левее другого». Кан Шэн понял, что у него развязаны руки. На следующем совещании Комитета по делам культурной революции он заявил:

– Не думайте, что Ли Лисань – «дохлый тигр», ведь тигр и подохнув может пугать людей. Подпустите-ка ему огня, подпалите как следует.

С этого все и пошло – выступление Ци Бэньюя и дальнейшее нагнетение событий.

Подчас при тяжелом стечении обстоятельств даже человек с твердым характером может сломаться. Так случилось и с Ли Лисанем. Обессиленный физически, он стал заметно сдавать, падать духом. Как-то раз у него вырвались слова:

– Знаешь, Лиза, я, наверное, стану жертвой «культурной революции».

В голосе у него слышались горечь и какая-то обреченность, покорность судьбе. Все это было так несвойственно для него, волевого, мужественного человека! Похожая на жалость острая боль сжала мне сердце, но слов утешения я не нашла – все они были бы ложью.

Трагическая развязка неумолимо приближалась, хотя точный день ее нам не дано было знать.

Последнее расставание

Но вот наступил понедельник, 19 июня 1967 года. С утра в доме стояла непривычная тишина, никто из вопрошателей хунвейбинов в тот день почему-то не появлялся. Совершенно обессиленный, Ли Лисань лежал у себя в постели. Последнее время он ничего не ел, кроме хлеба, размоченного в воде, в лучшем случае – в бульоне. Он так ослаб, так потерял в весе, что от него осталась только слабая тень. Было мучительно больно смотреть на него, прежде такого бодрого, хорошо выглядевшего человека, которому никто не давал его возраста.

А теперь он просто таял на глазах. Как-то, поднявшись с кровати, он упал: то ли поскользнулся, то ли на секунду потерял сознание. В испуге я бросилась к нему, стала звать на помощь.

Прибежала Сяо Ху, и мы, две женщины, подняли его безо всяких усилий – тело его было легким, как перышко.

Часам к четырем – пяти того дня в воротах неожиданно появились цзаофани из Северного бюро. Двое из них вошли в дом и приказали мне собрать для Ли Лисаня вещи.

– Зачем? – забеспокоилась я.

– Он поедет с нами.

– Куда?!

– Туда, где ему будет спокойнее, чем дома.

Уклончивый ответ! Я не поверила, конечно, этим словам, и меня охватила ужасная тревога.

Еле сдерживая себя, я собрала для мужа нижнее белье, полотенце, мыло и зубную щетку. Дала ему с собой и снотворное, без которого он не мог обходиться почти два десятка лет после событий в профсоюзе. Прекрасно помню, что в небольшом пузырьке таблеток осталось совсем немного – чуть больше трети. После того как среди ответработников произошло несколько случаев самоубийств с помощью снотворного, в Пекинской больнице по указанию свыше стали выписывать лекарство только на три дня – дозу, которая не могла стать смертельной. Хранить снотворное и выдавать его на ночь должен был секретарь или горничная, это правило соблюдалось и в нашем доме. Передавая Ли Лисаню пузырек, я не могла предвидеть, что из этого выйдет, какие клеветнические фантазии разрастутся вокруг меня!

Ли Лисаня увезли неизвестно куда, и я осталась совсем одна. В душе образовалась тревожная пустота: что будет дальше – со мной и с мужем? Ничего не хотелось – ни есть, ни пить. В опустевшем большом доме (дочери переселились в студенческое общежитие) ночью было мучительно страшно одной. Преследовали кошмары. Мне снилось, что у нас в спальне с грохотом рушится угол потолка. Это было явно не к добру – подобный сон уже снился мне незадолго до смерти брата. А то приснилось еще, что какая-то длинная-предлинная рука с цепкими пальцами тянется ко мне, чтобы схватить за горло. Просыпаюсь вся в холодном поту, вскакиваю с постели и бегу плотнее прикрыть дверь. Зачем? Разве это спасет? Распахиваю окно в надежде услышать ночные шумы города, чтобы очнуться и стряхнуть с себя ночной кошмар. Но вдалеке слышны только отдаленные звуки хунвейбинских громкоговорителей, изрыгающие лозунги и призывы к расправам.

Так прошел понедельник, а на следующий день, 20 июня, когда я собралась прилечь после обеда, появилась горничная Сяо Ху и сказала, что за мной приехали хунвейбины. Оделась и вышла к ним. Меня посадили в автомобиль и под конвоем повезли в Северное бюро. Провели в зал, который показался мне не таким большим, как в прошлый раз, когда устраивалось «собрание борьбы». Пока ждала, рассматривала присутствующих. Лица у некоторых были суровые, почти негодующие, но таких было немного – у большинства они выражали лишь любопытство. Но были и такие, которые со спокойной простотой обменивались со мной взглядом.

Спустя некоторое время открылась задняя дверь, и я вдруг увидела Ли Лисаня. За два дня он еще больше похудел и шел, едва передвигая ноги. Стоять перед собравшимися он не мог и попросил разрешения присесть. Его просьбу, к моему удивлению, милостиво удовлетворили.

Собрание началось. Как град посыпались вопросы, один нелепее другого. Меня, скажем, допытывали, на какие политические темы я беседовала со своей невесткой Марией, когда она приезжала ко мне в гости в 1957 году, какую политическую информацию о Китае я ей передавала. Боже мой! Маруся со своими тремя классами начальной школы даже письма писала с трудом и ничегошеньки не смыслила в политике. О какой информации могла быть речь!

Переливание из пустого в порожнее, каким, по сути, было это собрание, длилось часа два – три. Наконец оно закончилось. Я подошла к мужу, взяла его под руку, и мы вышли из зала под конвоем хунвейбинов.

Ли Лисань совсем обессилел и тяжело опирался на мою руку. Сказал, что хочет пить. К счастью, в комнате, куда нас привели, оказался термос. Налила ему воды в кружку, и он с жадностью выпил. Потом нас вместе вывели из здания и посадили в машину. Переговариваться не разрешали, так что ни о чем спросить мужа я не могла. Куда нас везут? Этого мы не знали, но надеялись, что будем вместе. Вдруг, не доезжая до парка Бэйхай, напротив больницы, принадлежавшей тогда Пекинскому университету, машина затормозила.

– Вылезай! – было приказано мне.

Попробовала протестовать, но меня грубо оборвали. Ли Лисань успел только пожать мне руку и сказать:

– Береги себя!

Я вышла. Сзади стояла другая легковушка, в которую меня посадили, и мы разъехались. Машина, в которой увозили Ли Лисаня, повернула направо, в сторону улицы Чанъаньцзе, а меня повезли прямо, в направлении к дому.

Это была наша последняя встреча, короткая и немногословная. Последнее расставание – на этот раз навеки.

Глава 8

«Китайская Бастилия»

Арест

В среду, 21 июня 1967 года, мне суждено было навсегда покинуть дом, который я создала своими руками и где прожила без малого двадцать лет.

Меня увезли в Институт иностранных языков. Возглавлял эту операцию один мой бывший студент, а потом коллега Ню Лао. В машине никто из моих конвоиров не проронил ни слова. Молчала и я.

Меня сразу провели в аудиторию, где собрались члены институтской организации «Бунтарский полк». Это еще не было «собрание борьбы», а только «ответы на вопросы», но было приказано «выкладывать все начистоту, признаваться во всех преступных деяниях». Среди участников собрания были и знакомые преподаватели с нашего факультета – они-то особенно и усердствовали. Но признаваться в «шпионских связях» я, естественно, не могла, так как этого вовсе не было. Хунвейбины остались неудовлетворенными и объявили, что в субботу, когда основная масса студентов вернется с уборки пшеницы, состоится широкомасштабное общеинститутское «собрание борьбы».

Это предупреждение повергло меня в ужас. Я уже знала, чем кончается подобная «борьба» – переломом рук, ног, а зачастую и позвоночника. Молодые парни со всей страстью молодости изливали свой революционный гнев на ни в чем не повинных людей, нанося им увечья, делая инвалидами.

В институте к субботнему «собранию борьбы» уже явно готовились. Когда меня провозили по территории, я успела увидеть из окна машины плакаты с надписями: «Долой советского ревизионистского шпиона Ли Лисаня!»

В тот день домой меня уже не отпустили, а оставили в институте, приставив стража – студентку с испанского факультета, однокурсницу Инны. Мой цербер ни на минуту не оставляла меня одну, по пятам ходила следом, даже в туалет. Остаток дня я провела за тем, что в отведенной комнате детально писала о своих «социальных связях», как было приказано. Исписала десятка два страниц – буквы получались кривые, строчки сползали вниз. Получила выговор от моих стражников.

Четверг, 22 июня, стал для меня роковым днем. После того как я закончила и сдала на руки стражникам повествование о моих родственниках и друзьях, заморских и китайских, мне велели изучать произведения. Принесли четыре тома в русском издании. Сижу читаю. Время близится к пяти часам вечера. Вдруг стремительно распахивается дверь, и в комнату вихрем влетает молодой парень, известный тогда руководитель одной из бунтарских организаций института. Энергичной походкой подходит ко мне, протягивает какую-то бумажку. С изумлением смотрю на него, на бумажку у него в руках и слышу слова:

– Вы арестованы!

Боже, как повторяет себя история!

Беру протянутый мне ордер на арест и вижу, что он выдан Комитетом по делам культурной революции за подписью его председателя Чэнь Бода. Захватив сумочку (других вещей у меня с собой не было), покорно направляюсь к двери. Стоящие в коридоре молча расступаются и пропускают нас – меня и своего вожака. Спускаемся по лестнице. За нами длинными шлейфом тянется толпа хунвейбинов, собравшихся поглазеть на редкостное зрелище. Никаких оскорбительных выкриков, никаких лозунгов. Все происходит в полном молчании.

«Ну прямо как на похоронах», – проносится у меня в голове.

Бунтари, наверное, безмолвствовали потому, что сами были огорошены таким непредвиденным оборотом событий – арестов было не так-то много. А обо мне и говорить нечего – это был ошеломляющий удар.

«За что меня арестовывают? За какие преступления?» – жгли мой мозг вопросы.

Перед входной дверью стояла машина с белыми занавесками. Грубым окриком мне было приказано садиться. Со мной сели еще трое – двое по бокам на заднем сиденье, а один впереди. Я поняла: это были сотрудники органов госбезопасности в штатской одежде.

Машина тронулась и покатила. Можно было не спрашивать куда – в тюрьму. Занавески мешали видеть улицы, по которым мы проезжали. Но вот сквозь белую ткань замелькали стволы и листва деревьев, и я догадалась, что мы выехали на загородное шоссе. «Значит, тюрьма не в городе», – подумала я. По шоссе мчались довольно долго, а потом свернули на боковую дорогу, и я сквозь лобовое стекло увидела чугунные ворота с двумя часовыми по сторонам. Тюрьма!

Гораздо позже я узнала, что это было знаменитое место заключения – Циньчэн, где содержались самые важные политические преступники. В 80-е годы с легкой руки одного из первых китайских диссидентов Вэй Цзиншэна ее стали называть «китайской Бастилией». Судьбой мне было предопределено провести здесь много лет.

Закончена проверка документов, и машина проезжает под арку двора. Раздается покоробивший меня грубый повелительный голос:

– Выходи!

С этих пор я долго уже не слышала нормального, по-человечески сказанного слова. Резкие приказы и окрики, ранящие вначале, сделались привычными.

Меня провели в пустую комнату, где после долгого ожидания наконец появилась женщина, которая швырнула мне тюремное белье и одежду и велела переодеться. Я облачилась в хлопчатобумажные брюки и кофту китайского покроя, застегивающуюся на боку. Все черное – с головы до ног.

«Ну вот и стала черным вороном», – горько усмехнулась я про себя.

Меня повели по тюремной улочке, по обеим сторонам которой за глухими стенами стояли трехэтажные здания с зарешеченными окнами. Мой сопровождающий – при нем не было оружия – открыл ключом калитку, и мы оказались во внутреннем дворе. Поднявшись по лестнице, пролеты которой были затянуты металлической сеткой, вступили в широкий и довольно светлый коридор. Слева были окна, а справа двери камер. Надзиратель отомкнул огромный висячий замок и открыл деревянную дверь. За ней была еще другая – решетчатая чугунная. Надзиратель ввел меня в камеру и сообщил:

– Теперь у тебя не будет имени и фамилии, а только номер. Запомни, номер семьдесят семь.

Затем стал вразумлять меня, что можно делать в камере, чего нельзя. «Нельзя» было множество. Скажем, в дневные часы на топчане можно было только сидеть, но не лежать – послеобеденного отдыха не полагалось. Нельзя было кричать и петь, разрисовывать стены, ковырять их, ломать что-либо в камере и так далее и тому подобное. Последние запреты меня немало удивили.

«Да разве взрослый человек и без того не знает, что этого делать нельзя? Или этим занимались уголовники?» – пронеслось у меня в голове. Я тогда еще не знала, что никакими уголовниками здесь и не пахло.

Закончив наставления, надзиратель громыхнул чугунной дверью и удалился. Скрип замка прозвучал заключительным аккордом моей прошлой жизни. Я осталась одна в полнейшей тишине. Ни из-за окна, ни из-за двери не доносилось никаких звуков. Как это ни странно, в первый момент я даже почувствовала облегчение, мои постоянно натянутые нервы расслабились. И мысль, что эти толстые тюремные стены надежно защитят меня от орущих хунвейбинов, действовала успокаивающе.

Оглядела свое новое пристанище: высокий потолок, побеленные известью стены, уже начинающие чернеть от времени. Высоко, под самым потолком, довольно большое окно с чугунной решеткой. В углу рядом с дверью отгороженное стеной место – туалет с унитазом без стульчака и крошечный умывальник. Кроме топчана со свернутым одеялом и матрасиком, ничего больше нет. В двери снизу еще маленькая дверца, запирающаяся снаружи. Для чего она? Очень скоро я это узнала.

Спустя немного времени нижняя дверца отворилась, и невидимая рука просунула миску с пампушками. Но к еде я не притронулась, и ее унесли. Потом, когда у меня не раз подводило живот от голода, я вспоминала эти пампушки с начинкой из зеленого лука и сокрушалась, зачем я тогда беспечно отказалась.

До отбоя было еще далеко. Я села на топчан и задумалась, пытаясь найти объяснение тому, почему я оказалась в этих четырех стенах. Мысли были на удивление наивными и глупыми: «Боже мой, что теперь обо мне подумают муж, дочери, друзья? Вот, скажут, какой она оказалась негодяйкой!»

И мне становилось невыносимо тяжело и стыдно. Я и не предполагала, что и дочери, и почти все мои друзья тоже будут сидеть практически в одном со мной здании.

Наступила ночь. Сигнал отбоя. Я улеглась на свое жесткое ложе. Под потолком продолжала гореть лампочка, хотя и тусклая, но с непривычки мешавшая заснуть. К тому же разрешалось лежать только на спине или лицом к двери, где был глазок, в который поминутно заглядывал солдат, бесшумно скользящий взад-вперед, как маятник, по коридору.

Почти всю ночь я не сомкнула глаз. Рано утром прозвенел звонок, оповещавший о подъеме. Пришлось подойти к двери и присесть на корточки, чтобы взять еду. Почти машинально проглотила миску жидкой каши и сжевала кукурузную пампушку. Позднее, когда до моего сознания дошло, что и Ли Лисань наверняка арестован, я представила его сидящим на корточках перед чугунной решеткой в ожидании кормежки, и сердце резанула мучительная боль. «Неужели ему на старости лет, с подорванным здоровьем приходится переносить такое унижение! За что?!» При таких мыслях у меня слезы на глаза наворачивались.

И еще думалось: «Как он спит в камере? Ведь свет не гасят даже ночью. А он совсем не может заснуть при свете!»

Дело «советских шпионов»

День шел за днем, а меня все не вызывали на допрос. Это меня удивляло, но вместе с тем и радовало, потому что вселяло надежду на благополучный исход. Хожу по камере, отсчитывая шаги, – в длину одиннадцать, в ширину пять – и строю воздушные замки: вот дверь распахивается, я на свободе. Все подозрения сняты, и мы опять все вместе. В мечтах уношусь далеко вперед, радужными красками расцвечивая жизнь – мою с мужем и наших детей: девочки выходят замуж, мы с Ли Мином нянчим внуков…

Но увы! После первого же допроса карточный домик моих надежд рухнул.

Недели через две вдруг со скрежетом раскрылась дверь, и вошедший надзиратель сурово произнес:

– На допрос!

У меня екнуло сердце: сейчас решится моя судьба! Выхожу. Меня ведут по каким-то темным коридорам, по обеим сторонам которых находятся, как видно, следственные кабинеты. Сопровождающий открывает передо мной дверь. Вхожу и вижу: за длинным столом, словно в торжественном президиуме, сидят человек пятнадцать – кто в штатском, кто в военном. О Боже! Что это такое? Трибунал? Послушно сажусь, как приказано, на бочонкообразное седалище, стоящее на значительном расстоянии от стола. Красные бока бочонка так гладко отполированы, что за них невозможно ухватиться. Так что допрашиваемому даже в порыве гнева не удалось бы запустить им в сидящих за столом. Предосторожность, по-видимому, нелишняя.

Неожиданно из-за стола, окруженного большой группой людей, вышел и направился ко мне коренастый человек, непропорционально сложенный, с отвислым задом. Густобровое лицо недружелюбно нахмурено. Повелительно и громко приказывает:

– Рассказывай начистоту о своих отношениях с Го Шаотаном!

По начальственной манере держаться я поняла, что этот коренастый – какой-то большой начальник. Об этом можно было судить еще и потому, что сидевшие за столом не вставляли реплик, когда он говорил, а почтительно молчали. Спустя год, когда мне стали давать для чтения газету «Жэньминь жибао», я по фотоснимку опознала в этом начальнике министра общественной безопасности Се Фучжи.

Присутствие самого министра на первом допросе ясно показывало, какое значение органы придавали делу Ли Лисаня. Потому что, хотя вопросы были обращены ко мне, главной мишенью был, конечно, Ли Лисань.

В тот первый раз все вертелось вокруг отношений с Го Шаотаном.

Услышав это имя, я даже не сразу сообразила, о ком идет речь.

– Какой Го Шаотан? Я никого такого не знаю.

– Врешь, стерва! Как ты можешь его не знать!

– Го Шаотан – вы там его по-русски называете Кэлимофу, – пренебрежительно пояснил кто-то за столом.

Так вот оно что! Их интересовал наш старый знакомый, которого я знала под русской фамилией Крымов. Сразу вспомнился 1936 год в Москве, когда Крымов заходил к нам с Ли Ми-ном в гостиницу «Люкс». Это был невысокого роста человек, худощавый, очень подвижный и говорливый. В Советском Союзе он жил уже давно – с середины 20-х годов – и по-русски говорил свободно, с легким акцентом. В Коминтерне занимал должность, если не ошибаюсь, заместителя заведующего общим отделом – пост в таком важном ведомстве весьма значительный. Женат был на советской еврейке по имени Берта, которая тоже работала в Коминтерне переводчицей с английского языка.

Припоминаю, как один раз летом мы с Ли Мином ездили к Крымовым в гости за город по Северной железной дороге. Жили они на госдаче Коминтерна (или какого-то еще ведомства) в Тарасовке. Их дочке было года три – четыре. Мне, только что вышедшей замуж за китайца, особенно интересно было посмотреть на ребенка от смешанного брака. Девочка была черноволосая, черноглазая, похожая на куколку. Звали ее Инна. Имя это, тогда редкое, мне так понравилось, что я про себя решила: если у меня когда-нибудь будет дочка, непременно назову ее этим именем.

Но неужели эти подробности будут интересны моим допрашивателям? Нет, конечно, им хотелось узнать другое.

– Хватит про знакомство! Ты ведь знаешь, что Го Шаотан сидел в тюрьме?

Еще бы мне не знать! Крымов оказался одним из первых китайцев, которых постигла эта трагическая участь. То ли в конце 1937, то ли в начале 1938 года он с женой вдруг бесследно исчез из нашего поля зрения, но сначала мы ничего толком не знали. Тем более что Крымовы не жили в «Люксе» – у них была квартира в хорошем доме на площади Маяковского. Спустя какое-то время мы услышали, что оба они арестованы. Я решила, что они погибли, как многие другие.

И вдруг через двадцать лет, осенью 1957 года, Крымов неожиданно для меня объявился в Пекине. Приехал он не просто так, а по приглашению не кого иного, как самого премьера Чжоу Эньлая. Его сопровождали жена и уже взрослая дочь.

Как выяснилось, Крымов, как и сотни тысяч других репрессированных, по хрущевской амнистии был освобожден из ГУЛАГа, где он и Берта провели без малого двадцать лет, естественно, в разных местах. Берта вышла с сильно расшатанным здоровьем, совсем седая. Первое, что Крымовы начали делать – это искать дочь, которую после их ареста отдали в детский дом. К счастью, Инна нашлась. К этому времени она уже закончила институт и работала преподавательницей английского языка. После реабилитации Крымовы обрели покой и жизненный комфорт: получили квартиру и работу плюс денежную компенсацию в сумме, по их словам, немалой. Го Шаотан стал сотрудником научно-исследовательского института Академии наук, где занимался изучением экономики социалистических стран. Имел звание профессора и степень доктора экономических наук.

Приезд в Китай был волнующим для Крымова: радушный прием, поездка на малую родину, в Чжэцзян, встречи со старыми друзьями – сплошь руководителями высшего ранга, которые наперебой устраивали банкеты и приемы в его честь. Запомнился один такой банкет в клубе ВНПКС (Всекитайского Народного политического консультативного совета), куда пригласили и нас с мужем. Устраивал банкет Сюй Бинь, заведующий Отделом единого фронта ЦК КПК. Среди гостей были Чжоу Эньлай с женой Дэн Иньчао, Ян Шанкунь с женой и многие другие. За пышным столом мы оказались рядом с Чжоу Эньлаем, который был очень приветлив и весел и даже собственноручно накладывал угощение в тарелку моей невестке Марусе, которая как раз гостила у меня.

Мы с Ли Лисанем, в свою очередь, пригласили Крымовых на домашний ужин и оказались практически последними из тех, кто чествовал Го Шаотана. И все равно за это поплатились.

Теперь мне пришлось рассказывать все эти детали на плохом китайском языке, так как переводчика не было. Справедливости ради скажу, что к моим не очень ясно сформулированным выражениям не придирались, а даже помогали облечь мысль в правильную форму. Но эта была лишь формальная сторона в плане высказывания, а все, что касалось содержания, существа дела вызывало бурную реакцию допрашивающих, особенно густобрового министра.

Я говорила чистую правду, а мне кричали:

– Врешь! Притворяешься! Не запирайся, сука!

И прочие нехорошие слова. Особенно заходился от гнева густобровый. Другие, стараясь не отстать, вторили. Поднялся такой гвалт, что появился какой-то малый чин и что-то шепнул на ухо одному из сидящих за столом. Тот встал и плотно закрыл окна, которые выходили во двор, имеющий форму русской буквы «П» – видимо, для того, чтобы крик не разносился по этажам. Окна всех камер были открыты. Стоял жаркий месяц июль.

За первым допросом последовали другие. Являлись за мной обычно во второй половине дня. Часов у меня не было – их отобрали при аресте вместе с сумочкой и одеждой, но я приладилась определять время по движению тени от оконной решетки. С затаенным страхом следила за тем, как эта тень, подобно стрелке часов, неумолимо приближалась к роковому грязному пятну на побеленной стене: сейчас придут за мной. И впрямь: точно в срок слышу скрежет замка и грубый приказ:

– На допрос!

Сердце обрывается и катится куда-то вниз. Беру себя в руки и покорно следую за надзирателем. В камере для допросов привычно сажусь на злополучный бочонок-барабан и замираю в ожидании.

Мне, как всегда, для затравки приказывают читать висящий на стене плакат с изречением: «Чистосердечное признание смягчит наказание, запирательство усугубит его». Этот ритуал напоминает мне то ли молитву, то ли заклинание.

Признаваться? Но в чем? Преступления-то я ведь не совершала. Неустанно повторяю это моим «судьям»:

– Не могу же я сочинять, – убеждаю я их, – измышлять преступные деяния.

Тщетно! На меня кричат, осыпают бранью: «подлая обманщица», «негодяйка», «поганая баба» и прочее и прочее. Я уже привыкла. Про себя думаю: «Ну и пусть себе ругают – брань на вороту не виснет».

Хуже, когда слышу:

– Не признаешься, мы тебя поместим в такое местечко, где тебе будет ох как хорошо! Ты ведь знаешь, у нас есть такое местечко.

Понимаю, что угрожают карцером. Что это такое, знаю по рассказам Ли Мина о советских тюрьмах. Перспектива не из приятных. Мне делается не по себе. «Пока это только угроза. Может быть, пустая», – утешаю сама себя.

Допрос длится часа три, а то и больше. Задаются одни и те же нелепые нудные вопросы, на которые я даю все те же неизменные ответы. Мы словно воду в ступе толчем. Но я нахожусь в постоянном напряжении – расслабиться нет возможности. Про себя молю:

– Ну, кончайте же скорее. Нажмите на кнопочку, нажмите!

К концу допроса нервы окончательно сдают. Наконец, рука одного из следователей тянется к кнопке, вделанной в стол. Является надзиратель. Поразительно прытко вскакиваю со своего бочонка и следую за ним. В камере без сил опускаюсь на топчан. Чувствую себя вконец измочаленной. Слава Богу, впереди несколько часов, а может, и дней отдыха. Допрашивали не каждый день и с перерывами на выходные.

В чем меня обвиняли? Догадаться не трудно – в шпионаже в пользу советских ревизионистов. Но, само собой разумеется, главная роль в разыгрываемом спектакле отводилась не мне.

Центральной фигурой в так называемой шпионской группировке, которую фабриковали в этих стенах, сделали Ли Лисаня, а мне отводилась роль его главной помощницы, через которую шла связь с Советским Союзом. Через меня Ли Лисань якобы переправлял в Москву секретные партийные документы для передачи «руководителям советских ревизионистов». Но как я могла это делать? Оказывается, по мнению следователей, способов существовало множество. Почему бы, скажем, не положить документ в чемодан моей старшей дочери, когда она в 1959 году уезжала в Москву заканчивать среднее образование? Самое интересное, что ей самой, то есть Инне, ничего об этом известно не было.

– Да как же это возможно? – вслух удивилась я такой версии.

– А очень просто, – отвечают мне. – В Москве чемодан распаковывала не она сама, а ее тетка Мария, та самая, которая приезжала в 1957 году в Пекин погостить. А уж она-то, Мария, хорошо знала, кому и куда передать.

Господи, до чего же нелепая версия! И при этом, конечно, никаких доказательств, только голословные утверждения и домыслы: на дне Инниного чемодана, мол, спрятан был важный документ – я его искусно положила туда своими руками. А дальше требования:

– Какой документ? Говори!

Но как назовешь то, чего не существует в действительности? И так на каждом допросе. Появляются все новые и новые, не менее абсурдные измышления. И всякий раз на меня кричат, угрожают.

Я чувствую себя окончательно сбитой с толку. В голову лезут мрачные мысли: чем все это закончится? Что меня ожидает в будущем? Длительное тюремное заключение, ссылка, а может быть, самое страшное – расстрел? Ведь в Советском Союзе в 30-е годы нередко вместе с мужем, ответственным партийным работником, ликвидировали и его жену. Правда, Председатель Мао говорил: «Голова – не капуста, срежешь – новая не вырастет». А его слова – незыблемый закон. Но что делать, если двери камеры все же распахнутся и меня поведут на расстрел? Памятуя, как поступали герои революционных фильмов, мысленно принимаю решение – держаться, как они. И вот уже перед глазами встает сцена: меня ведут на казнь, я иду с гордо поднятой головой и громко провозглашаю: «Да здравствует Председатель Мао!»

Невероятно, но для меня, как и для всех в Китае, Мао Цзэдун был революционной святыней, перед которой я преклонялась. Его я считала спасителем дела социализма, преданного ренегатами ревизионистами.

Не я одна была преисполнена веры в Председателя Мао. В мое окно изо дня в день доносился женский голос (вероятно, из камеры, находящейся неподалеку), жалобно тянувший на одной ноте одни и те же слова:

– Председатель Мао, спаси меня! Спаси меня!

В голосе слышались отчаяние и безысходность. Я представила себе, что мольба исходит от пожилой женщины, у которой не осталось никакой надежды, кроме как на Мао Цзэдуна.

За решеткой

Стояло знойное лето. Даже в нашем каземате со стенами толщиною в два с половиной кирпича к концу дня становилось так душно, что проступал пот. Хотелось ополоснуться, но в душ нас не водили. Как быть? Стала мыть голову холодной водой, обтираясь куцым полотенчиком (нам давали только половину обычного китайского полотенца, чтобы кто-нибудь не вздумал удавиться). Стало полегче. Но и это удовольствие скоро кончилось. Пришла надзирательница и заявила, что во время мытья я не должна слишком обнажаться, чтобы не смущать солдата, который обязан наблюдать за заключенными даже в уборной через глазок-воронку.

– Пусть не заглядывает, пока я не кончу мыться.

Какое там! Запрещается категорически. Приноровилась быстро обтираться, чтобы щадить целомудрие моего стража. Но с наступлением осенних холодов пришлось отказаться и от обтирания – в камере стало так промозгло, что меня пробирала дрожь. На голых ногах у меня были порванные вельветовые тапочки, а теплой одежды вообще никакой. Ночью никак не могла согреться на тоненьком матрасике и дрожала мелкой дрожью, которая в русском языке почему-то называется «цыганской».

Обратилась к надзирателю с просьбой выдать носки и туфли. На следующий день принесли мужские нитяные носки огромного размера, но толстые, и пару не менее огромных тапочек… на одну ногу. Когда на очередном допросе я привычно уселась на бочонок, то заметила, что следователи воззрились на мои ноги и тень улыбки пробежала по их лицам. Я тоже взглянула вниз: носки моих огромных тапочек уморительно глядели в разные стороны. «Совсем как у Чарли Чаплина», – посмеялась я про себя.

* * *

Месяца через три – четыре после того, как я оказалась в тюрьме, меня впервые вывели на прогулку. Перешагнув порог тюремного здания, я мысленно ахнула: «До чего ж красив мир!»

Над головой – густая синева неба, перед глазами – деревья в ярких красках осени. После унылых голых стен камеры такая красота просто ошеломляла.

Меня впустили в небольшой дворик, окруженный высокими стенами, откуда виден был лишь синий квадрат неба да часовой, который прохаживался над головой по деревянному мостику-настилу, наблюдая за гуляющими порознь и невидимыми друг другу заключенными. Следили за нами зорко. Как-то я сорвала цветочек, робко пробившийся у подножья стены, но и это не укрылось от цепких глаз караульного. Он тут же прикрикнул, чтобы я немедленно бросила.

А в другой раз у меня во время прогулки лопнул шнурок на штанах, и мне пришлось поддерживать их рукой. Как только я вернулась в камеру, появился надзиратель, грубиян и наглец, с вечно дымящейся трубкой в зубах, за что я дала ему прозвище Паровоз. Он заорал, чтобы я немедленно отдала камень. – Какой камень? – искренне удивилась я. – Который ты на прогулке подобрала. – Ничего я не подбирала. – Врешь!

Пришлось объяснять, что в руках у меня ничего не было, я просто поддерживала штаны, чтобы не свалились. Недоверчиво обшарив глазами камеру, Паровоз удалился.

Одно время, когда заключенных выводили на прогулку, во всех камерах производился шмон. Хотя непонятно, что искали. Как будто мы могли что-нибудь пронести – откуда, спрашивается?

Вообще вся прогулка обставлялась так, чтобы никто из заключенных друг друга не увидел. Открывали камеры и пропускали по одному, задерживая на поворотах окриком: «Стоять!» Один только раз по оплошности конвоира я увидела спину и профиль идущей впереди женщины – мне она показалась знакомой: «Это же Ван Гуанмэй, жена Лю Шаоци!» – мелькнуло в голове. Когда после «культурной революции» Ван Гуанмэй, отсидев почти двенадцать лет в Циньчэне (она вышла последней), навестила меня в новой квартире, я рассказала ей об этом случае. Ван Гуанмэй подтвердила:

– Да, это была я. Мы действительно сидели рядом. И я сквозь стенку иногда слышала ваш голос. Я его узнала по специфическому акценту.

Хотя в Циньчэне нас запирали на засов в отдельном прогулочном дворике, где мы, словно звери в клетке, ходили в одиночку из угла в угол либо кругом вдоль стены, но как бы там ни было, во дворике появлялось ощущение, хотя и эфемерной, но все же свободы, и по возвращении обратно камера казалась еще более тесной и безрадостной. Гнетущее чувство тоски по насильно и несправедливо отнятой воле заползало в душу и точило ее.

* * *

В самом начале ноября 1967 года неожиданно появилась возможность помыться. Надзирательница повела в душ, приказав захватить смену белья, мыло и полотенце (все то же, единственное и неповторимое).

Процесс мытья проходил так же, как и прогулка, со всеми предосторожностями: не дай Бог, чтобы зэки столкнулись лицом к лицу! Впускают в предбанник, где сбрасываешь все с себя на грязный пол. Затем тебя отводят в душевую кабинку, запирают опять-таки на засов и только после этого приводят другую заключенную. И в самой душевой бдительное око надзирательницы не оставляет тебя без внимания – она ходит вдоль кабинок и заглядывает в специально устроенные окошки.

Но все равно, какое наслаждение – горячий душ! Под его благодатными струями смывается накопленная грязь, кожа начинает дышать свободнее, и ты возвращаешься в камеру приятно расслабленная, ублаженная. Баня, куда потом нас стали водить регулярно – сначала раз в месяц, позднее раз в две недели – сделалась для меня тюремной радостью, одной из немногих.

Правда, была еще одна. Где-то в ноябре 1967 года в неурочное время открылась нижняя дверца, и я с удивлением увидела, что через нее просовывается газета. Слышу вопрос:

– Читать можешь?

– Попробую, – отвечаю я.

Начала собирать все свои знания китайской иероглифики. К сожалению, их было немного. Когда-то по приезде в Пекин я занималась с учителем, но очень недолго. Большая нагрузка на работе: три – четыре учебных часа ежедневно, подготовка дома да еще студенческие тетради – все это не оставляло времени, чтобы выводить на бумаге иероглифы. Теперь я очень пожалела об этом и решила наверстать упущенное. С непривычки на первых порах было страшно трудно. Продиралась через дебри иероглифов, как через темный лес, пытаясь разгадать смысл по содержанию, пуская в ход логическую догадку. Случалось даже, стучала в дверь и спрашивала у подошедшего караульного. Как правило, узнав, что мне надо, он расплывался в улыбке и охотно объяснял произношение и смысл иероглифа. Как же не объяснить – ведь заключенная иностранка проявляет такое старание, перевоспитывается через чтение ортодоксальных изданий!

Мое рвение зашло даже дальше: я попросила дать бумагу и карандаш, чтобы самостоятельно заниматься, списывая иероглифы. Но эту просьбу пропустили мимо ушей, словно ее и не было. Тогда я подумала, что даже в царских тюрьмах политические заключенные могли не только пользоваться библиотекой, но и писать политические трактаты. А мне разрешено было только чтение газеты «Жэньминь жибао» и партийного журнала «Красное знамя». Но и то радость!

* * *

В преддверии зимы нам выдали ватную одежду и туфли из хлопчатобумажной материи на ватной подкладке. На моих штанах красовались огромные заплатки – на коленях и на заднем месте. Впервые в жизни я ходила в залатанной одежде, но это меня не огорчало – наоборот, я находила, что заплаты выглядят живописно и делают меня похожей на крестьянку-беднячку, как в пролетарском кино. Важнее было то, что одежда была чисто простиранной. К чести китайской тюрьмы следует сказать, что в здешних камерах не водилось никакой гадости: ни клопов, ни блох, ни вшей, а тем более мышей и крыс. Но, может быть, так было только в нашей тюрьме, одной из самых привилегированных? Не знаю.

Камеру свою я убирала сама: протирала пыль на решетках, чистила умывальничек и унитаз в своем туалетике и, конечно, мыла пол, который почему-то временами покрывался каким-то синим пухом. «И откуда он только берется?» – недоумевала я.

Для уборки я даже попросила тряпку. Эта просьба, кажется, удивила надзирательницу, но тряпку выдали – старые рваные трусы. Кусок от них я еще приспособила в качестве полотенца для ног – другого не водилось.

Иногда во время моей примитивной уборки дверь камеры приоткрывалась, и слышался одобрительный голос караульного солдата: – Чистоту наводишь? Вот и хорошо.

Вообще надо сказать, среди моих стражей попадались и человечные ребята. Как-то утром, это было в декабре, я по звонку открыла глаза, и вдруг потолок завертелся у меня над головой. С трудом поднялась с топчана и, цепляясь за стены, добрела до туалета. Превозмогая себя, присела на корточки у двери, чтобы взять чашку с едой, но есть не могла и отставила ее в сторону. Заглянул дежурный солдат и участливо спросил: – Почему не ешь? – Заболела. – Вызвать врача? – Да, – соглашаюсь я.

Однако врач не поспешил с приходом и появился только через два дня, когда головокружение прошло само по себе. Что это было со мной – не знаю. Не в правилах тюремных эскулапов отвечать на такие вопросы заключенных. Не приведи Боже болеть в тюрьме!

Но далеко не все стражники были так обходительны, по крайней мере со мной. Иногда на своем единственном седалище – топчане я забываюсь и кладу ногу на ногу. Такая поза кажется стражу слишком фривольной, и он орет через дверь:

– Ты чего расселась? Забыла, что ли, где находишься? А ну-ка, садись как следует!

Грубый окрик возвращает меня к действительности, и я послушно принимаю благопристойную, как на допросе, позу: ноги вместе, руки на коленях.

Допрос, разумеется, не радость. Но беспокойное его ожидание еще безрадостнее. На душе томительно-тревожно, и заняться абсолютно нечем, чтобы отвлечься. Челночное снование по ограниченному пространству камеры не успокаивает. Беспокоит судьба мужа и девочек. Давая показания, я нередко ссылаюсь на Ли Лисаня:

– Спросите его. Он подтвердит правдивость моих слов.

Меня грубо обрывают: мол, тебя это не касается, нужно будет – спросим. Где муж, что с ним – мне не говорили.

А что с детьми? На мои вопросы следователи отвечали молчанием. Я и не подозревала, что обе дочери сидели в одиночках в том же корпусе. Как потом рассказывала Инна, она даже мела коридор перед самой моей дверью. Но мы ничего друг о друге не знали.

Чтобы как-то отвлечься от черных мыслей, начинаю читать стихи – не вслух, конечно, а про себя, беззвучно шевеля губами. Чаще всего на память приходят строки Пушкина, Маяковского и Есенина. Пушкин – это детство, а Маяковский и Есенин – это юность моих далеких 20-х годов, когда они были самыми любимыми поэтами среди молодежи. Музыка стихов успокаивала нервы. Жаль только, что в памяти у меня их сохранилось слишком мало.

Но вот после двух месяцев затишья, в самом начале февраля 1968 года, сразу после отбоя ко сну двери камеры тяжело заскрипели.

– На допрос! – услышала я голос надзирателя.

Так поздно? Тюрьма уже погрузилась в сон, когда меня повели по коридорам.

Начались самые изнурительные за все мое пребывание в тюрьме допросы, которые длились с десяти вечера до трехчетырех утра. Все эти бесконечные часы я должна была стоять навытяжку, руки по швам. По возвращении в камеру не успевала сомкнуть глаз, как раздавался сигнал подъема, а днем нельзя было прилечь ни на минуту.

Ежедневное недосыпание изматывало. Стоило только присесть на топчан, как глаза слипались сами собой. Отяжелевшие веки не хотели подниматься – хоть спичками их подпирай! Будил все тот же окрик из-за двери:

– Не спать! Запрещается!

И только раз сердобольный голос посочувствовал:

– Пойди умойся холодной водой и походи по камере – авось полегчает.

Мучения мои продолжались три недели. И хорошо, что не дольше – я бы не выдержала, мои душевные и физические силы были на пределе.

Центральной темой допросов были все те же отношения с Го Шаотаном. Особенно тянули тягомотину вокруг ужина у нас дома. Гостей в тот раз было много, но за давностью лет я всех перезабыла (сколько было у нас с Лисанем таких застолий!). Так нет! Следователи упорно добивались, чтобы я назвала всех по именам и даже указала, кто с кем рядом сидел за столом. А какое это могло иметь значение? Оказывается, как мне заявили, имело: за этим столом были установлены шпионские связи.

– Извините, но разве шпионы вербуются прилюдно? – осмелилась задать я наивный вопрос. – В детективных романах о таком не пишут.

Участники судилища в несколько глоток сразу возопили:

– А кого вам стесняться? Ни одного порядочного человека за столом не было – сборище негодяев!

– А как же жена и дочь Го Шаотана? Моя невестка Мария, наши дети, наконец?

– Подумаешь! Яблочко от яблони недалеко падает!

Как выяснилось позднее, этот ужин казался таким важным для следствия, потому что на нем присутствовали, кроме наших частых гостей, таких как Гуйский и Линь Ли, еще двое старых знакомцев Го Шаотана – члены ЦК Ли Вэйхань и Ян Шанкунь, последний был еще заведующим канцелярией ЦК. Как ни странно, но этих двух последних я и вправду совершенно запамятовала. И даже когда следователи стали спрашивать об этом в лоб, я упорно отказывалась подтвердить их присутствие, дабы не бросить на них тень. Такое запирательство стоило мне многих бессонных ночей.

Окончательно уверовала, что следователи не ошибались, только тогда, когда Ли Вэйхань при личной встрече в начале 80-х годов сказал:

– Лиза, а мне ведь здорово досталось за то, что я поужинал у вас вместе с Го Шаотаном!

– И Ян Шанкунь в тот день был?

– А как же! В том-то и штука!

Еще одним «криминалом», который никак не давал покоя следствию, был телевизор, который нам подарил Крымов. И то сказать, телевизор (черно-белый – о цветных мы и не слыхивали) тогда был редкостью, и при всем нашем достатке мы его купить не могли, вообще в Китае они не продавались. Поэтому, когда весной 1959 года Хуан Ижань, муж Ани, привез из Москвы огромную коробку и сказал, что это подарок от Крымова, мы, конечно, обрадовались. Если бы мы знали, чем все это обернется, то, конечно, отказались бы. Но, увы, такое предвидеть не дано. Кстати, подобного рода подарки от Крымова получили не только мы, но и многие другие, в том числе Кан Шэн. Но теперь следователи настойчиво твердили, что телевизор – это прямая улика, так как он получен в награду за поставленную информацию.

Они мне так надоели, что я отважилась возразить:

– Неужели шпионаж так дешево ценится? Ведь цена-то телевизору от силы триста рублей.

– Ха-ха! Это только задаток. А там тебе, конечно, дали бы что-нибудь покрупнее – дачу в Подмосковье, машину, прочие блага.

– Да зачем мне все это? Я же и так все это имела, – парировала я.

Но следователи оставались глухи к любым моим возражениям. Мне категорически заявили, что я профессиональная шпионка и занимаюсь вредоносной деятельностью с самого первого дня, как только моя нога ступила на китайскую землю.

– Мы все это знаем наверняка – ведь наши органы следили за тобой с самого начала

– Так что же вы молчали эти двадцать лет, не разоблачали меня?! Надо было доложить сразу кому-нибудь из секретарей Северо-Восточного бюро, и меня тут же выслали бы из страны.

– А кому это, скажи, мы должны были доложить? – с подковыркой спросили меня.

– Ну, Линь Бяо, например.

Боже праведный, что тут началось! Буря негодования – как это мой поганый рот осмелился произнести святое имя! Ведь в то время Линь Бяо официально был объявлен наследником Мао Цзэдуна, и здравицы ему провозглашались с такой же частотой, как и самому Председателю. Мне приказано было отвесить низкий поклон и попросить прощения у Председателя Мао за такое преступление. Удивляясь человеческой глупости, я плюнула про себя и поклонилась: отвяжитесь – у меня голова не отвалится.

* * *

Медленно и уныло текло время. Один день накладывался на другой, похожий на него как две капли воды. Из дней-близнецов складывались месяцы и годы. Раз в несколько месяцев обо мне вспоминали и вызывали на допрос. Все те же темы, все те же вопросы и те же ответы. Но вот как-то раз мне пришлось снова помянуть имя Линь Бяо. Памятуя о своем «преступлении», я теперь всегда произносила с необходимым пиететом: «заместитель нашего Верховного главнокомандующего Линь». И вдруг опять слышу крик:

– Какой заместитель Верховного главнокомандующего! Не сметь! – Этот Линь Лысый – негодяй! – Давай рассказывай о его злодеяниях!

С ума сойти! Может быть, я ослышалась, неправильно истолковала слова следователей о верном соратнике Мао Цзэдуна, наследнике Великого кормчего (о чем даже было записано в новом уставе партии)? Нет, мне еще раз повторили целый ряд нелестных для маршала эпитетов и заявили, что он пытался совершить военный переворот, потерпел неудачу, пытался бежать и разбился вместе с женой и своим самолетом.

Значит, возможны и такие крутые виражи истории?! Не веря своим ушам, я попросила разрешения справиться у сидевшего за столом переводчика, правильно ли я поняла сказанное. Оказалось, все так. Голова у меня пошла кругом: слишком стремительным было падение верного сподвижника с политического олимпа!

Вид у меня, наверное, был такой ошеломленный, что приставать ко мне с вопросами насчет опального теперь маршала следователи не стали и вскоре отпустили, уразумев, что ничего путного я все равно сказать не смогу.

А что я могла сказать? Кто в те далекие времена, когда мы с Ли Лисанем запросто ходили в дом к Линь Бяо, мог заподозрить в чем-либо этого человека, который победоносно продвигался с вверенной ему армией по территории Северо-Восточного Китая, сметая вражеские полчища! Его авторитет был неоспоримым. А тут вдруг такое! И в камере я долго не могла прийти в себя, нервно шагая из угла в угол, размышляя над превратностями человеческих судеб и непредсказуемостью капризов истории.

Думала я и о муже, с которым судьба не раз играла злые шутки: «то вознесет его высоко, то бросит в бездну без стыда». В голову пришли слова Ли Лисаня о его взлетах и падениях. Когда он был еще юным, в родных краях один гадальщик предсказал ему судьбу: будет у него три взлета и три падения. Оглянувшись на историю Ли Лисаня, можно убедиться, что так оно и получилось: первый взлет в 20-е годы, когда он стремительно поднялся к руководству КПК; резкое падение в 1930, покрывшее его в партии несмываемым пятном; второе падение – в 1938, когда он в Москве оказался за решеткой; затем взлет после возвращения в Китай в 1946 году – и новое падение, начиная с профсоюзных событий 1952 года.

А где еще один взлет? Помню, когда Ли Лисань рассказал мне об этих предсказаниях, я только усмехнулась:

– Чушь! Мистика!

Но теперь, в несчастьях, я вспоминала об этой «мистике» и надеялась, что будет, будет еще один взлет у Ли Лисаня. И, надо признаться, эта мысль меня морально поддерживала.

Свидание

Прошло уже шесть лет за решеткой, а впереди не брезжило ни малейшего просвета. На допросы не вызывали. Забыли, что ли, о моем существовании? На прогулки, правда, выводили регулярно. И в быту, начиная с 1972 года (после падения Линь Бяо), начались кое-какие перемены к лучшему.

Как-то раз, когда я, закончив монотонное кружение по прогулочному дворику, возвращалась в камеру, надсмотрщица без объяснений сунула мне в руку что-то мягкое, матерчатое. Развернула в камере: о, чудо! – это оказались простыня и махровое полотенце для подушки, заменяющее у китайцев наволочку. За долгие тюремные годы я уже успела отвыкнуть от этих элементарных принадлежностей.

Через несколько дней появилась пища духовная: мне выдали целую стопку книг на русском языке – сочинения Маркса, Энгельса и Ленина. До этого у меня был только цитатник Мао Цзэдуна, причем на французском языке. Но этому я не только не огорчалась, а даже радовалась. Можно было мысленно заниматься переводом с французского на русский – все же подобие какого-то занятия, помогающего убить время.

Но вот забавно: когда у меня в руках впервые после долгих лет оказалась книга на русском языке, я с тупым недоумением уставилась в печатный текст – буквы казались какими-то странными и с трудом складывались в слова. «Что это – болгарский язык? Зачем мне его дали?» Потом прочухалась и сообразила: «Да это же русский!»

А спустя время – новое чудо: принесли обед – да еще какой! – мясо с овощами. Помню даже, что это была цветная капуста. Я уже сто лет такой еды не видела! «По случаю чего такое пиршество? Может, праздник какой?»

Ан нет! И в последующие дни еда стала намного лучше. Как я позже узнала, было спущено личное указание Мао, чтобы лучше кормить заключенных, и после этого нам по воскресеньям стали давать даже соевое молоко с жаренными в масле ютяо[110], а на обед пельмени или паровые пирожки с мясной начинкой. «Ну что ж! – усмехалась я про себя. – При таком питании можно еще и посидеть».

Шутка шуткой, но на деле тюремное существование продолжало подтачивать организм, и он явно начал сдавать. На теле высыпали болячки, началось что-то с желудком – с самого утра к горлу подступала острая тошнота, есть ничего уже не хотелось. Приходил тюремный врач, но узнать что-нибудь от него, как всегда, было невозможно: он хранил сухое молчание.

Но вот как-то рано утром с привычным скрипом открывается тяжелая дверь и я слышу: «Выходи!» Куда, зачем – ничего не объясняют. Привычно следую за моим провожатым. Спускаемся вниз. Перед входом стоит легковая машина. Приказывают в нее садиться. В автомобиле неожиданно начинается маскарад – мне на голову, на простонародный манер, повязывают грязноватое полотенце, нижнюю половину лица закрывают марлевым респиратором и, в довершение всего, напяливают огромные черные очки, до того темные, что я через них уже ничего не вижу. Весь этот камуфляж плюс черные ватные штаны и ватная куртка делают из меня китайскую крестьянку неопределенного возраста, наверное, чтобы не привлекать внимания моей иностранной наружностью. Значит, меня повезут куда-то в город – иначе для чего такие сложные приготовления?

В машину на заднее сиденье по бокам от меня усаживаются двое в штатском, впереди, рядом с шофером, еще один. Дверцы автомобиля захлопываются, и вдруг я слышу щелчок, и холодный металл сдавливает мне запястья.

Наручники! Я испытываю острое чувство унижения, оскорбленная в самом элементарном человеческом достоинстве. К чему все это? Зажатая с двух сторон здоровыми детинами, неужели я буду сопротивляться, выпрыгивать из машины? В мои-то годы! Предосторожность была явно излишней, скорее всего, рассчитанной на психологическое воздействие. И впрямь, этот сухой щелчок, ставший воспоминанием, до сих пор вызывает у меня внутреннюю дрожь.

Из-под очков ничего не видно, но едем мы долго. Я слышу шум городских улиц – Пекин! Поворачивать голову мне не разрешают, останавливая малейшую попытку окриком, но я скашиваю до боли глаза и успеваю заметить, что мы едем по знакомой мне улице Фусинмэньвай. Только она вся раскурочена, по обеим сторонам высятся горы земли – здесь открытым способом строилась первая линия метро.

Машина останавливается, с меня снимают наручники, проверяют надежность маскировки и, подхватив с обеих сторон под руки, куда-то ведут извилистым коридором. По особому лекарственному запаху понимаю, что я в больнице. В коридоре гудит толпа пациентов, но меня проводят в отдельный кабинет, где меня осматривают молчаливые врачи. Мне ничего не говорят, и я в полном неведении о причинах своего недомогания возвращаюсь в камеру. И с новой остротой ощущаю всю тесноту, ограниченность отведенного мне пространства. Господи, сколько еще лет мне придется провести здесь?!

Больница, куда меня возили, была ведомственной клиникой Министерства общественной безопасности, в ней имелся даже специальный стационар для заключенных – приземистое здание с матовыми небольшими окнами, опоясанное площадкой, по которой ходили караульные. Бог миловал, мне там лежать не довелось, зато лет через пять – шесть я смогла любоваться этим помещением из окон своей новой квартиры. Дом, в котором я живу и теперь, был построен как раз на улице Фусинмэньвай, перед этой самой ведомственной больницей. И, как говорят, в начале 80-х годов в ее особом корпусе, прямо под моими окнами, находился один из виновников наших бедствий – Чэнь Бода. Мы поменялись местами.

После поездки в больницу мне начали давать какие-то лекарства, но состояние мое не улучшалось, тошнота отпускала ненадолго – после того, как я проглатывала таблетки. Три раза в день в урочный час открывалась дверь, и мне их передавали через решетку. Одна и та же медсестра в белом халате делала это очень грубо: она просто просовывала руку и швыряла таблетки, нимало не заботясь о том, смогу ли я их поймать. Не раз мне приходилось подбирать их с пола – обиду прятала в душе.

А вот с доктором, теперь ежедневно совершавшим обход камер, нам, заключенным, явно повезло. Новая врачиха была мягка и деликатна, в ней даже чувствовалось скрытое сочувствие – я это ощутила на себе. Она каждый раз перебрасывалась со мной несколькими фразами, спрашивала о дочерях (вообще невиданно-неслыханно в тюремной жизни!), и это согревало душу.

Однажды врачиха, наклонившись ко мне, шепнула:

– А что же вы не попросите свидания с дочерьми? Сейчас разрешают свидания.

Свидание! Возможно ли такое? Я боялась об этом помыслить.

Правда, к этому времени многое уже менялось в тюремном режиме. Однажды нам даже дали послушать решения только что закончившегося съезда партии. Распахнули двери всех камер и включили на полную мощность радиодинамики в тюремном коридоре.

Что-то происходило! И вот в мае 1975 года, в одно прекрасное утро, вошла надзирательница и сказала, что поведет меня вниз.

– На допрос?

– Нет, на свидание. Дочери приехали.

Я просто задохнулась от радости! Восемь лет я не виделась с девочками и ничего не знала об их судьбе. Сердце билось учащенно, словно выпрыгивало из груди.

Меня провели к самому входу в здание, где находился пропускник для заключенных, только в другое крыло. Обычная комната, простой стол, несколько стульев и скамеек. Не успела прийти в себя, как появились мои дочери и с ними молодой человек лет тридцати, одетый в темную суньятсеновку. В голове сразу мелькнуло: «Муж. Но чей – Инны или Ляли?» Оказалось, Инны.

Девочки бросились ко мне, и тут я обнаружила, что мне стало трудно говорить по-русски: слова не ложились на язык, приходилось шарить в памяти, чтобы подобрать нужное слово. Дочери потом мне сказали, что я в тот раз говорила как иностранка, когда-то неплохо владевшая языком, но теперь, похоже, подзабывшая его. Еще бы – восемь лет в одиночке! Даже родной язык забывается!

Постепенно мы освоились, и беседа потекла оживленнее. Говорила, правда, больше Инна, а Ляля сидела какая-то отстраненная, молчаливая. Такой я ее прежде никогда не видела – она с детства была веселым живчиком. Что же это с ней? Расспрашивать не стала – слишком деликатным был вопрос.

Значительно позже, уже на свободе, я узнала, что обе дочери, как и я, были арестованы, сидели в одиночке, но выпустили их раньше – в 1969 году. У Ляли после тюремного заключения возникли серьезные проблемы со здоровьем, и вообще девочкам пришлось перенести массу сложностей и мытарств. Но на свидании дочери были сдержанно кратки, сказали только, что провели несколько лет в деревне, а потом вернулись в Пекин. Ляля работала теперь на заводе, а Инна преподавала русский язык в Институте иностранных языков, три года назад вышла замуж, и сейчас у нее растет сын.

С зятем Лю Хэчжуном я тоже переговорила по-китайски – по-русски он не понимал. Как я ему была благодарна за то, что он не побоялся навестить в тюрьме новоприобретенную тещу! Далеко не всякий решился бы на это. Это сразу расположило меня к нему, и в дальнейшем у нас сложились неплохие отношения.

Очень порадовала новость, что у меня есть внук. Мечта моя приобрела живую форму! Сколько раз, сидя на голом топчане в тюремном бездействии, я закрывала глаза и рисовала себе картины будущей жизни. Расцвечивала подробностями, разворачивала в повествование, вводя в него несуществующих персонажей: «Меня, конечно, выпустят на свободу. Не буду же я ни за что ни про что вечно торчать за решеткой! Справедливость восторжествует, семья наша воссоединится. Мы с дочерьми уедем в Москву, девочки там устроятся. Ляля (по моему сценарию) станет физиком, как она когда-то мечтала, и замуж выйдет тоже за физика. У нее все будет в порядке, а вот у Инны, занимающейся какой-то гуманитарной работой, семейная жизнь (в моем воображении) не складывается. Зато у нее есть сын, прелестный мальчик, и я помогаю ей воспитывать его».

Этот придуманный внук, которому я дала имя Сережа, стал для меня почти реальным существом. Я держала его на руках, возила в колясочке, чувствовала молочный запах младенческой кожи, и мне становилось так хорошо, так тепло на душе! Он согревал мою тюремную жизнь.

И вот теперь у меня и вправду есть внук – не Сережа, но Павлик. Скорей, скорей бы подержать его на руках! Но до этого было еще далеко.

Странно, но в рамках всей этой сочиненной семейной жизни, помогавшей вырваться за стены тюремной камеры, почему-то не находилось места моему мужу. Я не видела его в своем воображении. (Подкорковое осознание невозможности встречи? Предчувствие?) На свидании я, конечно, несколько раз задала девочкам вопрос об отце, и их упорное молчание повергло меня в тревогу: «Почему они уходят от ответа? Плохой признак, очень плохой». При этой мысли внутри у меня все замирало, но по-прежнему хотелось верить, что Ли Мин жив и мы освободимся вместе.

– Когда пойдете к отцу на свидание, не забудьте купить сигареты. Лучше всего его любимую марку «Чжунхуа». Он не может жить без сигарет, – наказывала я дочкам.

Если бы я знала, какую бурю чувств подняла у них в душе эта просьба!

Мне мои родные девочки притащили огромное количество давно не виданных и даже забытых вещей: хлеб, конфеты, печенье, фрукты, простоквашу, которую я съела тут же, на месте, испытав истинное блаженство. Помнится, меня поразил многофункциональный перочинный ножичек, которым зять ловко открыл одну из баночек со снедью. (Вот до чего я одичала в замкнутом пространстве!)

Мои девочки потратили на все эти покупки больше 20 юаней – немалые по тем временам деньги, если принять в учет, что Инна получала 56 юаней в месяц, а Ляля, как простая работница, и того меньше – 28 юаней.

Свидание наше длилось долго – более трех часов, и при этом никто из тюремщиков не появлялся, не мельтешил перед глазами. Мы сидели рядом, могли обняться, подержать друг друга за руки. Конечно, может быть, кто-то подслушивал за дверью или имелось для этого устройство. Кто знает? Но важно, что у нас по крайней мере была иллюзия того, что мы одни.

Глава 9

Из Циньчэна в Юньчэн

Выпускают!

В мае 1975 года не совсем понятные вещи стали происходить в тюремном коридоре. Рано утром и по вечерам, до отбоя, когда по тюремному расписанию все должно было бы стихать, слышались шаги и тяжелое хлопанье дверью. Что бы это значило? Массовые выводы на допрос или перевод куда-то? Я терялась в догадках.

Вернувшись в камеру после свидания с дочерьми, я особенно остро почувствовала себя запертой в четырех стенах, тоска по свободе защемила сердце. Слабым утешением служили только надежда на следующее свидание да те недоеденные яства, которые мне разрешили забрать с собой в камеру. Правда, доесть их я не успела.

Через пару дней в неурочный час заскрипела и моя дверь. Надзирательница сунула мне в руки какую-то вещь. Что это? Боже праведный, да это же моя черная сумка, которую у меня отобрали при аресте! Только теперь она была раздутая, пузатая от засунутых в нее вещей. Я раскрыла и извлекла оттуда светлое летнее платье, порядком измятое и пожелтевшее, нижнее белье, авторучку и наручные часы. Все показалось мне совершенно незнакомым и чужим.

– Это не мои вещи, – сказала я.

– Как не ваши? – удивилась надзирательница. – Ваши, конечно. Посмотрите хорошенько, все ли тут. Часики не ходят, я проверяла. Но ничего, почините потом.

При словах «почините потом» я чуть не задохнулась от радости: «Значит, меня выпускают из этого каменного мешка!»

Поспешила признать все вещи своими и даже, помнится, подписью подтвердила их получение. Надзирательница удалилась, а я в волнении забегала по камере: «Выпускают! Выпускают!» – звенело у меня в ушах. Ночь провела без сна. Радость душила меня.

Утром, лишь только я успела проглотить миску привычной жидкой кашицы, за мной пришли. Без слов повели в комнату допроса. За столом сидели двое в военной форме. Они вежливо справились о моем здоровье и объявили, что у меня нашли язву двенадцатиперстной кишки. Слава Богу, что не рак!

Затем с места в карьер объявили:

– Собирайте вещи: вы покидаете тюрьму.

– Куда же я поеду?

– В провинцию Шаньси, город Юньчэн.

– А там что – опять тюрьма?

– Нет, нет! Вы там будете проводить свои преклонные годы.

Хорошенькая перспектива! Меня охватили противоречивые чувства: с одной стороны, наконец-то я вырвусь из этого каземата, где мне осточертело каждое пятнышко на стене! С другой стороны, это значит, что меня высылают из Пекина, разлучают с дочерьми. Что меня ждет в глухой провинции, где нет ни единой знакомой мне души? На что я буду жить, как будет обставлен мой быт – тоже неизвестно. И мне вдруг стало даже жалко оставлять мою камеру, хоть и опостылевшую, но с уже сложившимся, устоявшимся укладом жизни.

Но через мгновение радость ожидающей меня свободы развеяла все эти опасения – будь что будет, все лучше, чем эти ненавистные стены!

Получив сигнал, что разговор окончен, я с непривычной резвостью вскочила с бочонка и отправилась собирать вещи.

Их, конечно, было не бог весть сколько. Обременяли только кулечки и пакетики с продуктами, принесенные дочерьми. За четыре дня, прошедших с нашего первого и последнего свидания, я не успела все съесть, да и, признаться, не торопилась – растягивала удовольствие, смаковала. Иногда страж, подсматривавший в глазок, кричал из коридора:

– Ты что там жуешь?

На что я не без гордости отвечала:

– Мне разрешено – дети принесли передачу.

Такой ответ удовлетворял солдатика. Теперь во время сборов меня занимал один вопрос: «В чем же я поеду? Уж не в этом ли одеянии черного ворона?»

К счастью, это было не так – мне выдали новый комплект одежды: шерстяные брюки, приличную блузку и жакет из синтетической ткани принятого тогда прямого кроя. Я попросила дать и новую обувь – старая уже износилась до неприличия, и мне принесли матерчатые китайские тапочки с парой носков.

Когда я сбросила опостылевшую тюремную одежду, то испытала огромное удовольствие, почувствовав себя не зечкой, а женщиной, и, как показалось мне, даже элегантно одетой. Удивило, что все пришлось мне впору. Как позже выяснилось, все это было куплено на мои же деньги – 200 юаней, конфискованные при аресте.

Сборы закончены. Я окинула прощальным взглядом свое многолетнее пристанище, и что-то шевельнулось в душе. Нет, это было не чувство грусти при расставании, а скорее сожаление о бездарно потерянном времени – восемь ушедших в пустоту монотонных лет. Что же меня ждет впереди? Хуже, наверное, не будет. А пока свобода, долгожданная свобода!

И вот я выхожу за дверь, которая захлопывается за мной, надеюсь, навсегда. Иду по коридору, а мои пакетики и кулечки несут сопровождающие, как в добрые старые времена. Сподобилась! Ведь прежде при переселении из одной камеры в другую (это происходило не раз) я тащила все вещи сама, сгибаясь под тяжестью ноши – на меня наваливали и матрас с одеялом, и труды классиков марксизма, которые дозволялось читать. А надзиратель шагал впереди и хоть бы пальцем шевельнул, чтобы прийти на помощь!

Перед выходом из здания стояли несколько надзирателей, среди них я увидела приветливое лицо врачихи. Эта милая женщина даже незаметно кивнула мне в знак напутствия. Какое это счастье – в страданиях встретить доброту и сочувствие!

Меня вывели во внешний двор и усадили в черный легковой автомобиль. Распахнулись огромные чугунные ворота, и мы покатили. Тюрьма осталась позади. Но я по привычке воздерживалась от разговоров с провожатыми и не задавала лишних вопросов: у меня еще не было ощутимого чувства свободы.

И вот уже знакомый Пекинский вокзал. Машина въезжает прямо на перрон, как раньше, когда я ездила с Ли Мином, и останавливается у дверей вагона.

Мягкий вагон! Это показалось мне чудом. Я представляла себе совсем иную картину: жесткий сидячий, переполненный до отказа, и я под охраной вооруженных конвоиров, привлекающая внимание десятков любопытных глаз. Это было бы удручающе тяжело.

А здесь в четырехместное купе вносят мой такой знакомый, такой домашний чемодан. Сопровождающие меня мужчина и женщина рассаживаются по местам. Присаживаюсь и я. И тут в проеме двери появляется еще один человек. Не верю своим глазам – это же мой коллега по институту Ван Дэшэн!

– И вы здесь? – изумляюсь я.

– Да, я буду сопровождать вас до места назначения, – улыбается он.

Какое счастье! Не спрашивая разрешения, перехожу на русский язык. Нас не одергивают.

Ван Дэшэн в свое время окончил Московский пединститут (МГПИ), занимался советской литературой и прекрасно говорил по-русски. Это был человек с широким кругозором, но не очень покладистый в общении с коллегами. Его прямолинейность в суждениях и независимость мысли не всем нравились. Он, по существу, всегда был «скрытым диссидентом», и только хорошее классовое происхождение (сын столяра) его спасало. В этот раз, как он мне пояснил, он добровольно согласился от имени нашего института сопровождать меня в ссылку. Других пугала одна мысль о контакте с человеком, выходящим из тюрьмы.

Как я была рада, что моим спутником оказался именно Ван Дэшэн, человек, с которым можно было вдосталь интересно побеседовать! Сама возможность говорить по-русски доставляла мне наслаждение, язык постепенно развязывался, и стесненность в речи исчезала.

Когда настало время обеда, мы прошли в вагон-ресторан и хорошо поели. Еще одно удовольствие, принесенное свободой! Или только иллюзией свободы? Я не могла не заметить, что, когда я выходила в туалет, за мной следовала сопровождающая женщина, которая оставалась караулить за дверью. Чего они опасались? Неужели думали, что я выскочу на ходу из поезда?

В туалетном зеркале я впервые за восемь лет увидела свое отражение. Боже мой! Я стала седой как лунь, похудела и, конечно, состарилась. Тюрьма не проходит бесследно ни для кого.

Колеса стучали, унося меня все дальше из Пекина.

Весна 1975 года принесла освобождение многим узникам Циньчэна. После падения Линь Бяо в результате каких-то до сих пор не до конца понятных закулисных движений изменилось равновесие сил на самом верху в пользу смягчения политики, и важных политических заключенных стали потихоньку выпускать из тюрьмы. Первым из них повезло больше – им разрешили вернуться домой к детям. В числе таких счастливчиков оказались Эми Сяо с Евой, отсидевшие в Циньчэне семь с половиной лет. Но потом, видимо, кто-то спохватился, что скопление бывших зэков в столице чревато последствиями, и людей из тюрьмы начали вывозить прямо на вокзал и отправлять под негласным конвоем в ссылку.

К тому времени, когда выпустили меня, Циньчэнская тюрьма практически опустела. Я была одной из последних, кто покинул ее стены.

Юньчэн

После восемнадцатичасовой тряски в поезде (хотя мне это путешествие не показалось ни обременительным, ни утомительным) в глухую полночь мы высадились на платформе маленькой, плохо освещенной станции, где не было никого, кроме тех, кто нас встречал.

В потрепанном микроавтобусе меня повезли по темным улицам заштатного городка Юньчэна. Городок, больше смахивающий на деревню, был погружен в сон. Изредка лишь слышался лай потревоженной собаки.

Перевалочным пунктом в месте назначения оказалась местная закрытая гостиница – одноэтажное здание в глубине небольшого садика. Пришлось немного подождать в приемной – небольшом зальце, обставленном плетеной мебелью. Это уже было некое подобие комфорта.

Меня поселили в комнате вместе с присматривавшей за мной всю дорогу женщиной, сотрудницей Шаньсийского провинциального комитета партии. Это была типичная партийка тех лет, не слишком доброжелательная, но и не злая. И вообще какая-то невыразительная, суховатая – видимо, такая, какой ей полагалось быть. Но меня это не беспокоило: главное, что она не орала на меня, как тюремщики, а разговаривала не повышая голоса.

К тому же я могла проводить весь день в компании Ван Дэшэна. Мы гуляли по садику и беседовали о советской литературе, о любимом нами обоими Маяковском.

И тут Ван Дэшэн возмущенным тоном обронил фразу:

– Эта Цзян Цин, что она понимает в творчестве Маяковского? Ей доступны только янбаньси[111], которые она так назойливо внедряет в театре!

Я с удивлением и даже некоторым испугом взглянула на своего собеседника: «Ну и смелый же человек! Как это он так рискует критически оценивать супругу Председателя Мао, которая в последние годы стала его тенью, его рупором!»

Надо было организовать мой быт, и это было поручено Вану, для чего он задержался на несколько дней в Юньчэне. Ван постарался использовать весь свой дар красноречия, чтобы убедить местное руководство, что у меня, как иностранки, есть свои особые привычки, которые необходимо принимать во внимание. Таким образом он выбил для меня дополнительный паек: мясо, яйца и сахар по пять цзиней (2,5 кг) в месяц. Для сравнения: мои дочери в Пекине получали, как все, по одному цзиню (полкило) этих продуктов.

Юньчэнские чиновники особенно удивились небывалому потреблению сахара:

– Да разве старуха столько съест?

Тут уж Ван развернулся:

– Да вы знаете, сколько сахара нужно иностранцам? Они же во все блюда его кладут, даже мясо едят сладкое! Нет-нет, сахар для них первостепенное дело.

Доводы подействовали, и я стала снабжаться по высшей норме. Даже получила разрешение каждый день брать по литру молока прямо с молочной фермы.

А вообще с продуктами в то время не только на периферии, в Юньчэне, но и по всей стране было совсем плохо. Все было нормировано до минимума, а полки в магазинах заполнены пустыми бутафорскими коробками. Убедилась в этом во время одного из своих пеших походов по городу. Всплыла в памяти Москва 30-х годов с такими же пустыми витринами и прилавками. «Ну и везет же мне – все переживаю по второму разу!» – подумала я.

А ведь в тюрьме, жадно читая газету, я принимала за чистую монету сообщения о том, что в стране наступило чуть ли не изобилие, и радовалась этому. Оказывается, это было сплошное вранье, лапша, которую вешали людям на уши!

Выполнив свою миссию, Ван Дэшэн уехал, и я осталась опять одна. К этому времени мне определили постоянное место жительства в предместье Юньчэна, на территории научно-исследовательского института хлопководства. Здесь специально для меня отремонтировали одноэтажный домик под черепичной крышей, обнесли глухой стеной, а во двор провели водопровод, устроив у самого входа в дом цементную раковину для умывания. По соседству в таких же домиках жили сотрудники этого НИИ, специалисты-агрономы.

Перед моим приездом, когда вокруг моего будущего пристанища засуетились рабочие, соседи просто сгорали от любопытства: что тут готовится? Кого собираются поселить? Но им строго объявили: сюда привезут женщину «с серьезными вопросами», надо быть настороже и не вступать с ней в контакт.

Однако в первые дни я не замечала создаваемой вокруг меня «полосы отчуждения». Я поселилась в доме, где все было хоть и минимально, но по-человечески – кровать, к жесткости которой мне было не привыкать после восьми лет, проведенных на тонюсеньком тюремном матрасе, убогие стол и стулья, доставившие мне истинную радость: наконец-то я буду есть не на корточках, а как нормальный человек – сидя за столом! А главное, у меня была свобода, пусть и относительная – я могла прилечь и встать когда хочу, могла входить и выходить из дома. Когда выходила, у меня над головой было голубое небо и весенняя, еще не запыленная листва. Я могла наблюдать людей, видеть, как они двигаются, спешат куда-то по своим делам. И это была жизнь!

Но о судьбе мужа по-прежнему ничего не было известно. Когда меня везли в Юньчэн, я в глубине души все еще надеялась на свидание с ним в этих местах. Когда я переступила порог нового жилья и мне в глаза бросилась огромная двуспальная кровать, на китайский лад поставленная в комнате, то первым движением души была радость: «Ли Мина тоже поселят здесь!»

Надежду на то, что это произойдет, подкрепило и то, что в чемодане с вещами, которые привезли для меня из Пекина, оказались мужнины брюки.

Но на мои вопросы сопровождающие отвечали уклончиво:

– Придет время – мы все вам сообщим. Ждите.

В глубине души меня неотвязно точило сомнение, жив ли муж. Ведь если бы он был жив, хоть что-нибудь мне бы сказали! Но расставаться с надеждой не хотелось. С дочерьми переписываться запретили, самовольно уезжать из городка я не могла, да у меня и в мыслях этого не было – ехать куда-то. Поэтому я старалась просто не думать о своей судьбе. Будь что будет! Хотя мой статус не был ясно обозначен, я понимала, что живу на положении ссыльнопоселенки, находящейся под надзором местных властей.

Надзор этот вскоре принял осязаемые формы. В том же домике, в соседней комнате, поселили двух молоденьких девушек. По непонятному совпадению у них были почти русские имена: Лина работала медсестрой в медпункте НИИ, а Яся – библиотекаршей. Обе комсомолки, как они признались позднее, были приставлены ко мне со спецпоручением – следить за моим поведением, контактами и связями (с кем, спрашивается?) и обо всем докладывать начальству.

Несмотря на это у нас установились дружеские отношения. Девушки были милые, отзывчивые, старались помочь мне по хозяйству, и мне было приятно с ними общаться, особенно после долгих лет тюремного одиночества.

Похожие отношения сложились у меня и с другим соглядатаем, более высокого ранга. Это был начальник местного отделения милиции, которому тоже выделили комнату в моем дворе. Он появлялся по вечерам, после работы, заходил ко мне запросто, как это принято у соседей в китайской деревне. Мы болтали, играли в настольную игру «тяоци». Для меня это служило развлечением среди однообразных будней. Милиционер, веселый разговорчивый парень, в отличие от девушек, очень интересовался моей прошлой жизнью, задавал самые разные вопросы, и я охотно рассказывала, потому что скрывать мне было нечего, и, кроме того, я видела, что им движет здоровое любопытство молодого человека, засидевшегося в глубинке и страстно желающего узнать, что из себя представляет мир, лежащий за пределами его существования. Я понимала, что он знает, кто я и как зовут моего мужа, но имени его он никогда вслух не произносил.

Помимо этих соседей были люди попроще – повара, шоферы, сельскохозяйственные работники, которые меня не избегали. «Неблагонадежной старухи» они не боялись: «пролетариату нечего терять, кроме своих цепей». Они без страха здоровались со мной, перебрасывались приветливыми словами, которые разрастались в диалоги. И мне было интересно поговорить с ними – это помогало мне понять образ мыслей простых китайцев.

Особенно душевно ко мне отнесся местный завхоз по фамилии Сяо. Ван Дэшэн просил его позаботиться обо мне, и он действительно забегал, спрашивал, чем помочь, разрешал как мог бытовые вопросы. И я частенько заходила к нему в контору поговорить о том о сем. Судя по некоторым его намекам, Лао Сяо тоже была известна моя судьба, но прямо об этом он не говорил ни слова. Таков был установленный порядок – все вокруг, и я сама, словно играли в молчанку.

Лао Сяо распоряжался моим питанием – велел повару в столовой готовить мне блюда на заказ. Повар каждый день исполнительно спрашивал, что я хочу, но какие могли быть кулинарные изыски в эпоху тотального дефицита! Я не капризничала и довольствовалась тем, что подавали. Хорошо, что хоть самой не надо было готовить!

После отъезда Ван Дэшэна Лао Сяо стал моим главным заступником и советчиком. Мне объявили, что будут выплачивать на проживание 120 юаней в месяц – сумму по тем временам немалую. Инна, работая преподавателем, получала 56 юаней. Однако на первых порах произошла задержка, возможно, сбой в организационной машине, и первые три месяца я сидела без денег, питаясь в кредит. Лао Сяо, узнав об этом, заволновался:

– Как это можно? Почему вы никуда не жалуетесь, никому не напишете?

А я за тюремные годы вообще отвыкла жаловаться, принимая все как есть.

– Я не умею писать по-китайски, – объяснила я Лао Сяо.

– Ничего, я вам помогу.

Написал – и правда, подействовало: деньги начали выплачивать ежемесячно.

* * *

В июле 1975 года меня ожидала радость – Инна прислала письмо, а в августе приехала на каникулы с мужем и привезла мне внука. О том, что меня выпустили из Циньчэна, ей первым потихоньку сообщил Ван Дэшэн, а потом уж заявились представители следовательской группы с официальным уведомлением. Они предложили дочерям перевестись в Юньчэн, чтобы жить вместе со мной. Позже стало известно, что такого рода предложения делались многим, и некоторые из детей «ссыльнопоселенцев», оказавшихся в деревне «на перевоспитании», предпочли переехать к родителям. Но я, услышав об этом, решительно написала Инне, чтобы она ни за что не соглашалась. Ведь она с таким трудом закрепилась в Пекине, могла использовать в работе свой русский язык, а теперь что – все бросать? Кроме того, я думала: пока дочери в Пекине, рано или поздно мне позволят соединиться с ними, а если они переведутся в Юньчэн, то мы все застрянем в этой глубинке. Такая перспектива меня не устраивала. Хотя жить одной было очень тоскливо.

Я встречала Инну с семейством на станции глубокой ночью (дневные поезда здесь не останавливались). Хорошо еще мне дали транспорт – потрепанный джип. И на том спасибо, иначе я туда бы не добралась. Поцеловалась с Инной и сразу взяла малыша на руки, порадовалась, что он меня не дичится. И еще больше обрадовалась, когда он, удивленно вытаращив глазки, пальчиком указал на трубу паровоза и четко выговорил по-русски:

– Дым, дым.

Мальчик понимает мой родной язык! Это был замечательный сюрприз, лучший подарок для меня.

Инна, невзирая на запреты, с самого первого дня говорила с Павликом по-русски. Ей так хотелось, чтобы сын тоже овладел родным для нее языком! Но однажды разыгрался скандал. Как-то раз они всей семьей выбрались по торжественному случаю в ресторан «Москва» – единственное место в Пекине, где сохранилась европейская кухня и какое-то подобие ресторанной обстановки. Этот поход произвел такое глубокое впечатление на малыша, что он в возбуждении начал тараторить перед соседями:

– Москва, Москва, я москвич, хочу в Москву.

Вскоре после этого Инну вызвали на проработку. Партийное руководство факультета намылило ей голову за то, что она учит сына «языку ревизионистов» и воспитывает его в непатриотическом духе. Но Инна продолжала держаться своего, и ее упорство дало плоды: Павлик на втором году жизни уже был билингвом.

Разговоры с дочерью были неиссякаемы. Мы ходили по дорожкам фруктового сада, гуляли среди хлопковых и кукурузных полей, по вечерам сидели при тусклой свечке (электричество постоянно отключали) и говорили, говорили… Потрясением было услышать, что обе мои девочки тоже отсидели два года в Циньчэне, в том же самом корпусе, что и я. А ведь Ляля была еще школьницей! Теперь Циньчэн стал нашей общей темой, мы с Инной обсуждали подробности тюремной жизни, сравнивали поведение надзирателей. Оказалось, мы обе про себя давали им схожие клички. Самого грубого, с неизменной трубкой во рту, Инна называла Трубокуром, а я – Паровозом.

Конечно, я спросила Инну об отце.

– Нет, ничего не слышно, – сдержанно ответила она.

В глубине души я насторожилась, но больше допытываться не стала. Надежда на встречу с мужем становилась все более призрачной. Инна, видимо, боялась сказать мне правду.

Только в следующий приезд, в феврале 1976 года, она собралась с духом и начала разговор:

– Мама, я хочу рассказать о папе.

– Что с ним?

– Его давно уже нет на свете.

– Когда это произошло?

– Накануне твоего ареста, 22 июня 1967 года.

Вот этого я не ожидала! Я всегда думала, что Ли Мин рядом со мной в Циньчэне, может быть, прямо за стеной моей камеры, и эти мысли поддерживали меня. Я согревала себя тем, что когда-нибудь мы оба все-таки выйдем из тюрьмы, и пусть все, даже родные дочери, от нас отвернутся, но мы будем вместе, поддерживая и утешая друг друга, как мы это делали на протяжении всей жизни.

Все повернулось по-другому – он ушел из жизни так рано!

Помолчав, я сказала дочери:

– Я чувствовала, что его уже нет.

Подавив боль, надо было жить дальше.

Теперь моей опорой стала Инна. В тот первый приезд в Юньчэн она показалась мне более зрелой и разумной, чем когда мы с ней расстались на волне хунвейбинского безумства. Самостоятельное преодоление жизненных препятствий пошло ей на пользу. Но для Ляли, очень эмоциональной, домашней девочки, тюремное заключение стало страшным ударом, вызвавшим психический шок, от которого ей пришлось долго оправляться.

Очевидно, что-то изменилось и во мне, и это не укрылось от Инны. Едва переступив порог и окинув взглядом мое аскетически убогое жилище, она воскликнула:

– Не узнаю тебя, мама! Где твое умение обустраивать дом? Ты ведь даже занавесок не повесила!

И впрямь, вместо всегда любимых мною занавесок на окнах болтались по-казенному скучные лиловые тряпки. Но мне, честно говоря, это было глубоко безразлично. Внутри у меня все словно оледенело, отмерли какие-то живые клеточки души, и должно было пройти еще много времени, прежде чем вернулась острота восприятия жизни и ее тепло начало побеждать лед.

Вхождение в китайскую жизнь

Встречи с родными стали для меня душевным бальзамом. Вслед за Инной приехала и Алла, которая смогла задержаться на более длительный срок. Но после отъезда дочерей пустота вокруг ощущалась еще сильнее. И тут на помощь пришел Павлик. Точнее, Инна предложила в письме взять его в Юньчэн. Моей первой реакцией был страх: как это можно! Я ведь столько лет не занималась детьми! А если что-нибудь случится, ребенок заболеет – где тут найдешь толкового врача? Нет, я не могу взять на себя такую ответственность! Но Инна настаивала – оказалось, она ждала второго ребенка. Я поняла, что ей действительно трудно будет справиться, ведь, помимо работы в институте, каждый день проводились какие-то собрания, обсуждения, политучеба – за Павликом некому было присматривать, а отдавать его китайской бабушке Инна не хотела.

«Тебе будет лучше с ним, мама, а Павлик сможет по-настоящему овладеть русским языком, и нам обеим он будет ближе», – настойчиво писала мне она. Я согласилась.

Это оказалось очень правильным шагом. Теперь мои мысли целыми днями были заняты внуком. Он спал у меня под боком, и, когда мы вместе просыпались, я тут же слышала его щебетание. Бесконечные детские вопросы, нежный голосок: «Бабуся! Бабуся!» – отвлекали от мрачных воспоминаний. А потом начинались каждодневные заботы: умыть, накормить, постирать. Многому приходилось учиться заново. Как-то мне достали из деревни живую курицу, а она оказалась несушкой, и я ради Павлика – чтобы у внучка были свежие яички – ее оставила. Постепенно у меня образовался целый курятник.

В жизни не думала, что придется общаться с курами! Но теперь их квохтанье и радостный крик Павлика: «Бабуся, курочка яичко снесла!» – доставляли мне какую-то трепетную радость. Я начала больше двигаться. Взяв малыша за руку, отправлялась через поля на молочную ферму, чтобы наполнить бидон парным молоком. Иногда мы даже ходили в кино, которое показывали летом на открытой площадке. В одной руке я несла складной стульчик, а в другой чувствовала маленькие пальчики моего внука, семенившего рядом.

Павлик стал мостиком, перекинутым через пропасть, отделявшую меня от окружающего мира, сгладил людское отчуждение. Китайцы, чадолюбивые по природе, дружески улыбались, когда видели меня с ребенком. Кое-кто посмелее подходил, гладил малыша по голове, заводил разговор. Большей частью это были самые простые люди – доярки, шоферы, повара, сельскохозяйственные работники, женщины, собиравшие в саду НИИ урожай яблок. Они всегда совали Павлику самое сочное яблочко, подсказывали:

– А чего вы не купите яблок у НИИ? Они тут всем своим по дешевке продают.

Я последовала их указаниям, и скоро у меня в пустой комнате, служившей кладовой, стояли две большие корзины яблок, которых хватило на всю зиму.

Местное окружение постепенно привыкло к моему «заморскому виду», и он их перестал смущать. Правда, мне пытались давать «полезные советы». Иду я как-то осенью по саду, а навстречу старик совершенно деревенского обличья. Я с ним поздоровалась, а он, сурово сдвинув брови, говорит:

– Чего же ты так легкомысленно одеваешься? Зима на носу, а ты в юбке бегаешь! Посмотри, как наши старухи одеты – в теплые курточки, ватные штаны, а штанины еще веревочками перевязывают, чтобы ветер не проник. Они себя берегут, а ты что делаешь?

Я представила себя в ватных штанах, перевязанных веревочками, и, посмеявшись про себя, поблагодарила старика за добрый совет.

Конечно, на китайских деревенских старух я равняться не собиралась, но благодаря жизни в Юньчэне дистанция между мной и простыми китайцами сократилась. Притягивало исходившее от них человеческое тепло, наивная простота восприятия мира, готовность прийти на помощь. Они учили меня, как кормить кур, как топить угольными брикетами печурку, на которой я готовила, делились нехитрыми рецептами простой пищи. Особенно людно стало у меня во дворе после того, как приехавшая проведать меня Алла привезла телевизор, купленный в счет моих сбережений. Это была диковинка в те времена! Соседи, дальние и ближние, толпами сбегались поглазеть на черно-белый маленький «ящик». Неважно, что релейная станция работала отвратительно и на экране колыхались какие-то неразборчивые тени в сопровождении хрипящих звуков, – все равно это было так интересно! Люди рассаживались на стульях, табуретках, на кровати, переговаривались, лузгали семечки, как в деревенском клубе, и, когда сеанс заканчивался, я брала веник, чтобы смести толстенный слой шелухи, оставшейся на цементном полу. Но такое поведение меня не раздражало – ведь это же были живые люди, по которым я истосковалась за годы сидения в одиночке.

Да, в Юньчэне вниманием я обижена не была. Когда приходилось выходить за ворота НИИ, например, в баню, расположенную в центре городка, и я шагала по улочкам с одноэтажными, сельского вида домишками, за мной тут же увязывались любопытные, в жизни не видевшие иностранцев. По мере моего продвижения к центру их становилось все больше – люди выскакивали за порог, выбегали из переулков. Я шла быстро, но и любопытствующие не отставали – кто-то семенил рядом, а кто-то, прибавив шагу, даже забегал вперед, чтобы взглянуть в лицо «странной старухе». Таким образом, со мной двигалась целая колонна, как на демонстрации, только транспарантов недоставало. Иногда требовалось вмешательство уличных полицейских, которые принимались увещевать толпу:

– Ну чего глазеете? Старухи, что ль, не видели? Не смущайте человека, разойдитесь!

Немного помогало.

Но трудно было все-таки привыкнуть к истинным провинциальным нравам. В ноябре 1976 года Инна приехала рожать в Юньчэн, чтобы провести со мной декретный отпуск. Когда настала пора, мы отвезли ее в местную больницу на тележке, прицепленной к тарахтящему трактору, – на ней обычно развозили бидоны с молоком. Другого транспорта не нашлось.

В огромном сараеобразном строении было наставлено штук двадцать коек в одной палате, и возле каждой койки суетилась родня: мужья, свекрови, мамки, тетки и прочие. Что-то подавали, приносили, уносили. Галдеж стоял невероятный! Ведь в Китае рождение младенца – событие общесемейного масштаба. Существует множество правил и табу в отношении того, что должна или не должна делать роженица. Здесь, в провинции, эти правила соблюдались с особой строгостью и рвением. В узком коридоре родильного отделения дымили печурки, на которых родные готовили своим подопечным горячую пищу. Считалось, что в течение первого месяца после родов женщина должна неукоснительно соблюдать постельный режим, съедая в день по несколько штук яиц и целые миски куриного бульона с лапшой, – только так она сможет восстановить силы. Всякая прочая еда запрещалась как наносящая вред здоровью. Люди немало удивлялись, когда видели, что Инне привозили из дома фрукты и разные другие вкусности: «И вы не боитесь ее этим кормить? Это же вредно!» А я, в свою очередь, полагала, что местную диету вряд ли можно назвать полезной. Кормить к тому же полагалось как можно чаще, поэтому печурки горели 24 часа в сутки. «Нет, лежать в такой обстановке невозможно!» – решила я, и мы забрали Инну домой чуть ли не на следующий день, благо роды прошли нормально, и на свет появился еще один внук, которого мы назвали Димой.

Конечно, мы с Инной все обустроили по-своему, не соблюдая никаких китайских правил, продолжая вызывать удивление у окружающих. В Китае новорожденных в зимнее время года постоянно держат в помещении, чтобы не застудить. А мы выставляли колясочку с младенцем на свежий воздух (укутав как следует, естественно), и он засыпал в ней под мягкими лучами зимнего полуденного солнца. Проходящие мимо нашего дворика соседи, не веря глазам, встревоженно заглядывали под одеялко и принимались барабанить в дверь:

– У вас ребенок во дворе!

Забыли, мол, младенца бабушка с мамашей!

Пребывание в Юньчэне начинало тяготить меня. «Неужели я так и окончу свой век в этой глуши?!»

По газетам и телевидению ничего нельзя было понять, но Инна каждый раз привозила свежие новости из столицы. В это время пекинское «сарафанное радио» работало в полную силу, причем информация о том, что делается на самом верху, была не только колоритной в деталях, но и вполне достоверной (как выяснилось позднее). С начала 1976 года чувствовалось, что народ устал от революционных лозунгов и политических кампаний борьбы. Цзян Цин с ее присными никто не симпатизировал, а Мао Цзэдун дряхлел на глазах. Это было видно даже на моем крошечном мутном телеэкранчике. Мы с Инной обсуждали ситуацию, выходя на прогулку по саду, и даже там выражались эвфемизмами (мало ли что!): что будет, «когда эти глаза закроются». Может ли нам стать хуже? Конечно, если Цзян Цин придет к власти. А насколько возможен ее приход? И не вспыхнет ли в этом случае гражданская война?

От Инны я знала, что моя подруга Аня смогла выбраться из ссылки. Застав мужа тяжело больным, она заявила, что из Пекина не уедет. Ее не тронули. Очевидно, режим слабел и уже не мог совладать со всем.

9 сентября 1976 года умер Мао Цзэдун, а менее чем через месяц произошел крутой переворот – так называемую «Банду четырех» во главе с Цзян Цин сместили и арестовали, к власти пришли другие люди, более умеренного толка. Медленно, преодолевая сопротивление «леваков», стали проявляться изменения в политике.

Летом 1978 года неожиданно объявился сын Ли Лисаня Жэньцзюнь. Никого не спрашивая, приехал ко мне в Юньчэнь. Мы не виделись лет двадцать. За эти годы он тоже хлебнул сполна. В начале 60-х годов его под благовидным предлогом перевели на гражданку (после окончания института он в чине военного офицера преподавал русский язык в военно-морском училище), но реальной причиной были сгущавшиеся вокруг меня и Ли Лисаня подозрения в «шпионстве». «Культурную революцию» Жэньцзюнь встретил школьным учителем в захолустном городке провинции Хунань. Он всегда был быстр на слова и на действия, как и отец, и очень скоро попал в тюрьму, где ему припомнили и происхождение, и участие в гоминьдановской молодежной организации, и «шпионские связи». Набрался такой «букет», что ему вынесли смертный приговор, и он уже ожидал его исполнения. К счастью, даже во времена «культурной революции» «тройки» в Китае не применялись, приговор был отправлен в высшие инстанции на утверждение, а там «расстрельный список» урезали, и Жэньцзюнь остался в живых.

Забыв о своем былом нерасположении, я искренне радовалась его приезду. Постарев, Жэньцзюнь стал еще больше походить на отца. Крупный рот, хунаньский акцент, манера держать сигарету в тонких пальцах – все это так напоминало мне Ли Лисаня!

Жэньцзюнь, как и Инна, был уверен в том, что мое пребывание в Юньчэне скоро должно подойти к концу. И они не ошиблись.

* * *

Холодным декабрьским вечером 1978 года, уложив Павлика, я сама тоже улеглась пораньше – что еще делать в еле-еле отапливаемой комнате при свете тусклой лампочки? И вдруг стук в окно: – Откройте!

Еще не разобравшись спросонья, кто это, я накинула на себя одежку и, встревоженная, вышла во двор. Едва отперла калитку, как большая темная фигура шагнула внутрь. Раздался возбужденный голос: – В Пекин! Поехали!

Только сейчас я разобралась: это же Лю Хэчжун, муж Инны! А где сама Инна? Выяснилось, что получено разрешение на мое возвращение в Пекин, и Инна вместе с представительницей нашего института находятся в Тайюане, главном городе провинции Шаньси, где в провинциальном комитете партии занимаются оформлением моего выезда с места поселения.

События получили толчок благодаря недавно состоявшемуся пленуму ЦК КПК, на котором одержали победу сторонники Дэн Сяопина. Было принято решение о передаче на пересмотр всех дел, которыми занимались так называемые Канцелярии по спецделам, созданные в период «культурной революции». Теперь судьбы ошельмованных «предателей» и «шпионов» переходили в руки орготдела ЦК, а им заведовал бывший комсомольский вожак Ху Яобан, любимец Дэн Сяопина, сам жестоко пострадавший от хунвейбинов. Слух об этом переломе моментально распространился по всему Пекину. Друзья советовали Инне не ждать, а обратиться для ускорения дела непосредственно к Ху Яобану, сын которого со школьных лет дружил с сыном Эми Сяо Виктором. Витя повез Инну к Ху с прошением. Самого хозяина в тот вечер дома не было, но дети обещали все передать.

Дело было в субботу, а уже в понедельник Ху Яобан поставил на письме резолюцию и запустил ее по инстанциям. Во вторник Инну вызвали в орготдел и сказали:

– Дело ваших родителей будет пересмотрено, но на это потребуется время. А пока Ху Яобан дал согласие, чтобы вы забрали маму к себе, пусть она в Пекине дожидается реабилитации.

Возвращение в Пекин – это на тот момент было для меня с детьми самым главным. Странно, что в орготделе попросили сделать все быстро и не поднимая шума. Видимо, не до конца были уверены в победе.

Но без шума не обошлось. В Юньчэне мой отъезд вызвал общий ажиотаж. Ко мне в дом потянулись соседи, знакомые и незнакомые сотрудники НИИ – поздравить, попрощаться. Местное руководство было само внимание. Меня услужливо спросили:

– Что бы вы хотели посмотреть на прощание в наших местах?

Услышав, что меня интересует храм Гуаньгуна[112] в окрестностях Юньчэна, тут же все организовали как в старые добрые времена. Даже подали – нет, не легковую машину, но джип с сопровождающим. Храм, заколоченный многие годы, только-только открыли. Мы стали практически первыми его посетителями. И это было еще одним знаком того, что грядут новые времена.

Глава 10

На чем сердце успокоилось

Реабилитация

12 декабря 1978 года я снова очутилась на Пекинском вокзале. Многое надо было строить заново. У меня не было ни работы, ни квартиры, ни даже заключения по следственному делу. Точнее, как выяснилось, оно было, но следователи по непонятным причинам его не зачитали, а там черным по белому значилось, что я «советская агентка». Наш «особняк в переулке», мое любимое гнездышко, давно уже был передан другому важному лицу, вещи были тщательно проинвентаризованы и вывезены на склад в помещение Северного бюро ЦК, откуда их выдавали моим дочерям по особому разрешению. Так, когда Инна собралась замуж, то составила список хозяйственных вещей, которые ей хотелось бы получить. Мотивацию сочли достаточной, но прошение удовлетворили далеко не полностью. Просила шесть ложек – выдали четыре. Просила чайник (кипятить воду) – выбрали самый старый, с отваливающимся донышком. А настольную лампу и занавески вообще отказались дать, да еще прочитали нотацию: мол, это все принадлежности буржуазной жизни, у пролетариата такие вещи не водятся.

Лю Хэчжун, не выдержав, дал отпор:

– А что, у пролетариата принято жопу жены в окно показывать?!

Сотрудники бюро ЦК, выдававшие вещи, потупив глаза промолчали. Положение спас сын Ани Чжао Сюнь Вова. Снял прямо с окон маминой квартиры занавески: «Бери!» Эти пожелтевшие от времени занавески стали единственным украшением Инниной комнатушки.

Все эти годы после замужества Инна продолжала жить в общежитии института – общий туалет на пол-этажа, общая кухонька на шесть семей, вдоль стен в коридоре штабелями сложена китайская капуста, припасенная на зиму. Хорошо еще, что в период неразберихи, когда выпускники разъезжались, а новые студенты еще не прибыли, Инна с мужем под сурдинку заняли лишнюю комнатку через коридор напротив. А то теперь всем нам – четверо взрослых (с Инной жила еще родственница, помогавшая нянчить Диму) плюс двое малых детей – пришлось бы ютиться на одиннадцати квадратных метрах институтского жилья.

«Вот я и снова в коммуналке!» – мелькнула мысль, но она не была тягостной. Ведь туалет в конце концов находился в самом здании, а не за пятьсот метров от дома, как в Юньчэне. И самое главное – это ведь был не Юньчэн, а Пекин!

И здесь ко мне тоже началось паломничество. Новость о моем возвращении разнеслась быстро, и мы на протяжении трех недель каждый день принимали гостей. Люди шли по двое, по трое и целыми группами. Самыми радостными были, конечно, встречи с близкими подругами – Аней Чжао Сюнь и Линь Ли, которые тоже отбыли в Циньчэне семи – восьмилетние сроки, а затем побывали в ссылке. Вообще, как оказалось, почти все мои близкие знакомые проходили по одному и тому же делу о шпионаже. Не все сохранили здоровье в одиночной камере. У Линь Ли обнаружился рак груди, она долго отказывалась от лечения, требуя, чтобы ее прежде всего выпустили из тюрьмы. Но потом все-таки согласилась, и, я думаю, правильно: ее прооперировали, и она благополучно дожила до очень преклонного возраста. Бедная Фифи (Оуян Фэй) вышла из Циньчэна с помутненным рассудком, так и ушла из жизни, никого не узнавая.

Самой трагичной оказалась судьба Сунь Кеин. Ее держали не в Циньчэне, а в каком-то другом месте чуть ли не в кандалах, издевались как могли. Довели до полубезумия. Так и замучили до смерти. Когда «Банда четырех» была разгромлена, история Сунь Кеин получила широкую огласку. Говорили, что Цзян Цин, не желая открыто трогать приемную дочь Чжоу Эньлая, втайне договорилась с Е Цюнь, сказав: «Ты помоги убрать моих врагов, а я рассчитаюсь с твоими». Так Сунь Кеин оказалась в военной тюрьме, куда уже никакая рука не могла дотянуться. За что же Цзян Цин так невзлюбила несчастную Сунь Кеин? Версии были разные. Одни утверждали, что Цзян Цин хотела собрать компромат на Чжоу Эньлая или спровоцировать его (кстати, я не слышала, чтобы Чжоу Эньлай хоть как-то заступился за «приемную дочку»). Другие считали, что она старалась убрать нежелательных свидетелей – всех, кто был причастен к ее артистическому прошлому, а Сунь Кеин вращалась в шанхайском театральном мире в те же годы и, конечно, знала обо всех сплетнях и скандалах вокруг молодой артисточки Лань Пин (таков был сценический псевдоним Цзян Цин). И, наконец, говорили, что виной всему обычная женская зависть – к красоте, обаянию, успеху. Мол, выступая на сцене в Яньани, Сунь Кеин привлекла больше внимания, чем Цзян Цин, и та не могла этого простить. Возможно, правы и те, и другие, и третьи. Одним из главных «преступлений» Сунь Кеин стала связь с нашей семьей. Ее обвиняли даже в том, что она приглашала меня с Ли Лисанем на свои премьеры! Дружба с нами тяжело ударила по всем близким нам людям.

Очень у меня болело сердце за Граню. Ее взяли из дома в один день со мной, в домашнем халате и тапочках. Сажали в машину на глазах у сбежавшихся соседей. Граня, видимо, чтобы доказать свою невиновность, кричала: «Да здравствует Сталин!» В одиночке у нее появились галлюцинации. При первой нашей встрече после разлуки она стала на полном серьезе рассказывать, что в камеру к ней являлась «царевна», которая крутилась и плясала, разбрасывая снопы искр. Тяжело было это слушать. К счастью, наладившаяся жизнь, внимание сына и невестки постепенно выровняли ее душевное состояние. Граня практически выздоровела и даже съездила в Москву навестить родных. Ей так хотелось навсегда остаться на Родине! Но это были еще советские годы. Гране дали разрешение, а ее сыну, китайскому гражданину, отказали и даже прямым текстом заявили, что пора ему возвращаться домой. Расставаться с единственным сыном Граня не захотела. Из СССР они вернулись разочарованными и вскоре всей семьей эмигрировали в Австралию. В то время австралийские власти охотно принимали последних русских, оставшихся в Китае.

Граня, не очень разбиравшаяся в географии, да и вообще в том, что ее ждет в новой стране, перед отъездом восторженно мне говорила:

– Вот мы там обустроимся немного, а потом каждый год будем ездить в Москву, а по дороге будем заглядывать в Пекин.

– Да ты знаешь, какая это даль! Сколько денег потребуется!

– Ничего, там все хорошо живут.

В далекой Австралии жизнь у Грани пошла спокойно, но ни на родину, ни в Пекин она так больше и не вернулась. И похоронили ее там, на чужбине.

Конец 70-х – начало 80-х годов – это было время, когда в Китае никто уже не верил, что «у этой страны» может быть какое-то будущее. Все, кто мог, старались уехать подальше, особенно молодежь. Меня многие спрашивали: «Чего же вы не уезжаете?» А меня никуда не тянуло. Я как-то сказала Ане Чжао Сюнь:

– Вот странно! Все стремятся за границу, а меня никуда не тянет.

Аня засмеялась:

– А куда тебе стремиться? Ты ведь и так за границей.

– И верно! А я ведь совсем об этом забыла.

Действительно, после множества трагических перипетий я, незаметно для себя, вросла в китайскую жизнь, и люди, даже самые ортодоксальные старички-ветераны, признали меня своей. Я ведь пережила вместе с ними все: и «митинги борьбы», и тюрьму, и ссылку. И была вознаграждена людским доверием.

Но мне, как и многим другим, пришлось бороться за окончательную реабилитацию. Аня очень в этом помогала, выступая моим «юрисконсультом», – она ведь знала всех и вся еще с яньаньских времен и прекрасно разбиралась, к кому обратиться, что писать, как себя держать. В то время в цековском аппарате еще сидело немало «леваков», последышей «культурной революции». При первой же встрече с представителями орготдела ЦК, уполномоченными заниматься моим делом, пришлось вступить с ними в конфликт. Эти двое деятелей разговаривали со мной и Инной жестким, сухим тоном – чуть лучше, чем в Циньчэне. Только сейчас нам показали старые бумажки с заключением по делу «советских шпионов». Больше всего меня поразило то, что Ли Лисаня уже после его гибели исключили из партии. Из той партии, которую он создавал! Но когда я стала возмущаться, парт-следователи заявили:

– Что вы кипятитесь? Мы же пересматриваем дело и даже можем вам сообщить, что будет проведено траурное собрание, как положено членам ЦК, умершим после болезни.

– Подождите, какая болезнь? О чем вы говорите? Разве мой муж умер от болезни?!

– Вы и этим недовольны? Может, хотите написать, что он покончил жизнь самоубийством? – нагло возразили эти молодчики.

Надо заметить, что в партийной фразеологии такая формулировка была чудовищной: самоубийство приравнивалось к измене партии.

Мы с Инной в один голос закричали:

– Как вы смеете! Его же замучили, довели до гибели! Он жертва «Банды четырех», вам поручено проводить реабилитацию, а вы как к этому поручению относитесь?!

Партследователи притихли. Но мы понимали, что надо продолжать борьбу, – ведь в проекте нового заключения сквозь строчки читалось оправдание обрушившимся на нас репрессиям, и мы боялись, что такой подтекст может стать поводом для новых гонений, если – не дай Бог! – ситуация опять повернется в другую сторону.

По совету Ани мы написали еще одно письмо Ху Яобану, и опять Инна отвезла его на дом по той же схеме. Взяла за ручку Павлика и отправилась в гости к невестке Ху.

В переулке у ворот стоял огромный черный лимузин, каких в Пекине почти не видели. Выяснилось, что у Ху Яобана находился тогдашний председатель партии Хуа Гофэн, тот самый, которого Мао Цзэдун назначил своим преемником, сказав: «Если дело в твоих руках, я спокоен». Фраза эта получила широкое хождение в народе, но с ироническим оттенком. Хуа Гофэн, человек покладистый, неамбициозный, но и не слишком большого ума, сразу после смерти Мао перешел на сторону противников Цзян Цин, что немало способствовало успеху переворота. Что он делал в тот вечер у Ху Яобана – не знаю. Но сам факт того, что первое лицо в партийной номенклатуре (номинально Хуа Гофэн продолжал им оставаться) приехало на дом к своему подчиненному, говорил о многом. Менее чем через год Хуа Гофэна сместили, а пост генсека занял Ху Яобан.

И во второй раз Ху немедленно оказал действенную помощь. Вместо прежних появились другие сотрудники орготдела, в целом дружелюбные. Тон бесед резко изменился, и по согласованию с нами довольно быстро был выработан более приемлемый текст оргвыводов. Правда, и здесь сохранили упоминание о том, что Ли Лисань «доверял жене некоторую информацию, не подлежащую разглашению». Ставя свою подпись на этом документе, я сделала приписку с принципиальной оговоркой:

Тов. Ли Лисань был высокодисциплинированным членом партии и никогда не позволял себе разглашать внутрипартийную информацию. Если он что-то и говорил мне, то только то, что не нарушало требований партийной дисциплины.

В те времена все эти формулировки казались очень важными, так как их заносили в личное дело. А кто мог поручиться, что через каких-нибудь пять-десять лет не поднимется новая волна шельмований и архивные бумаги не будут пущены в ход! У всех пробегала по телу дрожь при мысли об этом. К счастью, в конце 70-х годов по инициативе Дэн Сяопина и Ху Яобана от лица партии было торжественно заявлено, что политических кампаний больше не будет. И в целом так оно и произошло.

Хочу здесь сказать, что Ху Яобан энергично и участливо вел себя не только по отношению к нашей семье. Именно благодаря Ху Яобану в короткие сроки была проведена последовательная реабилитация всех пострадавших от репрессий – и не только во время «культурной революции», но и в прочих политических кампаниях. Вернулись на прежнее место работы даже «правые элементы», которые провели «в местах не столь отдаленных» более двадцати лет. Большинству реабилитированных выплатили зарплату, недополученную из-за репрессий. Мне на руки выдали двадцать тысяч юаней – по тем временам огромная сумма! Мы на нее обзавелись всем необходимым для дома, а через пару лет даже купили автомобиль – подержанную тойоту, одну из первых частных автомашин в Пекине.

Полная и безоговорочная реабилитация всех пострадавших – такова была позиция Ху Яобана, отражавшая его собственное видение вещей. Для нашей же семьи Ху Яобан вообще стал добрым гением, одним росчерком решавшим сложные проблемы.

Вот, например, проблема жилья. Еще в Юньчэне я с дочерьми говорила о том, что по возвращении в Пекин хорошо бы попросить отдельную квартиру. Пределом моих мечтаний было проживание в доме специалистов в нашем университете. Но мои подруги в Пекине в один голос закричали:

– Что ты! Ты должна просить большего в соответствии с рангом Ли Лисаня. Обращайся в орготдел.

Во втором письме к Ху Яобану, помимо вопроса реабилитации, я упомянула и о жилье. В те времена жилищный вопрос был одним из самых насущных и болезненных. А тут еще стали возвращаться репрессированные, которых надо было как-то устраивать. Подготовленный для них микрорайон быстро был заселен, я со своим прошением опоздала. Пришлось ждать. Проезжая по главной улице города в районе Мусиди и глядя на строящийся дом, который, как говорили, должен был перейти в ведение Госсовета, я гадала про себя: дадут нам в нем квартиру или не дадут? И вот в канун 1 октября 1979 года позвонили из орготдела ЦК и известили, что можно посмотреть квартиру. Мы тут же помчались всей семьей и так долго там задержались, наслаждаясь простором, солнечным светом в комнатах, белизной кафельной ванной, что управдом, обеспокоенный, полез без лифта на шестой этаж, чтобы проверить: что же там семейство Ли Лисаня делает в пустом помещении?

Когда я позднее, в начале 80-х годов, прочитала «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург, то нашла полное соответствие своим ощущениям. Когда человек, лишенный всего, возвращается в нормальные условия, то каждая мелочь становится для него радостью, начиная с унитаза и кончая телефонным аппаратом в доме.

Ху Яобан на протяжении всего времени, что оставался у власти, был нашим ангелом-хранителем. В 1983 году, когда шла подготовка к открытию дома-музея на родине Ли Лисаня, встал вопрос, чьей рукой будет выведено название музея над главным входом. В Китае этому придается очень большое значение. Организаторам музея очень хотелось видеть каллиграфическую надпись, сделанную Дэн Сяопином. По их просьбе я подготовила письмо и передала по своим каналам. Однако Дэн под предлогом того, что у него плохой почерк, дипломатично отказался, «отфутболив» другим. В итоге нам сообщили, что в ответ на мою просьбу надпись вызвался сделать Ху Яобан. Честно говоря, я была этому несказанно рада, так как считала, что Ху больше всего подходит для этого дела. И не потому, что он тогда занимал пост Генерального секретаря партии, а Дэн вроде бы им не числился. На мой взгляд, Ху по своему характеру больше других походил на Ли Лисаня – такой же прямой, открытый и безоглядный в своих действиях. И тоже жестоко пострадавший от репрессий. По работе он никогда близко не сталкивался с Ли Лисанем и не был ничем ему обязан, не приходился ни родственником, ни свойственником. Но вот, видите, принял в его и в моей судьбе самое искреннее участие.

Летом 1986 года я увиделась с Ху Яобаном в последний раз – и совершенно неожиданно. Связано это было со вторичным появлением Крымова, Го Шаотана. Он приехал опять-таки с дочерью по приглашению Общества китайско-советской дружбы, и Ху Яобан по этому поводу устроил банкет в Доме народных собраний. Приглашенных было немного – всего два стола, то есть человек двадцать. В основном старые друзья Го Шаотана или их вдовы (как я) – все как один пострадавшие из-за этого знакомства в годы «культурной революции». Полагаю, что Ху устроил прием в таком составе неспроста – это была еще одна возможность подчеркнуть, что дело закрыто, или, точнее, что вся эта «шпионская группа, созданная Го Шаотаном» просто была высосана из пальца. Со странным чувством вглядывалась я в знакомые постаревшие лица тех, кто когда-то сидел у нас дома на Бэйцзигэ, за нашим столом. История будто повторялась, только Ли Лисаня с нами не было.

Ху Яобан был очень приветлив со мной, стал расспрашивать, как жизнь, есть ли какие-нибудь проблемы. И тут меня словно что-то толкнуло – я пожаловалась, что есть трудности с отдыхом, а в моем возрасте это крайне важно, я ведь еще работаю.

– Что же вы раньше ко мне не обратились? – пожурил меня Ху. – Если будет еще что, не стесняйтесь.

В то время я после двадцатипятилетнего перерыва как раз собиралась съездить в Москву, оформление выезда и въезда проходило сложно и долго. Но вот в середине июля, когда наконец-то был назначен день моего отъезда, через несколько дней после описанного банкета вдруг появились посланники Ху Яобана и от имени канцелярии ЦК предложили провести лето в цековском доме отдыха в Бэйдайхэ. Что делать? Москва или Бэйдайхэ? Поскорее попасть в Москву было моей страстной мечтой, но я понимала, что от предложения ЦК отказываться нельзя. Спешно переделала билет, и мы отправились к морю всей семьей.

Это было сказочное возвращение в старые места, где мы столько раз бывали вместе с Ли Лисанем. Огромная зеленая территория у Западных гор еще сохранила свой прежний облик: те же старинные дома, невысокие ограды из дикого камня, дорожки, посыпанные песком. В годы «культурной революции» Бэйдайхэ не пострадал от хунвейбинов, так как был полностью закрыт, даже поезда не останавливались. Здесь отдыхал Линь Бяо со своей семьей, отсюда он и бежал на аэродром, отправившись в последний роковой полет. В конце 70-х годов, на пике демократизации, было объявлено, что ЦК отказывается от своей территории в этом курортном месте и передает ее Управлению по делам туризма для привлечения в первую очередь иностранных туристов, чтобы заработать валюту. Сказано – сделано. Охрана была снята, заветные ворота отворились для всех. Возле клуба, где прежде в строжайшем секрете проходили совещания ЦК, зазвучали крики бродячих торговцев, а на всех перекрестках появились указатели с надписями на английском языке: “To the beach”, “To the Post Office” и тому подобные. Но англо-американские туристы не спешили оплачивать валютой отдых у Желтого моря. Если они и ехали в Китай, то чтобы посмотреть на древнюю экзотику, а морских пляжей для них хватало и в других местах. Пропустовав несколько лет, Западный район Бэйдайхэ был снова переведен в управление ЦК.

С того незапамятного 1986 года, когда нас встретили на этой привилегированной территории как VIP-гостей, я каждый год ездила на одну и ту же старую дачу (постройки, видимо, еще 20-х годов), сохранившуюся словно островок прежней жизни среди вырастающих год от года современных вилл. Сидела на каменной террасе, вдыхая полной грудью чистейший морской воздух, наслаждаясь тишиной и покоем, и мысленно благодарила Ху Яобана. По жестокой несправедливости его вдову на много лет лишили права отдыха в этом благодатном месте – на ней, как и на имени Ху, лежала тень событий 1989 года, хотя Ху Яобан был к ним совершенно не причастен по той причине, что скоропостижно умер накануне массовых волнений и не мог отвечать за то, что его похороны взорвали Пекин.

Траурный митинг

Странное настроение царило в Пекине в течение 1979 года. Люди пристально следили за газетными полосами и радовались каждый раз, когда появлялось сообщение о каком-либо траурном собрании. Звонили друг другу или, что чаще (телефонов тогда было мало), забегали, чтобы пораньше сообщить «хорошую новость». Газеты буквально пестрили такими новостями. И это не мор какой напал на пекинцев – шла волна реабилитаций, вершиной которых становились траурные церемониалы в память тех, кто не дожил до светлого дня. Китайская традиция уравнивает важнейшие события человеческой жизни, именуя свадьбу «красной радостью», а похороны – «белой». Но если раньше я никак не могла с этим согласиться, то теперь понятие «белая радость»[113] было очень к месту.

При подготовке траурного митинга придавалось большое значение деталям: когда, где, кто. Сколько человек и кто именно будет присутствовать, кто зачитывает текст некролога, утверждаемого ЦК, и, конечно, каково его содержание. По этим тонкостям определяли, насколько последовательна реабилитация, какое место умершему отводится посмертно в партийной иерархии. Крайне важной была формулировка в самом начале некролога: «великий», «ведущий», «выдающийся», «замечательный» и тому подобное; «пролетарский революционер» или просто «коммунист». Из-за этих формулировок вдовы и дети покойного бились насмерть, отстаивая честь погибшего и получение соответствующей компенсации.

Меня же больше всего волновали обстоятельства гибели Ли Лисаня 22 июня 1967 года, которая в свое время породила немало странных слухов. Утверждали, что он принял большую дозу снотворного. Откуда же взялась смертельная доза? Отлично помню, что в пузырьке, который он захватил с собой, когда его увозили хунвейбины, оставалось совсем немного таблеток. Но слухи, распущенные неизвестно кем, указывали на меня: мол, эта советская шпионка-резидентка подала Ли Лисаню тайный знак, чтобы он покончил с собой. Чудовищное обвинение!

Странным было и то, что люди, сторожившие Ли Лисаня, недосмотрели, дали проглотить все таблетки. Ведь его держали под строгим надзором в небольшой частной квартире (что само по себе необычно), в комнате с ним находились еще двое: студент-хунвейбин и человек постарше. Как выяснилось, ведущий сотрудник Управления общественной безопасности города Тяньцзиня. Тут уж вообще непонятно, как этот «зубр» мог допустить такой прокол!

Говорили, что стражники на минутку отлучились, а когда вернулись, Ли Лисань был уже мертв, склонившись над столом с бумагами, в руке у него дымилась еще не потухшая сигарета. Но ведь известно, что снотворное не действует так быстро, – или это было что-то другое? По другой версии, обнаружив, что с узником творится что-то неладное, его повезли в больницу, но по дороге, уже в машине, он скончался. И опять же здесь многое не сходится. Во-первых, по времени: он был привезен в Пекинскую больницу с явной задержкой. Во-вторых, в медицинском заключении о смерти многое было указано неточно. Например, рост 163 сантиметра – это на пятнадцать сантиметров меньше реального роста Ли Лисаня. На посмертной фотографии лицо его предстало настолько искаженным, что мои дочери, увидев это фото в орготделе ЦК, не осмелились показать его мне.

В орготделе нам передали предсмертную записку, написанную большими дрожащими иероглифами, отличающимися от нормального почерка Ли Лисаня:

«Дорогой Председатель Мао!

Я встаю на путь самоубийства – измены партии, но у меня нет иного способа обелить себя от обвинений в преступлениях. Только одно (хочу сказать): ни я, ни моя семья не совершали никаких преступлений, связанных с незаконными контактами с заграницей. Только в этом отношении прошу ЦК провести доскональную проверку и расследование и вынести отвечающее фактам решение.

У меня есть еще одно письмо к Вам, оно спрятано под простыней. Я его не дописал, прошу отыскать и передать Вам на прочтение.

С революционным приветом! Ли Лисань».

Как только смерть Ли Лисаня была установлена, доложили о случившемся Чжоу Эньлаю. Не знаю, кто и как распорядился, но все дальнейшее проходило в строжайшем секрете. И хотя, помимо меня и дочек, сразу же взятых под арест, оставались родственники даже в самом Пекине, никого из них о смерти Ли Лисаня не известили. Он был кремирован под именем «самоубийцы Ли Мина», и прах тут же передан как «невостребованный» для безымянного захоронения в общей могиле где-то в восточном пригороде города.

Сколько я с дочерьми ни просила отыскать прах мужа для достойного захоронения, ответ был один: «Мы старались, но безрезультатно. Вы поймите, в таких глубоких захоронениях ничего не найдешь».

Дочерям позволили познакомиться с некоторыми свидетельскими показаниями из архива орготдела ЦК. Выяснилось, что в 1970 году по указанию Чжоу Эньлая проводилось расследование обстоятельств смерти Ли Лисаня, которые уже тогда выглядели «загадочными».

В одном из этих показаний некто Ван Яогуан признавался, что в 1967 году он вместе с двумя другими сотрудниками органов по указанию Главного управления общественной безопасности Тяньцзиня был командирован в Пекин и занимался делом Ли Лисаня. По его словам, где-то в июне 1967 года на совместном совещании с представителями хунвейбинских организаций и цзаофаней Северного бюро ЦК был поднят вопрос о том, что одна из организаций Тяньцзиня намеревается «выкрасть» Ли Лисаня. Стали обсуждать, где бы его спрятать. Сотрудники Северного бюро предлагали укрыть в больничном стационаре (если бы это предложение было принято, то это могло бы спасти жизнь мужу). Но Ван Яогуан выдвинул контрпредложение: вывезти Ли Лисаня на частную квартиру к своему прежнему начальнику.

Зять владельца квартиры описал появление Ван Яогуана «с каким-то стариком». «Это Ли Лисань. Мы собираемся переправить его в Тяньцзинь на митинг борьбы, а пока у вас перекантуемся пару дней, – пояснил Ван. – Мы его забрали из дома с разрешения Комитета по делам культурной революции». Владельцев квартиры, видимо, беспокоило, как бы их не обвинили в противозаконных действиях, поэтому, когда сразу после гибели Ли Лисаня к ним явились сотрудники Северного бюро, зять спросил: «А что это было – несанкционированное содержание под стражей?» Хозяев поспешили успокоить: «Не волнуйтесь, все делалось с одобрения Комитета по делам культурной революции».

Близкие к мужу люди, в том числе работавшие в Северном бюро, полагали, что так оно и было: судьба Ли Лисаня решалась на самом верху. Кому же потребовалось убрать его? В Северное бюро просочилась информация, что «наверху» ходят разговоры о том, что Ли Лисань – «ходячий партийный архив». Имелось в виду, что он очень много знал, а ведь любая историческая информация в то время могла быть использована как смертоносное оружие. Ли Лисань был очень осторожен, стараясь никого не задеть, но в неоконченном письме к Мао Цзэдуну, спрятанном под матрасом в спальне (о чем он упомянул в предсмертном письме), прозвучали обвинения в адрес тогдашнего главного руководящего органа – Комитета по делам культурной революции.

Ли Лисань писал:

«Председатель! Все вышеописанные обвинения совершенно не обоснованны, сфабрикованы из клочков и обрывков фактов. (…) Мне сказали, что есть санкция Комитета по делам культурной революции. Я сначала не поверил, но теперь я думаю: если бы не было разрешения Комитета, то как могла бы возникнуть такая крупная структура, как “Пункт связи”[114]? Но если кто-то в этом Комитете, познакомившись с их уведомлением, дал добро, то это не что иное, как искажение истории, извращение фактов. Белое называют черным, подменяют правду ложью для того, чтобы обвинить преданного коммуниста в выдуманных преступлениях. Вот этого я раньше никак представить не мог!»

И далее, приводя в опровержение примеры своей преданности партии, Ли Лисань упоминает о своем поведении во время VII конгресса Коминтерна:

«Ван Мин плел интригу с целью захватить высшее руководство в партии, а я решительно выступил против и своевременно предпринял действия по его разоблачению (об этом знает тов. Кан Шэн)».

Здесь имеется в виду ныне известный факт сбора подписей среди китайских коммунистов в поддержку Ван Мина в качестве лидера партии. Как говорят, готовилась попытка, используя участие представителей китайской компартии в конгрессе Коминтерна, созвать летом 1935 года под председательством Ван Мина внеочередной «съезд КПК». Когда двое активистов (Лу Цзинжу с мужем) обратились к Ли Лисаню, то он отказался поставить свою подпись и доложил об этом Кан Шэну, который являлся заместителем Ван Мина в китайской делегации в Коминтерне.

Да, Кан Шэн все знал, но в упомянутое время он шел в фарватере Ван Мина, провозглашал здравицы в его честь, и переметнулся на сторону Мао Цзэдуна, только оказавшись в Яньани. Москва – это была та часть его биографии, которую он всячески затушевывал, старательно убирая нежелательных свидетелей, особенно во время «культурной революции». Вряд ли ему было приятно увидеть свое имя привязанным к интригам Ван Мина.

Ли Лисань, конечно, понимал это, но он был доведен до отчаяния, раз решился на такой шаг. Инна полагает, что это письмо, возможно, было обнаружено еще до гибели Ли Лисаня (например, когда нас обоих держали на «митинге борьбы») и могло стать последней каплей, переполнившей смертельную для него чашу.

Непреложным фактом является то, что в 1969 году, накануне IX съезда КПК, Кан Шэн составил для Мао Цзэдуна длинный список «предателей и шпионов». В этом черном списке стояло и имя погибшего Ли Лисаня.

Сомневаясь и подозревая, мы настаивали на дополнительном расследовании, так как были известны имена всех, кто арестовывал и держал под стражей Ли Лисаня. При этом мы подчеркивали, что не требуем привлечения к личной ответственности, – мы хотим только выяснить правду. Это наша общая ответственность перед Историей.

Найти этих людей и допросить в качестве свидетелей не составило бы труда. За исключением Ван Яогуана – ключевой фигуры в этом трагическом и запутанном деле. Выяснилось, что Ван в конце 70-х годов погиб, его якобы застрелил кто-то из бывших зеков, посаженных им в тюрьму. Новая странность для Китая, где огнестрельное оружие всегда находилось под строжайшим контролем.

Но искать кого бы то ни было партследователи под разными предлогами отказались.

В конце 1979 года было вынесено постановление ЦК, аннулирующее прежние оргвыводы, согласно которым Ли Лисань как «шпион советских ревизионистов» был посмертно исключен из партии. Но когда же проведут траурный митинг в завершение реабилитационного процесса? Уже все знакомые спрашивали: «Когда же? Ну когда?». В Орготделе говорили: «Подождите еще немного». И вот, наконец, назначены были и место – зал в парке имени Сунь Ятсена, и число участников – восемьсот человек. Начались хлопоты по организационной подготовке. Мы составляли списки родственников и друзей, стараясь никого не забыть. Представители Орготдела спросили, не буду ли я возражать против присутствия второй жены Ли Лисаня Ли Ичунь. Я ответила, что, конечно, нет, но только не как члена семьи. Мы сами известили в первую очередь всех детей и ближайших родственников Ли Лисаня, которые стали съезжаться из разных концов Китая. Собрались прежние секретари, охранники, горничные, повара – все, кто много лет работал в нашем доме. По сложным вопросам китайского церемониала я советовалась с Аней и Линь Ли. Было решено, что все дети на собрании встанут рядом со мной в порядке старшинства, зятья, невестки и внуки выстроятся напротив. А при выносе символической урны ее будет держать в руках старший сын Ли Лисаня Жэньцзи. Денежную компенсацию – тысячу юаней (тогда это была приличная сумма) – я поделила между всеми детьми поровну. Кроме того, Жэньцзюнь попросил на память любимые вещи отца – роман «Сон в красном тереме» старинного издания и комплект шашек-го. Я без возражений удовлетворила его просьбу. Так что, в отличие от многих, у нас не возникло никаких семейных конфликтов – ни в плане церемониальном, ни в плане денежном. Это было положительно отмечено общественным мнением, которое озвучила старая партийка Шуай Мэнци (к ней относились как к своего рода княгине Марье Алексевне из пьесы «Горе от ума»[115]): «Лиза хотя и иностранка, но лучше многих понимает китайские обычаи. Вон как всю семью сумела сплотить!»

По странному совпадению дата траурного митинга выпала на 20 марта 1980 года, день моего рождения. Но меня это только радовало, а не огорчало, как не огорчало и то, что собрание посвящалось двоим – Ли Лисаню и другому члену ЦК Цзя Тофу. Вдова и дочери Цзя Тофу выразили мне свою признательность:

– Мы понимаем, что для нас это большая честь. Если бы не Ли Лисань, мы бы не смогли привлечь руководителей такого ранга!

И действительно, в тот день в павильоне имени Сунь Ятсена собрался весь высший свет Компартии Китая во главе с Дэн Сяопином и Ху Яобаном. Отсутствовали только Чжао Цзыян, находившийся в командировке, и Хуа Гофэн, готовившийся к отставке. Мне по секрету шепнули, что в партии его должность вот-вот займет Ху Яобан.

Приведу отрывок из дневниковых записей Инны, сохранивший детали того события.

«20 марта

Сегодня с утра в квартире было тихо. Около часа дня начал собираться наш семейный клан. Постепенно народ заполонил всю гостиную и прилегающие комнаты. Без двадцати два выехали из дома. У входа в парк уже стояли спецработники, а около Чжуншаньтана гроздьями сидели и стояли милиционеры. Нашу машину (вел Ван Сюэжань) хотели было задержать, но тут же пропустили, узнав, что едет семья покойного.

Нас провели в огромную комнату, натопленную буржуйками и сплошь заставленную креслами. Начали понемногу прибывать родственники и члены двух семей.

Первым из гостей появился зам. министра 2-го министерства машиностроения (по ядерной энергии). Потом подошел Гао Ян, он был милее, чем в прошлый раз. Нас повели осматривать зал. Тут я встретила знакомого военного из 8341[116], который работал у нас на факультете. Он все такой же молодой, круглолицый и веселый. В зале стояли венки, в т. ч. от неприехавших Ян Шанкуня, Ли Вэйханя, Хэ Чангуна и др. Поставили венки и от Ван Гуанмэй и Чжу Минь. Мы еще не кончили обходить зал, как к нам подбежал Лешка[117]: “Что вы тут задерживаетесь? Вас там столько народу ищет!” Мама поторопилась обратно.

Я ее первым делом подвела к Кичжи, которого заметила, когда мы выходили из зала. И хорошо, что успела подвести, потому что тут же началась такая кутерьма, что мы бы его не отыскали, а он бы к нам не пробился. Круговерть знакомых, незнакомых и полузнакомых лиц. Постаревший, но еще бодрый Чжу Сюэфань, совсем дряхлая Шуай Мэнци с совершенно белыми волосами из-под мужской кепки, вдовы Хэ Луна и Ло Жунхуаня, тепло подошедшие к маме… Я, слава Богу, догадалась встать поближе к дверям как опознавательный знак и препровождать к маме тех, кто хотел подойти к ней. Подвела под руку совсем дряхлого Кибальчика; Лобов, тоже совершенно седой, подошел сам. Ильчан[118] подвела старенького Бурхана. Наконец я увидела над головами оживленное лицо Лю Юаня, который кивал мне и показывал куда-то вниз, очевидно, на свою маму[119].

Я непроизвольно рванулась к ней, и она приняла меня в свои объятия. В эту минуту я почувствовала настоящее волнение: как-никак наши обе семьи столько ждали светлого дня, теперь наш час пришел, и их уже недалеко.

Тут меня подозвал Чжэн Байкэ[120] и велел найти маму, т. к. ее хотели видеть руководители. Я прошла вместе с ней в соседнее фойе. Наши ловкие репортеры Хэпин и Вова протиснулись следом. Мы обошли весь круг, пожимая руки всем подряд. Потом мама примостилась у двери. Пэн Чжэнь завел с ней разговор о том, как ее здоровье, как она устроена, сказал пару теплых слов о папе, в т. ч. о том, что он проделал важную работу по комментированию “Избранных произведений Мао Цзэдуна”. В это время появились Ляля и Леша. А вскоре у крыльца появился лимузин, из которого вышел Дэн в военной форме. Для него был оставлен пустой диван на главном месте. Дэн расписался в книге посетителей и прошел туда. Мы не знали, что нам делать. Тут Ван Чжэнь шепнул Хэпину: “Пусть она пройдет поздоровается с тов. Дэном”. Мы с Лялей пошли за мамой. Кто-то из Орготдела поспешил представить: “Это тов. Ли Ша”. На что Дэн без особого выражения в лице ответил:

“Мы раньше встречались”. Ху и Бо[121], здороваясь с мамой, улыбнулись как старые знакомые. Потом, уже в зале, пожимая маме руку, Ху спросил, как ее здоровье. Я ответила, что мама еще работает. “О, еще работает!” – заметил он. А Кан Кэцин на глазах у всего зала тепло обняла маму, меня и Лялю».

Траурный митинг проходил по отработанной схеме. Председательствовал Пэн Чжэнь, а некролог, одобренный ЦК, зачитал Ван Чжэнь, один из самых активных зачинателей реабилитации старых партийцев. По команде председательствующего после троекратного поклона портрету Ли Лисаня все потянулись цепочкой ко мне и прочим родственникам, чтобы пожать руки. Вот, пожалуй, и все. А затем мы с символической урной и портретом Ли Лисаня направились с автокортежем на революционное кладбище Бабаошань.

Перед этим на домашнем собрании мы долго обсуждали, что поместить в урну. Сошлись на том, что положили туда личную резную печать Ли Лисаня и очки, которые нам вернули после его смерти. Так эта урна, покрытая партийным знаменем, и стоит в колумбарии Бабаошаня в стеклянном шкафчике.

Эпилог

Я сижу в плетеном кресле у окна. Последнее время стало трудно ходить – болят ноги. Передвигаюсь с палочкой, а то и в коляске, которую очень не хочется называть инвалидной: инвалидом я себя не считаю, зрение, слух и, главное, голова продолжают работать. Я много читаю – и по-русски, и по-китайски, и по-французски. По-моему, это очень важно – в пожилом возрасте давать пищу уму, тренировать мозги, чтобы они не «заржавели». А возраст у меня – ой-ой какой! Когда незнакомые люди о нем узнают, то не могут удержаться от восхищения и начинают кланяться, складывая руки в традиционном жесте, – ведь в Китае долголетие издревле было идеалом человеческой жизни, а долгожители почитаются чуть ли не как носители особой благодати.

Я часто говорю: «Хорошо быть стариком или старухой в Китае – с возрастом людское уважение растет». Я на себе это испытываю, а перенесенные несчастья только прибавляют внимания и сочувствия. Все эти годы китайские и российские журналисты постоянно устраивали «набеги» на наш дом, брали интервью у меня, у моих дочерей, а теперь уже и внуков, создавали телепередачи. Пока здоровье позволяло, я не отказывалась, считая, что даже простое повторение имени Ли Лисаня помогает поддерживать память о нем. Сейчас, когда прошла эпоха политизации и новое поколение забывает имена многих политических деятелей, людям уже неважно, уклонялся ли Ли Лисань от какой-то «правильной линии», допускал ли «политические ошибки» – на первое место выходят его человеческие качества, история страданий и любви. А это долговечнее, чем политика.

Помогает моей популярности и установление добрых отношений с Россией. Помню, в конце 70-х годов, когда я только что вернулась в Пекин, я уже остро ощутила, что угар «борьбы с советским ревизионизмом» прошел, развеялся, как дым. «Культурная революция» всех отрезвила. Люди даже с белой завистью посматривали на Советский Союз: вот, мол, мы здесь дошли до полного развала, а СССР, как могучий корабль, на всех парах движется вперед. Правда, потом этот корабль напоролся на риф, и я, посещая Москву в начале 90-х, своими глазами видела, как он идет ко дну. Тягостное было зрелище! Хорошо, что накануне развала успели восстановить нормальные отношения с Китаем, которые, несмотря ни на что, продолжали развиваться. Как и предвидел Ли Лисань, мое вступление в гражданство КНР давно уже никого в России не коробит, даже наоборот, придает некую изюминку. Меня величают «старейшей соотечественницей в Китае», вручают награды по разным памятным случаям: юбилей А. С. Пушкина, круглая дата окончания Великой Отечественной войны и прочее. Теперь, когда мне стало трудно отправляться в дальние путешествия, в Пекин нередко прилетают родственники и друзья из Москвы и в качестве лучшего подарка привозят бородинский хлеб.

Моя давняя любовь к французскому языку и французской культуре получила неожиданную отдачу. 8 июля 2013 года по решению президента Французской республики меня приняли в члены Ордена Почетного легиона – вот уж о чем я никогда и не мечтала!

Вокруг меня суетится и прирастает большая семья. Дочери после многих перипетий в конце концов нашли свое счастье с русскими мужьями. Со старшим зятем, литературоведом Владимиром Вениаминовичем Агеносовым, я очень люблю беседовать о русской литературе, о событиях в России, а младший зять Валерий Руденко увешивает своими живописными произведениями мою гостиную и все пытается заразить меня любовью к теннису (по телевизору, конечно). Стали взрослыми внуки: Паша, Дима, Денис. Паша привел в дом японку, а Дима – украинку. Все трое внуков двуязычные – легко переходят с китайского на русский, даже пятилетний правнук Даник («моя последняя любовь», как я его называю) свободно щебечет на обоих языках.

Так и должно быть – это ведь наша семейная традиция.

За огромным цельным окном нового дома в Бэйдайхэ (снесли-таки старую дачу к 2012 году!) море цветов, райские кущи ухоженного парка. Прошлое уходит все дальше и дальше, теряя материальные приметы, но в моей памяти они не блекнут. А самые давние воспоминания даже становятся все более осязаемыми, как та шаткая деревянная лестница, ведущая на сеновал в Студенке, по которой я лазала со своими сверстниками.

Сладкий запах сена, аромат нагретого солнцем дерева и белокурая кудрявая девочка – Лиза…

Указатель аббревиатур и сокращений

Агитпроп – Отдел агитации и пропаганды

АРА (ARA) – Американская администрация помощи (American Relief Administration)

БОНО – Бауманский отдел народного образования

ВВС КНР – Военно-воздушные силы КНР

ВКП (б) – Всесоюзная Коммунистическая партия (большевиков)

ВКФП – Всекитайская федерация профсоюзов

ВЛКСМ – Всесоюзный Ленинский коммунистический союз молодежи

ВНПКС – Всекитайский Народный политический консультативный совет

ВП МВО – Военная прокуратура Московского военного округа

ВЦИК – Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет

ГДР – Германская Демократическая Республика

ГИТИС – Государственный институт театрального искусства

Главполитпросвет – Главный политико-просветительный комитет

Горком – Городской комитет

Госплан КНР – Государственный плановый комитет КНР

Госсовет КНР – Государственный Совет КНР

ГПУ – Государственное политическое управление

ГУЛАГ – Главное управление лагерей

ГУПС – Главное управление по делам специалистов

Дальбюро ЦК РКП (б) – Дальневосточное бюро Центрального комитета Российской Коммунистической партии (большевиков)

ДРВ – Демократическая Республика Вьетнам

ЗИМ – «Завод имени Молотова» (автомобиль)

ЗИС – «Завод имени Сталина» (автомобиль)

ИВ АН СССР – Институт востоковедения Академии наук СССР

ИКК – Интернациональная контрольная комиссия Коминтерна

ИККИ – Исполнительный комитет Коммунистического Интернационала

КАОН – Китайская академия общественных наук

КВЖД – Китайско-Восточная железная дорога

КИМ – Коммунистический интернационал молодежи

Книгоуч – Школа книготоргового ученичества

КНР – Китайская Народная Республика

Коминтерн – Коммунистический интернационал

Комсомол – Коммунистический союз молодежи

КПК – Коммунистическая партия Китая

КПСС – Коммунистическая партия Советского Союза

КУТВ – Коммунистический университет трудящихся Востока им. И.В. Сталина

КУТЗ – Коммунистический университет трудящихся Запада

КЧЖД – Китайско-Чанчуньская железная дорога

МАПРЯЛ – Международная ассоциация преподавателей русского языка и литературы

МВО – Московский военный округ

МГПИ – Московский государственный педагогический институт

МИД КНР – Министерство иностранных дел КНР

МЛШ – Международная Ленинская школа

МОБ КНР – Министерство общественной безопасности КНР

МОПР – Международная организация помощи борцам революции

МХАТ – Московский художественный академический театр

МЭИ – Московский энергетический институт

НИИ – Научно-исследовательский институт

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел

НКПС – Народный комиссариат путей сообщения

НОАК – Народно-освободительная армия Китая

НПКСК – Народно-политический консультативный совет Китая

ОНТИ – Объединение научно-технических издательств

ОСОАВИАХИМ – Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству

ПБ ЦК КПК – Политическое бюро Центрального комитета Коммунистической партии Китая

ПМЖ – Постоянное место жительства

ПНР – Польская Народная Республика

Политбюро – Политическое бюро

Политкомиссар – Политический комиссар

Помгол – Помощь голодающим

Прокукиш – Прокопович, Кускова, Кишкин

Профинтерн – Красный интернационал профсоюзов

ПУИЯ – Пекинский университет иностранных языков

Рабфак – Рабочий факультет

РГАСПИ – Российский государственный архив социально-политической истории

РККА – Рабоче-крестьянская Красная Армия

РОСТА – Российское телеграфное агентство

Совинформбюро – Советское информационное бюро

Совнарком – Совет народных комиссаров

СРВ – Социалистическая Республика Вьетнам

СССР – Союз Советских Социалистических Республик

Торгпредство – Торговое представительство

Торгсин – Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами

УВИР – Управление виз и регистрации

УНКВД МО – Управление Народного комиссариата внутренних дел по Московской области

Учком – Ученический комитет

Фабзавуч – Школа фабрично-заводского ученичества

ФЗУ – Фабрично-заводское ученичество

ЦАГИ – Центральный аэрогидродинамический институт им. профессора Н. Е. Жуковского

Прасковья Михайловна Кишкина, мать Лизы

Павел Семенович Кишкин, отец Лизы

Усадьба Студенка

Чаепитие в Студенке. За столом: 1-я слева – П.М. Кишкина, 2-й слева – П.С. Кишкин. В центре – Н. С. Кишкина. Стоит 1-я слева – кухарка Марфуша. 1897

Павел Семенович с внуками, Леной и Мишей Радчевскими. На стене в гостиной – портреты его родителей – Семена Ананьевича и Елизаветы Михайловны Кишкиных

Трехлетняя Лиза Кишкина с няней. Март 1917

Сергей Павлович Кишкин в старинном китайском костюме (вероятно, привезенном кем-то из Китая с Русско-японской войны)

Три сестры. Слева направо: Мария, Александра, Екатерина Кишкины

Москва, 1-й Басманный переулок, дом 6. Здесь прошли детские и юношеские годы Лизы Кишкиной

Лиза с братом Володей. 1919

Лиза с матерью и братом Володей. 1929

Ли Лисань в Москве. 1933

Лиза (1-я слева во втором ряду) на Дальнем Востоке. В первом ряду – Клава Шалимова. 1932

Таким впервые увидела Лиза Ли Лисаня на фотографии в журнале. 1927

Лиза с родными. Слева направо: Прасковья Михайловна с внуком Толей, Володя, Лиза, Маруся. Лето 1937

Лиза и Ли Лисань после его выхода из тюрьмы. Начало 1940

Елизавета Павловна Кишкина. Харбин, 1947

Ли Лисань вернулся на родину. 1946

Ли Лисань (4-й слева) на аэродроме в Шэньяне. 1946

Семейная фотография перед отъездом Ли Лисаня на родину. В центре – дочь Инна. Январь 1946

Сразу после приезда в Харбин с попутчицами Сунь Кеин (в центре) и Линь Ли (справа). Октябрь 1947

Прогулка по Сунгари с Линь Ли. 1947

С мужем и дочерью Инной в Харбине. 1947

Вот какая у меня вторая дочка! С Аллой. Лето 1948

В новом доме в Пекине. Сентябрь 1949

Чжоу Эньлай и Дэн Инчао с сыновьями Мао Цзэдуна Колей (2-й слева) и Сережей (4-й слева) в Ивановском Интердоме. 1939

С Ли Лисанем, его старшим сыном Жэньцзи и дочерью Инной. 1949

С мамой и дочерями. 1949

Ли Лисань регистрируется как руководитель делегации профсоюзов Китая на учредительной сессии НПКСК. 1949

Чэнь И (слева) и Ли Лисань на трибуне Тяньаньмэнь. 1 октября 1949

Ли Лисань в Харбине. 1947

Мао Цзэдун провозглашает образование КНР. 1-й слева – Ли Лисань, 1-й справа – Чжоу Эньлай. 1 октября 1949

Ли Лисань на трибуне Народно-политического консультативного совета Китая, утвердившего образование Китайской Народной Республики. Сентябрь 1949

Поездка на Великую стену. Верхом на осликах: 1-я справа – Е. Кишкина, 1-я слева – Л. Позднеева. 1950

С группой студентов Пекинского института русского языка в парке Ихэюань. В центре – Е.П. Кишкина, за ее спиной – Ли Лисань, впереди – дочь Инна. 2-й слева – главный советник ВКФП А.Г. Колыбанов, 3-я слева – Линь Ли. Весна 1950

На отдыхе в Циндао. Любимая фотография Ли Лисаня, которую он до последних дней держал под стеклом на рабочем столе. 1951

Возвращение в Москву летом 1952 г. С друзьями и соседями – Николаем Васильевичем и Надеждой Павловной Куловыми и невесткой Марией Ивановной Кишкиной (в центре). Станция Отдых

В Шаосине. 1954

С мужем и сотрудниками Бюро переводов ЦК КПК на прогулке. 1-я слева – Граня Гусакова, 1-й справа – Ван Ифэй, 2-й справа – Чэнь Чанхао. 1954

С поэтом и другом Эми Сяо в Ароматных горах. 1955

С Надей Руденко в парке Бэйхай. 1958

В парке Ихэюань с самыми близкими друзьями. Слева направо: Хуан Ижань, Граня, Линь Ли, Аня Чжао Сюнь и ее дети – Вова и Зоя. 1960

Перед домом с собачкой Крошкой. Это семейное фото сохранила горничная Сяо Ху, которая все годы «культурной революции» прятала его под матрасом. 1964

Навстречу испытаниям. 1965

Последнее фото всей семьи. Слева направо: Алла, Елизавета Павловна, Ли Лисань, Инна. Август 1966

В ссылке в Юньчэне. 1975

С дочерью Аллой в Юньчэне. 1976

Возвращение в Пекин. С внуком Павликом. 1978

На траурном митинге памяти Ли Лисаня. Дэн Сяопин выражает соболезнования. 20 марта 1980

Митинг памяти Ли Лисаня. Слева у микрофона Бо Ибо. 2-й справа – Ху Яобан, 3-й справа – Дэн Сяопин, 4-й справа – Пэн Чжэнь

Через 25 лет снова в Москве. Встреча с родными в гостинице «Украина». 1986

С супругой Лю Шаоци Ван Гуанмэй. 1982

Со старым другом И Диншанем (Севой Врубелем). 1985

Даже на отдыхе за пишущей машинкой. Бэйдайхэ, 1987

С дочерью Аллой, ее мужем Валерием Руденко, внуком Денисом и отцом Валерия Чжан Бао. 1991

Встреча с Ольгой Николаевной в Студенке. 1993

Встреча в Пекине с любимым студентом, вице-премьером Вьетнама Нгуэн Ман Камом. 2001

С академиком С.Л. Тихвинским. 1999

С правнуком Даником на даче под Пекином

Семейная идиллия: бабушка с внуками. 2001

С Аллой и Инной. 2001

Дочь Мао Цзэдуна Ли Минь (2-я справа) пришла поблагодарить Е.П. Кишкину за работу над переводом и редакцию ее книги «Мой отец – Мао Цзэдун». В переводе книги Ли Минь на русский язык участвовали члены семьи Ли Ша: дочери Инна (4-я справа) и Алла (1-я справа), внук Павел (1-й слева). 2004

С семьей Аллы. Слева направо: Денис, В.Д. Руденко, Алла

В кругу Инниной семьи. Слева направо: В.В. Агеносов, Инна, Даник, Лена, Дима, Павел, Сяо Мин

Награждение медалью «60 лет Победы в Великой Отечественной войне» в Посольстве РФ в КНР. С послом И.А. Рогачевым, дочерью Инной и ее мужем В.В. Агеносовым. 2005

«Ивановцы» (воспитанники Ивановского Интердома) с детства испытывают глубокую привязанность к «тете Лизе»

Лучший подарок – приезд родных из Москвы. С Наташей Скачковой (2-я слева) и Леной Корнилович (сзади).

День рождения среди самых близких. Елизавета Павловна любит, когда рядом с ней друзья, дети и внуки

Е.П. Кишкина – офицер ордена Почетного легиона. 8 июля 2013

Памятник в Шанхае

Визит Си Цзиньпина (ныне Председатель КНР) к Ли Ша. На даче в Бэйдайхэ. Лето 2011

«Я сижу в плетеном кресле у окна…» Бэйдайхэ, 2012

Примечания

1

1692 год. – Здесь и далее примечания редактора, если не указано иное.

2

Написание прозвища дано по воспоминаниям С.П. Кишкина. Здесь и далее орфография и пунктуация дневниковых записей, писем и архивных документов сохраняется.

3

Елизавета Павловна запомнила Н. С. Кишкина как создателя клиники, однако он был преемником (1902–1919) и учеником первого ее заведующего М. П. Черинова (1874–1902). Сейчас это Клиника пропедевтики внутренних болезней, гастроэнтерологии и гепатологии им. В. Х. Василенко, подразделение Клинического центра Первого МГМУ им. И. М. Сеченова.

4

Выпускник, окончивший университет без отличия (с отличием – кандидат).

5

Знак отличия в виде вензеля императрицы, выдававшийся институткам.

6

Здесь Сергей Павлович неточен – должно быть: попoвне. – Примеч. автора.

7

«Бульдог» – популярный в конце XIX – начале XX века карманный револьвер (с коротким стволом). Некоторые особенности он унаследовал от британского револьвера Webley № 2 (British Bulldog).

8

То есть пост министра социального обеспечения.

9

После первого ареста Н. М. Кишкин был освобожден в марте 1918 года.

10

Наружные навесы на окнах.

11

Китайская традиционная мера расстояния. 1 ли равен примерно 576 м.

12

Маруся (Мария Григорьевна Никифорова, 1885–1919) – анархистка, соратница Нестора Махно. Ее казнили в 1919 году, однако в 1920–1921 годах, во время восстания антоновцев в Тамбовской губернии, ходили слухи, что именно она со своей бандой чинит погромы и грабежи. Позднее выяснилось, что это была некая Мария Косова, хотя некоторые исследовали считают, что Марусь было несколько.

13

Зайцев Б. Веселые дни / Зайцев Б. Странное путешествие. М.: ОЛМА-пресс, 2002. С. 307.

14

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. М.: Издательство политической литературы, 1970. Т. 53. С. 141.

15

Маяковский В. В. Окна РОСТА и Главполитпросвета (1919–1922) / Полное собрание сочинений в 13 тт. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1957. Т. 3. С. 410.

16

Бальнеология – наука о лечебном применени минеральных вод.

17

Так было в 1993 году, сейчас Студен-Ивановки уже нет.

18

Так в обиходе называли Новую Басманную улицу.

19

Успенский В. Тайный советник вождя. М.: Крымский мост-9Д, 2000.

20

Официальная версия.

21

АРА (ARA, American Relief Administration) – негосударственная организация США. Договор об оказании помощи России был подписан после письма Максима Горького председателю комиссии Герберту Гуверу (1921 год). Взаимодействие с АРА продолжалось до 1923 года.

22

Самотека – местность между Садовым кольцом и Суворовской площадью.

23

Боны – товарные ордеры, которые выдавали в Торгсине.

24

Е. Ф. Кухмистеров (1881–1922) – революционер, первый председатель Московского профсоюза железнодорожников.

25

Фабзайчонок (фабзавучник) – учащийся фабзавуча, школы фабрично-заводского ученичества.

26

Маяковский В. В. Полное собрание сочинений в 13 тт. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1958. Т. 7. С. 128.

27

Чифу – искаженное Цюйфу, город в провинции Шаньдун, родина Конфуция.

28

Елизавета Павловна имеет в виду артель (позднее колхоз) имени Кантонской коммуны.

29

Международная Ленинская школа (МЛШ) – учебное заведение Коминтерна повышенного типа, основанное в Москве (1925–1938). Через МЛШ проходили будущие руководители коммунистических партий. На Дальнем Востоке действовал филиал МЛШ.

30

Дальняя родственница, жившая в то время у мамы в 1-м Басманном. – Примеч. автора.

31

Полное название: Университет трудящихся Китая им. Сунь Ятсена. С 1928 года – Коммунистический университет трудящихся Китая им. Сунь Ятсена. Находился в Москве.

32

Коминтерн (III Интернационал) – международная организация, объединявшая коммунистические партии различных стран в 1919–1943 гг. Финансировалась Советским правительством.

33

Парусные рыболовецкие суда на Дальнем Востоке.

34

Моторные рыболовецкие ботики японского типа.

35

Китайская азартная игра, правила которой напоминают покер. В маджонге используются игральные кости, как в домино.

36

Клинкер – спортивное гребное судно. Скиф – небольшое парусное судно.

37

Юнгштурм – молодежная организация Рот Фронта (Союза красных фронтовиков, немецкой коммунистической организации в 1924–1933 годах). На основе ее униформы была разработана единая форма одежды и для комсомола. С юбками девушки носили юнгштурмовки цвета хаки – гимнастерки или куртки с отложным воротничком, накладными карманами, ремнем или портупеей.

38

Ухань – крупный промышленный город на берегу Янцзы, в 1927 году – центр революционного движения в Китае.

39

Профинтерн – международная организация радикальных профсоюзов, созданная в Москве в 1921 году.

40

Синьцзян (ныне Синьцзян-Уйгурский автономный район) – граничит с Казахстаном.

41

Шэньси – провинция на северо-западе Китая.

42

Аньюань – шахтерский поселок на юге Китая, в провинции Цзянси.

43

КУТВ – Коммунистический университет трудящихся Востока им. И. В. Сталина (1921–1928), учебное заведение Коминтерна.

44

Гуандун – провинция на юге Китая, граничащая с Гонконгом.

45

Так в китайской историографии называют преследования коммунистов после поражения революции 1927 года.

46

«Советскими» назывались районы по большей части в отдаленных сельских областях, где была установлена коммунистическая власть.

47

Шэн Юэ. Университет им. Сунь Ятсена в Москве и китайская революция. Воспоминания. М.: Крафт+, 2009. С. 261.

48

Пьеса Всеволода Вишневского, написанная им в 1932 году и поставленная в Камерном театре Александром Таировым в 1933.

49

Группа в КПК, не являвшаяся формальной фракцией. Ее участники выступали за изменение направления развития революции. Группа играла важную роль в партии на рубеже 1920–1930-х годов.

50

Живописный город на юге Китая, в провинции Чжэцзян.

51

«Бандой четырех» в Китае называют внутрипартийную группировку, в которую входили Цзян Цин, Ван Хунвэнь, Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюань. Разгром «Банды четырех» произошел после смерти Мао Цзэдуна, в октябре 1976 года.

52

Навязчивая идея (фр.).

53

Цзянсу – провинция на юге Китая, главный город – Нанкин.

54

Хунвейбины – члены молодежных отрядов (1966–1967 гг.), созданных для борьбы с противниками «революционной линии Мао Цзэдуна». Отличались жестокостью; впоследствии их деятельность была осуждена.

55

Георгий Димитров – болгарский революционер, лидер международного коммунистического движения. В 1935 году был избран Генеральным секретарем Исполнительного комитета коммунистического интернационала.

56

Георгий Белов (Дамянов) – заместитель заведующего отделом кадров Коминтерна.

57

Так пишется имя Ли Лисань в некоторых документах Коминтерна. – Примеч. автора.

58

Гостиница «Люкс» была общежитием Коминтерна.

59

Эрнст Тельман (1886–1944) – лидер немецких коммунистов, один из главных оппонентов Гитлера.

60

Неофициальный термин, обозначающий определенную меру ограничения прав. Некоторым категориям граждан не разрешалось селиться в радиусе ста километров от Москвы, Ленинграда и других крупных городов СССР. На сто первый километр и дальше высылали, например, отбывших наказание в лагерях и семьи репрессированных, а позднее – тунеядцев и диссидентов.

61

Так в протоколах допроса. Правильное написание – Симэнь Чжунхуа.

62

Юй Синчао.

63

Цю Цзиньшань.

64

Так по-китайски звучит фамилия Троцкий.

65

То есть «лилисаневской линии» 1930 года.

66

Цюй Цюбо, Чжоу Эньлай, Ло Дэнсянь, Сян Чжунфа, Сян Ин, Гуань Сянъин, Жэнь Биши, Ло Май (Ли Вэйхань), Гу Шуньчжан, Дэн Чжунся, Дай Шаовэнь, Цзэн Чжуншэн.

67

В списке «террористической группы» от 13 марта 1938 года стоят имена китайцев, находившихся в то время в Москве.

68

Так в оригинале.

69

Должно быть 1899 года.

70

Дэн Иньчао, жена Чжоу Эньлая.

71

Чжоу Эньлай получил серьезную травму руки во время верховой прогулки в Яньани и ввиду отсутствия необходимых медицинских условий был переправлен на лечение в Москву на советском самолете в августе 1939 года.

72

Жэнь Биши, в то время представитель КПК в Коминтерне.

73

Маленький Чжан.

74

Настоящее имя – Мао Цзэминь, брат Мао Цзэдуна.

75

Псевдоним М. А. Трилиссера, секретаря Исполкома Коминтерна в 30-е годы. Арестован в 1938 г.

76

Деятель венгерского и международного коммунистического движения. Работал в Китае в 20-е годы.

77

Кан Шэн.

78

Имеется в виду муссируемое Мордвиновым утверждение, что Ли Лисань на VI съезде КПК был избран в состав ЦК благодаря Павлу Мифу. Ли Лисань всегда опровергал это утверждение.

79

Речь о Ленинградском и Ярославском вокзалах. Однако Октябрьский вокзал переименовали в Ленинградский в 1937 году.

80

Автономная Советская Социалистическая Республика немцев Поволжья была образована 19 декабря 1923 года на основе Автономной области немцев Поволжья (1918). Просуществовала до 28 августа 1941 года.

81

Руководитель издательства.

82

Сестре Олимпиаде Павловне.

83

Улицу назвали «советским» именем композитора: улица Си Синхая.

84

Вокзал оставался Северным до 1955 года.

85

Китайско-Чанчуньская железная дорога. Так с 1945 года называлась КВЖД.

86

«Колокола» – роман Ивана Евдокимова, опубликованный в 1926 году. Посвящен революционным событиям 1905 года. «Колокола» снискали Евдокимову славу, однако последующие его произведения жестко критиковались.

87

«Тебе куда надо?»

88

Город в провинции Хэбэй.

89

Город на севере провинции Хэйлунцзян.

90

Русские эмигранты в Харбине употребляли слово «паунд» вместо «фунт».

91

А. М. Василевский (1895–1977) – маршал Советского Союза. Главнокомандующий советских войск на Дальнем Востоке в войне с Японией. Позднее – министр вооруженных сил и военный министр СССР (1949–1953). К. А. Мерецков (1897–1968) – военачальник; командовал 1-м Дальневосточным фронтом в Советско-японской войне, награжден орденом «Победа» за разгром Квантунской армии.

92

Маньчжоу-го (1932–1945) – марионеточное государство, созданное Японией на оккупированной территории Маньчжурии.

93

Правильнее: туи.

94

Крестьянское восстание против иностранного вмешательства (1898–1901). Отряды восставших называли себя «Ихэтуань» («Отряды гармонии и справедливости») или «Ихэцюань» («Кулак во имя справедливости и согласия»). Символом движения был сжатый кулак, поэтому иностранцы называли повстанцев «боксерами».

95

Китайский народный танец.

96

Тип традиционной застройки, при котором несколько одноэтажных зданий обращены фасадами внутрь прямоугольного двора.

97

В 1949 году на Тайвань бежали гоминьдановские чиновники и военные.

98

4 мая 1919 года демонстрация студентов Пекинского университета положила начало движению за демократию и новую культуру в Китае.

99

Госпожа (фр.).

100

Товарищ (фр.).

101

Демократическая Республика Вьетнам, образована в 1945 году. С 1976 года – Социалистическая Республика Вьетнам (СРВ).

102

План помощи Европе после окончания Второй мировой войны (предложен Маршаллом в 1947 году).

103

Объективы, произведенные немецкой компанией «Цейс» (“Zeiss”).

104

В апреле 1946 года в авиакатастрофе погибла делегация КПК, возвращавшаяся в Яньань с переговоров в Чунцине, в том числе члены ЦК КПК Бо Гу, Е Тин, Дэн Фа, Ван Жофэй и др.

105

Аньган – Аньшаньский металлургический комбинат, где эти принципы были воплощены.

106

Дацзыбао (букв. «газеты больших иероглифов») – рукописные стенгазеты критического содержания.

107

Широкая кирпичная лежанка, под которой шел дымоход от печи.

108

Браун О. Китайские записки (1932–1939). М.: Политиздат, 1974.

109

Шифу (мастер) – вежливое обращение к людям трудовых профессий.

110

Пышки удлиненной формы.

111

Так назывались «образцовые оперы», широко пропагандируемые в период «культурной революции».

112

Исторический персонаж, впоследствии считавшийся покровителем воинов и коммерсантов.

113

В Китае традиционный траурный цвет – белый.

114

Имеется в виду «Пункт связи для борьбы с Ли Лисанем».

115

«Ах! Боже мой! Что станет говорить княгиня Марья Алексевна!»

116

Элитная часть, ведавшая охраной Чжуннаньхая, а во время «культурной революции» наводившая порядок в Пекинском институте иностранных языков.

117

Русское имя Лю Хэчжуна.

118

Третья дочь Бурхана.

119

Ван Гуанмэй, жена Лю Шаоци.

120

Начальник Управления политических кадров Орготдела ЦК КПК.

121

Ху Яобан и Бо Ибо.

Content

Елизавета Кишкина
Из России в Китай: путь длиною в сто лет

К российскому читателю

Часть первая В России

Глава 1 Усадебное детство

Глава 2 Революция. Конец усадьбы

Глава 3 Переезд в Москву

Глава 4 В советской школе

Глава 5 Первое прикосновение к Китаю

Глава 6 Судьбоносное знакомство

Глава 7 Гостиница «Люкс»

Глава 8 Тридцать седьмой, а для меня тридцать восьмой

Глава 9 Хождение по тюрьмам

Глава 10 Лубянка, Бутырка, Таганка

Глава 11 Беспартийный

Глава 12 Война

Глава 13 Эвакуация

Глава 14 В Энгельсе

Глава 15 Снова в Москве

Глава 16 Отъезд в Китай

Часть вторая В Китае

Глава 1 В Харбине

Переезд границы

Русский город

В китайской среде

Линь Бяо и Е Цюнь

Обстановка на фронте и дома

Глава 2 Рождение новой республики

Переезд в Пекин

Ароматные горы

Провозглашение республики

В семье Мао Цзэдуна

Глава 3 Дела семейные

Особняк в переулке

«Международная семья»

Жизнь новой элиты

Русский дух

Глава 4 Моя работа

Университет или спецшкола?

Мои студенты

Вьетнамцы

Глава 5 Политические перипетии

Гао Ган

Новые удары

Массовые кампании

Глава 6 «Нерушимая дружба»

Советники и специалисты

Шумная ссора

Дружба и политика

Становлюсь китаянкой

Глава 7 «Культурная революция»

Грозные признаки

Бунт хунвейбинов

Чаша страданий

Последнее расставание

Глава 8 «Китайская Бастилия»

Арест

Дело «советских шпионов»

За решеткой

Свидание

Глава 9 Из Циньчэна в Юньчэн

Выпускают!

Юньчэн

Вхождение в китайскую жизнь

Глава 10 На чем сердце успокоилось

Реабилитация

Траурный митинг

Эпилог

Указатель аббревиатур и сокращений

Примечания