Бергман Яльмар

Даниельссон Таге

Эрикссон Гудрун

Лагерлёф Сельма

Линдгрен Астрид

Валенберг Анна

Андерсен Ганс Христиан

Стриндберг Август Юхан

Нурман Регине

Эвальд Карл

Киркегор Оле Лунн

Ли Юнас

Топелиус Сакариас

Асбьёрнсен Петер Кристен

Янссон Туве Марика

Му Йорген Энгебретсен

Гранер Сирус

Челлин Хельге

Бесков Эльза

Валленгрен Аксель

Нюблюм Хелена

Линдстрём Сигфрид

Сандгрен Густав

Сказки скандинавских писателей

Сказки скандинавских писателей

СКАЗКИ ПИСАТЕЛЕЙ СКАНДИНАВИИ

Скандинавская литературная сказка — сказка Дании, Норвегии, шведоязычной Финляндии и Швеции — уникальное явление в истории этого ареала на протяжении более полутора веков. За этот период литературная сказка Скандинавии приобрела небывалую известность, вышла далеко за пределы своих стран, а отдельные её авторы переведены на десятки языков. Она оказала огромное влияние и на сказочные произведения многих писателей за пределами Скандинавии.

В 1835 году в Дании появился первый выпуск замечательного сборника сказок Ханса Кристиана Андерсена «Сказки, рассказанные детям», который положил начало целому направлению в скандинавской художественной литературе. Литературная сказка становится универсальным жанром, охватывает все явления окружающей жизни и природы. Достижения науки и техники делаются предметом этой сказки, вырабатывается новый, своеобразный стиль. За долгие годы своего существования скандинавская литературная сказка прошла разные стадии развития, отразила разные исторические эпохи. Сказка Андерсена изменялась, трансформировалась у таких писателей, как Сакариас Топелиус и Сельма Лагерлёф, приобретала новое звучание в произведениях наших современниц Астрид Линдгрен и Туве Янссон, а также в творениях менее крупных писателей.

Подобно тому как народная сказка, постоянно развиваясь, впитывала в себя черты новой действительности, скандинавская литературная сказка неразрывно связана с социально-историческими событиями и литературно-эстетическими направлениями XIX–XX вв.

Литературная сказка — авторское художественное прозаическое произведение, основанное либо на фольклорных источниках, либо придуманное самим писателем, но в любом случае подчиненное его воле; произведение, преимущественно фантастическое, рисующее чудесные приключения вымышленных или традиционных сказочных героев и в некоторых случаях ориентированное на детей; произведение, в котором волшебство, чудо играет роль сюжетообразующего фактора, помогает охарактеризовать персонажей.

В сборник «Сказки скандинавских писателей» вошло 57 сказок четырех стран — Дании, Норвегии, шведоязычной Финляндии и Швеции, написанных 23 авторами самых разных литературных направлений, классиками и нашими современниками.

Среди авторов — романтики, неоромантики и др. И сказки тоже разные. Есть среди них совсем короткие, малоформатные произведения, есть и длинные, почти новеллы. Встречаются здесь сказки волшебные и такие, где фантастическое действие развивается на совершенно реальном фоне. Есть сказки поэтические и с элементами юмора. Некоторые писатели обрабатывали народные сюжеты, некоторые придумывали новые, собственные произведения. Но всех авторов этого сборника объединяет горячая любовь к своим странам и народам, доброта и сочувствие к малым и обездоленным. Вместе с тем произведения каждой из стран, представленные в книге, носят своеобразный, неповторимый характер.

То, что в сборник включены шведоязычные сказки Финляндии, объясняется общностью географического, политического, культурного и языкового развития Финляндии и Швеции. До 1809 г. Финляндия входила в состав Швеции, а шведский язык был и остается вторым государственным языком страны. На шведском языке писали и пишут многие выдающиеся деятели литературы Финляндии. И потому многие художники, писавшие и пишущие на шведском языке (особенно в XIX в.), рассматриваются не только как финляндские, но и как шведские писатели.

Это обстоятельство делает правомерным включение литературных сказок классика финляндской литературы Топелиуса и нашей современницы финляндской сказочницы Янссон в настоящий сборник.

Основную же его часть занимают литературные сказки шведских писателей. И это не случайно. В XIX в. первое место по произведениям этого жанра занимали Дания и Норвегия, подарившие миру Андерсена и Асбьернсена, приблизившего народную сказку к литературной. В дальнейшем эти страны не дали сколько-нибудь значительных имен в области литературной сказки, если не считать Карла Эвальда и нашего современника Оле Лунна Киркегора в Дании. А также Юнаса Ли (для которого этот жанр не был главенствующим) и Регине Нурман в Норвегии. Исключение составляет шведоязычная Финляндия, подарившая миру в XIX в. Топелиуса, а в XX в. — Янссон. Швеция XIX в. отставала от других скандинавских стран, но на рубеже веков ушла в этом плане далеко вперед, что, Скорее, можно объяснить значительным развитием неоромантизма в этой стране. Литературной сказке отдали дань всемирно известные классики шведской литературы Август Стриндберг, Сельма Лагерлеф и Яльмар Бергман, прославившиеся далеко за пределами родины. В жанре литературной сказки творили также выдающиеся шведские писательницы начала XX в. Хелена Нюблум, Анна Валенберг и Эльсе Бесков. А также многие другие интересные художники, такие, как Хельге Челлин, Сирус Гранер, Аксель Валленгрен и др. В наши дни приобрели широкую известность литературные сказки Сигфрида Линдстрёма, Таге Даниельссона, Гудрун Эрикссон и т. д. Не говоря уж о творчестве прославленной шведской сказочницы, «Андерсена наших дней», Астрид Линдгрен.

* * *

В конце XIX — начале XX в. датская литературная сказка достигла неслыханной популярности. Любимым чтением детей и взрослых не только Дании, но и за рубежом, даже в немецкоязычных странах, где были свои сказочники — братья Гримм, Гофман и Гауф, стала сказка Андерсена. По свидетельству современников, она вытеснила в начале XX в. произведения немецких коллег Андерсена.

Сказки и истории Андерсена были столь значительны и универсальны, что оказали влияние на дальнейшее развитие жанра европейской, и особенно скандинавской, литературной сказки вплоть до наших дней. И не только по содержанию, но и по форме. Такие обширные, крупногабаритные его сказки-новеллы последнего периода творчества, как «Дочь болотного короля», «Ледяная дева», «Предки птичницы Греты» и др., напоминающие скорее мини-романы, положили начало сказочной эпопее Лагерлёф «Удивительное путешествие Нильса Хольгерссона с дикими гусями по Швеции», повестей-сказок Линдгрен (трилогии о Пеппи и Карлссоне), Янссон (серия 10 книг о муми-троллях) и т. п. Сказки же Андерсена, типа «Принцессы на горошине», которые, по словам замечательного норвежского писателя-классика XIX в. Бьёрнстьерне Бьёрнсона, были величиной с орех, но в них заключался целый мир, породили в Скандинавии и Финляндии сказочную линию так называемой «малой прозы». То есть литературные сказки сравнительно небольшого формата. Они-то, по большей части, и включены в наш сборник.

В традициях Андерсена в Дании и за её пределами творило множество сказочников. Но творили они по-разному. Один из современников говорил о последователях Андерсена в области «малой прозы», что, когда читаешь их, всегда вспоминаешь его. Когда же читаешь его, забываешь их. «Надо быть Андерсеном, — заметила в одном из своих писем Линдгрен, — чтобы сделать болтающий чайник приятным».

В конце XIX в., в XX в. литературная сказка Дании большого развития не получила. Там пользовались известностью сказки Карла Эвальда, который явился в какой-то мере продолжателем Андерсена. Он перенял у великого датского писателя основные принципы творчества — одушевление предметов, растений и животных, явлений природы и т. д. Однако Эвальд даже в наиболее читаемые свои сказки, такие, как «Сиреневый куст» и др., внес отдельные элементы натурализма. Писатель облек в форму занимательных рассказов и сказок биологические законы Дарвина. В сказках Эвальда подробно рассказывается, как расцветают цветы, как терпеливо миллионы лет строят рифы кораллы и т. д.

Интересным современным автором Дании, иллюстрирующим собственные книги, является Оле Лунн Киркегор. Герой его повести-сказки «Отто-носорог» мальчик Топпер довольно иронически относится к взрослым, даже к своим родителям. Но, рисуя разобщенность современного ему общества, взрослых и детей, Киркегор показывает точки их соприкосновения, возможность общения. Общие интересы, общие заботы, доброжелательность сближают людей друг с другом. В этой повести-сказке используется один из распространенных приемов современной сказочной литературы — рисунок ребенка оживает и активно включается в окружающую жизнь.

* * *

Своеобразие норвежской литературы, в том числе сказочной, состоит прежде всего в том, что она возникла как акт роста национального самосознания, что произошло там сравнительно поздно. В XVIII в. бедная крестьянская Норвегия, находившаяся под влиянием более богатой Дании, фактически была страной датчан, со столицей в Копенгагене, где находились и экономический и культурный центр обеих стран. В Норвегии господствовал по существу письменный язык, общий с датским. В 1814 г. в Норвегии была провозглашена независимость, и страна получила конституцию, одну из самых прогрессивных в Европе.

И когда в 1841–1851 гг. замечательные ученые-фольклористы Петер Кристен Асбьёрнсен и Йёрген Му издали свои «Норвежские народные и детские сказки», в которых вернулись к нормам народного языка, это носило характер утверждения национального самосознания и норвежской народной культуры. В сказках «Из рода хульдры», «Вечер в соседской усадьбе», «Король с горы Экеберг» Асбьёрнсен и Му воссоздали среду, в которой рассказывались народные сказки и предания, соединив живое, реальное повествование с выдумкой и фантазией, и создали тем самым своеобразную литературную сказку. Волшебство, фантастика сочетались там с картинами действительности.

В основе глубоко национальных, поэтических сказок Юнаса Ли «Анвэрская чайка», «Лес», «Зов мельницы» — тесная, творчески трансформированная связь с фольклором и любовь к норвежской природе.

Сказки Регине Нурман при всей их традиционности, выразившейся в обработке и частичном пересказе произведений норвежского фольклора, обладают оригинальной аранжировкой. Они также чрезвычайно национальны — действие происходит на фоне колоритной норвежской природы. В сказках описывается нелегкая жизнь норвежских крестьян и рыбаков. И в лучших традициях скандинавской литературной сказки их мир сосуществует с волшебным миром обитателей морского дна. Сказка «Козел-круторог» своеобразно интерпретирует рассказ о том, как сын пытается найти средство исцеления отца.

Наиболее оригинальна сказка «Сын морского короля», где рассказывается о союзе морского короля и земной женщины.

* * *

Одним из самых талантливых последователей Андерсена в Финляндии, писавших на шведском языке, был Топелиус. Непринужденность и простота произведений датского сказочника поразили Топелиуса, и он обратился к жанру сказки. Он воспевал в своей сказке историю Финляндии, её чудесную природу, её умный, трудолюбивый народ. Куда только не заносила фантазия Топелиуса — и на юг Персии, и на север, в далекую Лапландию. Он рисует заколдованный корабль «Рефанут» и пламенную самоотверженную любовь в сказке «Принцесса Линдагуль», куда вводит мотивы лапландских сказок о колдунах. В волшебно-исторической сказке «Домовой Абоского замка» Топелиус рассказывает о знаменитых мужах, прославивших Финляндию, и достоверно описывает замок в Або, где обитает фантастический герой фольклора — домовой. Он сочетает исторические реалии с полупризрачной, таинственной жизнью обитателей Абоского замка. Он отвечает на вопрос «Как кузнец Пааво подковал паровоз» и рассказывает о наделенной необычайной силой, близкой к звездам, девочке Звездоглазке.

Лучшие традиции скандинавской и финляндской литературы восприняла наша современница Янссон. Её герои умеют преодолевать собственные эгоистические ощущения и дарить тепло и радость окружающим. Они стремятся к более высокой жизненной цели, нежели собственный покой и благополучие.

В сборнике сказок «Дитя-невидимка» живут и действуют те же самые персонажи — муми-тролли, Снусмумрик, Мю, хемули и пр., что и в повестях-сказках Янссон. Сказки эти добры и юмористичны, полны любви и уважения к малым и слабым. Снусмумрик, друг Муми-тролля, главного героя всех произведений Янссон о муми-троллях, в сказке «О самом последнем в мире драконе» отказывается от живого дракончика, который полюбил его, так как не хочет обидеть Муми-тролля. Ведь это Муми-тролль нашел дракончика, а тот предпочел своему хозяину Снусмумрика. И Снусмумрик отсылает дракончика в дальнее плавание. В сказке «Весенняя песня» он же помогает крошечному существу, у которого и имени-то не было, обрести чувство собственного достоинства. В сказке «Дитя-невидимка» только любовь и внимание окружающих, особенно мамы Муми-тролля, помогают исцелиться девочке, ставшей невидимкой из-за дурного обращения. Полюбив маму Муми-тролля и защитив её, девочка обретает свое прежнее, истинное лицо. В сказке «Ель» семейство муми-троллей раздает голодным и бесприютным все, что у них есть, устраивает для обитателей Долины веселое Рождество.

Характернейшей особенностью сказочного творчества Янссон является то, что текст её произведений неразрывно связан с собственными иллюстрациями писательницы.

И текст этот непонятен без рисунков Янссон, так же как рисунки без текста.

***

Период 1890–1915 г. был первым периодом «золотого века» в шведской сказочной литературе. С этого времени вполне можно говорить как о классиках, так и о современных писателях, уравнявших литературную сказку Швеции в правах с другими жанрами.

Особую группу литературных сказок Швеции конца XIX — начала XX в. составляют сказки Стриндберга, Лагерлёф и Бергмана. Сказка Стриндберга — сложная, изобилующая множеством реалий — исторических и научных. В основе сказки «Золотые шлемы Оллеберга» — народное предание, родственное датскому преданию о Хольгере Датчанине. Сказка «Голубянка находит Золотой Цветень» написана в традициях позднего Андерсена, когда датский писатель создавал научно-популярные сказки, повествовавшие о разных явлениях природы с научной точки зрения. Но принцип изложения был выработан великим сказочником еще раньше. Так, в сказке «Снежная королева» сад, как позднее у Стриндберга, — своеобразный учебник ботаники, где в увлекательной форме рассказывается о многих растениях и цветах.

Лагерлёф написала несколько небольших малоформатных сказок. В трагической сказке «Подменыш», основанной на народном предании о троллях, подменивших своего детеныша на ребенка, она воспевает необычайную силу материнской любви. Только эта любовь и безграничное терпение матери, которая заботится о страшном троллёнке, заставляют троллиху вернуть мальчика родителям. О высокой сестринской любви рассказывается в сказке «Черстин Старшая и Черстин Меньшая».

Один из крупнейших романистов Швеции Бергман стал также популярным сказочником и по принципам своего творчества примыкал к Стриндбергу. Кредо Бергмана: «Открывай шкатулку и бери любую сказку» — сходно с позицией Андерсена 1840-х гг. Сюжеты Бергмана взяты из разных сфер жизни, зачастую в них использованы фольклорные мотивы.

В последние десятилетия XIX в., особенно на рубеже столетий, и в начале XX в. в Швеции пробуждается глубокий интерес к сказке. С 1899 г. Объединение шведских учителей неполных средних школ стало издавать серию книг под названием «Детская библиотека. Сказка», которая продолжает выходить и в наше время. Одновременно печатались всевозможные журналы и альманахи, где также публиковались сказки. Наибольшую известность снискали «Рождественский домовой» и «Среди домовых и троллей». Альманах «Среди домовых и троллей» начал выходить в 1907 г. и на протяжении 30 лет, до 1937 г., редактировался писателем Грайером.

Собственный мир сказок по заказу этого альманаха создал молодой художник Ион Бауэр (1882–1918). На страницах альманаха получили известность многие авторы литературных сказок Швеции. В них романтизировались шведская природа, её волшебные обитатели, приключения обыкновенных, ничем не примечательных людей. Недаром Топелиус когда-то писал: «Дайте детям, помимо уроков, здоровое чтение, и вы заполните пробел в воспитании народа».

Первые пять лет в альманахе печатались сказки, построенные в основном на народной основе, сказки приключенческие, волшебные и природоведческие. Затем начали публиковать главным образом придуманные сказки. Альманах, как и многие другие издания сказок, пользовался большим успехом. Однако к Рождеству 1925 г. наступило перенасыщение сказкой. Одна из женщин-критиков писала тогда, что большинство сказочных сборников лишены творческой фантазии и подлинно сказочного настроения. Однако сказки таких авторов, как Нюблум, Валенберг и Бесков, Гранер, Челлин и др., остались достоянием шведской сказочной литературы.

Датчанка Нюблум девочкой встретила Андерсена в доме его друзей. Позднее, когда она жила уже в Швеции, Андерсен навестил её и её мужа. Увидев новорожденного сына Хелены, сказочник посоветовал ей: «Не забудь рассказать мальчику, когда он вырастет, что Андерсен стоял на коленях у его колыбели».

Андерсен-сказочник нравился Нюблум. «Он своим творчеством показал, — писала она, — какое большое значение имеет форма сказки. Это своего рода прозаическая лирика, где поэт может выразить свои мысли и чувства и где может случиться все что угодно. Но здесь, как и во всякого рода искусстве, одинаково необходимы две вещи: идея, дающая импульс всей композиции, и точное, ясное изучение действительности, природы и людей». В 50 лет Нюблум, вдохновленная шведской природой, сама начала писать сказки.

Бьёрнсон написал предисловие к сборнику Нюблум «Венец сказок». (Особенно любил он сказку о девушке, которая пожертвовала всем ради своего искусства.) Он назвал сказки Нюблум частицей солнечной лирики Севера, расцветавшей в душе высокой культуры.

Валенберг особенно близки социальные мотивы. В трагической сказке «Кожаный мешок» герой переносит страшные страдания не только ради блага своей семьи, но и ради односельчан. Он одерживает победу над троллями, над страшными темными силами и добывает зерно для всей своей голодной округи.

В 1920-е и 1930-е гг., когда литературная сказка, казалось, переживала кризис, на общем фоне чрезвычайно выделяется Бесков. В её сказках встречаются наиболее распространенные персонажи шведского фольклора — эльфы, домовые, тролли. В награду за добрый поступок исполняется желание героини сказки «Девочка с цветущими волосами». Но в современных условиях все не так уж просто, и цветущие полосы приносят девочке множество бед.

Нелегко приходится и троллихе («Как троллиха стирала королю белье»), которая хочет пожить по-людски. Ведь в новых условиях индустриализации XX в. в лес пришли люди, которые сильно мешают троллям. Бесков умеет соединить фольклорные мотивы с современностью. Последняя особенно ощутима в сказке «Изобретение доктора Умникуса».

Автор одного из самых популярных в шведоязычном ареале произведений «Про лося Скутта и принцессу Тувстарр» — Челлин создал удивительную природоведческую и вместе с тем поэтическую сказку, воспевающую леса, мшаники, болота, животных и растения Швеции.

Волшебством и поэзией шведского заколдованного леса, где хозяйничают соперничающие друг с другом тролли, веет от сказки Гранера про четырех троллей-великанов и маленького Виля-подпаска, где хитроумный и незащищенный малыш одерживает верх над страшными великанами.

Литературная сказка шведских классиков жанра начала XX в. сменяется где-то в конце 1940-х — середине 1950-х гг. так называемой сказкой «высотных домов». Это сказка, перенесенная в современную урбанистическую среду. Она повествует об одиноком или больном ребенке, которому скучно без близких и друзей. Но потом появляются необыкновенные сказочные существа, которые скрашивают его жизнь. Это прежде всего — сказка Линдгрен «В Стране между Светом и Тьмой». Но у Линдгрен есть и другие произведения сказочного жанра, действие которых происходит в более привычной сказочной стране — в сельской местности, во времена бедности, в Швеции конца XIX — начала XX в. Это сказки из сборника «Солнечная Поляна», куда включено и прекрасное предание о рыцаре Нильсе из Дубовой рощи.

Очень своеобразную, так называемую «лундскую», группу писателей — авторов литературной сказки, живших в университетском городе Лунде и отличавшихся склонностью к юмору и пародии, переходящей в абсурд, составляют Аксель Валленгрен и Таге Даниель-ссон. К ним по характеру творчества примыкает Гудрун Эрикссон. Остропародийные их сказки высмеивают нормы жизни современного общества, в гротескной форме рисуют портреты современников.

* * *

Сборник «Сказки скандинавских писателей» впервые в таком большом объеме знакомит советских читателей с лучшими образцами скандинавской литературной сказки. Причем большинство вошедших в него произведений также впервые переведено на русский язык. Этот сборник — еще одно звено, связывающее нашу страну с ближайшими нашими соседями — скандинавскими странами и Финляндией.

Людмила БРАУДЕ

ДАНИЯ

ХАНС КРИСТИАН АНДЕРСЕН

КАПЛЯ ВОДЫ

Вы, конечно, видали увеличительное стекло — круглое, выпуклое, через которое все вещи кажутся во сто раз больше, чем они на самом деле? Если через него поглядеть на каплю воды, взятую где-нибудь из пруда, то увидишь тысячи диковинных зверюшек, которых вообще никогда не видно в воде, хотя они там, конечно, есть. Смотришь на каплю такой воды, а перед тобой, ни дать ни взять, целая тарелка живых креветок, которые прыгают, копошатся, хлопочут, откусывают друг у друга то переднюю ножку, то заднюю, то тут уголок, то там кончик и при этом радуются и веселятся по-своему!

Жил-был один старик, которого все звали Копун Хлопотун, — такое уж у него было имя. Он вечно копался и хлопотал над всякой вещью, желая извлечь из неё все, что только вообще можно, а нельзя было достигнуть этого простым путем — прибегал к колдовству.

Вот сидит он раз да смотрит через увеличительное стекло на каплю воды, взятую прямо из лужи. Батюшки мои, как эти зверюшки копошились и хлопотали тут! Их были тысячи, и все они прыгали, скакали, кусались, щипались и пожирали друг друга.

— Но ведь это отвратительно! — вскричал старый Копун Хлопотун. — Нельзя ли их как-нибудь умиротворить, ввести у них порядок, чтобы всякий знал свое место и свои права?

Думал-думал старик, а все ничего придумать не мог. Пришлось прибегнуть к колдовству.

— Надо их окрасить, чтобы они больше бросались в глаза! — сказал он и чуть капнул на них какою-то жидкостью, вроде красного вина; но это было не вино, а ведьмина кровь самого первого сорта. Все диковинные зверюшки вдруг приняли красноватый оттенок, и каплю воды можно было теперь принять за целый город, кишевший голыми дикарями.

— Что у тебя тут? — спросил старика другой колдун, без имени, — этим-то он как раз и отличался.

— А вот угадай! — отозвался Копун Хлопотун. — Угадаешь — я подарю тебе эту штуку. Но угадать не так-то легко, если не знаешь, в чем дело!

Колдун без имени поглядел в увеличительное стекло. Право, перед ним был целый город, кишевший людьми, но все они бегали нагишом! Ужас что такое! А еще ужаснее было то, что они немилосердно толкались, щипались, кусались и рвали друг друга в клочья! Кто был внизу — непременно выбивался наверх, кто был наверху — попадал вниз.

— Гляди, гляди! Вон у того нога длиннее моей! Долой её! А вот у этого крошечная шишка за ухом, крошечная, невинная шишка, но ему от неё больно, так пусть будет еще больнее!

И они кусали беднягу, рвали на части и пожирали за то, что у него была крошечная шишка. Смотрят, кто-нибудь сидит себе смирно, как красная девица, никого не трогает, лишь бы и его не трогали, так нет, давай его тормошить, таскать, теребить, пока от него не останется и следа!

— Ужасно забавно! — сказал колдун без имени.

— Ну а что это такое, по-твоему? Можешь угадать? — спросил Копун Хлопотун.

— Тут и угадывать нечего! Сразу видно! — отвечал тот. — Это Копенгаген или другой какой-нибудь большой город, они все ведь похожи один на другой!.. Это большой город!

— Это капля воды из лужи! — промолвил Копун Хлопотун.

ВОРОТНИЧОК

Жил-был щеголь; у него только и было за душой, что сапожная подставка, гребенка да еще чудеснейший щегольской воротничок. Вот о воротничке-то и пойдет речь.

Воротничок уже довольно пожил на свете и стал подумывать о женитьбе. Случилось ему раз попасть в стирку вместе с чулочною подвязкой.

— Ах! — сказал воротничок. — Что за грация, что за нежность и миловидность! Никогда не видал ничего подобного! Позвольте узнать ваше имя?

— Ах, нет-нет! — отвечала подвязка.

— А где вы, собственно, изволите пребывать?

Но подвязка была очень застенчива, вопрос показался ей нескромным, и она молчала.

— Вы, вероятно, завязка? — продолжал воротничок. — Вроде тесемки, которая стягивает платье на талии? Да-да, я вижу, милая барышня, что вы служите и для красы и для пользы.

— Пожалуйста, не заводите со мной разговоров! — сказала подвязка. — Я, кажется, не давала вам никакого повода!

— Ваша красота — достаточный повод! — сказал воротничок.

— Ах, сделайте одолжение, держитесь подальше! — вскричала подвязка. — Вы на вид настоящий мужчина!

— Как же, я ведь щеголь! — сказал воротничок. — У меня есть сапожная подставка и гребенка!

И совсем неправда. Эти вещи принадлежали не ему, а его господину; воротничок просто хвастался.

— Подальше, подальше! — сказала подвязка. — Я не привыкла к такому обращению!

— Недотрога! — сказал воротничок.

Тут его взяли из корыта, выстирали, накрахмалили, высушили на солнце и положили на гладильную доску. Появился горячий утюг.

— Сударыня! — сказал воротничок утюжной плитке. — Прелестная вдовушка! Я пылаю! Со мной происходит какое-то превращение! Я сгораю! Вы прожигаете меня насквозь! Ух!.. Вашу руку и сердце!

— Ах ты рвань! — сказала утюжная плитка и гордо проехалась по воротничку. Она воображала себя локомотивом, который тащит за собой по рельсам вагоны. — Рвань! — повторила она.

Воротничок немножко пообтрепался по краям, и явились ножницы подровнять их.

— О! — воскликнул воротничок. — Вы, должно быть, прима-балерина? Вы так чудесно вытягиваете ножки! Ничего подобного не видывал! Кто из людей может сравниться с вами? Вы бесподобны!

— Знаем! — сказали ножницы.

— Вы достойны быть графиней! — продолжал воротничок. — Я владею только барином-щеголем, сапожною подставкой и гребенкой… Ах, будь у меня графство…

— Он сватается? — вскричали ножницы и, осердясь, с размаху так резнули воротничок, что совершенно искалечили его.

Пришлось его бросить.

— Остается присвататься к гребенке! — сказал воротничок. — Удивительно, как сохранились ваши зубки, барышня!.. А вы никогда не думали о замужестве?

— Как же! — сказала гребенка. — Я уже невеста! Выхожу за сапожную подставку!

— Невеста! — воскликнул воротничок.

Теперь ему не за кого было свататься, и он стал презирать всякое сватовство.

Время шло, и воротничок попал наконец с прочим тряпьем на бумажную фабрику. Тут собралось большое тряпичное общество; тонкие тряпки держались, как и подобает, подальше от грубых. У каждой нашлось о чем порассказать, у воротничка, конечно, больше всех: он был страшный хвастун.

— У меня было пропасть невест! — тараторил он. — Так и бегали за мной. Еще бы! Подкрахмаленный, я выглядел таким франтом! У меня даже были собственные сапожная подставка и гребенка, хотя я никогда и не пользовался ими. Посмотрели бы вы на меня, когда я лежал, бывало, на боку! Никогда не забыть мне моей первой невесты — подвязки! Она была такая тонкая, нежная, мягкая! Она бросилась из-за меня в лохань! Была тоже одна вдовушка; она дошла просто до белого каления!.. Но я оставил её, и она почернела с горя! Еще была первая танцовщица; это она ранила меня, видите? Бедовая была! Моя собственная гребенка тоже любила меня до того, что порастеряла от тоски все свои зубы! Вообще, немало у меня было разных приключений!..

Но больше всего мне жаль подвязку, то бишь — завязку, которая бросилась из-за меня в лохань. Да, много у меня кое-чего на совести!.. Пора, пора мне стать белою бумагою!

Желание его сбылось: все тряпье стало белою бумагой, а воротничок — как раз вот этим самым листом, на котором напечатана его история, — так он был наказан за свое хвастовство. И нам тоже не мешает быть осторожнее: как знать? Может быть, и нам придется в конце концов попасть в тряпье да стать белою бумагой, на которой напечатают нашу собственную историю, и вот пойдешь разносить по белу свету всю подноготную о самом себе!

ПРЕДКИ ПТИЧНИЦЫ ГРЕТЫ

Птичница Грета жила в новом нарядном домике, выстроенном для уток и кур на господском дворе, — одна среди птиц.

Стоял домик там же, где некогда высилась старинная рыцарская усадьба с башнями, с зубчатым фасадом, с крепостными рвами и подъемным мостом. А рядом была дремучая чаща; когда-то здесь был сад, тянувшийся до самого озера, которое теперь превратилось в большое болото. Над вековыми деревьями кружили, каркали и галдели несметные стаи ворон, грачей и галок; хотя по ним и палили, но их становилось не меньше, а скорее больше. Слышно их было даже в птичнике, а в птичнике сидела старая Грета, и утята лазали по её деревянным башмакам. Птичница Грета знала каждую курицу, каждую утку с той самой поры, как они вылупились из яйца; она гордилась своими курами и утками, гордилась и нарядным домиком, выстроенным для них. В комнатке у неё было чисто и опрятно, этого требовала сама госпожа, хозяйка птичника; она часто наведывалась сюда вместе со своими важными и знатными гостями и показывала им «курино-утиную казарму», как она выражалась.

В комнатке у Греты стояли и платяной шкаф, и кресло, и даже комод, а на нем начищенная до блеска медная дощечка с единственным выгравированным на ней словом-«Груббе». А имя это и было как раз именем старинного дворянского рода, обитавшего некогда в прежнем господском доме.

Медную дощечку нашли, когда здесь копали, и пономарь сказал, что она и гроша ломаного не стоит, только что память о старине. Пономарь знал все про здешние места и про старину: навычитывал он об этом из книг, да и в столе у него лежала уйма разных записей. Весьма был сведущ пономарь, но самая старая из ворон знала, пожалуй, побольше его и орала об этом повсюду на своем наречии, да ведь наречие то было воронье; а как ни учен был пономарь, а по-вороньи не понимал.

Летом, в жару, случалось, над болотом к вечеру поднимался густой туман, словно озеро разливалось до тех самых старых деревьев, над которыми летали грачи, вороны и галки. Так было еще, когда тут жил рыцарь Груббе [1] и когда стоял старинный дом с толстыми кирпичными стенами. Собаку держали тогда на такой длинной цепи, что иной раз она выбегала и за ворота; в господские покои из башни вела мощенная камнем галерея. Окна в доме были узкие, стекла мелкие, даже в большой зале, где устраивались танцы. Правда, никто не мог припомнить, чтобы при последнем Груббе там танцевали, хотя в зале лежал старый барабан, оставшийся еще с прежних времен. Стоял здесь и резной шкаф искусной работы, в нем хранились луковицы редкостных цветов, потому что госпожа Груббе любила садовничать: сажала деревья и разводила всякую зелень. А муж её предпочитал ездить на охоту и стрелять волков да кабанов; и всегда его сопровождала маленькая дочка Мария [2]. Пяти лет от роду она уже гордо восседала на лошади и бойко поглядывала вокруг большущими черными глазами. Ей нравилось разгонять плеткой собак, хотя отец предпочитал, чтобы она разгоняла крестьянских мальчишек, которые сбегались поглазеть на господ.

У крестьянина, который жил в землянке рядом с господской усадьбой, был сын Сёрен, ровесник благородной барышни; он был мастер лазать по деревьям, и Мария вечно заставляла его таскать ей птичьи гнезда. Птицы орали во всю мочь, а как-то раз одна, покрупнее, клюнула его чуть повыше глаза, кровь так и хлынула, и все испугались, как бы вместе с кровью не вытек глаз, но обошлось. Мария Груббе звала мальчика «мой Сёрен»; милость то была немалая, — пригодилась эта милость как-то и отцу Сёрена, бедняку Йону. Однажды он в чем-то провинился и в наказание должен был ехать верхом на деревянной кобыле [3], стоявшей во дворе.

Спиной кобыле служила одна-единственная острая узенькая дощечка, а ногами — четыре деревянные подпорки; верхом на этой кобыле и поехал Йон, а чтобы ему не слишком удобно сиделось, к ногам его привязали кирпичи. Лицо крестьянина страдальчески сморщилось. Сёрен стал плакать и умолять маленькую Марию заступиться за его отца; она велела сейчас же спустить Йона с кобылы, а когда её не послушались, затопала ногами и так рванула своего отца за рукав, что рукав лопнул. Уж если Мария чего хотела, так хотела, и она умела добиться своего. Йона отпустили.

Тут подошла к ним госпожа Груббе, погладила дочку по головке и ласково на неё посмотрела; Мария так и не поняла — за что.

Ей больше хотелось пойти к охотничьим собакам, чем гулять с матерью, и та одна отправилась в сад и спустилась вниз, к озеру, на котором цвели водяные лилии — кувшинки и кубышки; над водой колыхались дудки камыша и белокрыльник.

Госпожа Груббе залюбовалась свежестью пышных цветов.

— Какая благодать! — сказала она.

В саду росло редкое по тем временам дерево, которое она сама посадила; называлось оно «кровавый бук» и казалось среди других деревьев мавром — листья на нем были совсем бурые. Кровавому буку нужно было жариться на припеке, в тени он стал бы таким же зеленым, как и другие деревья, и оттого утратил бы свою необычайность. На могучих каштанах, в кустарнике, в высокой траве — всюду гнездилось великое множество птиц. Птицы будто знали, что в саду им не опасно, что тут никто не посмеет палить по ним из ружья.

Но вот появилась маленькая Мария вместе с Сёреном — он, как мы знаем, умел лазать на деревья, разорять птичьи гнезда и доставать из них яйца и пушистых, неоперившихся птенчиков. Заметались испуганные, растревоженные птицы, и малые и большие. Запищали в траве чибисы, загалдели на высоких деревьях грачи, вороны и галки, они кричали, каркали и вопили без умолку — таким криком и поныне еще кричит весь их пернатый род.

— Что же вы делаете, дети! — ужаснулась кроткая госпожа. — Это же безбожно!

Сёрен смутился, а благородная барышня сперва опустила было глаза, но тут же угрюмо буркнула:

— Отец разрешает!

— Прочь отсюда! Прочь! — закричали огромные черные птицы и улетели, но на другой день все-таки вернулись — ведь здесь был их дом.

А тихая, кроткая госпожа недолго прожила в своем доме. Господь призвал её к себе, и там, на небесах, она оказалась куда более дома, нежели в здешней усадьбе. Торжественно звонили колокола, когда тело её везли в церковь, а глаза бедняков наполнились слезами — она была так добра к ним.

С тех пор как она умерла, некому стало заботиться о её посадках, и сад заглох.

Говорили, будто господин Груббе — человек крутой, но дочка, как ни была она молода, умела укротить его нрав: рассмешит отца и добьется своего. Было ей уже двенадцать лет; рослая, сильная, она смело смотрела своими черными глазищами людям в лицо, скакала верхом, как мужчина, а стреляла из ружья, как заправский охотник.

Приехали тут в их края высокие гости, самые знатные люди в стране, — молодой король и его сводный брат и верный друг Ульрик Фредерик Гюльденлёве [4]; вздумалось им поохотиться на кабанов и погостить денек в замке господина Груббе.

За столом Гюльденлёве сидел рядом с Марией Груббе; обхватив её голову, он наградил девочку поцелуем, словно она была ему сестрой. Она же в ответ наградила его шлепком по губам и сказала, что терпеть его не может. Все рассмеялись, будто это невесть какая приятная шутка.

Может, и в самом деле её слова пришлись ему по вкусу, потому что пять лет спустя, когда Марии минуло семнадцать, прискакал гонец с грамотой: господин Гюльденлёве просил руки благородной барышни. То-то!

— Он самый знатный и блестящий кавалер во всем королевстве! — сказал господин Груббе. — Нечего тут ломаться.

— Не больно-то он мне нравится, — ответила Мария Груббе, но ломаться не стала и не отказала самому знатному человеку в стране, наперснику самого короля.

Серебряная утварь, шерстяная одежда и белье, столовое и постельное, были отправлены в Копенгаген морем; сама Мария доехала туда посуху за десять дней. То ли ветра попутного не было, то ли вовсе стояло безветрие, но только приданое пришло в Копенгаген лишь четыре месяца спустя, когда госпожи Гюльденлёве уж и след простыл.

— Лучше спать на грубой холстине, чем на его шелковой постели! — сказала она. — Лучше ходить босиком по дорогам, чем разъезжать с ним в карете!

Поздним ноябрьским вечером в город Орхус приехали две женщины: то были жена господина Гюльденлёве Мария Груббе со своею служанкой; прибыли они верхом из Вейле, а туда приплыли из Копенгагена на корабле. Они въехали в обнесенную каменными стенами усадьбу господина Груббе. Неприветливо принял беглянок рыцарь. Встретил дочку грубой бранью, но каморку для ночлега всё же отвел; наутро накормил её пивной похлебкой с черным хлебом, но застольные его речи не были вкусной похлебке под стать. Крутой нрав отца обернулся против дочери, а она к этому не привыкла; Мария и сама была не из кротких и не осталась перед отцом в долгу — как аукнется, так и откликнется! Со злостью и ненавистью вспоминала она о своем супруге, о том, с кем не пожелала дольше жить, — для этого она слишком добродетельна и честна.

Так минул год, и радости он не принес. Случалось отцу с дочерью меж собой и злым словом перемолвиться, а это уж последнее дело. Злые слова до добра не доведут. Кто знает, чем бы все это кончилось!

— Не жить нам с тобой под одной крышей! — сказал наконец отец. — Отправляйся в нашу старую усадьбу, да гляди держи язык за зубами, не то сплетен не оберешься.

На том они и расстались: она переехала со своей служанкой в старый дом, где родилась и выросла, где в церковном склепе покоилась тихая и кроткая госпожа, её мать; в доме жил старый пастух — вот и вся челядь. В покоях повсюду висела паутина, черная, отяжелевшая от пыли, в саду все росло как попало, хмель и вьюнок соткали густые сети меж деревьями и кустарниками; цикута да крапива заполонили весь сад. Кровавый бук затенили густые заросли, и листья его сделались такими же зелеными, как листья других, обычных деревьев — пришел конец его красе! Грачи, вороны и галки несметными стаями кружили над макушками могучих каштанов; они так каркали и галдели, будто хотели поведать друг другу великую новость:

— Вернулась та девчонка, которая заставляла разорять наши гнезда и красть яйца и птенцов. А воришка, который их доставал, лазает теперь на голое, безлистое дерево, карабкается на самую верхушку мачт, а если что не так, ему задают трепку!

Эту историю поведал уже в наши дни пономарь; он вычитал её в забытых старых книгах и рукописях; вместе с другими преданиями в его столе хранилась и история Марии Груббе.

— Судьба то вознесет, то низвергнет, так уж повелось на этом свете, — говаривал он. — Диву даешься, слушая такие истории!

Давайте и мы послушаем о том, что сталось с Марией Груббе, да не забудем при этом и про птичницу Грету, что сидит в своем нарядном птичнике в наши дни на том месте, где в прежние дни сиживала в своей усадьбе Мария Груббе, только нрав у Марии был совсем не таков, как у старой птичницы Греты.

Минула зима, минули весна и лето, снова настала ветреная осенняя пора с холодными и сырыми морскими туманами. Скучно, одиноко жилось в здешней усадьбе.

Как-то взяла Мария Груббе ружье и отправилась на вересковую пустошь; она стреляла зайцев да лис, стреляла всякую птицу, какая только попадалась. На пустоши ей не раз встречался знатный дворянин Палле Дюре [5] из усадьбы Нёрребек; он тоже бродил там с ружьем да собаками. Рослый и сильный, он всегда похвалялся своими доблестями, когда ему случалось беседовать с Марией. Он-де мерился силами с покойным владельцем усадьбы Эгескоу [6], что на острове Фюн, господином Брокенхюсом, о подвигах которого и поныне идет молва. По его примеру и Палле Дюре велел подвесить у себя в воротах на железной цепи охотничий рог; въезжая верхом в усадьбу, он хватался за цепь, подтягивался вместе с лошадью и трубил в рог.

— Приезжайте сами посмотреть, госпожа Мария! — приглашал он. — Увидите, в Нёрребеке воздух свежий!

Когда она приехала к нему в усадьбу, нигде не записано, но на подсвечниках в нёрребекской церкви прежде можно было прочитать, что они дарованы Палле Дюре и Марией Груббе из усадьбы Нёрребек.

Палле Дюре был детина дюжий и сильный, всасывал он в себя спиртное, как губка, пил, как бездонная бочка, которую никак не налить до краев, храпел, как стадо свиней, а лицо у него было красное и распаренное.

— Бесстыжий, как боров, шкодливый, точно кот, — говорила о муже госпожа Палле Дюре, дочь господина Груббе.

Жизнь с Палле ей вскоре надоела, и уж лучше от этого им не стало.

Однажды в усадьбе накрыли на стол, да только кушанья простыли: Палле Дюре охотился за лисицами, а госпожу, сколько ни искали, так и не нашли. Палле Дюре вернулся домой среди ночи. Госпожа Дюре не вернулась ни в ночь, ни наутро. Она покинула усадьбу Нёрребек, уехала не попрощавшись.

Погода стояла ненастная, серая; дул холодный ветер, стая черных птиц с карканьем кружилась над головой Марии, но даже птицы не так были бесприютны, как она.

Сначала Мария отправилась на юг и заехала в самую Неметчину — несколько золотых перстней с самоцветами были обращены там в деньги; оттуда она направилась на восток, потом снова, повернула на запад. Жила она без цели, враждуя с целым миром, даже с богом — столь жалкой и слабой стала её душа; а вскоре таким же сделалось и её тело’; она едва волочила ноги. Чибис взметнулся со своей кочки, когда Мария, падая на землю, чуть не задавила его.

— Чюв! Чюв! Ах ты, воровка! — пискнул чибис — чибисы всегда так пищат.

Мария никогда не присваивала добра ближнего своего, но еще маленькой девочкой заставляла разорять гнезда, доставать с болотных кочек и деревьев птичьи яйца и птенцов; об этом она теперь вспомнила.

С того места, где лежала Мария, видны были прибрежные дюны; там жили рыбаки, но она так ослабла, что добраться туда уже не могла. Большие белые береговые чайки кружились над ней и кричали так же, как дома над садом кричали, бывало, грачи, вороны и галки. Птицы подлетали к ней совсем близко, ей почудилось, что они из белых стали черными, как смола, в глазах у неё потемнело, будто наступила ночь.

Очнувшись, она почувствовала, что кто-то поднял её и несет; она лежала на руках у рослого и сильного малого. Она взглянула на его обросшее бородой лицо, над глазом у него был шрам, который пополам рассек его бровь. Отнес он её, такую несчастную, на шхуну, а там шкипер наградил его за доброе дело грубой бранью.

На другой день шхуна подняла паруса и ушла в море. Мария Груббе на берег не высадилась; стало быть, и она отправилась в плавание. Но ведь потом она вернулась? Вернуться-то вернулась, да вот только когда и куда?

И об этом мог бы поведать пономарь, и всю эту необычайную историю он придумал не сам, а вычитал её из достоверного источника, из одной старой книги, которую мы с вами можем взять да прочесть.

Датский сочинитель Людвиг Хольберг[7], написавший столько замечательных книг и забавных комедий, в которых словно живые предстают перед нами его век и люди того времени, рассказал в своих письмах о Марии Груббе и о том, где и на каких дорогах свела его с нею судьба. Историю эту стоит послушать, а слушая её, мы не забудем и про птичницу Грету, что сидит в своем нарядном птичнике по-прежнему веселая и всем довольная.

Шхуна подняла паруса и ушла в море, а на ней уплыла Мария Груббе: на этом мы остановились.

Минули годы и еще годы.

Настал 1711 год, в Копенгагене свирепствовала чума. Королева Дании уехала на родину в Германию, король тоже покинул свою столицу, да и все, кто мог, бежали из города. Старались выбраться из Копенгагена и студенты, даже те, кто жил на казенном коште. Наконец и последний студент, дольше всех задержавшийся в так называемой «Борховской» коллегии [8], что рядом с Регенсен [9], тоже собрался уехать из города. Захватив ранец, набитый больше книжками да записями, чем платьем, он в два часа ночи вышел на улицу. Сырой, промозглый туман окутал город; на улице не было ни души, а кругом на всех дворах и воротах были понаставлены кресты; в этих домах либо буйствовала чума, либо все уже перемерли. Пустынной была и более широкая, извилистая Чёдманнергаде [10] — так тогда называлась улица, ведущая от Круглой башни [11] к королевскому дворцу [12]. Мимо прогромыхали большие похоронные дроги, груженные трупами; возчик щелкал кнутом, лошади неслись во весь опор. Молодой студент поднес к носу латунную коробочку, в которой лежала пропитанная спиртом губка, и глубоко вдохнул острый запах.

Из погребка в одном из переулков неслись громкое пение и дикий хохот горожан, бражничавших там ночь напролет; они старались забыть, что чума притаилась за дверью и не успеешь оглянуться, как она и тебя швырнет на дроги вместе с другими мертвецами. Студент направился к причалам возле Дворцового моста, где пришвартовалось несколько маленьких суденышек; одно из них как раз выбирало якорь, торопясь отчалить от зачумленного города.

— Коли, бог даст, будем живы да дождемся попутного ветра, пойдем в Грёнсунн [13] к Фальстеру, — сказал шкипер и спросил студента, желавшего отправиться с ними, как его зовут.

— Людвиг Хольберг, — назвался студент.

Это имя прозвучало тогда, как и всякое другое, ничем не примечательное, теперь-то оно — одно из самых славных имен в Дании; а в ту пору Хольберг был молодым, никому не известным студентом.

Шхуна миновала дворец. Еще не забрезжил рассвет, как она вышла в открытое море. Налетел легкий ветерок, паруса надулись, молодой студент сел лицом навстречу свежему ветру и заснул; пожалуй, он поступил не очень-то благоразумно.

А уже на третье утро шхуна бросила якорь у Фальстера.

— Не знаете ли вы, кто за небольшую плату пустит постояльца? — спросил корабельщика Хольберг.

— Пожалуй, вам лучше всего пойти к паромщице на перевозе Буррехюс, — ответил шкипер. — Коли захотите быть пообходительней, зовите её матушкой Сёрен Сёренсен Мёллер. Но смотрите, не будьте больно учтивы, а то ей и осерчать недолго. Муж-то её взят под стражу за какое-то злодейство, паром она водит сама, и ручищи у неё здоровенные.

Студент подхватил свой ранец и отправился к сторожке паромщицы. Дверь была не заперта, ручка легко поддалась, и он вошел в комнату с каменным полом, в убранстве которой самым примечательным была постель — широкая деревенская лавка, накрытая огромным, сшитым из шкур одеялом.

Белая наседка с выводком цыплят, привязанная к лавке, опрокинула плошку с водой, и вода разлилась по полу. Ни в этой, ни в соседней комнате не было ни души, если не считать младенца в люльке. Но вот показался паром, в нем сидел человек, закутанный с ног до головы в широкий плащ с капюшоном, под которым мудрено было разобрать, мужчина это или женщина. Паром пристал к берегу.

Вскоре в комнату вошла женщина, еще видная собой, осанистая; из-под черных бровей гордо смотрели черные плаза. Это и была матушка Сёрен — паромщица; грачи, вороны и галки выкрикнули бы, впрочем, другое, более знакомое нам имя.

Глядела она угрюмо и была не очень-то щедра на слова, но все же сговорилась со студентом, что берет его в дом нахлебником до тех пор, покуда в Копенгагене не кончится мор.

Из ближнего городка в сторожку паромщицы частенько заглядывали то один, то другой честный горожанин. Заглядывали и Франц Ножовщик с Сивертом Таможенником [14]; они выпивали в сторожке по кружке пива и толковали с молодым студентом; человек он был понятливый и, по их словам, дело свое разумел — читал по-гречески, по-латыни и знал всякие ученые премудрости.

— Чем меньше знаешь, тем легче тягаться с жизнью, — заметила как-то матушка Сёрен.

— Вам-то трудненько достается! — сказал ей однажды Хольберг, глядя, как она стирает белье в едком щелоке и сама колет дрова.

— А это уж моя забота! — сказала она.

— Вы что, с малых лет так надрываетесь?

— Неужто по рукам не видать? — сказала она, показывая ему свои маленькие, сильные руки, хотя и огрубевшие и с обгрызенными ногтями. — Попробуйте прочитайте по рукам. Читать-то вы мастер!

Под Рождество поднялись сильные вьюги; мороз крепчал; и ветер дул сердито, словно собирался плеснуть в лицо царской водкой. Матушку Сёрен не страшила никакая погода, только, бывало, в плащ поплотней завернется да капюшон на самые брови надвинет. Уже в полдень в сторожке совсем стемнело. Подбросив в очаг хвороста и торфа, она принялась подшивать подошвы к чулкам, — сапожничать на острове было некому. Под вечер она разговорилась со студентом и вообще стала куда словоохотливее, чем было в её обычае; речь зашла о её муже.

— Он ненароком убил одного шкипера из Драгёра[15], и за это теперь ему вышел приговор — три года каторжных работ в кандалах на Хольме. Он ведь простой матрос, и поблажки ему ждать неоткуда, все будет по закону.

— Закон для всех один, и для знати тоже, — возразил Хольберг.

— Это по-вашему так! — сказала матушка Сёрен и помолчала, глядя в огонь; потом снова повела разговор. — А вы слышали о Кае Люкке[16]? Как он повелел снести у себя одну из церквей? Так вот, когда пастор Мадс всячески поносил его за это с церковной кафедры, Люкке повелел заковать пастора в кандалы, предал суду и приговорил его своею властью к отсечению головы, которую господину Мадсу тут же и отрубили; это вам не убийство ненароком, это куда хуже, а меж тем Кай Люкке как был тогда вольной птицей, так и остался.

— По тем временам и суд! — сказал Хольберг. — Зато теперь все переменилось.

— Рассказывайте сказки дуракам! — ответила матушка Сёрен.

Она поднялась и пошла в соседнюю горницу, где лежал её ребенок — девчонка, как она её называла. Хозяйка прибрала там и уложила ребенка поудобней, потом постелила студенту на лавке; меховое одеяло она отдала ему, он быстрее зябнул, чем она, хоть и родился в Норвегии.

Новогоднее утро выдалось на редкость ясное и солнечное, стоял мороз, да такой крепкий, что снег смерзся, затвердел и по нему можно было ходить, как по ледяному насту. Колокола в городе зазвонили к обедне. Студент Хольберг завернулся в грубый шерстяной плащ и собрался в город.

Над перевозом Буррехюс, галдя и каркая, кружили грачи, вороны и галки; их громкий крик заглушал даже звон колоколов. Матушка Сёрен, выйдя из сторожки, набивала латунный котел снегом, чтобы потом растопить его на огне и приготовить питьевую воду; поглядела она на птиц, снующих над её головой, и задумалась о чем-то своем.

Студент Хольберг отправился в церковь; дорога туда вела мимо дома Сиверта Таможенника, что стоял у городских ворот, и на обратном пути его пригласили отведать пивной похлебки с патокой и имбирем; речь зашла о матушке Сёрен, но Таможенник мало что знал о ней, да и немногие, верно, знали больше. Знал он только, что она не здешняя, не с Фальстера, что когда-то, видно, жила в достатке, что муж её — простой матрос, горяч нравом, застрелил шкипера из Драгёра.

— Он и старуху свою поколачивает, а она его все равно защищает.

— Я бы такого обращения терпеть не стала, — сказала жена Таможенника. — Я ведь тоже не из простых! Мой отец был королевским чулочником.

— То-то и замужем вы за королевским чиновником, — сказал Хольберг и учтиво откланялся.

Вот подошел и вечер, а в новогодний вечер чтут память трех восточных царей [17], пришедших на поклонение младенцу Иисусу. Матушка Сёрен поставила перед Хольбергом и зажгла «свечу трех царей» [18], то есть, попросту говоря, подсвечник с тремя огарками, которые сама вылила из сала.

— Каждому мужу — по свечке, — сказал Хольберг.

— Каждому мужу? — переспросила женщина, пристально глядя на него.

— Ну да, каждому из трех мудрых восточных мужей! — пояснил Хольберг.

— Вон что! — сказала она и надолго умолкла.

Но в тот праздничный вечер студенту всё же удалось вызнать у неё побольше, чем прежде.

— Вы горячо любите своего супруга, — сказал Хольберг матушке Сёрен. — А вон ведь люди говорят, будто он вас, что ни день, обижает.

— А это их не касается! — ответила она. — Били бы меня в детстве так, мне бы это, может, пошло на пользу, ну а теперь мне это, видать, за грехи наказание. А сколько он мне добра сделал, про то знаю я одна. — С этими словами она выпрямилась. — Когда я валялась хворая на открытой всем ветрам пустоши и никому-то не было до меня дела, разве что грачам да воронам, которым хотелось меня заклевать, он на руках отнес меня на шхуну, и в награду досталась ему за такой улов грубая брань. Я не из хворых, вот и оправилась. У всякого свои обычаи, и у Сёрена — свои; клячу по узде не судят. С ним мне жилось куда веселей, чем с тем, кого называли самым обходительным и самым знатным из всех королевских подданных. Я ведь побывала замужем за наместником Гюльденлёве, королевским сводным братом; потом вышла за Палле Дюре. Оба друг дружки стоили, всяк по-своему, а я — по-моему! Заболталась я, зато теперь вы все знаете.

И она вышла из комнаты.

То была Мария Груббе; диковинная выпала ей планида.

Немного еще праздников трех восточных царей довелось ей увидеть; Хольберг записал, что умерла она в июне 1716 года. Но он не записал, да он и не знал про то, что, когда матушка Сёрен, как её называли, лежала в гробу, стаи огромных черных птиц кружили над перевозом Буррехюс; они не кричали, словно понимая, что похоронам приличествует тишина. Лишь только тело матушки Сёрен предали земле, птицы исчезли, но тем же вечером в Ютландии, над старой усадьбой, появились несметные стаи грачей, ворон и галок. Они галдели наперебой, словно спешили всем, всем о чем-то рассказать — то ли о нем, крестьянском мальчишке, который разорял их гнезда, таская птичьи яйца и неоперившихся пушистых птенцов, а теперь томится в железных кандалах на королевском острове Хольм, то ли о ней, благородной барышне, что кончила свою жизнь паромщицей у Грёнсунна.

— Карр, карр! Кррасота! Кррасота! — галдели они.

А когда сносили старую усадьбу, все потомки их тоже кричали:

— Карр, карр! Кррасота! Кррасота!

— Они и сейчас выкрикивают то же самое, хотя кричать им больше не о чем, — сказал пономарь, поведав эту историю. — Дворянский род Груббе вымер, усадьбу снесли, на месте её стоит теперь нарядный птичник с вызолоченными флюгерами, а в нем сидит старая птичница Грета. Не нарадуется она своему славному жилищу. Не попади она сюда, пришлось бы ей в богадельне век доживать.

Над нею воркуют голуби, вокруг клохчут индюки и крякают утки.

— Никто про неё ничего не знает! — говорят птицы. — Безродная она. Держат её здесь из милости. Нет у неё ни папаши-селезня, ни мамаши-утки, нет и выводка птенцов.

И все же родня у Греты была, только сама она про неё не знала, и пономарь тоже не знал, хотя и хранил уйму разных записей в столе. Но одна из старых ворон знала про Гретиных предков и рассказывала про них. От матери своей и от бабки слышала она о матери птичницы Греты и о её бабушке; вот её-то и мы с вами знаем, помним, как она девочкой скакала верхом по подъемному мосту, гордо оглядываясь кругом, словно она всему миру и всем птичьим гнездам на свете хозяйка. Видели мы её и на вересковой пустоши близ прибрежных дюн, а под конец — на перевозе Буррехюс. Внучка её, последняя в роду, снова вернулась домой, туда, где некогда стояла старая усадьба, где кричали черные дикие птицы. Но она-то сидела среди ручных, домашних птиц, она знала их, и они знали её. Птичнице Грете нечего было желать, она рада была и умереть, зажилась она на свете.

— Грроб! Грроб! — кричали вороны.

И птичницу Грету положили в гроб и похоронили, а где — никто не помнит, кроме старой вороны, если она еще жива.

Теперь и мы знаем историю старой усадьбы, старинного дворянского рода и всех предков птичницы Греты.

КАРЛ ЭВАЛЬД

СИРЕНЕВЫЙ КУСТ

Отчаянная кутерьма происходила в сиреневых зарослях.

Кругом, казалось, было тихо, не слышно ни ветерка, а у куста сирени все ветки тряслись, как в лихорадке, каждый листик трепетал так, что в глазах рябило от этого мельтешения.

В полуденный зной прилетел зяблик и по привычке забрался было в укромную гущу листвы, чтобы соснуть немного: но веточка, на которую он сел, так тряслась, что он не мог сомкнуть глаз, и зяблик с перепугу упорхнул и перебрался на желтую акацию. Зяблик спросил у жены, что такое случилось, отчего почтенный сиреневый куст так разволновался, но та была занята высиживанием яичек, и ей недосуг было давать объяснения. Тогда он спросил соседку-синичку, синичка почесала свою черную ермолку и загадочно покачала головкой.

— Я не понимаю лиственного языка, — сказала она. — Но там творится что-то неладное. Я это заметила еще утром, когда залетела туда, чтобы пропеть свою песенку.

Синичка уселась на акации, и оттуда они вместе с зябликом вдвоем стали наблюдать за странным поведением сиреневого куста.

Все, что происходило с кустом, объяснялось тем, что взбунтовался его корень.

— Сидишь тут в потёмках как проклятый! Изволь, видите ли, содержать всю семейку, — ворчал корень, — знай работай один за всех.

Все хотят есть — и листья, и ветки, и цветы. Мало того — еще надо их всех поддерживать, иначе их давно сорвало бы ветром. А разве вспомнит хоть один из них меня, верного слугу? Кому из этих зазнаек придет в голову, что другим тоже хотелось бы иной раз развлечься? Я все время слышу, как там наверху лопочут о весне, о солнышке и прочих таких вещах; а мне ведь ни на грош ничего этакого не перепадает. Я и не знаю толком, что это такое, мне только известно, что весной они как сумасшедшие накидываются на еду. Зимой-то все у нас приходит в равновесие, меня не обременяют непосильной работой, и я могу расположиться с удобствами. Но чуть повеет теплом, для меня начинается собачья жизнь. Скверно быть корнем!

— Эй, ты, там, под землей, корень несчастный! Давай-ка уцепись покрепче, — заголосили ветки. — Подул ветер, начинается буря!

— Подавай нам наверх побольше пищи, чумазый корень! — шелестели листья. — Надо семью кормить, нас еще много, нам надо расти.

Вслед за ними завел свою песню хор цветов:

Мучит зной

День-деньской.

Пожалей нас,

Корень злой!

Брось сердиться,

Дай напиться

Нам водицы

Ключевой [19].

— Ну что я говорил? — проворчал корень. — Экий воз приходится тащить! Хватит, скоро с этим будет покончено. Пора и мне выйти к свету, пусть меня омывает дождик и греет солнышко, пускай все знают, что я не хуже других… Ну-ка, ветки, попробуйте без меня! Надоело мне на вас работать! Вам бы все щеголять, бездельники, а проку от вас никакого. Нынче у меня будет выходной. Попробуйте-ка сами поработать, а я отдохну!

— Это мы-то бездельники? — возмутились ветки. — Болтаешь сам не знаешь что, глупый корень! Уж мы-то не меньше твоего работаем.

— Вы работаете? — воскликнул корень. — И в чем же это выражается, позвольте вас спросить!

— Мы целый день напрягаем все силы, чтобы подставить листья солнечному свету, — отвечали ветки, — мы так и тянемся в разные стороны, чтобы им всем доставалось поровну солнечных лучей. Если бы ты мог выглянуть из-под земли, то увидел бы, какие мы натруженные и узловатые от натуги. Нет уж! Если ты не можешь без воркотни, то брани не нас, а листья — вот уж кто действительно бездельничает!

Корень задумался и в конце концов согласился, что сказанное ветками звучало вполне разумно. И тогда он обрушил свой гнев на зеленые листья.

— Думаете, я так и буду вам прислуживать? — забурчал он сердито. — Предупреждаю, что с первого числа я увольняюсь. Придется вам тогда самим взяться за дело и начать работать. Полентяйничали, и хватит!

Тут и ветки не выдержали и тоже принялись кричать и браниться:

— Корень прав! А вам, листья, пора бы взяться за ум. Нам надоело таскать на себе захребетников.

И для пущей убедительности ветки сопроводили свои слова громким треском.

— Потише ты, чумазый корень! — прошелестели листья. — А вы, долговязые ветки, не больно-то важничайте. Ишь как раскричались! Уж лучше бы помалкивали, а не то все узнают, какое вы дурачье. Неужто вам невдомек, что и у нас есть работа, которую мы выполняем точно так же, как вы свою?

— Так и быть, послушаем, — сказали ветки, вытягиваясь в струнку.

— Послушаем, — сказал корень самым скрипучим голосом.

— Неужели вы до сих пор не знали, что наше дело — готовить пищу? — зашелестели листья. — Неужели вы думаете, что приличная публика согласится есть в сыром виде продукты, которые корень добывает из земли и отправляет наверх по веткам? Нет, сначала они поступают к нам, а мы стряпаем кушанье в печке, которая обогревается солнечными лучами, и подаем к столу готовое блюдо. Ну как? Есть от нас польза или нет?

— Пожалуй, — согласились ветки и от смущения захрустели пальцами. — Наверно, вы в чем-то правы.

Затем ветки растолковали услышанное корню, до которого эта новость не сразу дошла, и он признал, что это звучит убедительно.

Немного погодя листья опять зашуршали:

— Уж если вам хочется кого-то бранить, отчего вы не выбрали цветов? Они из нас самые нарядные, расселись на самой верхушке и заняли место под солнцем.

— А какие у них обязанности? Может быть, вам это известно, а мы что-то ничего об этом не слышали!

— Верно! — воскликнули ветки. — Вот где засели бездельники!

— Верно, верно! — забормотал корень. — Но мы этого больше не потерпим. А ну-ка, извольте отчитаться перед нами, ленивые щеголихи! Для чего вы нужны? С какой стати мы все должны на вас трудиться?

Гроздья цветов закачались на ветках, распространяя вокруг благоухание. Трижды пришлось остальным повторить свой вопрос, прежде чем цветы отозвались песней:

На солнце мы млеем,

Мечты мы лелеем.

— Ну, это и так видно! — сказали листья. — И это вы называете работой?

Но цветы снова запели:

На солнце мы млеем,

Мечты мы лелеем

О солнечном свете,

О вечном тепле.

Пусть нежатся корни

Во влажной земле,

Чтоб снова из черной и мягкой земли

Тысячи новых цветов проросли.

— Какой вздор! — прошептали листья.

— Какой вздор! — повторили ветки.

— Вздор! — проворчал корень, после того как ему все растолковали.

И все согласно решили, что стыд и позор трудиться на таких лентяев. И тут поднялся треск, и шелест, и хруст, и шорох, и кряхтенье, и воркотня; словом, из-за общего возмущения случился большой шум и переполох.

Но цветы только посмеивались над спорщиками и пели:

Корень, ворчи, шелести, листок,

Весел всегда только я — цветок,

Полно вам, ветки, меня пугать,

Я никогда не устану мечтать.

Лето кончилось, и наступила осень.

Молоденькие зеленые веточки оделись по-зимнему. У листьев же не было зимнего пальто. Им это было очень обидно, они сердились и со злости заболели желтухой. Поболели и умерли. Один за другим они опали и засыпали землю, которая служила жилищем старого сварливого корня, толстым ковром.

А цветы давным-давно ушли с веселого пира. Там, где они раньше красовались, теперь торчали какие-то странные некрасивые бляшки, которые шуршали, когда налетал ветер. А когда первая зимняя вьюга потрепала сиреневый куст, они облетели, и теперь на нем торчали только голые ветки.

— Ох-хо-хонюшки! — вздыхали ветки. — Сейчас мы с радостью поменялись бы с тобой местами, чумазый корень. Хорошо тебе живется в тепле под землею.

Корень ничего не ответил, он был озадачен непонятным явлением. Рядом с собою он обнаружил какую-то странную штучку, и было совершенно непонятно, что же это такое.

— Кто ты такой, карапуз? — спросил корень, но тот ему не ответил.

— Надо отвечать, когда тебя спрашивает почтенная особа, — упрекнул корень. — Ведь мы — соседи, поэтому надо бы познакомиться.

Но странное создание так ничего и не сказало, и корень всю зиму ломал голову, стараясь угадать, кем был этот субъект.

Весной создание начало разбухать, превратилось в толстяка, и вдруг из него высунулся острый зеленый росток.

— Здравствуй! — сказал корень. — Поздравляю с весенним теплом! Быть может, теперь ты соблаговолишь ответить на тот вопрос, который я задавал тебе полгода тому назад, — с кем я имею честь беседовать?

— Я — греза цветка, — ответило существо. — Я — семечко, а ты — дурень.

Корень обдумал эти слова. На «дурня» он не обиделся, такая уж судьба у корня, что все его ругают. Вот только «греза цветка» показалась ему чем-то невразумительным, поэтому он попросил соседа разъяснить ему это понятие.

— По-моему, земля еще слишком твердая, чтобы мне пробиться наружу, — сказало семечко. — Поэтому я могу с тобой поболтать. Видишь ли, летом, когда ты поскандалил с цветами, я было спрятано в глубине цветка, мне были слышны ваши споры. Ну и потеха была, ей-богу, но мне приходилось помалкивать, сам понимаешь — молодо-зелено!

— Ну теперь-то ты подросло и можешь разговаривать? — спросил корень.

— Да уж подросло и сейчас покажу тебе фокус, — ответило семечко и выпустило в землю второй росток. — Смотри, вот и у меня есть корешок, так что мне незачем терпеть нахальные приставания.

Старый корень выпучил глаза от изумления, но ничего не сказал.

— Впрочем, я собираюсь обращаться с тобою вежливо, — сказало семечко. — В каком-то смысле ты все-таки мой папаша.

— Неужели? — удивился корень и напыжился от важности.

— Естественно, — ответило семечко. — Все вы — мои родители. Ты добывал для меня пищу в земле, листья стряпали кушанья на солнечном жаре. Ветки подняли меня навстречу солнцу и воздуху, а цветок качал меня в глубине своей чашечки, как в люльке, и баюкал; он нашептывал свои грезы шмелям, а те рассказывали их другим цветкам. Каждый из вас что-то для меня сделал, и я обязан вам жизнью.

Немудрено, что корень погрузился в глубокую задумчивость и вышел из неё только в середине лета. Но когда его бестолковая голова переварила наконец новую мысль, он с непривычной вежливостью обратился к веткам с вопросом: не вырос ли новый сиреневый куст рядом со старым?

— Вырос, вырос! — ответили ветки. — Занимайся-ка ты лучше своим делом и держи нас покрепче. Ветер так разгулялся, что вот-вот нас повалит.

— Не бойтесь, — сказал корень, — уж как-нибудь удержу. Я только хотел сказать вам, что маленький куст — мой сыночек.

— Ха-ха-ха! — засмеялись ветки. — Неужели ты, старый корявый корень, вообразил, что у тебя мог родиться такой хорошенький сыночек? Он так нежен и свеж и так ярко зеленеет, что ты просто не можешь себе представить.

— И все-таки он мой сыночек, — сказал с гордостью корень.

И вот он поведал веткам все, что услышал от семечка, а они рассказали это листьям.

— Надо же! — удивились все, и тогда они поняли, какое они большущее семейство, и что в их сложном хозяйстве каждый выполняет какую-нибудь нужную обязанность.

— Тсс! — стали они напоминать друг другу. — Давайте не будем мешать цветкам, пускай они грезят.

Старый корень трудился пуще прежнего, не жалея сил, он старался добыть как можно больше пищи, а ветки так и тянулись вверх и выгибались в разные стороны, чтобы было больше света и солнца, а листья раскачивались под дуновением летнего ветерка и, казалось, только отдыхали, на самом деле внутри каждого была целая кухня, и в ней кипели кастрюльки и варилось кушанье.

А на самой верхушке красовались объятые грезой цветы и напевали свою песенку:

Листья замерзнут, умрет цветок,

Малое зернышко пустит росток.

И по весне из крошек-семян

Новый поднимется куст-великан,

Летом цветочный наденет наряд,

И ароматом наполнится сад.

ОЛЕ ЛУНН КИРКЕГОР

ОТТО-НОСОРОГ

Глава 1

Топпер — так звали одного мальчика, и уж никак не скажешь, что он был красив.

Волосы у Топпера были рыже-каштановые, почти как ржавое железо, и такие густые и жесткие, что маме приходилось причесывать его граблями, для того чтобы сын выглядел чуточку опрятнее.

Все его лицо было усеяно веснушками, а один его передний зуб так и торчал изо рта.

Топпер жил в красном доме, наискосок от гавани.

Красный дом, большой и старый, был полон скрипучих ступенек и перекошенных дверей.

Зимой в погребе жили мыши, а летом в дымовой трубе обитали вороны.

Остальную же часть года, да и всегда, дом был битком набит взрослыми, детьми и полосатыми котятами.

Топпер очень любил большой красный дом и, возвращаясь из школы, часто говорил ему:

— Привет, дом! Верно, хорошая погода?

И ему казалось, что у дома очень довольный вид, такой довольный, какой только может быть у дома, если его стены не дают трещин.

Выше всех, под самой крышей, жил господин Хольм, ведавший всеми делами по этому дому.

В обязанности господина Хольма входило присматривать за домом и заботиться, чтобы людям жилось там хорошо и спокойно.

Он курил коротенькую изогнутую трубку и мог рассказывать удивительные истории о привидениях, ведьмах и людоедах, так что у слушателей мороз пробегал по коже.

Сам господин Хольм был низенький, толстый человечек с седыми усиками. И он вовсе не был людоедом, а ел только обыкновенную пищу — например, бифштексы, жареную сельдь, похлебку из пива с черным хлебом, а иногда — шоколадный пудинг.

Маленькую изогнутую трубку он называл «носогрейкой» и вынимал изо рта только тогда, когда ел или рассказывал страшные истории.

— Он, наверное, спит с этой носогрейкой даже ночью, — сказал Топпер своему другу Вигго.

— Нет, — сказал Вигго. — Мой отец говорит, что нельзя спать с трубкой во рту, потому что весь табак высыпается тогда в кровать. Мой отец умный и все знает.

— Да, — произнес Топпер, — да, вполне возможно.

Но в глубине души он думал, что господин Хольм, верно, знает об этом деле гораздо больше. И Топпер решил в один из ближайших дней спросить его, правду ли говорят про трубку, но чтобы ни Вигго, ни его умный отец ничего об этом не узнали.

Умного отца Вигго звали господин Лёве [20]. Он содержал кафе, расположенное в самом низу красного дома. Кафе называлось «СИНИЙ МОРСКОЙ КОТ», и каждый вечер там полно было рыбаков и матросов, которые ели на ужин шкиперское рагу и запивали его водкой.

Топпер жил в самом центре красного дома.

Он жил там вместе с мамой, которая торговала в рыбном погребке на другой стороне морской гавани. Мама Топпера умела петь, да так, что дребезжали стекла, а рыбы били хвостами от страха.

Отец Топпера был моряком.

Он бороздил волны морей и бывал дома только один раз в году.

Иногда в школе Топпер рассказывал учительнице и другим ребятам про своего отца.

— Мой отец, — говорил Топпер, — заправский моряк. Он плавает по океанам, по морям, и у него — вставная челюсть.

— А что такое вставная челюсть? — спрашивали ребята.

— Да ну же! — говорила учительница, слегка поправляя очки. — Вставная челюсть, это когда можно вынимать зубы изо рта.

— Ой-ёй! — удивлялись ребята. — А может твой отец, Топпер, вынимать зубы изо рта?

— Ясное дело, может, — с гордым видом отвечал Топпер. — Однажды, когда на море была буря, он вынул челюсть, чтобы немножко на неё полюбоваться, и вдруг уронил её вниз в волны. «Плюх!» — булькнула челюсть и исчезла.

— Подумать только! — сказали ребята. — Она в самом деле булькнула «плюх»?

— Да, — подтвердил Топпер, — раздалось громкое «плюх», и отец остался без зубов. Долгое время пришлось ему довольствоваться супом и манной кашей.

Ребята во все глаза смотрели на Топпера.

— Пфф! — произнес кто-то из них. — Не очень-то повезло твоему отцу.

— Да, — согласился Топпер. — Ужасное было для него время! В конце концов с ним приключилась с досады золотая лихорадка.

— Боже ты мой, — вздохнула учительница, — неужто он заболел золотой лихорадкой?

— Да, — гордо подтвердил Топпер. — Еще какой! Но теперь он снова в порядке. Вместо этой золотой лихорадки он теперь заводит себе в каждом порту девушку.

У учительницы чуть не свалились с носа очки.

— Дети, — сказала она. — Давайте теперь писать. О папе Топпера мы послушаем поподробней в другой раз.

Дети склонились над тетрадями и начали писать, кто как мог.

Но они неотрывно думали об отце Топпера и о его удивительных зубах, которые можно вынимать изо рта.

И надеялись, что когда-нибудь, когда он вернется из дальнего плавания, они смогут хорошенько разглядеть его.

В большом красном доме жила также одна пожилая дама.

Звали её фру[21] Флора, и у неё была длинная желтая слуховая трубка, потому что слышала она ужасно плохо.

На её балконе стояло множество больших горшков с красивыми цветами и маленьких клеток с хорошенькими зелеными птичками.

— Красивее цветов ничего на свете нет, — говорила она господину Хольму, когда он, бывало, спускался вниз по лестнице, чтобы немного подмести тротуар перед домом.

— Да, это правда, — отвечал господин Хольм, покуривая носогрейку. — Цветы, честное слово, — самое лучшее, что есть на свете. Ну разве что еще чашечка кофе.

— Что вы сказали? — спрашивала фру Флора, тыча желтой слуховой трубкой в господина Хольма.

— КОФЕ! — кричал господин Хольм.

— О да! Кофе — тоже прекрасно, — произносила фру Флора. — Может, выпьете чашечку кофе, господин Хольм?

Господин Хольм кивал головой и говорил:

— Да, огромное спасибо! Но это уже слишком!

— Слишком? — повторяла фру Флора, улыбаясь ему. — Нет, слишком много я вам не налью. Зайдите ко мне.

Вот так частенько беседовали друг с другом господин Хольм и фру Флора о цветах и кофе. И, по правде говоря, господин Хольм был чрезвычайно доволен этими разговорами.

Почти каждый день он и фру Флора сиживали на балконе среди больших красивых цветов и маленьких хорошеньких птичек и были счастливы, попивая теплый кофеек.

— Такой славный человек, как вы, господин Хольм, — говорила фру Флора, — такой славный человек должен был бы приглядеть себе милую женушку, да!

— Да, — отвечал господин Хольм. — Нам бы с вами следовало пожениться!

— Отравиться! — восклицала фру Флора, принюхиваясь к кофейнику. — Вам кажется, что в кофе яд? Да нет же, не бойтесь, мой добрый господин Хольм. Это настоящий кофе с острова Явы.

— Хм! — хмыкал чуть сконфуженный господин Хольм. — Ваше здоровье, фру Флора!

А про себя думал: «В один прекрасный день я напишу ей письмо. В письме будут такие слова: «ВЫХОДИТЕ ЗА МЕНЯ ЗАМУЖ, МИЛЕЙШАЯ ФРУ ФЛОРА». Уж это-то письмо она, верно, поймет, эта милая старая ослица».

Вот так все и было в большом красном доме у самой морской гавани, и такие люди там жили.

А сейчас самое время послушать о тех удивительных делах, которые там творились.

Глава 2

Топпер был коллекционером.

Он собирал всевозможные вещи и предметы. А большей частью такие мелочи, которые можно носить в карманах и дарить добрым друзьям.

Зимой, правда, немного найдешь, но лето — самое прекрасное время для коллекционера.

Летом Топпер находил и птенцов, и штопоры, которыми открывают пиво, и круглые белые камешки. Он находил жуков с голубыми крылышками и больших мягких зеленых гусениц. А однажды даже — заржавевшую детскую коляску на трех колесах.

Детская коляска была одной из лучших находок Топпера тем летом.

Он и Вигго назвали коляску «ХРОМУЛЯ» и попеременно возили в ней друг друга в школу.

Но однажды, когда Топпер прикатил Вигго в детской коляске, он увидел вдруг свою невесту, потому что и у него, к величайшему стыду, была невеста.

Звали её Силле, и она была ужасно красивая.

— Привет, Силле! — крикнул Топпер и замахал ей обеими руками. — Ты видала ХРОМУЛЮ?

— Какую еще хромулю? — спросила Силле, подъезжавшая на своем маленьком желтом велосипеде.

— ХРОМУЛЯ — это наша детская коляска, — заявил Топпер, указав большим пальцем через плечо.

— Ты рехнулся! — заявила Силле и поехала дальше. — Я, во всяком случае, не вижу тут никаких хромых детских колясок.

— Ну, — протянул со сконфуженным видом Топпер. — Нет, этого не может быть.

Он повернулся, чтобы подтолкнуть ХРОМУЛЮ, но детская коляска бесследно исчезла.

«Чудно! — подумал Топпер, оглядевшись по сторонам. — Но, может, коляска сама поехала в школу вместе с Вигго?»

Он было двинулся в путь, но не прошел и нескольких шагов, как внезапно услышал, как кто-то очень злой кричит за изгородью терновника:

— Это еще что такое! Разве это не детская коляска въехала прямо на мою клумбу? Никогда ничего подобного не видел! И разве не сидит в ней большой мальчишка?

— Угу, — пробормотал Вигго из самой середины клумбы за изгородью терновника.

— Как ты угодил прямо ко мне на клумбу? — визжал злой голос.

— Эх, — ответил Вигго. — Меня угораздило въехать прямо через изгородь.

— Хе-хе, страшнее наглости мне видеть не доводилось! — кричал злой голос. — А теперь я скажу тебе кое-что: это тебе не площадка для игр!

— Нет! — пробормотал Вигго. — К счастью!

— Здесь, — продолжал кричать злой голос, — красивый, ухоженный сад!

— Да, — подтвердил Вигго. — И мне хотелось бы поскорее из него убраться.

— Поскорее! — воскликнул голос. — Ты сказал: «Поскорее!» Да ты и в самом деле можешь убираться, милый мой дружок!

«Вот чудно, — подумал Топпер. — Теперь он называет его «милый мой дружок». Ведь милых дружков нельзя так ругать…»

Не успел Топпер хорошенько подумать о том, можно или нельзя ругать милых дружков, как Вигго с треском перелетел через изгородь терновника — а следом за ним с грохотом последовала ХРОМУЛЯ.

— Ой! — простонал Вигго.

— Тебе больно? — спросил Топпер, помогая Вигго подняться на ноги.

— Ой? — снова простонал Вигго. — Почему ты отошел от коляски?

Топпер почесал свою рыже-ржавую шевелюру.

— М-да… — протянул он, — видишь ли, она — Силле как раз проезжала мимо, и мне показалось, что надо бы с ней поздороваться и тому подобное…

— Ой! — простонал Вигго, вытаскивая несколько колючек из штанов чуть пониже спины. — Вот что получается из всего этого дурацкого жениховства. Учти, в дальнейшем ХРОМУЛЮ буду толкать я.

— Хорошо, — согласился Топпер, — очень хорошо.

Такое распределение обязанностей очень понравилось Топперу. Но самому себе он признался, что все это жениховство вовсе не было таким уж дурацким.

— Знаешь что, Вигго, — сказал Топпер. — Тебе бы тоже не мешало завести невесту.

— Бр-р-р! — ответил Вигго. — Ты рехнулся, старик?

— Да, — согласился Топпер. — Вполне возможно.

И довольный, издавая какой-то причудливый свист, откинулся назад в детской коляске под названием «ХРОМУЛЯ».

— Что ты делаешь? — испуганно спросил Вигго, останавливая коляску.

— Играю на флейте, — ответил Топпер. Все его лицо расплылось в улыбке. — Играю на флейте, милый мой дружок.

Глава 3

Да…

Детская коляска ХРОМУЛЯ поистине оказалась удачной находкой.

Во всяком случае, для Топпера.

Он ничуть не возражал против того, чтобы Вигго толкал ХРОМУЛЮ. И каждый день сидел в детской коляске и насвистывал.

А иногда, когда ему особенно везло, он махал рукой своей невесте Силле, пролетавшей мимо на низеньком желтом велосипеде.

Но вот настали летние каникулы. Учительница заперла двери школы и повесила объявление.

«Школа

ЗАКРЫТА

по причине лета.

Учительница»

Вот что было написано в объявлении.

— М-да, — сказал Топпер, слегка взлохматив свои густые рыже-ржавые волосы. — Это не так чтоб уж очень хорошо.

— Не-е-е, — не согласился с ним Вигго. Вид у него был очень довольный. — Нам наверняка очень повезло.

И они помчались домой праздновать каникулы.

Несколько дней спустя Топпер нашел кое-что получше детской коляски.

То был карандаш.

Топпер нашел его рано-рано утром на берегу возле гавани, когда провожал маму в рыбный погребок, где она распевала песни и торговала рыбой.

Правда, это был всего лишь огрызок карандаша — одного из тех, которым пользуются плотники, когда метят бревна.

— Молодец! — сказал Топпер и сунул крандаш в карман. — Да я и вправду везучий парень! Всегда мечтал о таком карандаше.

Он побрел дальше, сунув руку глубоко в карман и придерживая свой новый карандаш. Подойдя к длинной белой стене за крытым рыбным рынком, он внезапно остановился.

«Хе, — подумал он, оглянувшись по сторонам. — Такой карандаш наверняка хорошо пишет. Напишу-ка я кое-что на этой стене. Что-нибудь хорошее и красивое».

Он немного подумал, что бы такое хорошее и красивое написать на стене.

И написал:

СИЛЛЕ

Я ЛЮБЛЮ

ТЕБЯ

— Молодец! — сказал он самому себе. — Довольно красиво. Только бы Силле проехала мимо и увидела эту надпись.

В тот же миг чуть подальше на дороге послышался какой-то звук.

Этот звук издавал велосипед, который быстро мчался по гравию и мелким камешкам.

Топперу почти явственно почудилось, что шум был такой же, какой издает на большой скорости некий маленький желтый велосипед.

«Боже мой! — подумал он, и большой ком подкатил у него к горлу. — Это она. Это она».

Он круто обернулся и плотно прислонился спиной к стене в том месте, где сделал надпись.

— Привет! — воскликнула Силле и так резко затормозила, что мелкие камешки брызнули в разные стороны. — Привет, Топпер! Что ты тут такое пишешь?

— Хё-ё, — пробормотал он, и еще более крупный ком застрял у него в горле. — Да ничего особенного, Силле. Так, всего лишь несколько букв и что-то еще в этом роде.

— Топпер, — сказала Силле и швырнула свой маленький желтый велосипед к стене. — Знаешь, что я думаю…

— Не-е-е, — пробормотал Топпер, — не знаю.

— Думаю, ты написал что-то ужасно дерзкое, — заявила Силле. — Потому что лицо у тебя так и пылает.

— Неужели? — испугался Топпер и попробовал стать чуточку бледнее.

— Вот что, — сказала Силле. — Я очень хочу посмотреть, что ты написал. Неважно, даже если что-то дерзкое.

— Да, но, — забормотал Топпер, глотнув немного воздуха. — Я… э… пишу не очень красиво, Силле. Скорее, чуточку уродливо.

— Разве? — спросила, подойдя к нему, Силле.

— Безобразно! — воскликнул Топпер, замахав руками. — Я пишу ужасно коряво, уродливо и противно. У тебя в глазах потемнеет, если увидишь мой почерк.

— Неважно, — заметила Силле. — Дай мне все-таки посмотреть.

И она оттолкнула Топпера от стены.

«Сейчас, — глубоко вздохнув, подумал он. — Сейчас она увидит надпись и, может, страшно разозлится. Только бы она не стала царапаться. Или кусаться».

Силле немного постояла, глядя на стену.

— Топпер, — сказала она. — Ты рехнулся!

— Да ну, — пробормотал Топпер. — Это я хорошо знаю, но мне кажется, что это довольно красиво.

— Что красиво? — спросила Силле.

— Да надпись на стене, — ответил Топпер, указав большим пальцем через плечо.

— Интересно, Топпер, — улыбнувшись, сказала Силле. — Ведь на стене вообще ничего не написано.

Медленно повернув голову, Топпер посмотрел на стену. ВСЕ БУКВЫ ИСЧЕЗЛИ. Прекрасные слова, которые он написал для Силле, бесследно исчезли.

Остались лишь белая известковая стена, а на ней маленькая голубоватая тень Силле.

— Здорово ты меня обманул, — сказала Силле. — А я-то думала, ты написал что-то ужасно дерзкое обо мне и о себе.

И, вскочив на велосипед, склонилась над рулем и, грохоча колесами, помчалась вниз, к гавани.

Топпер остался, освещаемый лучами утреннего солнца и глядя ей вслед, пока она не скрылась за несколькими черными, просмоленными, деревянными домами.

«Здорово! — подумал он, ощупывая в кармане огрызок карандаша. — Настоящая мистика, как говорят. Да и просто чудно. Может, с этим карандашом что-то случилось? Пожалуй, попробую-ка я написать еще что-нибудь».

На этот раз он написал:

СИЛЛЕ -

БРОДЯЖКА НА ВЕЛОСИПЕДЕ

«Потому что она в самом деле такая», — подумал Топпер.

— Хруп, ХРАП, — произнес кто-то в тот же миг.

И не успел Топпер обернуться, как Силле снова прогрохотала мимо.

Единственное, что он успел заметить, это крысиный хвостик на её голове, который развевался на ветру и пылил следом за желтым велосипедом. И, когда он, второй раз за этот день, обернулся посмотреть, что он написал о ней на белой стене, он аж похолодел от удивления.

НА СТЕНЕ РОВНО НИЧЕГО НЕ БЫЛО.

Не было ни одной буквы.

Была лишь одна белая, залитая солнцем стена, а вокруг пахло травой, смолой и свежевыкрашенными рыбачьими лодками.

— Этот карандаш, — сказал Топпер, держа его перед собой, — самый удивительный карандаш, который я когда-либо видел. Вигго должен непременно взглянуть на него.

И Топпер побежал в город, искать друга.

Глава 4

Вигго, стоя у дверей кафе «СИНИЙ МОРСКОЙ КОТ», красил детскую коляску в красный цвет.

— Посмотри, — закричал издалека Топпер, размахивая руками, — посмотри, что я нашел!

Вигго от испуга посадил на брюки пятно красной краски.

— Вот! — заорал запыхавшийся Топпер и сунул карандаш прямо под нос Вигго. — Скажешь, ты когда-нибудь видел такой карандаш, а, Вигго?

— Уф-ф! — выдохнул Вигго, яростно счищая краску с брюк. — Ну и разозлится же мама!

— Нет, не разозлится, — возразил Топпер, сжимая в пальцах карандаш. — Потому что она никогда ничего не узнает об этом удивительном суперкарандаше.

— М-да, — сказал Вигго. — Но она кое-что узнает про пятна на моих брюках.

— К черту пятна! — заявил Топпер. — Мы выкрасим твои брюки целиком в красный цвет. Краски хватит.

— Тогда она еще больше разозлится, — пискнул Вигго.

— Ну что ж, — сказал Топпер. — Может, её вообще не интересует краска? Тут уж ничего не поделаешь. Но ты хоть как следует разглядел, что у меня в руках, Вигго-старина?

— О, всего-навсего какой-то нелепый карандаш, — ответил Вигго и негодующе ругнул Топпера. — Ты тут бегаешь и только сбиваешь с толку людей своей болтовней о каких-то там карандашах!

И он снова взялся за кисть.

— Да ну же, добрый мой старина Вигго, — сказал Топпер, — это вовсе не обыкновенный карандаш.

— Все карандаши — обыкновенные, — брюзгливо заметил Вигго. — Это говорит даже мой отец. Он говорит: «Все карандаши абсолютно одинаковые, обыкновенные».

— Хо-хо! — ухмыльнулся Топпер. — Значит, он вовсе не такой умный, потому что, знаешь ли ты, Вигго, что это за карандаш! Это — заколдованный карандаш!

— Так я тебе и поверил… — сказал Вигго.

— Когда пишешь этим карандашом, — продолжал Топпер, — то все, что написал, почти тут же исчезает.

— Да, — кисло подтвердил Вигго, — с помощью резинки для карандаша.

— Нет! — радостно воскликнул Топпер. — Нет, мой маленький Вигго! БЕЗ помощи резинки для карандаша или чего-либо еще.

Вигго посадил новое пятно краски на брюки.

— Исчезает без помощи резинки? — спросил он и недоверчиво взглянул на Топпера. — Об этом надо рассказать отцу…..

— Эй ты, стоп! — остановил его Топпер, схватив Вигго за шиворот. — Об этом карандаше не должен знать никто, кроме нас с тобой.

— О таком карандаше я никогда раньше не слыхал, — сказал Вигго. — Ты уверен, что, когда им пишешь, все исчезает?

— Само собой, — ответил Топпер. — Я пробовал. Все исчезает неизвестно куда. Поднимемся ко мне и проверим.

И он отправился домой вместе с Вигго.

На лестнице они встретили управляющего, господина Хольма, который как раз спускался вниз.

— Здравствуйте, мальчики! — поздоровался господин Хольм. — Хотите послушать по-настоящему интересную, но мрачную историю?

— Нет, — ответили мальчики и помчались дальше.

— Что?! — удивился господин Хольм. — Ведь обычно вы просто помешаны на разных историях и охотно их слушаете!

— Не сегодня! — закричал Топпер. — Нам надо писать карандашом.

— Боже ты мой! — вздохнул господин Хольм. — Писать! В жизни не слыхал такой ерунды. Да, да, дети становятся теперь все ненормальнее. Во времена моего детства мы, например, писали только тогда, когда учитель драл нас за уши.

— Вполне возможно! — воскликнули мальчишки и исчезли в квартире Топпера.

В комнате Топпера висело множество удивительных вещей — как под потолком, так и на стенах. Все это были вещи, которые его отец привозил домой из морских плаваний.

Там висели чучела крокодилов и плоские, запыленные змеиные шкуры, похожие на серую оберточную бумагу. Там висели кривые сабли, и пустые кокосовые орехи, и маленькие фигурки, вырезанные из дерева.

Вигго нервно покосился на крокодилов.

— Где мы будем писать? — спросил он.

— Да-а, давай посмотрим, — сказал Топпер. — Может, нам использовать обои?

— Обои? — испуганно застонал Вигго. — Твоя мать сойдет с ума.

— Нет, — заявил Топпер. — Моя мама никогда не сойдет с ума. А кроме того, на обоях все тут же исчезнет снова.

— Да, будем надеяться, — сказал Вигго. — Что мы напишем?

— А мы вообще не станем писать, — ответил Топпер.

— Как это?! — удивился Вигго. — Ты ведь только что сказал, что мы будем писать на обоях.

— Ага, — согласился Топпер. — Но теперь я передумал. Мы не станем писать — мы будем рисовать. Мы нарисуем гигантского носорога прямо здесь, на этом месте.

И он принялся рисовать носорога.

— Не нравится мне это, — заявил Вигго, переминаясь с ноги на ногу. — Подумай, а вдруг рисунок не сойдет?

— А, пускай, — сказал Топпер. — В конце концов, это неважно, ведь я хорошо рисую носорогов. По мне, так мама обрадуется такому рисунку.

Он продолжал рисовать, и постепенно Вигго пришлось признать, что носорог и в самом деле получился довольно миленький.

— Так, — сказал Топпер, когда рисунок был готов. — Теперь пойдем на кухню и выпьем четыре-пять стаканов лимонада.

А когда вернемся, увидишь кое-что забавное, Вигго.

Они вышли на кухню и достали лимонад и черный хлеб. Но только они сделали глоток, как услыхали вдруг из комнаты какой-то странный звук.

— Послушай-ка, — прошептал Вигго. — Какой-то звук.

— Погляди, что там такое? — попросил Топпер. Рот его был набит хлебом.

— Может, что-нибудь опасное, — ответил Вигго. — Я терпеть не могу опасностей. — Но все же осторожно заглянул в дверную щелочку. И тут же с грохотом захлопнул дверь. — Топпер, — прошептал он. — Он еще там.

— Ах так, — сказал Топпер, продолжая пить лимонад. — Тогда подождем еще немного.

— Ладно, Топпер, — прошептал Вигго. — Но там что-то совсем другое.

— Что еще другое? — спросил Топпер.

— Он… он подмигнул, — прошептал Вигго.

— Ха! — воскликнул Топпер. — Подмигнул! Я должен сам взглянуть!

Соскочив с кухонного стола, он отворил дверь.

— Хо! — вскричал Топпер. — Твоя правда, Вигго, он подмигивает. Тьфу ты, никогда в жизни не видел нарисованного носорога, который бы подмигивал, — это ужасно смешно.

— А мне нет! — сказал Вигго.

В тот же миг носорог на обоях издал громкий грохочущий звук и замотал головой.

— На помощь! — высоко подпрыгнув, воскликнул Вигго.

— Тс-с-с, тихо! — предупредил Топпер. — Ты ведь так кричишь, что он испугается. Эй, носорог!

— Грум-мп, хорк, — сказал носорог. И ТУТ ЖЕ СТУПИЛ ПРЯМО НА ПОЛ.

Вигго быстрым движением захлопнул дверь.

— Что… что нам делать? — прошептал он.

— Глядеть на него, само собой, — сказал Топпер, снова отворяя дверь.

Носорог подошел уже к окну и, стоя там, жевал занавеску.

То был огромный, великолепный носорог, точь-в-точь такого желтого цвета, как стена.

— Ой-ёй! — заорал Топпер. — Он же совсем голодный. Дадим ему немного черного хлеба.

Он осторожно приблизился к желтому носорогу с большим толстым ломтем хлеба в руках.

Носорог, медленно повернув голову, дружелюбно взглянул на него и кротко отщипнул кусочек хлеба прямо у него из рук.

— ГРУММП, ХОНК, ХОРК, — сказал он.

— Ого! — вскричал Топпер. — Он ест хлеб. Принеси побольше, Вигго. И бутылку лимонада.

— Хм… — засомневался Вигго. — Я не уверен, можно ли это.

— Вигго, — настаивал Топпер. — Может, тебе хочется, чтобы наш носорог умер с голоду?

— Ой, нет, ни в коем случае, — сказал Вигго и принес хлеб и лимонад.

Спустя некоторое время носорог съел весь запас черного хлеба, какой только был на кухне. Дружелюбно похрюкивая, он принялся за горшок с каким-то растением, стоявшим в кашпо на полу.

— Ну и ну, парень, — сказал Топпер. — Он много ест, этот малый. Как мы назовем его, Вигго?

— Э-э-э, — протянул Вигго и задумался.

— Тебе решать это, Вигго, — сказал Топпер.

— Э-э-э, — повторил Вигго и еще сильнее задумался.

— Как зовут твоего отца? — спросил Топпер.

— Его зовут Отто! — ответил Вигго.

— Отто! — воскликнул Топпер и похлопал носорога по толстому заду. — Тебя будут звать Отто, старина!

— ГРУММП? — сказал носорог.

И принялся пожирать обивку кресла.

— Надо раздобыть ему побольше еды, — сказал Топпер. — Я смотаюсь на берег к маме и возьму деньги на десять буханок черного хлеба.

— Эх! — вздохнул Вигго, нервно теребя ручку двери. — Нельзя ли мне сбегать вместо тебя, Топпер? Мне не по душе оставаться одному с этим Отто.

— Ладно, — согласился Топпер. — Можешь этим заняться. Но спеши, пока он не сожрал всю мебель.

Вигго не заставил себя повторять эти слова дважды. Он вихрем промчался по лестнице, чуть не переломав себе руки и ноги. У входных дверей он с разбегу ткнулся прямо в живот своего отца.

— Послушай-ка, — хрюкнул господин Лёве, глядя вслед сыну. — Что за спешка, парень?

— Мне надо принести хлеб носорогу! — закричал Вигго и мгновенно исчез.

— Хлеб носорогу, — недовольно пробормотал господин Лёве. — Хотел бы я знать, что теперь придумали эти маленькие плутишки. Надо смотреть за ними в оба.

Глава 5

Вигго мчался изо всех сил и так бешено ворвался в рыбную лавку к матери Топпера, что опрокинул какую-то даму с пакетом рыбы в руках.

Она покатилась в угол лавки и теперь лежала там, жалуясь и охая.

— До чего нынче дети торопятся, — простонала она, поднимаясь на ноги. — Когда я была ребенком, все шло, на самом деле, гораздо спокойней.

— Конечно, — пыхтя произнес Вигго. — Но мне нужны деньги на черный хлеб.

Мама Топпера разразилась громовым хохотом.

— А не то вы, бедненькие, честное слово, проголодались, — сказала она.

— Да нет, — ответил Вигго. — Это вообще не для нас. Это — для Отто.

— Вот как, — сказала мама Топпера. — А что, Отто — ваш новый друг детства?

— Нет, — возразил Вигго. — Отто — это носорог.

— Вон что, — произнесла мама Топпера. — Да, тогда и десять буханок черного хлеба не слишком много. А откуда взялся этот Отто?

— Его нарисовал Топпер, а сейчас он пожирает всю вашу мебель.

— Боже милостивый! — вздохнула дама, которую опрокинул Вигго. — Боже милостивый! Как безбожно врут нынешние дети.

И, оскорбленная, удалилась.

— Да, боже милостивый, как безбожно нудят некоторые люди, — передразнила её мама Топпера и так громко захохотала, что её пышный бюст заколыхался под синим платьем. — Дайте Отто что-нибудь поесть, но смотрите, чтобы он не натворил бед.

— Да, если нам удастся приструнить его, — ответил Вигго и кинулся дальше — покупать черный хлеб.

Но не так-то просто купить десять буханок черного хлеба, если ты всего-навсего маленький мальчик.

Сначала Вигго хотел купить хлеб при пекарне, где торговала крупная женщина-булочница; когда Вигго вошел, она стояла за прилавком и чистила ногти.

— Десять буханок черного хлеба! — воскликнул Вигго.

Булочница вытерла пальцы передником и посмотрела на Вигго своими маленькими прищуренными глазками.

— Тебе в самом деле нужны десять буханок хлеба? — спросила она снова, недоверчиво прищурив свои маленькие глазки.

— Да! — воскликнул Вигго. Лицо его стало совершенно красным от быстрого бега. — Десять буханок!

— Сделай милость, выйди вон! — прошипела булочница. — Нечего приходить сюда — издеваться над людьми.

— Да нет же, — с несчастным видом сказал Вигго. — Мне НУЖНО десять буханок хлеба.

Булочница медленно повернулась и, не спуская глаз с Вигго, отворила дверь.

— Фольмер! — закричала она в дверь. — Выйди на минутку. Слышишь, Фольме-е-р-р!

Фольмер, маленький увядший человечек, едва достававший до середины живота своей жены, был пекарем.

— Что случилось? — брюзгливо спросил он.

— Этому мальчишке нужна пара пощечин, — сказала булочница, уперев руки в боки. — Он издевается надо мной.

— Издевается над тобой, Альманна? — спросил пекарь, глядя на свою громадину жену.

— Да, — ответила булочница. — Он врывается сюда и кричит, что ему нужно десять буханок черного хлеба. Но я-то знаю, что ни одному порядочному человеку десять буханок хлеба не съесть.

— М-да, твоя правда, Альманна, — согласился пекарь. — За все годы, что я был пекарем, я ни разу не слыхал, чтобы кому-нибудь понадобилось столько черного хлеба.

— А можно узнать, кому, ради всего святого, понадобился весь этот хлеб?

— Он понадобился Отто, — ответил Вигго.

— Отто, — фыркнула булочница. — Так ведь каждый может прийти и сказать. А кто такой Отто?

— Это — наш носорог, — робко ответил Вигго.

— НОСОРОГ! — заорала булочница. — А ну, убирайся отсюда! В жизни не слыхала, чтобы ребенок так ужасно врал!

Она хрипела, словно простуженная акула.

— Ты врешь и издеваешься над порядочными людьми, такими, как Фольмер и я, — шипела она. — Сделай что-нибудь, Фольмер. Ты ведь все-таки мой муж!

— Вон! — запищал, тяжело дыша, пекарь. — Вон отсюда, или я позвоню в полицию!

Последних слов Вигго не услышал, потому что он был уже по дороге в другую булочную.

В конце концов Вигго удалось раздобыть четыре буханки черного хлеба.

Усталый и несчастный, потащил он тяжелые буханки в красный дом.

Но за занавесками у окна кафе «СИНИЙ МОРСКОЙ КОТ» стоял его отец и наблюдал за ним.

«Хм-м, — подумал он, потирая щетину на своем длинном подбородке. — Эти парнишки в самом деле что-то затевают. С них глаз нельзя спускать».

Стоя у двери, он немного послушал, как Вигго плетется вверх по лестнице.

— Хо-хо, — пробормотал он. — Все, стало быть, происходит наверху. Да, да, но уж слишком напроказничать им не удастся, уж я позабочусь об этом.

А Вигго даже не подозревал, что отец не спускает с него глаз.

Он лишь плелся по лестнице на своих усталых ногах и вдруг встретил господина Хольма, который беседовал с фру Флорой.

— Знаете что, господин Хольм, — пищала фру Флора. — Ну разве это не странно? Уже целый час с моего потолка сыплется известка. И поверите, господин Хольм, моя люстра качается взад-вперед; можно подумать, что в квартире надо мной разгуливает слон.

Она показала на верхнюю квартиру.

Господин Хольм одобряюще улыбнулся Вигго, который с четырьмя буханками хлеба медленно тащился по лестнице.

— Послушай-ка, — сказал господин Хольм. — Уж не завели ли вы, ленивые мальчишки, слона у себя в квартире?

Вигго устало покачал головой.

— Нет, — вздохнул он. — Это — носорог.

Господин Хольм повернулся к фру Флоре.

— Никакой это не слон! — закричал он прямо в её свежевычищенный слуховой аппарат. — Это всего-навсего носорог.

— Ах, вот что! — сказала фру Флора. — Мальчик, как я вижу, ест слишком много черного хлеба.

— Нет, — сказал Вигго, — это для Отто.

— Ох-х, — выдохнула фру Флора. — Так что тебя зовут Отто? Это сразу видно, а я, верно, начинаю стареть; Я была почти уверена, что тебя зовут Вигго.

В этот самый миг люстра фру Флоры рухнула с потолка на пол комнаты.

— Слышите? — сказал господин Хольм и прислушался. — Я сейчас же поднимусь наверх и взгляну на этого носорога.

И он следом за Вигго поднялся по лестнице.

Глава 6

Наверху у Топпера царил ужасный хаос.

Отто, эта огромная желтая скотина, уже съел обивку двух стульев, все занавески, какие только были в комнате, две салфетки под лампой на столе и чучело попугая.

А в настоящий момент он успешно справлялся с одним концом ковра.

Остановившись в дверях, господин Хольм вынул носогрейку изо рта.

— Ах ты, милая, толстая животинка! — сказал он и, увидев Отто, стал крутить усы. — Как же это вы, такие маленькие, втащили наверх такую громадную животину?

— Она появилась сама собой, — усмехнувшись, ответил Топпер.

Взяв хлеб из рук обессиленного вконец Вигго, он принялся набивать им пасть Отто.

— ХОРК, — сказал Отто, глодая буханку хлеба.

Между тем Вигго опустился в кресло, которое было уже без обивки, и погрузился в сон среди вздыбленных пружин.

Господин Хольм осторожно приблизился к желтому носорогу.

— А он — красив, — сказал он и похлопал Отто по спине. — Мне кажется, я никогда в жизни не видел более красивого носорога.

— Конечно, нет! — гордо заявил Топпер.

— Однако же, — продолжал господин Хольм, — здесь вы его держать не можете. Ведь кончится тем, что потолок обрушится на фру Флору, эту милую старую ослицу.

— Мы вынуждены держать его здесь, — ответил Топпер, — он слишком толст и не пройдет в дверь.

Господин Хольм почесал в затылке.

— Самое ужасное, — заявил он, — что здесь, в доме, запрещено держать животных.

— А мы будем держать его тайно, — сказал Топпер, — никто не должен ничего об этом знать.

— Как же так! — возразил господин Хольм. — Ведь он топает так, что слышно во всем доме.

— Он все время голодный, — объяснил Топпер. — Носороги всегда топают, когда они голодные. Чем больше они хотят есть, тем громче топают.

— Ах, вон что! — удивился господин Хольм. — Подумать только, а я этого совершенно не знал. Тогда нам, в самом деле, надо срочно раздобыть какого-нибудь корма. Может, воза сена и воза свеклы хватит на сегодня?

— Да, — ответил Топпер. — И побольше хлеба.

— Я сейчас же позвоню насчет сена, — пообещал господин Хольм и поспешил выйти из комнаты, косясь на половицы, которые качались и трещали под ногами огромного животного.

Пока господин Хольм отсутствовал, Топпер отворил окно и на улице, прямо у красного дома, увидел Силле, которая примчалась на своем маленьком желтом велосипедике.

— Привет, Силле! — крикнул Топпер.

— Привет, Топпер! — воскликнула Силле. — Что придумали новенького?

— Ничего особенного, — сказал Топпер. — Поднимись-ка наверх и взгляни на Отто.

Силле притормозила.

— А кто такой Отто? — с любопытством спросила она.

— Отто — это носорог! — крикнул Топпер.

— Ты не в своем уме! — сказала Силле и покачала головой. — Совсем выжил из ума!

— Верно, — подтвердил Топпер. — Но Отто — все равно что настоящий, подлинный носорог. Желтый.

Силле улыбнулась.

— Да ну! — сказала она и снова покачала головой. — Желтых носорогов просто-напросто не бывает.

— Если ты постоишь тут, Силле, — попросил Топпер, — я, может, подтащу его сюда, к окну.

— Ладно, — согласилась Силле. — Я подожду здесь.

Топпер попытался подтолкнуть Отто к окну. Он толкал его изо всех сил, но Отто не желал сдвинуться с места. Он обнаружил на этажерке несколько книг, а книги были явно его любимым блюдом, потому что он бодро глодал их, испуская один за другим возглас: «ХОНК!»

Тогда Топпер потянул его за хвост, но и это не помогло.

— ХОНК, ХОНК, — повторял лишь Отто, продолжая глодать книги.

— Не-а, — сказал Топпер и снова высунул голову в окно. — Он не хочет подходить. Он почти слопал все книги.

— Тьфу, парень, ты совсем выжил из ума, — снова сказала Силле. — Желтый носорог, который лопает книги. Ну и ерунда.

— Да, это кажется немного странным, — согласился Топпер.

— Топпер! — воскликнула Силле, вскочив на велосипед. — Ты — самый рехнувшийся мальчишка, которого я когда-либо встречала.

И стремительно исчезла за углом ближайшей улицы. Топпер вздохнул.

— Да, не так-то просто иметь невесту, — сказал он.

— Невесту! — вскричал, мгновенно проснувшись, Виг-го. — Какая еще невеста?

— О, — сказал Топпер. — Это была Силле.

— Бр-р-р, — ответил Вигго и снова уснул.

Меж тем внизу у телефона господин Хольм переживал большие неприятности.

Он позвонил арендатору Черу, который жил как раз за городом.

— Добрый день, — сказал господин Хольм. — Могу я получить большой воз сена?

— Конечно, конечно, — заверил его арендатор. — Куда привезти его?

— В большой красный дом возле гавани, — ответил господин Хольм. — Только тебе придется выгрузить его в окно третьего этажа.

— Это еще что за болтовня, — сказал арендатор Чер. — Зачем вам сено в комнате?

— М-да, — ответил господин Хольм. — У нас… э-э… есть животное, которое надо кормить.

— Какое еще животное? — подозрительно спросил арендатор.

— М-да, — ответил господин Хольм. — Это — носорог.

— Хо! Хо! — воскликнул арендатор. — Я знал, что у вас, городских, глупые головы.

Но что такие глупые, я все же не думал. Корм носорогу на третьем этаже — да, недурно!

— Значит, нам воз сена не получить? — спросил господин Хольм.

— Нет, вы его получите, — сказал арендатор и улыбнулся. — Но корм для носорога вам придется забрать самому. Я не поеду в город, чтобы надо мной измывалась шайка таких вот рехнувшихся дворников.

И он повесил трубку.

Господин Хольм вернулся обратно к мальчикам.

— Нам придется самим привозить сено, — сообщил он. — Сено для носорога нужно привозить самим.

— Надо достать побольше буханок хлеба, — напомнил Топпер. — Отто совершенно взбесился с голоду.

— ХОНК, ХОРК! — пробормотал Отто и стал топать ногами.

— Хорошо, — согласился господин Хольм. — Я привезу воз сена на моем велосипеде, а вы тем временем возьмете детскую коляску, объедете всю округу и набьете коляску хлебом.

В этот миг в дверь позвонили.

Топпер взглянул на господина Хольма, а господин Хольм — на Топпера.

— Может, это полиция? — прошептал господин Хольм. — Надо спрятать Отто.

— Куда? — прошептал Топпер.

— Под ковер, — ответил господин Хольм. — Мы накроем его остатками ковра.

Снова позвонили.

— Быстрее, — прошептал господин Хольм. — Накинь на него ковер!

После того как Отто упаковали в ковер, Топпер осторожно открыл дверь.

На лестнице, в совершенном смятении, стояла фру Флора.

— Господин Хольм, — сказала она, — знаете что, все мои люстры падают с потолка.

Господин Хольм стащил ковер с Отто, и фру Флора с любопытством посмотрела на огромное животное.

— Ох! — произнесла она и всплеснула руками. — Носорог. Да, тогда я начинаю кое-что понимать. Носороги так редко бывают здесь в доме. Не припомню, чтобы я видела его прежде.

— Нет, — сказал господин Хольм. — Мы впервые пытаемся держать в доме носорога.

— Что? — спросила фру Флора. — Вы сказали: кофе? Хорошо, я сейчас спущусь вниз и приготовлю вам и мальчикам по чашечке хорошего настоящего горячего кофе.

И старая дама тут же побежала вниз — сварить кофе.

— Прежде чем пить кофе, — сказал господин Хольм, — мы должны раздобыть сено и хлеб. Вперед!

Топпер разбудил спящего Вигго.

— Вигго! — закричал он. — Идем за хлебом!

— На помощь! — жалобным голосом позвал Вигго. — Ненавижу покупать черный хлеб.

Но Топпер схватил его за руку, и вместе с господином Хольмом мальчики ринулись вниз по ступенькам и выбежали из дома.

А за дверью в кафе «СИНИЙ МОРСКОЙ КОТ» по-прежнему стоял папа мальчика Вигго, господин Лёве, и прислушивался.

— Это еще что такое, — бормотал он. — Теперь сам господин Хольм прямо как ребенок бегает вместе с мальчишками. Нет, тут что-то неладно, не так, как должно быть в хорошем, добропорядочном доме.

Осторожно открыв дверь, он осмотрелся по сторонам.

Потом, точно старая крыса, шмыгнул по скрипучей лестнице наверх и приложил ухо к двери квартиры, где стоял в ожидании какого-нибудь корма Отто.

— Странно! — пробормотал папа мальчика Вигго. — Очень странно!

Он снова прислушался.

— Удивительные звуки, — сказал он самому себе. — Словно там бродит кто-то вроде поросенка.

И, прислушавшись еще, подумал:

«Однако же поросята не говорят: «ХОНК» и «ГРУММП». Они произносят: «ХРЮ» и «ХРЯ». Что же это может быть?»

Снова оглядевшись по сторонам, он нагнулся, желая заглянуть в замочную скважину.

— А-а-а! — пробормотал он. — Вон что! Они прячут носорога. Ну и ну! Какая наглость! И вдобавок еще желтого!

Он сбежал вниз по лестнице.

— Послушай-ка! — сказал он жене. — Можешь себе представить — управляющий вместе с мальчишками прячут наверху желтого носорога.

— Да ну! — возмутилась мама мальчика Вигго. — И это здесь, в доме, где всегда было так чисто и красиво!

А такой носорог, наверняка, страшно гадит.

— Конечно! — воскликнул господин Лёве. — Сейчас я позабочусь о том, чтобы он убрался отсюда.

Глава 7

Но господин Лёве скоро выяснил, что очень трудно избавиться от желтого носорога, который живет на третьем этаже.

Сначала он позвонил директору зоопарка.

— Алло! — произнес господин Лёве.

— Алло! — сказал директор зоопарка.

— Алло! Алло! — произнес господин Лёве, обдумывая тем временем, как рассказать директору про носорога.

— Скажите! — ворчливо возмутился директор. — Вы что, решили алёкать весь день?

— И-и, э-э, нет! — испуганно произнес господин Лёве.

— На это я и не рассчитываю, — сказал директор. — Я очень занятой человек, я всегда очень занят. И вы это хорошо знаете. Директора всегда заняты. Я не могу тратить свое время на то, чтобы говорить «алло».

— Да нет, я это хорошо понимаю, — произнес господин Лёве. — Я звоню, чтобы продать вам носорога.

— Ага, — сказал директор, и на этот раз его голос зазвучал чуточку приветливей. — Вы звоните, чтобы продать мне носорога. Да, тогда это совсем другое дело. А как выглядит этот носорог? Он из Африки или с Суматры?

— Не знаю, — ответил господин Лёве. — Он — желтый. Директор смущенно закашлялся.

— Вот как, — сказал он. — Желтый носорог. Очень странно. Исключительно странно. Как ваше имя?

— Лёве, — ответил господин Лёве.

На другом конце провода раздался ужасный кашель. Директор кашлял долго, так долго, что господин Лёве разнервничался, испугавшись, что директор зоопарка серьезно заболел.

— Вы хотите сказать, что вы — лев, желающий продать носорога? — спросил наконец директор и откашлялся.

— Да, — смущенно пробормотал господин Лёве, слегка замешкавшись у телефона. — Да, это так.

— Ну не-ет, такой чепухи мне слышать никогда не доводилось! — воскликнул директор. — Что, звери начали теперь продавать друг друга? Нет, в это вы меня ни за что не заставите поверить. Думаю, вы — просто большой шутник, которому так хочется развлечь меня по телефону. Но, видите ли, мой славный друг, у нас, директоров, нет времени развлекаться, так что я, к сожалению, вынужден положить трубку.

— Но, господин директор, — взмолился господин Лёве, — никакой я не шутник.

— О-о! — произнес директор. — Тогда вы, должно быть, попросту совершенно спятили с ума, а это — гораздо хуже. Прощайте!

И директор довольно шумно швырнул трубку.

— Он не хочет покупать носорога, — сказал недовольный господин Лёве жене.

— Тогда позвони в полицию, — посоветовала мама мальчика Вигго. — Они могут что-нибудь сделать. Полиция всегда может что-нибудь сделать.

Господин Лёве позвонил в полицию.

— Алло! — сказал он. — Что нам делать?

— Алло, — ответил полицейский на другом конце провода. — По мне — делайте что хотите, не преступайте только рамок закона.

— Хорошо, — согласился господин Лёве. — Речь идет о носороге. Мы не можем от него избавиться. Мы не хотим, чтобы он жил в нашем доме.

— Откуда вы звоните? — спросил полицейский.

— Из кафе «СИНИЙ МОРСКОЙ КОТ», — ответил господин Лёве.

— Ага, вы сидите в кафе, — усмехнулся полицейский. — Вы звоните из кафе и хотите рассказать мне о носороге. Да, тогда я знаю, что вам делать.

— О-о! — обрадовался господин Лёве. — Что же, по-вашему, я должен делать?

— По-моему, — ответил полицейский, — пить поменьше водки. Когда человек напивается так, как вы сейчас, он видит не только носорогов, но и слонов.

— Да нет же, — произнес господин Лёве с несчастным видом. — Я не пил водку. Я хочу лишь избавиться от носорога.

— Послушайте, — сердито сказал полицейский. — Если вы не прекратите сию минуту отвлекать полицию от важных дел всеми этими бреднями о носорогах, мы приедем и заберем вас. Хотите сесть в тюрьму на несколько дней?

— Ну нет, — ответил господин Лёве.

— Хорошо, — смягчился полицейский. — Тогда ложитесь спать и увидите: утром вы забудете всю эту болтовню про носорога. Спокойной ночи!

Господин Лёве долго сидел с телефонной трубкой в руке и молча смотрел на неё.

Потом он медленно положил трубку и пробормотал:

— Думаю, я в самом деле лягу спать. А не то придет полиция и заберет меня.

Глава 8

Пока господин Лёве, умный папа мальчика Вигго, с таким трудом пытался избавиться от носорога, к которому вообще не имел никакого отношения, мальчики торопились купить хлеб.

Когда они добрались до булочной при пекарне, где торговала брюзгливая булочница, Топпер сказал:

— Вот тут-то, Вигго, мы и купим десять буханок черного хлеба.

— Увы, нет! — ответил Вигго. — Отсюда нас вышвырнут вон. Они вообще не желают продавать хлеб детям.

— Не хотят продавать хлеб? — удивился Топпер. — Ну и чудная же это булочная.

Постояв немного, он подумал, а потом сказал:

— Идея! Они тут все равно что поросята! А поросята всегда все делают наоборот.

Он открыл дверь в лавку, а Вигго меж тем спрятался за ХРОМУЛЕЙ.

— Здравствуй! — сказала булочница. — Чего тебе надо?

— Ниче-го, — ответил Топпер.

— Это еще что такое? — спросила булочница. — Ты что, издеваешься надо мной?

— Нет, — усмехнулся Топпер. — Я пришел сюда, чтобы ничего не купить.

— Не-е, — взвыла булочница. — Просто невероятно, какие пошли нынче дерзкие дети! Фольмер, ФОЛЬМЕ-Е-ЕР, иди быстрее сюда!

Маленький пекарь вошел в лавку.

— Посмотри! — сказала булочница. — Этот мальчик вообще ничего не хочет покупать. Разве он не должен что-нибудь купить, Фольмер?

— Должен, — ответил пекарь. — Все, кто заходит в нашу лавку, должны что-нибудь купить.

Запри за ним дверь, Альманна. Он не выйдет отсюда, пока не купит, по меньшей мере, десять буханок хлеба.

Булочница загородила собой дверь.

— Ну, что скажешь на это, парень? — спросила она.

— Ладно, давайте мне тогда десять буханок черного хлеба, — согласился Топпер. — У меня нет желания торчать здесь целый день.

— Вот это другой разговор, — сказала булочница. — Нечего приходить сюда и издеваться над нами.

Когда Топпер вышел за дверь, нагруженный десятью большими буханками черного хлеба, Вигго вытаращил глаза так, словно увидел перед собой привидение.

— Вот это да! — воскликнул он. — Как это тебе удалось?

— Ох! — усмехнулся Топпер. — Трудно объяснить. Я просто сказал, что мне ничего не надо.

— Ты рехнулся! — похвалил его Вигго.

— Да, — согласился Топпер. — А теперь быстрей домой, к Отто.

По дороге к носорогу они встретили очень любезного старичка в маленьких круглых очках.

Он заглянул в детскую коляску, потом еще раз.

— Послушайте-ка, — сказал он, протирая очки. — Мне наверняка нужны новые очки. Потому что знаете ли вы, что напоминает мне ваш маленький братец?

— Черный хлеб, — ответили мальчики.

— Именно, — подтвердил старичок. — Когда смотришь на него в эти очки, он напоминает целый воз черного хлеба.

Старичок поспешил перейти улицу и вошел в лавку оптика.

В этот день люди, проходившие мимо большого красного дома возле гавани, могли наблюдать редкостное зрелище.

Сначала они могли видеть двух мальчишек, которые подкатили детскую коляску, доверху набитую черным хлебом.

А чуть попозже они могли видеть, как на двух колесах подъехал целый стог сена. Стог остановился рядом с детской коляской, и какой-то мужчина с маленькой изогнутой трубкой в зубах вылез из этого стога и начал стряхивать с одежды сено.

Затем они могли видеть, как человек с трубкой в зубах начал забрасывать сено через окно третьего этажа.

Но вообще-то, если кто и проходил мимо и видел все, что происходит, то это был сам полицмейстер собственной персоной.

Этот полицмейстер был самым умным из всех полицейских, он поймал больше всех воров на свете.

Увидев господина Хольма, забрасывавшего в окно сено для Отто, он сначала молча постоял, потирая глаза.

Потом твердым шагом, по привычке, раз и навсегда усвоенной полицией, он подошел к господину Хольму и положил ему руку на плечо.

— Здравствуйте, здравствуйте, — поздоровался господин Хольм, продолжая забрасывать сено в окно третьего этажа.

Полицмейстер откашлялся.

. — Любезный, — сказал он. — Согласно закону номер восемьсот двенадцать бросать сено в окна запрещается.

Господин Хольм остановился.

— Да ну! — сказал он. — Животное хочет есть. Оно пожирает мебель.

— О каком животном идет речь? — спросил полицмейстер.

— Это — тайна, — ответил господин Хольм и покраснел.

— Запрещается иметь тайны от полиции, — заявил полицмейстер. — Это — лошадь?

— Это — носорог, — ответил господин Хольм.

Полицмейстер вытащил из кармана толстенную книгу.

«ЗАКОНЫ ОБО ВСЕМ НА СВЕТЕ», — было написано на обложке.

— Носорог, носорог, — пробормотал он, листая толстую книгу. — Закона о носорогах вообще нет.

— Прекрасно, — с облегчением сказал господин Хольм. — Так что я могу продолжать кормить его…

— Минутку, — прервал его полицейский. — Вам надо заплатить налог на вес животного, раз вы держите его на третьем этаже. Сколько весит вышеупомянутое животное?

— Понятия не имею, — ответил господин Хольм.

— Тогда надо его взвесить, — сказал полицмейстер. — У вас есть весы?

Господин Хольм кивнул головой.

— Хорошо, — обрадовался полицмейстер. — Мы поднимемся наверх и взвесим его. В делах должен быть порядок, любезный.

— Да, конечно, — подтвердил господин Хольм.

Господин Хольм принес весы и вместе с полицмейстером поднялся в квартиру к мальчикам.

Отто медленно жевал сено. Он радостно помахивал хвостом и издавал один звук «ХОНК» за другим.

— Он довольно большой, — заметил полицмейстер. — Как мы поставим его на весы?

— Мы приманим его буханкой черного хлеба, — предложил Топпер.

В данный момент Отто не очень хотелось забираться на весы, но под конец удалось поднять туда одну из его громадных передних ног.

— А теперь пусть спустит ногу, — сказал полицмейстер.

Отто спустил ногу с весов. Весы стали плоскими, как блин. У них вообще ничего общего с весами не осталось.

— Что нам теперь делать? — спросил полицмейстер. — Его необходимо взвесить, в делах должен быть порядок.

— ГРУММП, ХОНК, — сказал Отто. И стянул с головы полицмейстера фуражку.

— Именем закона! — воскликнул полицмейстер. Лицо его покраснело до синевы. — Именем закона! Жевать одежду полицмейстера запрещается!

— ХОНК, — сказал Отто и съел фуражку.

— Я — несчастный! — закричал полицмейстер. — Мне необходима моя фуражка. Ведь иначе никто не увидит, что я полицмейстер.

— Её все равно уже нет, — заметил Топпер. — Могу одолжить мою шапку.

На дне шкафа он нашел старую зеленую шапочку. Но злющий полицмейстер, отшвырнув шапку в сторону, заорал:

— Это наглое животное должно быть выдворено отсюда до восьми часов утра. Иначе его посадят в тюрьму!

Он топнул ногой и только собрался было покинуть комнату, как вдруг раздался ужасающий треск.

Ужасающий треск шел от пола.

Теперь нам пора уже вспомнить, что дом был старый и такими же старыми были и полы.

Может, пол и выдержал бы Отто.

Может, он выдержал бы и Отто, и мальчишек, и господина Хольма.

Но злющий полицмейстер, который топает ногой, это было уже слишком для старого пола.

Ужасающе треща и скрипя, пол опускался вниз под ногами всей небольшой компании. Со страшным грохотом и Отто, и мальчики, и господин Хольм, и злющий полицмейстер приземлились в комнате фру Флоры.

— И-и! — взвизгнула фру Флора, появившаяся в дверях своей кухни с большим кофейником, полным горячего дымящегося кофе.

— Я и не слыхала, как вы вошли. И носорог с вами! Как мило!

Она улыбнулась полицмейстеру, почти погребенному в стоге сена.

— Понимаете, господин полицейский, — объяснила она, — я так ужасно плохо слышу.

— Я не полицейский, — прошипел полицмейстер, выбираясь из копны сена. — Я полицмейстер.

— Боже милостивый, — сказала фру Флора, ставя на стол кофейник. — Так вы брандмейстер. Но тогда на вас форма довольно странная для брандмейстера. В такой они не ходят. Ну да ладно. А теперь мы все вместе выпьем кофейку.

Полицмейстер тяжело рухнул на пол.

— Думаю, мне чашечка кофе очень нужна, — устало сказал он. — Иногда довольно обременительно быть полицмейстером.

В уютной комнате фру Флоры за столом сидело целое общество, все пили кофе с печеньем. Послеполуденное солнце посылало свои теплые, золотистые лучи в окна, а на балконе в клетках пели птицы.

— О! — сказала фру Флора, улыбаясь счастливой улыбкой. — Как все же прекрасно видеть вокруг столько милых людей и животных. К сожалению, у меня так редко собирается большое общество.

— Какое вкусное печенье! — пробормотал Топпер.

Сидя на спине Отто, он жевал печенье так, что у него только за ушами трещало.

Через открытую дверь балкона виднелось море и белые рыбачьи лодки, а немного погодя он увидел, как мчится что-то желтое.

— Привет, Силле! — закричал он, выскочив на балкон. — Давай поднимайся наверх, посмотреть нашего носорога!

— А что, в квартире фру Флоры тоже живой носорог? — спросила, ухмыляясь, Силле.

— Да, — ответил Топпер. — Мы провалились вниз вместе с полом.

— Топпер, Топпер! — укоризненно произнесла Силле.

Но все же, прежде чем промчаться дальше, она послала ему воздушный поцелуй.

— Ура! — заорал Топпер и восхищенно дернул Отто за хвост. — Силле — моя невеста!

— Бр-р-р, — сказал Вигго. — До чего надоела вся эта болтовня о невестах.

Когда мама Топпера вернулась в тот день из погребка, где торговала рыбой, она обнаружила огромную дыру в полу комнаты и, заглянув туда, увидела удивительное общество, собравшееся в комнате этажом ниже.

— Привет! — сказала она. — А у вас там по-настоящему уютно. Я спущусь вниз и выпью с вами чашечку кофе.

— И-и! — взвизгнула фру Флора. — Правда, у нас уютно?!

Полицмейстер кивнул головой.

— Необыкновенно уютно, — подтвердил он, отхлебнув большой глоток кофе. — По-моему, так уютно ни одному полицмейстеру быть не может.

Глава 9

В кафе «СИНИЙ МОРСКОЙ КОТ» спал каменным сном папа мальчика Вигго, господин Лёве.

Тяжело подействовали на него эти две беседы по телефону. Господину Лёве никогда прежде не доводилось слышать, чтобы люди издевались над ним по телефону. И никогда прежде не доводилось ему переживать такое унижение, когда не верят тому, что говоришь.

Это последнее обстоятельство особенно тяжело подействовало на господина Лёве.

Но долго спать ему не довелось.

Жена разбудила его, несколько раз безжалостно дернув за руку.

— Странно, — сказала она, показав на потолок. — Лампы падают с потолка, а эта старая дама над нами топает ногами и шумит; можно подумать, что она заболела.

Господин Лёве выскочил из постели.

— Лампы падают с потолка! — закричал он. — Но это же ужасно! Ведь мы ничего не увидим, когда стемнеет.

— Именно так, — подтвердила его жена. — Ты должен что-то сделать.

Господин Лёве натянул брюки и поспешил подняться по лестнице, чтобы постучать в дверь фру Флоры. За дверью он услыхал жужжание множества голосов и услыхал даже, как кто-то крикнул «ура».

— Они там наверняка устроили праздник, — брюзгливо пробормотал он, — а у других из-за этого лампы падают с потолка. Но я вам покажу, что господин Лёве тоже может поднять шум.

Он громко постучал в дверь и надулся словно индюк.

Дверь открыл полицмейстер, и когда господин Лёве увидел пред собой самого городского полицмейстера, из него, точно из лопнувшего воздушного шара, стал выходить воздух.

— Э-э, — сказал он, вежливо кланяясь. — Старая дама дома?

— Дома, — ответил полицмейстер. — Мы устроили небольшой праздник в честь Отто.

— Вот как, — сказал совершенно сбитый с толку господин Лёве. — А в моем кафе лампы падают с потолка.

— Да, — пробормотал полицмейстер. — Вполне возможно. Но фру Флора варит такой изумительный кофе. Он так поднимает настроение.

— А вы не могли бы топать ногами потише?! — заявил папа мальчика Вигго. — Мне по-настоящему не нравится, что все мои лампы падают вниз с потолка.

— К сожалению, нет, — ответил полицмейстер. — У нас там довольно большое животное, которое мы не можем выставить за дверь.

— Животное, — повторил папаша мальчика Вигго. — Надеюсь, не носорог?

— Да, именно он, — ответил полицмейстер. — Большое доброе животное, которое съело мою фуражку.

— А можно мне взглянуть на него? — спросил господин Лёве.

— Пожалуйста, — пригласил его полицмейстер, — Входите, но осторожней — не свалитесь в сено.

Папа мальчика Вигго осторожно вошел в комнату фру Флоры.

— ГРУММП, ХОНК, — произнес желтый носорог, принюхиваясь к нему.

— Э-э, а он не укусит? — нервно спросил папа мальчика Вигго.

— Нет, он этого не сделает, — весело ответил полицмейстер. — Он — сама доброта.

Отец Вигго покосился на половицы.

— А как, по-вашему, пол выдержит? — спросил он.

— Не-е, — ответил полицмейстер.

— Но что же мне делать? — захныкал господин Лёве. — Животное может свалиться вниз, в мое кафе. Такого со мной никогда раньше не случалось.

— Не-е, — повторил полицмейстер. — Что-нибудь всегда случается в первый раз. Не падайте духом!

Он похлопал господина Лёве по плечу.

— Ох, — вздохнул папа мальчика Вигго. — А что, полиция ничего не может поделать с этим животным?

— Полиция, — повторил полицмейстер. — Не-е, знаете, любезный. Полиция должна поддерживать спокойствие и порядок, а от носорога ни спокойствия, ни порядка нет. От носорога одно лишь беспокойство и беспорядок, а этим мы не занимаемся.

— Да ну?! — удивился господин Лёве. — Вы же полицмейстер!

— Полицмейстер — то, полицмейстер — это, — проворчал полицмейстер. — Я устал постоянно поддерживать покой и порядок. С сегодняшнего дня, да и сегодня я поддерживаю беспорядок, мне он нравится, так как нравятся носорог и хороший кофе.

И, усевшись на стул, он выпил за здоровье фру Флоры.

«Боже милостивый, — сбегая вниз по лестнице, думал господин Лёве. — Они все вместе спятили с ума. Но я их отсюда выкурю, да, выкурю. Я позвоню в Управление пожарной охраны. Если пожарные направят струю воды в комнату и обдадут водой всю эту спятившую компанию, они быстро испарятся отсюда».

Дрожа от бешенства, он позвонил в Управление пожарной охраны.

— Алло, — сказал пожарный на другом конце провода.

— Пожар! — закричал господин Лёве, который уже ничего не хотел рассказывать о желтом носороге. — Пожар в квартире над кафе «СИНИЙ МОРСКОЙ КОТ». Не будете ли вы столь любезны немедленно приехать и направить в квартиру струю в тысячу литров воды? Вы можете направить её только через балконную дверь.

— Охотно, господин, — ответил пожарный. — Мы, пожарные, любим поливать водой.

Миг, и улицы города огласил вой сирены пожарных машин, а следом за машинами валом повалил народ, чтобы увидеть хотя бы отблеск пожара.

Господин Лёве, стоя в дверях кафе «СИНИЙ МОРСКОЙ КОТ», потирал руки.

Две огромные пожарные машины, битком набитые пожарными, с воем примчались на площадь перед красным домом. Господин Лёве указал наверх, на балкон фру Флоры.

— Это там, наверху, — сказал он. — Скорее направьте туда струю воды, да посильнее.

Пожарные взглянули на балкон, где благоухали цветы и пели в клетках маленькие птички.

— Послушайте, — сказал один из пожарных. — Я не вижу никакого дыма.

— Да ну! — воскликнул господин Лёве, начиная нервничать. — Там ужасный пожар. Направьте поскорее туда струю воды, всего лишь в несколько тысяч литров.

Но пожарные спокойно восприняли его слова.

— Не вижу ни дыма, ни огня, — сказал один из них. — Но слышу запах кофе. Пошли, ребята!

Пожарные подкатили свои лестницы, влезли на балкон фру Флоры и заглянули в комнату.

— Алло! — сказали они. — Это отсюда пахнет кофе?

— И-и! — взвизгнула фру Флора и заплясала от восторга. — Сколько еще гостей! Как мило, что вы пришли. Я сейчас же сварю еще целый кофейник кофе.

И она поспешила на кухню. А пожарные меж тем залезали к ней в комнату.

А ПОЛ?

Пол в комнате фру Флоры был совершенно не приспособлен для носорога и вдобавок для более чем двадцати гостей.

Когда последний пожарный влез в комнату, раздался второй за этот день гигантский треск, и все общество из комнаты фру Флоры провалилось вниз, в кафе «СИНИЙ МОРСКОЙ кот».

— О, я несчастный! — воскликнул господин Лёве и начал рвать на себе волосы. — Лучше бы мне попасть на Луну.

— А, это опять тот чудной парень, — сказал один из пожарных. — Теперь ему хочется на Луну. Ну разве он немножко не того?

— Нет, — ответил Топпер, поглаживая Отто. — Он очень, очень умный. Он знает все.

— Хе, да, — сказал другой пожарный. — Когда ума слишком много, это — плохо. А вот и милая старая дама несет нам кофе.

Вскочив, он подхватил фру Флору, которая как раз провалилась в дыру в потолке.

— И-и, — смущенно повизгивала она. — А я даже не слыхала, что вы перебрались вниз.

Она дружелюбно посмотрела на пожарного, который подхватил её.

— Понимаете, — сказала она, — я так плохо слышу. Пожарный кивнул головой.

— Да, — сказал он, потрепав её по щеке. — Но в кофе вы толк знаете, и это отрадно!

— Не-е, — ответила фру Флора. — У меня нет сада. Но зато мой балкон полон цветов. Вы их увидите, когда выпьете свой кофе.

Глава 10

Множество людей, и особенно детей, бежало за пожарными машинами, надеясь увидеть грандиозный пожар, и кое-кто из них был ужасно разочарован и сердит, увидев, что никакого пожара вообще нет.

— Ой! — закричал один из них, топнув ногой. — Ведь ничего и не горит!

— Нет! — воскликнул другой. — Пожар без огня, хуже этого я ничего на свете не видел.

— Да! — воскликнул третий. — Нас водили за нос. Мы будем жаловаться!

И все они, злые и оскорбленные, отправились в город — жаловаться.

Но нашлись и другие, более разумные люди. Почуяв запах кофе, они ринулись толпой в кафе «СИНИЙ МОРСКОЙ КОТ».

Там они увидели желтого носорога и много-много радостных пожарных.

— И-и! — закричали они, хлопая в ладоши. — Это — гораздо лучше, чем какой-то там пожар!

И папа мальчика Вигго — господин Лёве, — который, изливая желчь, в припадке бешенства, вырвал большую часть своих реденьких волос, внезапно стал очень счастливым человеком. Потому что все люди, которые вошли в его кафе, не желали довольствоваться только тем, чтобы смотреть на желтого носорога. Им тоже захотелось и содовой, и кофе, и водки, и всяких горячих закусок.

Под конец кафе «СИНИЙ МОРСКОЙ КОТ» оказалось так набито гостями, что им пришлось сидеть буквально друг на друге. Выше всех сидели маленькие дети; они пили лимонад и ели сосиски, с которых на волосы их мам капал кетчуп. А ниже всех стоял Отто, повторяя: «ХОНК» и «ГРУММП»- и чувствуя, что ему тепло и радостно.

— Ох, — сказала старая фру Флора и залезла под стол, чтобы её хоть немного оставили в покое. — Столько гостей сразу мне никогда прежде видеть не доводилось. Какой чудесный праздник!

— Оцень цудесный плазник, — подтвердил маленький мальчик и затрубил в её слуховую трубку, так как решил, что это настоящая труба. — Оцень цудесный плазник.

И в самом деле начался чудеснейший праздник, который кончился только ночью, когда месяц поднялся над крышами города.

Месяц смотрел вниз на город и с особым любопытством смотрел он на большой красный дом близ морской гавани.

Он видел, как множество гостей со своими спящими детьми, приникшими к их плечу, распрощавшись, пошли домой по улицам города.

Он видел, как пожарные, вскочив в свои машины, умчались прочь. Он видел, как господин Лёве, стоя в дверях, махал рукой гостям. А когда он заглянул в окна, то увидел, как фру Флора, стоя посреди кафе с кофейником в руках, смотрит на дыру в потолке.

— Послушайте, — говорила фру Флора. — Где мне теперь жить? Ведь я никак не могу жить в квартире с огромной дырой в полу.

Добрый господин Хольм откашлялся, щеки его при этом слегка покраснели.

— Гм-м, — произнес он, дернув себя за усы. — Вы могли бы переехать ко мне, милейшая фру.

— Что вы говорите? — спросила фру Флора. — Вы, в самом деле, хотите еще кофе?

Господин Хольм покачал головой. Потом, схватив листок бумаги и карандаш, написал большими буквами:

«ПЕРЕЕЗЖАЙТЕ КО МНЕ, МИЛЕЙШАЯ ФРУ ФЛОРА».

Фру Флора взглянула на записку.

Потом она взглянула на господина Хольма и улыбнулась.

— Хорошая идея, — сказала она. — И знаете что, господин Хольм. Я захвачу с собой кофейник. Нам обоим, наверняка, потребуется глоток кофе.

Щеки господина Хольма покраснели сильнее.

— Наверняка, — сказал он. — Абсолютно наверняка, да.

Чуть позднее месяц увидел, как Отто, самый желтый и самый трехрогий носорог в мире, улегся в стог сена. И увидел, как полицмейстер, который больше не желал быть полицмейстером, привалившись к огромному животному, зевнул и впал в сон.

Месяц увидел, как господин Лёве пересчитывает те огромные деньги, которые он заработал в тот день. Он увидел, как господин Лёве закрывает двери и гасит свет в кафе, а немного погодя он услыхал массовый храп, доносящийся из красного дома.

Но самый глубокий и самый могучий храп издавал Отто.

Самый тонкий и самый пискливый — Вигго, а самый своеобразный и булькающий — господин Хольм.

Потому что господин Хольм храпел через свою носогрейку.

Но вдруг месяц испуганно подскочил на небе, потому что увидел некую мрачную личность, приближавшуюся к дому.

У мрачного типа на спине был огромный мешок, и он двигался крадучись и тайком. Подойдя к красному дому, тип огляделся по сторонам.

Потом он скользнул к двери со стороны кафе «СИНИЙ МОРСКОЙ КОТ» и стал красться по скрипучим ступеням в одних чулках, принюхиваясь в темноте.

— Кофе, — бормотал он, — кто-то пил кофе.

У дверей квартиры, где спали Топпер и его мама и видели сны о носороге, о карандашах и о маленьких девочках на желтых велосипедах, незнакомец снова остановился и прислушался. Он долго прислушивался к их храпу, улыбаясь в окладистую бороду.

— Ох-хо, — пробормотал он. — Спят мертвым сном, но чем крепче, тем лучше.

Открыв дверь, он прокрался в комнату, оставив у двери свой большой мешок.

Он стал на цыпочках ходить по комнате.

Но мрачный тип не очень хорошо видел в темноте и не увидел, что посреди комнаты в полу зияет невероятно огромная дыра.

С ужасающим ревом рухнул он в дыру, пролетел комнату фру Флоры и через дыру в её полу, наконец, приземлился ПРЯМО НА ЖИВОТЕ СПЯЩЕГО ПОЛИЦМЕЙСТЕРА.

— У-ф-ф-ф! — заорал полицмейстер и проснулся, — Радуйтесь, что я больше не полицмейстер, а не то бы я засадил вас в тюрьму. Законом запрещается прыгать на животы людей.

Он зажег свет, и то же самое сделали все остальные жильцы красного дома, потому что они не привыкли, чтобы кто-нибудь кричал «У-ф-ф-ф!» посреди ночи.

Даже Отто пробудился и несколько раз пробормотал:

«ХОРК, ХОНК».

Мрачный тип поглядел на носорога, поглядел на дыру в потолке над кафе и давай хохотать. Он смеялся так, что слезы катились по его загорелым щекам и исчезали в окладистой рыжей бороде.

— Топпер! — взревел незнакомец. — Что же ты такого натворил, олух ты этакий?

— Извините, — сказал полицмейстер. — Вы знаете этого мальчишку?

— Знаю ли я его! — вскричал человек с рыжей бородой и ударил полицмейстера по плечу. — Этот мальчишка — мой сын!

— Отец! — заорал Топпер и помчался, перепрыгивая через провалившиеся половицы. — Привез попугая?

— Двух, — пробормотал отец и так сжал Топпера в объятиях, что у того совершенно посинело лицо. — Махнемся?

— На что махнемся? — спросил Топпер.

— На этого носорога, — ответил отец…

— Послушайте-ка, — вмешался полицмейстер, — ведь вы же не собираетесь отнять носорога у ребенка! А что стану делать я?! Я ведь так ужасно полюбил это животное.

— ХОНК, — произнес Отто и ущипнул полицмейстера за руку.

— А теперь послушайте, — сказал отец Топпера, — Я знаком с одним вождем на островах Фитти — хули в Бенговом море, который страшно обрадуется такому желтому и милому носорогу. «Желтый носорог, — сказал мне однажды вождь, когда мы, сидя под Южной Звездой, пили пальмовое вино, — желтый носорог — моя величайшая мечта. Если ты, моряк, добудешь мне желтого носорога, получишь трех моих самых красивых жен».

Так он сказал. И было бы грешно разочаровывать доброго вождя, когда возвращаешься домой и находишь такого вот носорога в своем собственном доме. И подумать только, трех красивых жен за одного носорога! Да это же просто по дешевке!

— Ты что! — сказал Топпер — У тебя ведь уже есть жена.

— Есть, — согласился с ним отец и подхватил маму Топпера, которая слетела к нему в объятия прямо с третьего этажа. — У меня уже есть красивая дородная жена, а у вождя на островах Фитти — хули нет никакого носорога, а он ему нужен.

— Ну а что будет со мной? — с несчастным видом пожаловался полицмейстер. — Кончится тем, что мне снова придется стать полицмейстером.

— А ты, само собой, отправишься вместе с Отто на острова Фитти-хули, — решил папа Топпера. — И получишь всех трех красивых жен.

— О! — слегка испугался полицмейстер. — Мне бы хоть одну.

— Да, но об этом тебе лучше переговорить с самим вождем, — предложил папа Топпера, а потом спросил: — Сынок, откуда взялась эта желтая животина?

Топпер отвел отца в сторону.

— Ты умеешь хранить тайну? — прошептал он.

— Ясное дело, — прошептал в ответ отец. — Ясное дело, сынок.

— Я нарисовал его, — прошептал Топпер и вытащил из кармана маленький карандаш, так, чтобы отец мог увидеть его.

— Ты нарисовал его? — спросил отец.

— Ага, — подтвердил Топпер. — Все, что рисуют этим вот карандашом, оживает.

— Браво! — обрадовался отец. — Так что не имеет ни малейшего значения, если я заберу носорога с собой. Ты ведь сможешь нарисовать нового.

— Нет, — прошептал Топпер и, дотянувшись к уху отца, шепнул: — В следующий раз я задумал нарисовать слона.

Отец расхохотался так, что все вокруг загрохотало.

— Только подожди, пока в доме настелят новые полы, — посоветовал он.

Глава последняя

На следующее утро Отто подняли на борт корабля, который должен был отвезти его, и полицмейстера, и папу Топпера на далекие острова Фитти — хули.

На набережной собралось множество детей, желающих поглазеть на носорога, но, когда они увидели папу Топпера с его окладистой рыжей бородой, они начали хором кричать:

— Можно посмотреть твою челюсть?!

Отец Топпера засмеялся и вытащил челюсть изо рта, а все дети захлопали в ладоши.

— Если б у моего отца было бы хоть несколько таких зубов, — вздохнул один маленький мальчик.

— Когда-нибудь они у него будут, — пообещал отец Топпера. — Это происходит само собой.

— Вот это да! — обрадовался малыш. — Вот хорошо-то. Я смогу брать их у него, когда захочу быть особенно красивым.

Живот Отто обвязали толстым канатом, огромный кран поднял его в воздух и осторожно опустил на палубу корабля.

Отто был в прекраснейшем настроении и, вися в воздухе на крюке огромного крана, издавал какие-то странные урчащие звуки.

— Почему он так говорит? — спросила маленькая девочка, сосавшая эскимо.

— Потому что ему щекотно, — ответил Топпер.

Господин Лёве тоже спускался на набережную, чтобы попрощаться с Отто. Он был немного ворчлив, так как боялся, что уже не сможет зарабатывать столько денег, если носорога Отто не будет больше в кафе «СИНИЙ МОРСКОЙ КОТ». Господин Лёве очень любил деньги.

Но когда он стоял на палубе и дулся, ему пришла в голову блестящая идея.

— Эврика! — воскликнул он. — Я назову мое кафе — КАФЕ «ЖЕЛТЫЙ НОСОРОГ».

И он поспешил домой — нарисовать новую вывеску и повесить её над дверью.

Когда Отто вместе с полицмейстером и семнадцатью возами сена оказались на борту корабля, капитан скомандовал:

— ОТДАТЬ ШВАРТОВЫ! КУРС НА ОСТРОВА ФИТТИ-ХУЛИ!

Отец Топпера так прижал сына к себе, что тот чуть не задохнулся, а жену звонко чмокнул девять раз прямо в губы.

Раздался гудок, матросы забегали по палубе, перегоняя друг друга, и вид у них был такой, словно они чрезвычайно заняты. А Отто издал самый громкий, самый великолепный в своей жизни звук «ХОНК».

На самом верху красного дома сидели фру Флора и господин Хольм. Они пили утренний кофе, глядя на гавань.

— Поглядите-ка, — сказала фру Флора. — На корабле плывет носорог. Удивительно, как много носорогов видишь в эти дни.

— Да это же тот самый носорог, которого мы видели вчера, — сказал господин Хольм. — Он отправляется на острова Фитти — хули — лежать под пальмами и есть финики, то есть фиги, вместе с полицмейстером.

— Кофе — мигом, — сказала фру Флора. — Да, вы возьмете столько чашек кофе, сколько сможете выпить, господин Хольм.

И, взяв господина Хольма за руку, она улыбнулась ему.

Корабль выплыл из гавани, и дети на набережной махали носорогу Отто до тех пор, пока у них не заболели руки.

Еще долго могли они видеть Отто, похожего на маленькое желтое пятнышко на палубе белого корабля, и долго могли слышать с моря коротенькие звуки: «ХОНК».

— Вот тебе и Отто, — сказал Вигго и вздохнул. — Что нам теперь делать?

Топпер вытащил из кармана свой карандаш и подмигнул ему.

— Рисовать слона! — прошептал он. — Красного!

В этот миг на своем маленьком желтом велосипедике промчалась Силле.

— Привет, Силле! — закричал Топпер. — Посмотри, вон в море плывет наш носорог.

Посмотрев на море, Силле покачала головой.

— Топпер, — сказала она. — Ты рехнулся. Там нет никакого носорога. Это совершенно обыкновенный корабль.

И, вскочив на велосипед, с грохотом помчалась дальше.

Топпер вздохнул.

— Не очень-то просто иметь невесту, — сказал он Вигго.

— Бр-р-р, — ответил Вигго и икнул.

И это было все, что он думал об этом.

НОРВЕГИЯ

ПЕТЕР КРИСТЕН АСБЬЁРНСЕН И ЙЕРГЕН МУ

ИЗ РОДА ХУЛЬДРЫ [22]

Мы гостили в усадьбе Бьёрке [23]. Но домой на лодке в воскресенье вечером отплыли лишь отец моих воспитанников, помещик, и его старая мать. Сестра же помещика йомфру [24] Мари и мои воспитанники-мальчики просили и клянчили до тех пор, пока им не разрешили остаться до понедельника и вернуться домой через горный перевал; это называлось «увидеть местный пейзаж». А я, учитель детей, по многим причинам сделал так, чтобы отправиться вместе с ними.

Утро понедельника настало для нас слишком неожиданно. В сопровождении гостеприимной хозяйки усадьбы, которую все называли матушка Бьёрке, и её сына бродили мы по огороженным пастбищам и поросшим густой листвой рощам, где на верхушках ольховых деревьев горихвостки и зяблики праздновали наступление нового дня быстрыми и звучными взмахами крыльев. Кругом среди ветвей порхали мухоловки, внося свою лепту в общий хор, меж тем как бодрая песнь садового певца — соловья, скромно укрывшегося под сенью листвы, лилась из густых темных крон деревьев. Утро было спокойное и ласковое; листья берез почти не шевелились, и, поднимаясь в гору, а потом сойдя с тропки на луга, мы еще видели, как сверкают жемчужины росы на клевере и в складчатых листьях тимьяна, когда солнечный луч освещал зелень. Ласточки низко парили над прекрасными стрекозами; чекан луговой сидел, качаясь, на осоте и щебетал на все поле.

С голубого неба, окаймленного со всех сторон светлыми летними облаками, доносилась песнь жаворонка.

Когда мы перешли на другую сторону широкой дороги, весь ландшафт резко изменился. Дорога вела к вершине горного хребта. Сосны и ели поднимали над нами отбрасывающие прохладную тень вершины. К нам доносились и трели жаворонка; но здешние звуки были совсем другие: пронзительный писк хлопотливых синиц, крик желны, предвещавший дождь, и шумное аханье пустельги под самыми облаками.

Устав от подъема в гору, мы немного отдохнули на плоских, поросших мхом камнях близ Пасторова болота, выпили на прощание за здоровье провожавших нас хозяйки и её сына. А блестящая поверхность Эйера, которую мы различали меж верхушек сосен, вселяла в нас спокойствие.

Мальчики уже были на болоте и собирали морошку; всякий раз, увидев краснеющую ягоду, они издавали ликующие крики. Йомфру и я шли рядом. Окруженное венцом из сосен и елей на четверть мили [25] к западу тянулось болото. Лишь отдельные заросли стройного камыша да кочки, поросшие светло-зеленым аиром, нарушали однообразие ровной поверхности болота. Время от времени перед нами вставал какой-нибудь мыс, а на самом его краю, то тут, то там, виднелся шалашик, сложенный из пожелтевших еловых ветвей, — единственное воспоминание о весеннем токовании тетеревов. По той дороге, которую нам предстояло пройти к северу, оставалась едва тысяча шагов. У берега цвел вереск, а на болоте нам навстречу колыхались великолепные желтые чашечки кувшинок, бородатый манник и изысканный белокрыльник. Болотный покров, украшенный кивающим нам пушком, цветами морошки и нежной осокой, переливался всеми красками и, словно покоясь на бурных морских волнах, покачивался у нас под ногами. Мы тоже сделали небольшой крюк, чтобы собрать морошку. Когда же мы снова подошли к крайней оконечности одного из этих увенчанных соснами мысов, мы увидели, как раскачиваются взад-вперед большие цилиндрообразные колосья тимофеевки. Пронизывающий ветер свистел нам в лицо, а прямо перед нами высились темные громады туч с сероватыми, словно вылинявшими краями. Надвигался ливень; мы уже почувствовали, как упали отдельные капли дождя.

Я утешал свою перепуганную спутницу, говоря, что мы найдем прибежище в сторожевой хижине [26], которая осталась тут со времен войны [27]. Хижина располагалась в двух шагах отсюда, прямо перед склонившей свою вершину сосной у самого болота. Когда мы с Мари и мальчиками добрались до берега, ливмя полил дождь, но нам это уже было не страшно. Мы чувствовали твердую почву под ногами, лес защищал нас от дождя, и несколько минут спустя мы были уже на вершине холма, надежно укрытые в сторожке. Но оказалось, что укрыты мы были не так надежно, как нам хотелось. Крыша хижины давно рухнула; от неё остался лишь небольшой клочок над одним из углов хижины, так что мы свободно могли видеть, как птицы небесные летают над нашими головами. Но и в этом единственном углу под небольшим кусочком крыши какой-то добрый человек, охотник или дровосек, соорудил скамью из нескольких стволов можжевельника, заложив их между бревнами. Скамья была так коротка, что там едва хватало места для двоих. Но нам все же пришлось усесться, и мне показалось, что скамья эта — чудесна. Мальчики с опасностью для жизни, для рук и ног вскарабкались на развалины старой дымовой трубы в другом углу. И, стоя там, на фоне сероватого неба, спорили до тех пор, пока из-за стены дождя уже нельзя было разглядеть ближайшие деревья. А спорили они о том, видны ли отсюда девять или одиннадцать церквей.

Всякий счел бы, что наша скамейка в углу сделала нас с Мари более доверчивыми и более общительными.

Но этого не случилось; я молча сидел, не отрывая глаз от поверхности Эйера. Окутанная пеленой дождя, она тускло мерцала сквозь дверной проем. Я смотрел на мальчиков, попиравших остатки дымовой трубы, и на собственные свои ноги. А если украдкой и бросал взгляд на прекрасную соседку, то лишь для того, чтобы с удвоенной быстротой отвести от Мари глаза. Положение было одновременно любовным и комедийным. Словом, любовь в духе школьного учителя. Мы сидели, словно две курицы на одном насесте.

«Воспользуйся случаем», — шептал я самому себе.

Пока я брел, переходя вброд болото, я в тиши упражнялся в речах, которые полагал произнести при сходных обстоятельствах. Но как они звучали, теперь уже не помню; знаю, что они всегда застревали у меня в горле, когда их следовало произнести. Но вот снова настал роковой миг.

Мальчики слезли с трубы и носились в черничнике. Я счел необходимым начать мое объяснение с известной смелостью и, в самом деле, обхватил рукой её талию. Но тут выяснилось, что йомфру была куда смелее меня. Вскочив со скамейки, она грозно и насмешливо встала предо мной.

— Что вам нужно от меня? Боже мой! Что вы себе позволяете! Вы ведь знаете, откуда я веду свой род! Вы, верно, знаете, что я — из племени хульдры и в моих жилах течет троллева [28] кровь?

— Почтеннейшая йомфру, — сказал я, несчастный, который тем временем немного опомнился и овладел собой. — Я вас не понимаю, и мне не ведомо, — добавил я, чтобы хоть что-нибудь сказать, — ваше столь таинственное происхождение.

— Ну, тогда непонятно, как это матушка, которая порассказала вам так много сказок и историй, умолчала об этом. Моя прабабушка или прапрабабушка была настоящей хульдрой. И слушайте внимательно! Однако, если вы не желаете, чтобы я промокла до нитки, дайте мне спокойно посидеть на этой жердочке рядом с вами. Ну так вот, мои прапрабабка и прапрадед или прапра-прабабка и прапрапрадед (хорошенько не знаю) жили однажды летом на сетере [29]. С ними был их сын. Время уже клонилось к осени, пора было уезжать с сетера, и тут парень вдруг возьми да и скажи, что хочет там остаться. Охота, мол, ему поглядеть, правду ли говорят, будто, когда люди уезжают домой, на сетер является хульдра со своим стадом. Родителям его это пришлось не по вкусу, и они сказали, что речам этим можно верить: все это истинная правда, потому как много про то ходило толков. Сын, однако, не отступался; он все равно хотел остаться на сетере, и под конец ему дозволили. Из съестного родители оставили ему миску цельного молока, да и уехали. И вот лежит он, в раздумье, а в загоне на сетере становится меж тем все оживленнее. Слышит он, как звенят колокольчики, мычат коровы, блеют овцы, и разговоры всякие идут, и возня, ну в аккурат, как бывает, когда стадо приходит на сетер. Немного погодя все стихло, а час спустя заявились на сетер двое чужачек. Та, что помоложе, была так пригожа, что равной ей на свете не было. Принялись они наводить порядок да хозяйничать и стали варить молочную кашу. А парень меж тем притворился, что спит. Поначалу было хульдра его и не заметила; да только вдруг та, что помоложе, как заплачет.

— Ну что с тобой? Чего плачешь? — спросила вторая.

— О, сдается мне, матушка, парень этот так пригож, что я жить не смогу, коли не заполучу его; но это, верно, невозможно, — ответила младшая.

— Тс-с-с, тс-с-с, мы с ним потолкуем, — сказала старшая, пытаясь утешить дочь.

Принялись они тут за еду, и тогда парень сделал вид, будто только-только проснулся, и поздоровался с ними. Они пригласили его поесть, но он поблагодарил и спросил, не хотят ли они попробовать молока, которое ему оставили.

Да, очень хотят, потому что, должна вам сказать, вкуснее цельного молока для хульдры ничего на свете нет.

Вот поели они все вместе, потолковали о том о сем, и вдруг старшая возьми да и скажи ему:

— Ты такой пригожий парень и дочери моей по душе пришелся! Коли и она тебе полюбилась и ты посулишь мне пойти к священнику и окрестить её, можешь взять её в жены. Если будешь добр к ней, и недостатка в приданом не будет. Получите все, что надобно для хозяйства в усадьбе, и еще много чего в придачу.

Ну, парню тоже показалось, что она ему полюбилась, и от такого предложения не отказываются. Вот и посулил он пойти к священнику и окрестить её, и быть добрым к ней — тоже. Поехали они домой, окрестили её, сыграли свадьбу и зажили припеваючи, как сказывают.

И вот однажды, когда он почему-то был груб с женой и перечил ей, услыхал он ночью на дворе страшный шум и возню. Но когда он утром вышел на крытую галерею, окружавшую дом, двор был полон всем, что только может понадобиться в приусадебном хозяйстве. Были там коровы и лошади, плуги, и санки для катанья с гор, и ободья, и кадки, и разная прочая утварь.

Когда же дело снова пошло к осени и выросла капуста, а жене надобно было рубить её и позаботиться об убое скота, у неё не оказалось ни доски для рубки капусты и мяса, ни даже корытца. Попросила она тогда мужа взять топор, подняться в горы и срубить высокую сосну; что росла у болота по дороге на сетер. Сосна, мол, нужна ей, чтобы вырезать корытце.

— Сдается мне, жена, ты не в своем уме, — ответил муж. — Неужто я должен срубить лучшее дерево в строевом лесу, чтобы сделать из него корытце? Да и как мне притащить его домой с горы в эту пору? Ведь оно такое громадное, что ни одной лошади это не под силу?!

Она, однако, продолжала просить мужа. Когда же он все равно не захотел идти, она взяла топор, поднялась в горы, срубила в лесу сосну и притащила её домой на плечах. Увидел это муж и так перепугался, что никогда больше не смел ей перечить или поступать против её воли. И с той поры никакого разлада между ними не было.

Вот такая история. Каким сильным и грубым человеком был мой дед, вы, наверняка, слышали. Моего брата, помещика, вы знаете, — не то угрожающе, не то шутливо сказала она. — Можете представить себе, что вас ожидает, если вы всерьез причините мне зло.

— Ты не собираешься ли остаться тут, Мари? — спросили мальчики; с совершенно синими от черники губами они появились у дверей с огромными охапками кустиков черники в руках. — Дождь уже давно прошел, пошли!

Мы поднялись; пышный нарост листвы, мха и лишайника, покрывавший сырые бревна стен, освеженный дождем, переливался на сияющем солнечном свету. На лесном приволье все растения и птицы сияли от радости. Перловник и линнея источали потоки благоухания, а ели струили на нас свой аромат. Лес был полон птичьим пением; на верхушке каждого дерева сидел певчий дрозд, насмехаясь над моей любовью, крапивник и королек желтоголовый пели наперебой, радуясь своему счастью; и лишь одна одинокая малиновка жаловалась среди густых-прегустых ветвей.

Пока мы шли густым лесом, спускаясь вниз по откосу, весь уезд Эвре — Ромерике [30] лежал перед нами залитый солнцем; над западными грядами гор, словно серая вуаль, висела еще пелена дождя, но к северу небо было таким чистым и ясным. Гора Мистбергет, любимица здешней округи, словно синеватый купол, вздымала свой свод, и мы видели холмы, леса, церкви и усадьбы, а мальчики отчетливо различали красное здание конюшни у себя дома в усадьбе. Мы быстро спускались вниз. Мари бежала наперегонки с мальчиками. Я не спеша брел сзади, меланхолично взирая на безводный ландшафт и утоляя жажду сочной черникой. Мы были уже недалеко от последнего перегона. Но когда мы подошли к приусадебному огороженному пастбищу, полуденное солнце, паляще-жаркое, стало так припекать, что выдержать было невозможно. Мари уселась в траву под старым дубом, а мы последовали её примеру. Внезапно внизу под нами всколыхнулся поток звуков. Мари удивленно прислушивалась, не сводя глаз со свода темных тенистых крон, словно ожидая узреть всех крылатых певцов леса.

Я узнал эти звуки. Они принадлежали редкому гостю в здешней округе; концерт давал нам желтогрудый певец. Он был в самом лучшем своем настроении. Он громко кричал, как сокол, и тихонько напевал, как чиж. Он одаривал нас трелями жаворонка, он пел, как скворец, и щебетал, как ласточка; он знал, как поет певчий дрозд и все пеночки-веснички. То было настоящее попурри из птичьих песен, ликующее и страдающее.

— Слышите? — воскликнула Мари, вскочив на ноги и танцуя вокруг дерева. — Когда я слышу эти звуки, во мне просыпается хульдра. Я чувствую, что мой дом здесь, точно так же, как ваш дом — в городе, с его книгами, комедиями и шарманками!

ВЕЧЕР В СОСЕДСКОЙ УСАДЬБЕ

Когда наблюдаешь жизнь и спешку, царящие теперь на улицах Кристианин [31], едва ли поверишь, что совсем недалеко ушло то время, когда частенько на здешних улицах днем было тихо, как в церкви. В те времена, тридцать — сорок лет тому назад[32], бывало, редко увидишь такое движение в самые оживленные ярмарочные дни, как теперь ежедневно видишь на рыночной площади или в других самых многолюдных местах прогулок горожан.

На той улице, где я бегал ребенком, меж камнями росла свежая, зеленая трава. Там чванливо расхаживали на свободе и клевали корм куры. Пономарь мог по полдня стоять, приоткрыв окно и справляясь у служанок о здоровье их хозяев или выслушивая, что они ели на обед. Нередко тишина прерывалась грохотом экипажа. Посреди улицы, в сточной канаве у самого тротуара, плескались утки, не подозревая, что на свете есть сторож и арестанты в ратуше; а ястреб отважно охотился на их утят. Да, согласно достоверному преданию, дело зашло так далеко, что ястреб однажды покусился на очень важное духовное лицо — вцепился в парик старого пробста [33] Лумхольца, который без шляпы, заложив руки за спину, совершал свою обычную послеобеденную прогулку, облаченный в широкополую жемчужно-серую рясу со стальными пуговицами, в черные панталоны до колен и башмаки с серебряными пряжками.

— Нет, гляньте-ка на этого разбойника! — вскричал он своим могучим голосом, в котором звучали нотки ютландского произношения [34]. Он стоял сгорбленный и грозил кулаком птице, которая поднималась ввысь вместе с напудренной, красиво причесанной добычей, владелец которой меньше всего мечтал увидеть её украшением ястребиного гнезда. Уличные мальчишки, для которых пробст был, наверняка, грозой, вероятно, ждали, что он закричит вслед ястребу: «Тебя, wahrhaftig [35], надо упрятать в тюрьму!» (слова, которые он употреблял, когда речь шла о конфирмантах [36] и о тех, кого он почитал «сквернословами и непримиримыми в совместной жизни», когда во время своих вечерних прогулок наблюдал добрых людей, заглядывая к ним в окна).

Дети вертелись, кричали и жили полной жизнью, захватив, можно сказать, улицу в свое единоличное владение. И все это происходило на таком большом протяжении, которое ныне невозможно представить себе даже наверху, на таких заселенных улицах, как Воллгатен, и далеко-далеко в предместьях. Я и соседские дети обыкновенно обретались на лугу, где нынче находится Биржа, или на кладбище; позднее там были выстроены мясные лавки. Среди могильных камней и могил, под вековыми каштановыми деревьями, которые уже давным-давно срублены, прохладными летними вечерами шли разные веселые игры. И я, наверняка, никогда не забуду то смешанное со страхом чувство, которое охватывало нас, когда мы в сумерках смотрели сквозь окошечки церковного склепа на могучие гробы до тех пор, пока нам не начинало казаться, что они открываются и мертвые встают из своих могил. И мы в ужасе бежали домой, чтобы на следующий вечер снова отважиться на то же самое. Осенью мы охотней искали прибежище во дворах усадеб, которые в те времена вовсе не так далеко отстояли друг от друга. Редко случалось так, что в одной усадьбе селилось больше одного, а в крайнем случае, несколько семейств.

Ближайшая к нам усадьба была одним из самых излюбленных мест для игр и сборищ на всей улице. То было старинное подворье с большим жилым домом, окруженным со всех сторон чердаками, темными таинственными крытыми галереями и пристройками с односкатной крышей, складами и амбарами. Надо всем этим поднимались высокие голые стены соседских дворовых построек и прирубов. Все это делало старинное строение еще более сумрачным и заброшенным. Будничные и обжитые горницы дома были обращены к улице, и только сквозь низенькие кухонные окошечки с мелкими зеленоватыми, обрамленными свинцом стеклами и из длинных крытых галерей можно было видеть то, что творится в доме. Поэтому осенью стайка детей, живущих по соседству, избирала это подворье как одно из самых привольных мест для игр. Детские игры и забавы редко нарушал кто-либо из немногочисленных обитателей усадьбы. И брани на их долю тоже никогда не выпадало, разве что владельцу усадьбы, стареющему купцу, нужно было добраться на свои склады. Все эти горницы и чердаки, кладовые и галереи были самым великолепным местом для игры в прятки, какое только можно пожелать. Для нас они были словно множество незнакомых краев и стран, и немало было совершено там смелых путешествий. И все же мы редко, не испытывая страха, приближались к сеновалу и к длинной темной галерее, окружавшей его и ведущей к большим верхним горницам. Там жил тогда некий лейтенант, и там же находились детская комната и спальня хозяйки — мадам. Но вовсе не из страха перед мадам и лейтенантом держались мы подальше от чердачной галереи; правда, и лейтенант, когда бывал дома, совершенно не жаждал видеть нас в пределах своих владений. Но человек он был очень добрый, и его сабли, пистолеты и ружья для многих из нас обладали такой же притягательной силой, как пасторали и сцены из охотничьей жизни со всевозможными удивительными животными, которые украшали его «залу» — роскошнейшую горницу всего дома. Мадам была молода, добродушна и смешлива и редко интересовалась жизнью, которую мы вели. Разве что, когда лейтенант, вернувшись с пирушки и стремясь отдохнуть после ночного кутежа, спал крепким послеобеденным сном. Кроме того, она много бывала в гостях и часто в Комедии в Гренсехавене[37]. Нет, нас пугали вовсе не мадам и не лейтенант. Но когда заходило солнце, на галерее и сбоку от неё на чердаке бывало так темно и неуютно, особенно осенью! И мы знали тогда, что там живет домовой [38]. Ула-работник сказывал про это, а Кари Гусдал засвидетельствовала его слова о том, что Гудбранн, работник, служивший в усадьбе тогда, когда еще был жив «сам дедушка», схватился с домовым врукопашную на сеновале. Гудбранн был так силен, что мог поднять лошадь и удержать на плечах четыре тённе [39] ржи, но домовой был еще сильней. Бороться с ним было все равно что бороться со стенкой бани, говаривал Гудбранн. И как он с ним ни боролся, он не мог сдвинуть его с места. Когда же домовому это надоело, он схватил Гудбранна, словно охапку сена, и швырнул его вниз в конюшню через отверстие в полу. И с того времени Гудбранн ни одного дня не был бодр и здоров. Он остался скрюченным и хромым на всю жизнь; таким, каким мы все его и видели.

Так что если светлым днем игры в старой усадьбе бывали всегда веселыми и шумными, то вечером от страха перед домовым все стихало. И я не думаю, что из всей шумной ватаги ребят нашелся хотя бы один, у кого хватило бы смелости переступить порог усадьбы без провожатого, после того как начинало смеркаться.

И если изредка, когда мадам по вечерам отсутствовала, случалось так, что нам разрешали подняться наверх и послушать сказки няньки хозяйских ребятишек, мы уходили оттуда всегда все вместе и с провожатыми. Но угол, где стояла печь в жилой горнице, был тем самым желанным местом, где нам дозволяли собираться, когда сгущалась тьма. Только бы нас не было слишком много, а глава семьи был бы в добром расположении духа. Да, то была жилая горница и угол, где стояла печь. И они были такие, какие теперь трудно найти: стены горницы — почти одинаковые в длину и ширину, одинаковы со стенами самого дома. У одной стены, где стоял стол, располагались также спальная боковуша и так называемая небольшая контора с письменным столом и несколькими счетными книгами. Там внутри сидел глава семьи с зеленым козырьком над глазами и читал «Журнал» Волффа [40], «Архив» Риисе [41] или «Плоды чтения» Элмквиста [42] и попыхивал своей черной, прокуренной дочерна трубкой. Но стена, где стоял стол, с боковушей и конторой, отделяла лишь две трети горницы. А оживляла её лишь большая, выкрашенная в красный цвет кровать. Напротив стояла печь, трехэтажная с двумя большими дверцами. В ней обычно пылал огонь, которого было достаточно, чтобы обогреть горницу. И пока корки сыра и картофель запекались в золе, мы играли и потихоньку болтали, чтобы не мешать «батюшке». Чаще всего мы заставляли работника рассказывать нам сказки; то-то было замечательно!

Порой случалось так, что глава семьи тоже присоединялся к нашей компании и рассказывал истории о хульдрах и домовых. И о троллях с такими длинными носами, что они доставали до передней луки седла и им приходилось завязывать их узлом. Иногда глава семьи рассказывал о таких проделках троллих, что волосы у нас на голове вставали дыбом. Но, перед тем как начать рассказывать, он должен был обрести доброе расположение духа, а случалось это лишь тогда, когда он совершал несколько путешествий к угловому шкафчику. Оттуда слышался таинственный булькающий звук и словно бы звон стакана. Но чем он, по сути дела, там занимался, никто из нас не мог сказать точно. Верно одно: после каждой такой прогулки лицо его становилось все багровее и добрее. И тогда могло случиться, что кое-кто из нас осмеливался дернуть его за полу сюртука, чтобы заставить пуститься в погоню за нами; хозяин же только улыбался и, преследуя грешника, совершал немыслимые па и вольты своими начищенными до блеска сапогами.

Если же он поздно возвращался домой из города, то часто бывал угрюм и недружелюбен, сердился из-за малейшего шума и выгонял нас на кухню.

Примерно так все и происходило однажды осенним вечером, который я хорошо помню. Но в тот вечер кухня вовсе не была страшным местом изгнания. Старая Кари Гусдал пекла там хлебцы и мягкие лепешки, как было принято в те времена в большинстве домов, хозяин или хозяйка которых приехали из провинции. И она, эта старая Кари, знала множество преданий и сказок! Она рассказывала хорошо, редко отказывалась, когда мы её просили что-нибудь рассказать, и вдобавок охотно угощала нас лепешкой.

В печи пылал огонь, освещавший всю кухню, такую темную и сумрачную днем. Кругом, болтая друг с другом и хозяйничая, ходили служанки. А работник Ула, примерно тех же лет, что и хозяин, сидел у очага с прокуренной черной носогрейкой в углу рта и время от времени подкладывал дрова в огонь. Его свежий вид и могучее телосложение удивительно противоречили длинному серьезному лицу Кари и её мрачной, высокой фигуре. Она, как никто, была добра к детям, но сейчас при красном отблеске углей под противнем, на котором пекли лепешки, походила на настоящий призрак. Когда она сидела, сгорбившись у короткой доски, и раскатывала тесто скалкой, потом переворачивала лепешки и раскладывала их, переворачивая на круглом противне деревянной лопаточкой, она бывала особенно расположена рассказывать сказки.

В этот вечер она вовсе не заставила себя долго просить. Стоило нам заикнуться об этом, как она тотчас же стала рассказывать медленно, задумчиво, с непоколебимой серьезностью, но все в её рассказе было так живо, что мы, казалось, видели перед собой и троллей, и драконов, и принцев, и весь мир сказки. Кари пленяла своим рассказом наши души так, что мы забывали обо всем на свете — кроме лепешек, которые она совала нам в промежутках между сказками. Я не пытаюсь передать эти истории; большинство из них — или же похожие либо соответствующие им — теперь уже напечатаны. Многие из них я забыл и никогда больше не встречал, а одна из них — «Ханс, который в Китай ходил» — проплывает в неясных, туманных очертаниях в моей памяти как одна из самых прекрасных и наиболее фантастических сказок, которые я когда-либо слышал. Но тщетно пытаться впасть в искушение и вызвать её целиком в памяти. Быть может, часть того величия, в котором она ныне предстает предо мной, зависит от нечеткости моего детского понимания.

Но как бы там ни было, Кари рассказывала нам сказку за сказкой несколько часов подряд. Когда же она для разнообразия принялась за истории о домовых, явился хозяин и спросил у служанки про свой бутерброд. Можно сказать, что теперь-то уж светило солнце и настали добрые времена. Щеки его горели, он щурился своими блестящими глазками и даже не задал служанке нагоняй, хотя она ответила, что мадам, должно быть, забыла оставить ключ от кладовой, прежде чем уйти в Гренсехавен. Он только довольно добродушно попросил у Кари Гусдал несколько лепешек на ужин.

— Да уж, конечно, хозяин, — ответила старая Кари. — Но если я буду сидеть тут и набивать этих благословенных малышей и сказками, и лепешками, мне не справиться с выпечкой ни сегодня, ни завтра, — продолжала она, переходя тут же на новую тему. — Не разрешите ли вы им, хозяин, перейти в горницу, чтобы развязать мне руки? Тогда им сможет рассказывать Ула, да, он тоже.

— Пойдем, Ула, поохотимся на этих пожирателей лепешек, на эти бездонные бочки, набитые сказками, — сказал хозяин и начал гонять и пугать нас, как гоняют и пугают овец и кур.

Но мы уже совершенно не боялись, потому что на его лице не было ни единого признака бури.

А разнообразия ради мы охотно перебрались в угол, где стояла печь, в жилой горнице. С шумом и смехом ввалились мы туда. Когда мы успокоились, Ула-работник, сидевший на краю ящика с дровами, начал рассказывать всевозможные предания и истории родных здешних мест: об эльфах [43], которые танцуют вокруг костра, на мосту, о хозяине и хозяйке горной усадьбы Донос, о хозяине двора — ветте [44], убившем хульдру, о горной собаке, которая всегда лает: «вов, вов, вов». О том, как Маргрет Элсет спаслась бегством от тролля, и многие другие. Легко было заметить, что он сам, да и хозяин тоже, точь-в-точь как и мы, наслаждается этими рассказами, которые вызывают в памяти их обоих картины и воспоминания молодости. Это был, скорее, не рассказ для нас, а их беседа меж собой. Потому что иногда слово брал и хозяин, поправляя Улу или дополняя его. Но между делом не забывал и время от времени отправляться к угловому шкафчику, к своим лепешкам. И всякий раз, когда он возвращался, он чмокал от удовольствия, вытирал рот тыльной стороной руки и еще дружелюбней щурился повлажневшими глазами.

Он полагал, что история о Маргрет Элсет, которая спаслась бегством из горы, да так, что троллю не удалось попасть в неё раскаленным железным прутом, который он бросил ей вслед, была не очень достоверна.

— Да, я сам с ней там не был, это правда, — сказал работник, — но она много раз сказывала о том моей матушке, а я слышал всю эту историю от неё. Пусть хозяин говорит что хочет. Однако Симен — подмастерье портного, он-то был среди горного народца, я это точно знаю, потому как слышал про то из собственных его уст. Хозяин, может, его и не знал. А этот Симен приходился племянником, сыном сестры, старому Расмусу-портному, который объезжал усадьбы с целой свитой подмастерьев и был мастер портняжничать.

Да, этого Расмуса хозяин знал.

— Ну так вот, этот Расмус и все его подмастерья, — продолжал парень, — жили в усадьбе Котен, которая, как хозяину известно, находится в полумиле севернее церкви в уезде Воле. Они обшивали всех к Рождеству, они звякали ножницами, шили быстро, как вихрь, и болтали об иголках, о нитках и о портновских тяжелых утюгах. А Расмус иногда удивленно спрашивал, куда делся Симен, которого он послал за милю или около того отсюда за какими-то портновскими принадлежностями.

В конце концов Симен явился, но ничего не принес, и лицо его было белым, как мел.

— Ну, ты, должно быть, прошел огонь и медные трубы, — сказал Расмус. — Ты что, ходил за крестильной водой или вбивал в землю по дороге все расшатавшиеся камни, что тебя целый день не было? Ты, должно быть, полз сюда с трудом, как муха в кувшине с молоком! Где портновские принадлежности? Ты говоришь, у тебя ничего нет? Ну, давай выкладывай, что стряслось.

— Бог благослови вас, батюшка, не браните меня, — сказал Симен. — Потому как я, верно, побывал у горного народца.

Но Расмус-портной не верил больше таким россказням и сказал:

— Ну и ну, вот смех-то меня разбирает, как сказал один человек, когда его родную дочь приписали какому-то солдату.

И портной засмеялся так, что еще больше согнулся.

Но, когда Симен рассказал, как все случилось, Расмусу пришлось ему поверить; ведь то была чистая правда.

— Шел я по широкой дороге, — сказал Симен, — и думал, что прошел уже больше полпути, как вдруг все вокруг словно заколдовали. И показалось мне, будто я снова стою перед дверью в усадьбе Котен. Но как это произошло, я так и не мог понять. Все было как-то чудно, и, хотя ничего страшного не было, войти я побоялся. Но тут я услыхал, что в усадьбе портняжничают, и звякают ножницами, и поют песни, как мы всегда поем. И тогда я подумал, что сбился с дороги и снова очутился в усадьбе Котен. Когда же я вошел в дом, — продолжал Симен, — я не увидел ни единого ремесленника. Зато хозяйка усадьбы Котен вышла мне навстречу с серебряной кружкой и предложила выпить пива.

Это показалось мне странным, это уж точно, потому что я явственно слышал за дверью звяканье ножниц. Я понял, тут что-то не так, и, вылив пиво себе за спину, отдал хозяйке кружку. Вскоре кто-то вошел в чулан, так что мне удалось украдкой подсмотреть за дверь. Там, вокруг стола, сидела целая толпа женщин с длинными уродливыми коровьими хвостами, которые торчали у них из-под юбок. А у одной из женщин был на руках младенец.

Когда я немножко поглядел на них, — продолжал Симен, — я увидел, что одна из них — шустрая Анне Перс-Бротен, которую тролли подменили в день Святого Миккеля [45]. А у той, что прежде походила на хозяйку усадьбы Котен, тоже вдруг появился длинный коровий хвост. Тогда я счел, что мне лучше уйти, — сказал он, — взялся за дверь и поблагодарил.

— Да, мальчик мой, — сказала та, что поднесла ему серебряную кружку с пивом, — ты бы так просто не выбрался отсюда, если бы не это у тебя на пальце.

И она показала на серебряный перстень, который я получил в наследство от бабушки. Так что все кончилось ладно.

— Бог ты мой, если я стану вспоминать хорошенько все басни, которые слышал о подменышах, об уведенных в горы, о хульдрах, троллях и троллихах, о черте и его прабабке, — заметил хозяин, — нам и ночи на россказни не хватит. А если я расскажу еще то, что знаю я, вся мелюзга так испугается, что побоится идти вечером домой, — продолжал он, набивая трубку.

Но мы громко заявили, что никто из нас не боится; мы можем слушать разные истории, будь то даже про троллей о девяти головах, потому что нас была целая ватага, и огонь так ярко горел в печи, что освещал все до единого углы горницы.

Ну, раз так, он расскажет. Хмыкнув, хозяин закурил трубку, несколько раз затянулся и начал чуть неуверенно, подыскивая слова, рассказывать о подземных жителях, ненадолго прерывая свое повествование то для того, чтобы основа затянуться, то для того, чтобы навестить угловой шкафчик.

— Это было где-то в Сулёре [46], да, там была свадьба. Гости пили, ели… На свадьбах всегда пьют… И вот, когда они пили и ели, услыхали они какой-то звук в углу горницы. В самом деле, да, это было похоже на смех, хриплый смех множества людей. Но так как они ничего не говорили и смех, как было слышно, доносился из угла, то все сочли, что на пирушку пришли незваные гости. Ясное дело, то были подземные жители. Потому как, если в старину что-то приключалось непонятное, виною тому всегда бывали подземные жители, которые выходили из горы и учиняли свои проделки. И не так уж редко видели, как они всякий раз разъезжали верхом по округе с красными носами, такими длинными, что они доставали до луки седла.

Тут хозяин выпил стакан пива и продолжал:

— Разумеется, и теперь подтвердилось, что именно подземные жители так хрипло хохотали в углу.

Потом случилось так, что одна женщина, поддерживавшая отношения с этими подземными жителями, разговорилась с хульдрой, которая, ясное дело, жила в соседнем холме и иногда брала в долг масло, молоко и прочее съестное и всегда с лихвой возвращала долг. Короче говоря, мы ведь знаем, как бывает, когда женщины распускают языки, — само собой, ни одно зернышко не попадет в зоб курицы, чтобы они о нем не прокудахтали: такой-то имярек… Короче говоря, речь у них зашла и о свадьбе.

«Да, скудноватое там было угощение, — сказала хульдра, — всего было только-только, так что нам даже ничего не удалось отведать. А жалких капель супа, которые мы ловили между миской и ртом гостей, даже и попробовать не хватило. И мы бы вернулись голодными со свадебного пира, если бы Ханс Бергерсен — управитель — не уронил кусок мяса на пол, из-за которого мы все передрались и перетаскали друг друга за волосы. Старый наш батюшка вошел в такой раж, что вцепился в этот кусок и рвал его на части, а потом упал на спину, задрав ноги. Вот над этим-то мы и хохотали».

Мы, слушатели, тоже посмеялись над этим и потребовали новых рассказов. Ула заметил, что слышал эту историю и даже знал имена невесты, жениха и их родичей, и этой женщины, и многих из гостей, но имена эти я больше не помню.

Хозяин снова начал рассказ со слов:

— Внимание, сейчас пойдут истории про троллих! Бу!

Само собой, это было в стародавние времена, но много лет спустя после того, как были возведены горные хижины для путешественников, переваливающих через Доврские горы [47]. И вот одному из них предстояло на святках перевалить через горы и отправиться на юг в Кристианию. Там он, ясное дело, собирался справлять Рождество, и это было глупо с его стороны. Ведь, ясное дело, во все времена года в Тронхейме пьют куда больше и лучше, чем в Кристиании. Да, что я хотел сказать? Да, так вот, когда путешественник явился в одну из горных хижин — думаю, то было на Конгсволле, — он собрался там переночевать, а было это рождественской ночью. Он вошел в хижину, ясное дело, там горел огонь и было уютно, хорошо и тепло, точь-в-точь как нужно путнику. Но там на табуретке перед очагом сидела большая черная кошка и пялила на него глаза. Никогда не видел он такой кошки, она была громадная, черная и с блестящей, просто сверкающей шерстью, а глаза её пылали словно угли. Когда же он отвернулся от её взгляда, а потом снова посмотрел на неё, глаза кошки, само собой, были словно оловянные тарелки.

Но никого из людей не было ни видно, ни слышно, потому что был рождественский вечер. Да, сел он и впал в раздумье. Вдруг в дверь одна за другой как посыпятся кошки! Это показалось ему жутким и зловещим; и он стал их выгонять. Но вместо одной кошки, которую ему удавалось выгнать, появлялись, само собой, две или три. Это привело лишь к тому, что вскоре хижина была битком набита кошками. Тогда он оставил их в покое, сел и стал дожидаться кучера, который пошел в другую хижину найти людей. Да, людей он нашел, и первое, что он сказал, войдя в горную хижину, путнику, было, само собой, вот что:

— Послушайте-ка новости, батюшка, вчера утром пасторская жена в уезде Леша [48] упала с лестницы стаббура [49] и сломала бедро. Говорят, что она и нынешней ночи не переживет.

— Что, что? — спросила огромная кошка, сидевшая на табуретке у очага. — Если старшая киска умерла, то командование, само собой, возлагается на меня.

И он понял, что находится среди троллих, потому что в Доврских горах, ясное дело, все дни у них были точь-в-точь такие же шабаши, как и на Блоксберге [50]. Это была довольно жуткая история, заставившая нас, детей, теснее прижаться друг к другу. А некоторые даже поджали под себя ноги и невольно воскликнули: «Ух, боюсь!» А то, что огонь выгорел в печи и лишь слабый красноватый отсвет углей освещал большую сумрачную горницу, давало богатую пищу воображению ребенка и еще больше пугало нас. Потому что отблеск света из двери конторы распространял лишь слабое мерцание в другом конце горницы.

Вообще, крайне примечательно, как рассказчик вел себя во время рассказа. Речь его становилась все увереннее, слова и выражения более меткими, только иногда то одно, то другое слово звучало бессмысленно. Но в то же время его походка и движения становились все более и более неуверенны и нерешительны, а под конец ему пришлось сесть. И он снова взял слово:

— Вы не должны бояться! Это еще что за дурацкие шутки? Ведь это же все сплошная болтовня и басни. Разве вы этого не знаете? А теперь послушайте историю пострашнее!

Никакие возражения, никакие «охи» и «ахи» не помогали. Он поставил нас перед выбором — либо ничего не слушать, либо слушать те истории, которые ему хотелось рассказывать.

И мы предпочли слушать самые страшные истории в той еще более страшной тишине и молчании — в жуткой темноте, нависшей над нами. И вот он начал новую историю:

— Жили-были священник с женой, которые приехали сюда из Дании; а оттуда многие приезжали в старые времена [51]. Ну а тех, о ком я говорю, само собой, мучили крысы. Они спали на крысах, ступали по крысам, и куда бы они ни отправлялись, всюду наталкивались на крыс.

И тут многим из нас показалось, будто кругом в горнице кто-то ползает и крадется; боязливые возгласы и подавленный смех то и дело прерывали рассказ.

— Крысы забирались повсюду, они уничтожали даже все припасы и только и делали, что шкодили. Но однажды в воскресенье, до обеда, стало еще хуже, чем можно себе представить, потому что они залезли, само собой, в котел, который кипел в открытом очаге, и хотели вытащить оттуда куски лопатки. Но поварихе показалось, что это уже слишком, и она, само собой, схватила поварешку, полную кипящего жира, вылила его крысам на спину и прогнала их. Вскоре явился кто-то из соседей и спросил священника, нет ли у него какого снадобья от ожогов, потому что, мол, жена его ошпарила спину. И само собой, прошло совсем немного времени, как явился еще один, кому понадобился совет по поводу ошпаренной спины, а потом — ошпаренного бедра и многих других частей тела. И так продолжалось все послеобеденное время, соседи являлись один за другим. И тогда все поняли: крысы эти и были троллихи…

Но не успел хозяин вымолвить еще слово, как наверху раздался страшный шум. Казалось, будто в горнице лейтенанта опрокинули стол с тарелками, стаканами и прочей посудой. Но ведь мы все знали, что его нет дома, более того, многие из нас даже видели, как он выходил из усадьбы. И потому-то в жилой горнице поднялся еще более страшный шум и гам. К тому же, ужасно перепуганные, мы кричали, перебивая друг друга:

— Это — они! Это — они!

— Да, они забирают лейтенанта и удирают вместе с ним; пусть его забирают, пусть забирают! — сказал хозяин, разразившись клокочущим смехом, которому, казалось, не будет конца.

Но так как нас, детей, не успокоили его слова, зажгли свечи и позвали одну из служанок — спросить, что за шум наверху. Она сказала, что, должно быть, это нянька, которая опрокинула каминные щипцы и совок вместе с вязанкой дров, потому что лейтенанта дома нет.

Тут Ула предложил рассказать маленькую сказку о медведе Бамсе [52] Бракаре [53], который похитил санки. И это предложение было принято с радостью, несмотря на весь наш испуг.

— Жил-был крестьянин, который поднялся высоко в горы, чтобы привезти оттуда побольше листьев деревьев на зимний корм своему скоту. А как приехал туда, где были вбиты ряды кольев с поперечинами для сушки сена и листвы, поставил он сани с запряженной в них лошадью поближе, пошел к кольям и стал сбрасывать листву в сани. А среди кольев жил медведь, который лежал в своей берлоге. Как услыхал он, что среди кольев возится человек, он как выскочит из берлоги — и прямо в сани. Стоило лошади почуять Бамсе, как испугалась она и понесла, словно похитила и медведя, и сани. Это — точно! А вниз бежать той же дорогой во много раз легче, чем наверх. Бамсе слыл медведем не робкого десятка. Но на этот раз он был не очень-то доволен санями, в которых сидел. Он крепко держался изо всех сил, жутко тараща глаза в разные стороны и соображая, нельзя ли выброситься из саней. Но он был не очень привычен к езде в санях, и показалось ему, что ничего из этого не выйдет. Ехал он, ехал, а навстречу ему — мелкий лавочник.

— Боже ты мой, куда это ты, батюшка, нынче собрался? — спросил лавочник. — Верно, путь у тебя дальний, а времени в обрез, что ты так быстро катишь?

Но медведь не ответил ни слова, это — точно, потому как у него и без того немало было хлопот — удержаться в санях.

Немного погодя встретилась ему бедная женщина. Поздоровалась она, кивнула ему головой и попросила Христа ради шиллинг [54]. Медведь ничего не ответил, зато крепко держался в санях и ехал со страшной быстротой. А как спустился чуть ниже с горы, встретился ему Миккель [55] — лис.

— Привет, привет, это ты там катишь?! — закричал Миккель. — Погоди, погоди, пусти меня на запятки, хочу быть слугой!

Бамсе не ответил ни слова, но держался, верно, крепко и ехал так быстро, как только несла его лошадь.

— Не хочешь взять меня с собой, нагадаю тебе: коли нынче едешь, как лопарь, будешь завтра висеть, как свежатина! — крикнул ему вслед лис.

Медведь не расслышал ни слова из того, что кричал ему Миккель. Он мчался все так же быстро.

Но когда лошадь прикатила в усадьбу, она во всю прыть въехала в ворота конюшни, да так, что сбросила с себя сбрую и освободилась от саней. А медведь ударился головой о створу, да и рухнул мертвый.

Крестьянин же между тем все бросал и бросал листья, пока ему не показалось, что в санях уже целый воз листьев. Но когда ему надо было стянуть груз веревкой, у него не оказалось ни лошади, ни саней, это точно. И пришлось ему плестись следом, чтобы отыскать лошадь. Вскоре встретился ему лавочник.

— Не встречал ли ты лошадь, запряженную в сани? — спросил он.

— Нет, — ответил лавочник, — но здесь внизу я встретил Косолапого; он мчался так быстро, должно быть, торопился содрать с кого-нибудь шкуру.

Немного погодя встретилась крестьянину бедная женщина.

— Не встречала ли ты лошадь, запряженную в сани? — спросил он.

— Нет, — ответила женщина, — но здесь внизу я встретила священника; должно быть, торопился по делам прихода, потому как мчался так быстро, а ехал он в крестьянской повозке.

Вскоре встретился крестьянину лис.

— Не встречал ли ты лошадь, запряженную в сани? — спросил он.

— Да, — ответил Миккель, — но там сидел Бамсе Бракар и мчался так, будто похитил и лошадь, и сани.

— Сам черт вселился в него, загоняет он мою лошадь до смерти, — сказал крестьянин.

— Тогда сдери с него шкуру и поджарь его на угольях, — посоветовал Миккель, — но если получишь лошадь обратно, сможешь перевезти меня через горы, потому что я куда как красиво смотрюсь в санях, — сказал лис. — А еще бы мне хотелось испытать, как это бывает, когда впереди бегут еще четыре ноги.

— А что дашь за перевоз? — спросил крестьянин.

— Можешь получить и «маковую росинку» и «несолоно хлебавши», что пожелаешь, — посулил лис. — Ты всегда получишь от меня не меньше, чем от Бамсе Бракара, потому как он обычно жестоко расплачивается, когда вскакивает в повозку и повисает на спине лошади.

— Ладно, перевезу тебя через горы, — посулил крестьянин, — коли встретишь меня здесь завтра в это же время.

Он понимал, что Миккель снова взялся за свои проделки и дурачит его, это уж точно. Вот и положил он в сани заряженное охотничье ружье, а когда явился Миккель, думая, что его бесплатно перевезут через горы, разрядил он ружье в его тушу. Снял крестьянин с Миккеля шкуру, так что остались у него и лисий мех и медвежья шкура.

Эта история встретила наше безраздельное одобрение. Правда, нам было жаль, что Брамсе Бракару пришлось лишиться и жизни, и шубы из-за того, что безо всякой вины угораздило его усесться в сани. Миккель же лис за свои проделки заслужил наказание много раз, и его гибель была для нас величайшим утешением.

Пока все судили да рядили про этих двух героев басен о животных, хозяин сказал, что он, мол, тоже расскажет нам об одном герое, который ехал по дороге на Рождество, а был это тролль в порточках на колесиках [56].

— Моя тетка, сестра матушки, — сказал хозяин, — была с хутора в Тронхейме, и стояла там, само собой, церковь в подчиненном городу приходе, которая называлась Монастырь. В этой церкви хранился кубок, и он, верно, еще сейчас там, потому что она сама видела его и испила из него вина. И был тот кубок очень тяжел и богато позолочен как снаружи, так и внутри; он был пожертвован церкви в первый день Рождества в стародавние времена. А был один человек, который должен был доехать туда в рождественскую ночь к заутрене. Шел он на лыжах, как делают все в горных долинах в зимнее время. А когда пробегал мимо горы, вдруг гора, само собой, отворилась и вышел оттуда тролль, с таким длинным носом, как грабловище. В руке тролль держал большой кубок и попросил человека отпить из него. Что тут поделаешь, надобно принять кубок у тролля из рук. Но он знал, что тот, кто выпьет напиток тролля, умрет, потому как напиток этот крепче самого крепкого спирта. Однако человек знал все же и средство спастись: вылил он напиток за спину, и вот тут-то он и увидел, какой он крепкий, — одна капля, что брызнула на лыжу, само собой, прожгла в ней дыру. А как вылил он напиток за спину, сорвался он с места и побежал прочь вместе с кубком.

— Эй, погоди, я надену порточки на колесиках, да и схвачу тебя! — закричал тролль.

Но человек бежал изо всех сил, обещая самому себе, что если он спасет себя и кубок от тролля, то пожертвует его в первый же день Рождества на алтарь церкви.

Он так быстро мчался вниз по поросшим лесом горным склонам, что ему казалось, будто временами ноги его не касаются земли. Тролль же катился следом за ним и катился так быстро в своих порточках на колесиках, что под конец очутился у человека на спине. Человек молил бога, чтобы ему успеть уйти подальше, и, когда он был уже недалеко от церкви, настал день, и солнце показалось из-за гор.

— Нет, гляньте-ка, золотой конь на горной гряде! — сказал человек.

Тролль тут же отпустил его и в тот же миг взял, само собой, да и лопнул. Но не надейтесь — тролль явился как призрак вновь. Здесь он! Здесь он! Здесь он! — закричал хозяин и стал щекотать и толкать тех из нас, кого ему удалось мигом схватить.

Вся орава, крича, шумя и смеясь, вскочила на ноги и честно пыталась отомстить ему, волоча за полы сюртука и хватая его за ноги, когда он неверными шагами, пошатываясь, ковылял по полу. Дело кончилось тем, что он упал прямо посреди нашей оравы, трубка же отлетела в одну, а парик — в другую сторону. Падение хозяина вызвало еще более громкий смех и шум, который все усиливался, когда самый младший в нашем обществе начал кричать:

— Батюшка вырвал у себя все волосы!

Старик же начал меж тем жаловаться, что он ударился, и попросил Улу увести нас наверх, в детскую, так как, верно, было еще рано отсылать нас домой.

— Да, поднимайтесь-ка наверх, к Анне, — сказал Ула, — а я сейчас приду и расскажу вам о принцессе, которая служила королю «на восток от солнца, на запад от луны» [57] и на учебном плацу позади башни Вавилонской.

Мы смело двинулись в путь, потому что нас было много; но свечу нам не дали, потому как надо было проходить мимо сеновала. Но, когда мы поднялись на галерею сеновала, мужество нам изменило. Одному почудилось, будто он видит два пылающих глаза там, внутри. И вся ватага мальчишек кинулась, словно в бреду, к дверям горницы лейтенанта, которая была ближе, чем дверь детской. Она была, ясное дело, не очень хорошо заперта, потому что тут же подалась и многие из нас повалились прямо на пол его горницы.

В печи горел и трещал огонь, и полоска света падала из отверстия топки в горницу и на одетую в странный маскарадный костюм фигуру; она скорчилась под журнальным столиком, желая вылезти оттуда и кинуться, как мы думали, на нас.

Но это было еще не самое худшее. С кушетки прозвучал ужасный голос:

— Задать бы вам взбучку!

И шести шагов не отделяло нас от дверей детской. Но мы все как один припустили вновь по галерее сеновала, вниз по лестнице и со страхом услыхали, что дверь в горницу лейтенанта снова с грохотом захлопнулась. Ничто на свете не заставило бы нас нынче вечером снова подняться наверх. С огромным трудом осмелились мы разойтись по домам.

На следующий день после обеда пономарь сунул свою красную морду, обрамленную тремя густо напудренными буклями за каждым ухом, в приоткрытое окошко и поманил меня к себе. Выспросив меня обо всем и узнав о том, что произошло вчерашним вечером, он произнес:

— Скажи-ка, сынок, а ты не обратил внимание на то, что это, собственно говоря, было за привидение?

КОРОЛЬ С ГОРЫ ЭКЕБЕРГ[58]

В детстве для меня и некоторых моих товарищей вошло в привычку в воскресенье после обеда отправляться к горе Экеберг.

Всю долгую неделю радовались мы этим послеобеденным часам, которые проведем на приволье; веткам благоухающей черемухи, которые наломаем, свисткам из ивы, которые смастерим, сверкающим горным кристаллам, которые найдем, и сладкой землянике, которую сорвем. Став старше, мы благополучно оставили в покое иву и черемуху, но время от времени совершали туда набеги и устраивали на полях усадьбы «Экеберг» веселую охоту за аполлонами с их красивыми крылышками. Либо весело топтались с сачком для насекомых в безлюдной местности вокруг разваливающейся сторожевой хижины, чтобы поймать рыцарственного махаона, который своим воздушным полетом не раз подвергал сильному искушению наше терпение.

Но особую притягательность этим окрестностям придавали вовсе не благоухающая черемуха, и не меланхолический свисток из ивы, и не осыпанный пурпурными пятнышками аполлон, и не серно-желтый махаон.

Особую притягательность придавала им таинственная романтическая многозначительность, которая благодаря детским воспоминаниям виделась мне словно в туманной дымке в этих краях, желание пережить нечто волшебно-сказочное, а также мысль о всём великолепии и всех богатствах, скрытых в горе, и о загадочных существах, которые, согласно преданию, жили в недрах этой горы.

Предания о короле с горы Экеберг, о подземных жителях [59], об их горном замке мало-помалу забывались, но кое-что из того, что я слышал во времена моего детства, еще живет в моей памяти, и я попытался освежить это в своих записях.

Полвека тому назад [60] гора Экеберг не была так выкорчевана и заселена, как теперь. В те времена она была покрыта лесом, подлеском и густым кустарником. И если смотреть из города, то не видать было ни единого жилья, кроме старого дома усадьбы «Экеберг» на пригорке да маленькой красной хижины внизу на холме, слева от дороги. Там, где дорога, извиваясь, поворачивает вверх, направо к усадьбе. Дорога так и называлась Свинген-Извив. На этом месте и теперь виднеется роскошное строение, где летом устраиваются танцы и имеется буфет для прогуливающихся «молодых господ», которые в первые летние ночи отправляются «послушать кукушку».

Здесь, на Свингене, в маленькой красной хижине жила в стародавние времена, о которых я рассказываю, бедная корзинщица, которая своим трудом едва зарабатывала на пропитание. Однажды отправилась она по воду и увидала вдруг на тропинке прямо пред собой огромную толстую жабу.

— Уйдешь с дороги — пойду к тебе в повивальные бабки, когда настанет твой срок рожать, — сказала она в шутку жабе. А та тотчас же, как можно быстрее, постаралась убраться прочь.

Спустя некоторое время, осенним вечером, когда корзинщица вернулась домой из города и села перед дымовой трубой прясть, к ней в горницу вошел какой-то чужак.

— Послушай-ка, — сказал он, — жене моей скоро рожать, уж недолго осталось. Коли поможешь ей, как посулила, не пожалеешь.

— Боже, помоги мне, — сказала женщина, — я не сумею, пегому как ничего в этом не смыслю.

— Все равно придется тебе ей помочь, потому что ты ей посулила, — повторил чужак.

Женщине никак было не вспомнить, чтобы она кому-нибудь посулила принимать роды, и так она чужаку и сказала. Но он ответил:

— Нет, ты посулила это жабе, которая сидела пред тобой на тропинке, когда ты шла по воду. А то была моя жена. Коли ты ей поможешь, — продолжал чужак, который, как она уже поняла, был не кто иной, как король с горы Экеберг, — никогда об этом не пожалеешь. Я хорошо заплачу тебе, но ты не должна швыряться деньгами, которые получишь от меня, не должна отдавать их, если кто попросит. И говорить об этом не должна и даже заикаться об этом ни единому человеку на свете.

— Нет, клянусь, — сказала она. — Молчать-то я умею. Скажи мне только, когда у жены начнутся боли, и я помогу ей чем смогу.

Прошло некоторое время, и вот однажды ночью к корзинщице пришел тот самый человек и попросил её пойти с ним. Она встала и оделась; он шел впереди, она — сзади, и не успела она оглянуться, как оказалась уже в недрах горы, где королева лежала в постели и ждала ребенка. Горница была богатая, будто зал в большом замке, и корзинщица подумала, что никогда не доводилось ей бывать в таком пышном покое.

Однако же, когда они туда вошли, король взял да и уселся на стул, а руками колени свои обхватил. А когда мужчина так сидит, роженица разрешиться не может; корзинщица хорошо это знала. Потому-то и она и королева попытались дать ему побольше поручений: пусть сходит то за одним, то за другим, да побыстрее. Но он где сидел, там и остался сидеть, с места не двинулся. Под конец повивальную бабку осенило.

— Ну, наконец-то она разрешилась, — сказала она королю.

— Как так?! — воскликнул он.

И так удивился, что тотчас же разжал руки. Миг — и христианка-корзинщица возложила руки на королеву, и та в тот же миг разрешилась от бремени.

Пока король выходил за теплой водой для младенца, роженица сказала корзинщице:

— Мужу моему ты по душе пришлась, но, когда ты станешь уходить, он все равно выстрелит тебе вслед, так как не может переломить свой нрав.

Так что поторопись и мигом прошмыгни за дверь. Вот он в тебя и не попадет.

Когда ребенка обмыли и нарядно одели, королева послала корзинщицу в кухню — принести кувшин со снадобьем, чтобы смазать младенцу глаза.

Такой кухни и такой кухонной утвари корзинщице никогда в жизни видеть не доводилось. На полках были выставлены роскошнейшие блюда и тарелки, а под потолком висели сковородки, котлы и кадки — все из чистого серебра. И такие блестящие, что все стены кругом сверкали.

Но до чего же она удивилась, когда увидела, что собственная её служанка стоит на этой кухне и мелет крупу ручной мельницей. Взяла тогда корзинщица ножницы и вырезала лоскуток из служанкиной юбки, да так, что та и не заметила. А лоскуток спрятала.

Справилась она со своими делами и собралась было идти, но вспомнила тут, что сказала ей королева, да и шмыг за дверь. В тот же миг король послал ей вслед пылающий веник, который страшно шипел.

— Попал я в тебя? — закричал он.

— Да нет, — ответила женщина.

— Это хорошо! — воскликнул он.

Солнце уже ярко освещало пол горницы, когда корзинщица пришла домой. Служанка же, которая вечно жаловалась, что устает и что у неё спину ломит, лежала на кровати и стонала, но все же спала. Корзинщица разбудила её да и спрашивает:

— Где ты была нынче ночью?

— Я, матушка? — удивилась служанка. — Я нигде не была, кроме как здесь, в кровати.

— Да мне лучше знать, — сказала корзинщица. — Этот лоскуток я вырезала из твоей юбки нынче ночью в горах; видишь, как он подходит? Но такие вот нынче молодые девушки да парни! В старые времена народ, бывало, прочитает вечернюю молитву да споет псалом, прежде чем лечь спать, чтобы такое вот колдовство было бы бессильно перед ним. И я тоже научу тебя молиться. Неужто ты не понимаешь, что ты от такой работы устаешь, слабеешь и у тебя спину ломит. Да и мне невелика польза от тебя, коли ты прислуживаешь им ночью, а мне — днем.

С тех пор как корзинщица была повивальной бабкой королевы, она каждое утро находила у себя под дверью кучу серебряных монет. Она разбогатела, да так, что вскоре стала жить припеваючи.

Но вот случилось однажды, что одной очень бедной женщине стало совсем худо и пожаловалась она корзинщице на свою нужду.

— Чепуха! — сказала та. — Все не так уж и страшно. Стоит мне только захотеть, и мне легко будет тебе пособить, потому как что посеешь, то и пожнешь, а я очень пособила тому, кто обратился ко мне.

Но с того самого дня она больше не находила ни единого шиллинга у себя под дверью. А те деньги, что у неё были, словно ветром сдуло. И пришлось ей снова надевать корзины на руки и брести в город и в солнце, и в дождь.

Однако же король с горы Экеберг не всегда выполнял только поручения жены. Иногда он выходил из горы по своим собственным делам и сватался к городским девушкам, которые по воскресным и праздничным дням бродили вокруг в густом подлеске и в ущельях или же шли в лес по ягоды. Чаще всего можно было встретить его в обличье противного сморщенного человека с красными глазами. Но когда ему хотелось пользоваться успехом, он принимал личину Бернта Анкера [61] и появлялся под видом красивого, чуть старомодного человека со звездой на груди. Но это был всего лишь обман зрения. Он как был, так и оставался старым уродливым красноглазым троллем. И это было очень заметно на его потомстве. Потому что у женщин всегда рождались от него самые злобные и самые уродливые подменыши, прожорливые крикуны с огромными головами и красными глазами, от которых родители пытались как можно скорее избавиться. И потому-то на помощь высылали подземных жителей, послушных служителей почтенной королевской четы.

А в те времена подземные жители с горы Экеберг пользовались дурной славой. Они крали красивых и добрых человеческих детенышей в Грёнланне[62], в Энерхауге и особливо в Гамлебюене[63] и подкидывали взамен таких вот уродцев-подменышей. Подобные кражи и подмены детей случались так часто, что подземные жители даже не могли сами их вскармливать; поэтому они выкрадывали заодно и кормилиц для детей и часто оставляли их у себя навсегда. Но нашлась одна девушка из Гамлебюена, которую они поселили у себя и которой больше повезло. Она прожила в горе целый год в кормилицах у пригожего человеческого детеныша, которого украли подземные жители, но потом ей удалось бежать. То ли оттого, что ей вслед звонили колокола, или же она надела башмаки задом наперед, или же проболталась, или же нашла швейную иглу в своей сорочке, — вспомнить не могу. Довольно того, что она убежала.

А после она рассказывала направо и налево, как роскошно и замечательно жилось ей в горе Экеберг, как все были там к ней добры, как ласково толковали с ней, чтобы заставить её остаться там навсегда, и какой милый был младенец, которого она кормила. Каждое утро подземные жители говорили ей, чтобы она смазывала глазки ребенка снадобьем из кувшина, который висел на кухне. Но при этом добавляли, чтоб она хорошенько остерегалась бы и не смазала бы ненароком и свои глаза. Она не могла понять, почему они так говорят, ведь у ребенка были прекраснейшие глазки на свете. И однажды, когда хозяйки не было на кухне, она взяла да и намазала слегка снадобьем свой правый глаз.

Через полгода после того, как она вернулась от подземных жителей, ей надо было кое-что купить в мелочной лавочке Бьёркенбуша [64], на углу улицы Стурторвет [65] и площади Торвет [66]. И там у прилавка стояла хозяйка, у которой она жила в горе в кормилицах. Хозяйка воровала рис из выдвижного ящика, и казалось, никто этого не замечает или попросту её не видит.

— Добрый день, матушка, и надо ж было нам тут встретиться, — сказала девушка, поздоровавшись с ней. — Как поживает младенец?

— Ты можешь видеть меня? — удивленно спросила хозяйка.

— Да, а разве я не могу вас видеть? — спросила девушка.

— Каким глазом ты видишь меня? — спросила хозяйка.

— Погоди немного… А, правым, — ответила девушка и повела глазами.

Тогда подземная жительница плюнула ей в глаз, и с того времени девушка не видела им ни её, ни кого-либо другого, потому что она ослепла на правый глаз.

Хотя и потом и в Грёнланне и в Гамлебюене недостатка в младенцах с огромными головами не было, подземные обитатели горы Экеберг больше в этом не виноваты. Во-первых, просвещение шагнуло теперь далеко вперед, и, вместо того чтобы хлестать подменышей три вечера подряд по четвергам на мусорной куче или прищемлять им нос раскаленными щипцами, как было в обычае в те давние дни, теперь заставляют матушку Торгерсен или какую-нибудь другую колдунью заговорять ребенка от рахита, колдовства и волшебных чар.

Или же посылают одну из пеленок ребенка Стине Бредволден, которая так мудра, что может прочитать по этой пеленке, какая ожидает его судьба, а уж после этого решают, как с ним быть. А во-вторых, и король с горы Экеберг и подземные жители бежали. Потому что вечный бой барабанов и нескончаемые холостые выстрелы солдат во время последней войны[67], стук колес тяжелых повозок с оружием и снаряжением, грохотавших по дороге над крышей короля с горы Экеберг и сотрясавших его дом так, что серебро дрожало в шкафах вдоль стен, привели к тому, что тамошняя жизнь ему надоела. Один человек встретил короля ночью 1814 года со множеством возов, нагруженных всякими пожитками, и в сопровождении большого стада безрогих и клейменых коров.

— Боже мой, куда это вы собрались в такой поздний час в это страшное время с таким большим скарбом и таким стадом? — спросил этот человек.

— Хочу перебраться к брату, на гору Конгсберг[68], потому что не могу больше выдержать всю эту стрельбу, этот шум и гам, — ответил король с горы Экеберг, и с тех самых пор никто о нем больше ничего не слыхал и никто о нем никогда не спрашивал.

ЮНАС ЛИ

ЙУ С МОРСКИХ ОСТРОВОВ

Нелегко было нашим пращурам ходить по морю в зимнее время, лодки в Нурланне [69] строили никудышные, вот и шли рыбаки к лопарям на поклон, чтобы купить мешок попутного ветра. В те годы рыбак не доживал до старости, и на погосте хоронить было некого, кроме баб, да ребятишек, да калек убогих.

Однажды вышла на промысел рыбацкая артель из Хьётте [70], что в Хельгеланне [71], и уплыли они до самых Лофотенских островов. Но в ту зиму вся рыба точно куда-то сгинула.

Рыбаки не хотели возвращаться с пустыми руками, прождали неделю, потом другую, а там и месяц прошел: видят они, делать нечего, надо назад поворачивать.

А Йу с Морских островов на это посмеялся: что ж, мол, так! Если здесь рыбы не нашли, значит, надо севернее искать. Не для того ведь в море вышли, чтобы припасы проесть.

Йу был парень молодой, в первый раз на промысле, но старшой решил, что он дело говорит, и велел ставить парус.

Повернули они опять на север, пошли дальше.

Но на следующем месте им снова не повезло. Наловили только себе на пропитание.

Тут уже все в один голос сказали, что пора назад поворачивать.

А Йу опять за свое: коли тут ничего нет, значит, рыба на север ушла, там и надо её искать. А то плыли-плыли — и вдруг на попятный!

Так они и пытали счастья: постоят в одном месте — перейдут на другое, и занесло их невесть куда, на окраину Финнмарка. А тут налетела непогода; моряки хотели переждать в бухте, пока она кончится, потом видят — не переждешь, надо выходить в открытое море.

Тут горе-лодка их и подвела, никак её было носом к волне не удержать, развернулась боком, раз-другой черпнула воды и уже полна до краев.

И вот очутилась вся артель посреди открытого моря на перевернутой лодке, и помощи ждать неоткуда.

Горькие попреки посыпались на Йу со всех сторон за то, что по его совету все на верную гибель пошли.

А уж как стемнело, стали рыбаки коченеть, хватка в руках ослабла, и вот одного за другим всех смыло волнами в воду.

До самого конца, пока не смыло последнего, слушал Йу жалобные крики, что он всех погубил, рыбацких жен и детишек без кормильцев оставил.

Но Йу решил все-таки держаться сколько сможет, — все равно никому пользы не будет, если он тоже отпустит лодку и потонет в морской пучине.

Поэтому он покрепче оседлал перевернутый киль и, не чуя ни рук, ни ног, держался за него мертвой хваткой.

Иногда среди ночного мрака буря доносила к нему голоса товарищей с других лодок.

«И у тех остались дома жены и ребятишки, — думал парень. — Знать, у них тоже нашелся какой-нибудь Йу, которого они теперь клянут».

Между тем лодку подхватило и понесло морское течение, а на рассвете парень чуть не свалился от сильного толчка — это волны прилива выбросили лодку на берег, и она застряла в песке.

И вот, еще не веря в свое спасение, Йу слез и ощутил под ногами твердую землю.

Но там, где его прибило, куда ни глянь, раскинулось только свинцовое море да белые снега.

Долго искал Йу глазами, поворачиваясь на все стороны, и вдруг увидел дымок под горою, который поднимался над землянкой лопаря; кое-как он до неё дотащился.

Хозяин землянки был дряхлый старик; закутанный в шубу, он неподвижно сидел на куче теплой золы и что-то там бормотал себе под нос, на слова не откликался и по-людски не разговаривал.

У входа в землянку роились большие золотистые шмели, они перелетали через порог и вились над снегом, как будто стояло жаркое лето; в землянке со стариком никого не было, кроме молоденькой девушки. Внуки его пасли оленей и кочевали со стадами по тундре, а девушку оставили дома присматривать за дедом, она топила очаг и стряпала еду, чтобы старик не замерз и не помер с голоду.

Парня впустили в дом, дали обсушиться и уложили отдыхать. Саймка хлопотала вокруг него и не знала, как бы получше угодить гостю; она напоила его оленьим молоком, положила ему в миску вкусную мозговую кость, а спать уложила на меховую подстилку из черно-бурых лисиц.

Тепло и уютно показалось парню в курной землянке. Однако же, подремывая на мягком ложе, он сквозь сон увидел такие чудеса, что глазам своим не верил и не знал, спит ли он или ему это наяву блазнится.

Вот лопарь стал на пороге и пересчитал своих оленей, хотя стадо паслось далеко в тундре. Старик отводил волков и заговаривал медведя. Потом развязал кожаный мешок, а оттуда как завоет да как засвистит? Зола взметнулась вверх и тучей закружилась по землянке. А когда все стихло, налетели шмели, опустились на старикову шубу и заползли в мех, а лопарь бормотал и напевал себе под нос колдовские камлания, покачивая дряхлой головой.

Однако Йу не стал задумываться над лопарскими чудесами — другое было у него на уме.

Едва продрав глаза после сна, он сразу же отправился проведать свою лодку.

Она лежала на песке кверху днищем — будто и не лодка, а так себе посудина, вроде бабьего корыта, — и волны лизали её бока.

Йу вытянул лодку из прибоя на сушу, чтобы при отливе её не снесло в море.

Но он еще долго не уходил, пока не рассмотрел её хорошенько со всех сторон, чтобы разобраться, как она сделана. Йу понял, что ничего хуже нельзя было смастерить даже нарочно. Можно было подумать, что её построили не затем, чтобы плавать, а только чтобы воду черпать. Нос был что у свиной лоханки, такой только и годится, чтобы колом ухнуть в воду, и днище было того не лучше — плоское, как гробовая доска.

Все тут никуда не годилось, все надо было делать иначе, чтобы лодка стала пригодной для мореходства.

Нос надо было поднять на одну или на две планки выше и сделать его острее, чтобы разрезал волны, а по бокам округлить, чтобы вода его легко обтекала, тогда лодка станет послушнее и не развернется бортом к волне.

Вот о чем Йу думал непрестанно и днем, и ночью. И только вечером он ненадолго отвлекался от своих мыслей, беседуя с молодой лопаркой.

Скоро Йу заметил, что Саймка в него влюбилась. Она всюду ходила за ним по пятам и провожала печальным взглядом, когда он отправлялся на берег моря, — знать, поняла, что у него одна мысль на уме — как бы поскорее воротиться домой.

Старый лопарь все сидел в куче золы, и вокруг его шубы клубился пар и ходили тучи дыма.

А кареглазая Саймка исподтишка так и ела глазами гостя и заманивала его умильными взглядами и ласковыми словами, которые без умолку сыпались у неё с языка, стоило старику только отвернуться; наконец она увела парня в темный угол, чтобы старик не услышал, о чем они будут говорить.

Колдун хоть не оборачивался, но, когда хотел, он и затылком видел, что за спиной у него творится что-то неладное.

— Что-то я плохо стал видеть, глаза слезятся от дыма, — молвил дед. — Скажи-ка, Йу, что ты держишь в руках?

— Отвечай, что ты поймал в силки снежную куропатку! — подсказала шепотом Саймка.

Девушка прильнула к его груди, и Йу почувствовал, что она вся дрожит.

И вот Саймка стала рассказывать так тихо, что Йу сам не знал, слышит ли он её голос или без слов читает потаенные мысли; а она говорила, что старик — злой колдун, его бормотание и пение — это злые заклинания против лодки, которую задумал построить Йу. Потому что, когда Йу сделает лодку, никто во всем Нурланне не захочет больше покупать у колдуна поветерь.

И еще она сказала парню, чтобы он никогда не становился между колдуном и волшебными мухами.

Тут Йу понял, что за лодку ему сполна достанется лиха хлебнуть. Но чем круче ему приходилось, тем больше он напрягал голову, чтобы все сообразить как следует.

Наутро, чуть свет, он пустился к морю, не дожидаясь, пока старик проснётся.

Но едва он вышел из землянки, в лощине стало твориться что-то странное. Холмов по обе стороны сделалось словно бы больше, чем было прежде, и сколько он ни шел, а все не мог выйти на открытое место; он шел и шел, проваливаясь в глубоком снегу, а берег все не показывался. Никогда еще Йу не видал, чтобы среди бела дня играли такие сполохи. Треск стоял, хоть уши затыкай, все небо было точно в огне, и длинные пламенные языки тянулись сверху, словно хотели достать путника.

Берег и лодка будто канули куда-то, Йу не узнавал окрестностей и не понимал, где он находится.

Наконец он догадался, что сбился с дороги и, вместо того чтобы идти к морю, кружил, должно быть, все время на одном месте.

Он повернул назад, но тут попал в такой густой туман, что не видно было ни зги.

Проплутав до вечера, Йу совсем выбился из сил и упал духом.

А уже ночь наступала, кругом сугробы, и снег все валит и валит.

Присел Йу на камне, чтобы хорошенько подумать, как ему быть — не пропадать же понапрасну. Вдруг, глядь, из тумана сами собой выехали лыжи, подкатились к ногам и остановились.

— Ну, коли вы ко мне дорогу нашли, так авось и обратно выведете, — сказал Йу.

Он надел лыжи, и они понесли его по горам да по долам, а он знай себе катится, куда они хотят.

А кругом тьма-тьмущая, хоть глаз коли, ничего не видать, и чем скорее бежали лыжи, тем гуще валил снег и вьюга хлестала в лицо, а ветер так и толкал, норовя сбить с ног и вырвать из-под него лыжи.

Он мчался с горы на гору так быстро, что дух захватывало, обратно мимо тех мест, где проплутал целый день, и порой ему даже казалось, что он не едет, а летит по воздуху.

Неожиданно лыжи стали как вкопанные, и он увидал, что очутился перед входом в землянку.

У порога его встретила Саймка, должно быть, заранее навстречу вышла и поджидала.

— Как только я поняла, что старик против тебя колдует, чтобы ты не смог найти дорогу к лодке, я послала за тобой самоходные лыжи, — сказала Саймка. — За свою жизнь ты можешь не опасаться, раз уж он принял тебя в дом как гостя. Но до утра лучше не показывайся ему на глаза.

Саймка незаметно провела парня в землянку, а колдун в густом дыму ничего не увидел; потом она накормила гостя, напоила и уложила спать.

А среди ночи Йу проснулся от каких-то странных звуков; издалека до него донеслось словно бы жужжание; прислушавшись, он разобрал слова:

Лодка не выйдет у лопаря,

Мухе пути не найти за моря,

В дымном кольце проплутает зазря.

Старик лопарь на куче золы камлал; он пел и колотил по земле так, что все вокруг гудело.

А Саймка лежала ничком на коленях, обхватив голову руками, и молилась лопарскому богу, чтобы он отвел колдовство.

Тут Йу догадался, в чем дело: старик ищет его, думая, что он затерялся в тумане; и смекнул парень, что дело идет о его жизни и смерти.

Йу встал до света, оделся, а потом и вошел, нарочно громко топая ногами и отряхиваясь от снега, как будто только что вернулся; он сказал, что был на охоте, хотел поднять медведя из берлоги. Вот только, мол, никогда еще не случалось ему попадать в такую метель: он совсем заблудился и долго не мог отыскать дорогу.

В старикову шубу набилось нынче столько мух, что она гудела, как шмелиное гнездо. Старик посылал их в разные стороны, но сколько ни гнал, они все возвращались к нему и с гудением и жужжанием вились вокруг его головы.

Когда Йу появился на пороге, старик догадался, что мухи его не обманули, тогда он сменил гнев на милость, громко расхохотался и пробормотал себе под нос:

— Ничего, медведя мы свяжем да в яму засадим; лодки ему не видать — морок ему глаза застит, а волшебная палочка усыпит его до весны.

В этот же день старый лопарь вышел на порог и опять принялся за колдовство, поводя руками и чертя в воздухе непонятные знаки.

Тотчас же из шубы послушно вылетели две волшебные мухи, они полетели в разные стороны, куда какую послали, и только на снегу остался после них след — две узкие протаявшие полоски. Одна муха полетела в Сальтен, чтобы принести горе и болезнь в чей-то дом, другая — в Будё [72], чтобы навести порчу на бедную девушку, которая должна была теперь умереть от чахотки.

Но Йу денно и нощно только и думал, как бы ему перехитрить старого колдуна.

Саймка то мольбами и лаской, то слезами, как только могла, старалась уговорить парня, чтобы он пожалел свою жизнь и не ходил бы на берег, где лежала его лодка.

Наконец и она поняла, что его ничем не переломишь, все равно уйдет.

Тогда она, обливаясь горючими слезами, принялась целовать его руки, упрашивая, чтобы он хоть немного обождал — старик скоро отправится в Йокмок, он как раз собирается в Швецию, чтобы проведать своих дружков.

В день отъезда колдун с горящей головешкой обошел вокруг своего дома, чтобы оберечь хозяйство от беды до своего возвращения.

Вдруг снежные пастбища со стадами оленей, собаками и людьми придвинулись к самой землянке. Колдун тщательно пересчитал оленей и наказал внукам хорошенько следить за стадом, чтобы оно далеко не разбредалось, а не то без его пригляда могут напасть волки или медведи.

Потом старик выпил сонное питье и закружился в пляске. Он кружился, пока не выбился из сил и не упал замертво. На полу осталась лежать одна шуба. Дух колдуна улетел из неё и отправился в Йокмок.

Укрывшись за метелью и туманом, в Йокмоке собрались под горой колдуны и шептались друг с дружкой обо всем, что есть скрытого и тайного на свете, и там совершали посвящение достойных учеников.

Тем временем волшебные мухи жужжащим роем кружили над оставленной шубой и никого не подпускали близко.

Среди ночи Йу внезапно встрепенулся, точно какая-то неведомая сила издалека нашла его — и ну тянуть и мытарить! В воздухе повеяло холодом, и среди воя вьюги послышался не то зов, не то угроза:

Плавай, как гага, как чайка, лети,

Только яйцо тебе не снести,

Ветра не кличь — весла выбьют из рук,

Гостя лопарь не отпустит на юг.

Когда заклятие отзвучало, Йу увидел склонившегося над собой старого лопаря. Он видел совсем близко дряблое лицо с обвисшими щеками, изрезанное морщинами, как старая оленья кожа; Йу заглянул в дымную муть его зрачков, и голова у него закружилась.

Тут Йу ощутил пронизывающий холод в своем цепенеющем теле и понял, что лопарь хочет его заколдовать.

Тогда парень сам твердо уставился в глаза старику, чтобы превозмочь его чары, и они долго мерились силами; наконец старикашка так позеленел в лице, что, казалось, еще немного — и дух вон.

Но остальные колдуны, собравшиеся в Йокмоке, еще долго продолжали пускать в Йу стрелы своих чар, метя в его рассудок.

С тех пор Йу начал замечать за собой странную вещь: всякий раз, когда он начинал думать о новой лодке и мысленно исправлять, что ему не нравилось, так сразу вместо одной неполадки появлялась другая, все получалось не так, и голова начинала разламываться от боли.

Тут Йу затосковал не на шутку. Сколько он ни бился над лодкой, все было без толку. Он совсем приуныл и решил, что ему никогда не вырваться из северного плена и не вернуться домой.

Но вот как-то раз сидели они с Саймкой вдвоем на остром мысу, выдававшемся в море. Стояла тишина. Только комары жужжали в теплом воздухе да нет-нет в воде плескала рыба, а на волнах перед глазами покачивалась птица гага.

— Вот кабы построить лодку такую же легкую и верткую, как рыбка, чтобы она плыла по волнам, как морская птица, — тоскливо вздохнул парень. — Тогда бы я сел в неё и уехал!

— Хочешь, я перевезу тебя в Хьётте? — раздался вдруг чей-то голос на краю песчаного берега. Там стоял незнакомец в вязаной шапке с ушами, лица его нельзя было разглядеть.

А возле прибрежных камней, где только что плавала птица гага, покачивалась длинная и узкая лодка с высоким носом и приподнятой кормой, светлые блики прозрачной воды играли на её просмоленных боках, сделанных из гладких досок без единого сучка.

— Спасибо, коли не шутишь, — ответил Йу.

Услышав его ответ, Саймка громко зарыдала и стала ломать руки.

Повиснув у него на шее, она голосила, и слова как горох сыпались из её уст. Она сулила подарить ему свои самоходные лыжи, для которых не страшны никакие препятствия, говорила, что украдет у старика волшебную палочку — у кого она есть, тот найдет все золотые монеты, зарытые под землей, говорила, что научит его вязать рыболовные сети с волшебными узелками, чтобы ни один лосось из неё не ушел, научит приманивать оленей с далеких пастбищ.

Она обещала, что сделает его таким богатым, как старый колдун, — только, мол, останься и не покидай меня.

Но Йу ничего не слышал и не видел, кроме лодки.

Тогда Саймка кинулась на колени, распустила свои черные косы и опутала ему ноги, чтобы ему трудней было вырваться.

— Коли я останусь играть с тобой и с олешками, то много парней пропадет ни за грош, ободрав себе ногти о край перевернутой лодки, — ответил Йу девушке. — Давай-ка лучше обнимемся на прощание, а коли не хочешь, я и так уйду.

Тогда она бросилась к нему, прижалась как котеночек, заглядывала ему в глаза сквозь заплаканные ресницы и смеялась и рыдала точно безумная.

Видя, что все её уловки не помогают, она оттолкнула его и, повернувшись лицом к землянке, замахала высоко вскинутыми руками.

Тут Йу понял, что она хочет позвать на помощь старого колдуна, и бегом кинулся от неё к лодке, чтобы тот не помешал своим колдовством.

Лодка так удобно пристала к прибрежному камню, что Йу прямо перешагнул с него на скамью. Кормило само скользнуло ему в руку, а впереди за мачтой незнакомый моряк был уже наготове и сразу поднял парус. Йу видел его, но лица так и не разглядел.

И вот лодка отчалила и поплыла.

Никогда в жизни Йу еще не видывал такой быстроходной лодки. Вокруг носа пенились буруны, хотя море было совсем тихое.

Но едва они немного отошли от берега, как поднялся грозный свист ветра.

Птицы с криками полетели к берегу, за кормой почернело, и стеной вздыбились крутые волны.

Это старый лопарь развязал свой мешок и выпустил вдогонку беглецам злые ветры.

— Лопарское горло иначе как под полными парусами не пройти, — послышался голос из-за мачты.

Хозяину лодки буря, казалось, была нипочем, он даже не подумал брать рифы на парусе.

Колдун на берегу, видно, стал донимать беглецов двойными кручеными узлами. Лодка неслась по фьорду, отплясывая бешеный танец, а из моря вздымались дымящиеся вихри и вытягивались до самых небес.

И несдобровать бы пловцам, но лодка мчалась как на крыльях, быстрее птицы.

Вдруг с наветренного борта раздался зловещий, хохот:

Анфин-колдун — гул, шквал —

К югу нас гнал,

Ветер в мешке выл, дул,

Лодку держал.

И, накренясь по самый край, заливаемая шипящей пеной, в которой выше колена потонули высокие сапоги незнакомого моряка, всем телом откинувшегося через борт, лодка под свист и завывание вьюги, разрывая слепящую метельную мглу, выскочила на простор открытого моря.

По морю ходили волны, как горы, застилая дневной свет, и Йу, сколько ни вглядывался в белые пенные гребни, не мог различить, когда рея парусника взмывала над водой, а когда проваливалась в бездну.

Лодка, словно играючи, рассекала волны, скользила, как рыба в воде, её доски были пригнаны так ровно, что она была гладкой, как яичная скорлупа; глядя на её борта, Йу невольно вспоминал яйца крачек.

Но ни разу Йу не смог увидеть всю длину доски от края и до края, ему казалось, будто она кончается на половине; наконец ему даже почудилось, что вся передняя часть лодки пропала в тумане и он сидит вместе с таинственным моряком в отломившейся половине, которая, неведомо как, несет их по морю.

Когда настала ночь, на волнах загорелось морское свечение, оно полыхало, как жар, а с наветренной стороны неслось протяжное жуткое завывание.

Сквозь вой ветра слышались призывы о помощи, предсмертные крики утопающих, которые неслись со всех сторон от перевернутых лодок, и целые толпы бледнолицего народу набились в парусник и расселись на скамьях. Отблеск светящихся волн синеватыми пятнами ложился на мертвенные лица нежданных гостей, а они смотрели перед собой незрячими глазами и подвывали ревущему ветру.

И тут Йу очнулся от внезапного возгласа:

— Ну вот, Йу, ты и дома!

Долго он не мог опомниться и, как чужой, глядел на родные прибрежные утесы и знакомый сарай для лодок. Прибой был так силен, что кромка воды достигала картофельного поля, а ветер так и валил с ног, Йу едва мог устоять.

Укрывшись в лодочном сарае, он в кромешной тьме принялся рисовать на стене план призрачной лодки и работал над чертежом, пока его не сморил сон.

Утром, когда рассвело, к нему пришла старшая сестра и принесла котелок с едой. Она ничем не выказала радости при встрече и вела себя так, будто каждый день привыкла навещать брата в сарае.

Но, когда он завел речь о том, что побывал в Финнмарке, и стал рассказывать о своей жизни у колдуна и о ночном возвращении на призрачной лодке, сестра ничего не сказала и только молча посмеивалась.

Придя домой, он пробовал заговаривать о том же с братьями, с матерью, но скоро понял, что все считают его тронутым. Стоило ему помянуть о призрачной лодке, они с усмешкой переглядывались, но обращались с ним ласково и бережно, старались ни в чем не перечить и на все только поддакивали.

«Ладно, — решил Йу, — коли так, пускай они все думают что хотят, лишь бы не мешали и не приставали по пустякам».

Он ушел и поселился в лодочном сарае. «Буду держать парус по ветру», — думал Йу.

Коли его все считают за помешанного, то надо и дальше притворяться, будто бы он не в своем уме, так будет лучше всего — по крайней мере, никто не будет соваться и тревожить его во время работы.

Захватив из дома овчину, Йу стал спать в лодочном сарае. А днем он подымал овчину на шест и вывешивал её над крышей, как парус, громко крича, что выходит в море.

Иногда он сам садился верхом на конек крыши, воткнув в бревно тяжелый плотницкий нож, чтобы все думали, будто он воображает себя верхом на перевернутой лодке среди бурного моря и старается за неё удержаться.

Всякого, кто приближался к сараю, он встречал на пороге, вращая выкаченными глазами, и люди шарахались от этого зрелища. Он так застращал всех домашних, что они старались поскорей унести ноги, когда приносили ему пищу.

Потом они стали посылать к нему с котелком младшую сестричку.

Малышка Мальфри с удовольствием оставалась поболтать с братом. Она часто сидела с ним на сложенных досках и радовалась, когда он дарил ей игрушки, придумывал разные забавы, и слушала, когда он рассказывал ей про парусную лодку, которая будет быстрее птицы, так что с нею не сравнится ни одна другая лодка на свете.

А если кто-нибудь чужой заглядывал в его владения, чтобы узнать, чем он там занимается, спрятавшись в лодочном сарае, Йу вскакивал на кучу досок и начинал швыряться во все стороны обрезками и чурбаками; любопытные удирали от него так, что только пятки сверкали, а то, неровен час, того гляди, схлопочешь деревянной чуркой по голове.

Однако, услышав за спиной смех, они обыкновенно оборачивались, чтобы с крутого берегового обрыва посмотреть на безумца, а Йу хохотал до упаду.

Вот так Йу добился, чтобы никто не совал к нему носа.

Лучше всего ему работалось по ночам, когда буря сотрясала торфяную крышу и казалось, сейчас сорвет с неё бересту вместе с камнями, а приливные волны подкатывали к самому порогу.

Когда свистел ветер и по сараю гулял сквозняк, нанося снегу через незаконопаченные щели, Йу мысленным взором отчетливо видел перед собой призрачную лодку.

Зимний день короток. И всю ночь напролет, от ранних сумерек до позднего рассвета, в сарае коптила жировая лампа. А днем Йу отсыпался на ложе из древесных стружек, укрывшись овчиной.

Йу трудился на совесть, не жалея сил. Если какая-нибудь доска не подходила к нужным обводам даже на самую малость, то он её вынимал вместе с двумя соседними и все переделывал наново, пока не получалось, как нужно.

И вот однажды в ночь под Рождество все уже было готово, оставалось отделать края лодки и поставить уключины. Работа кипела, и Йу не замечал времени.

Рубанок сам так и ходил у него в руках, но вдруг он замер, не дойдя до края: Йу заметил, как что-то черное ползет по доске.

Это была огромная, отвратительная муха, она ползала по готовому борту, как будто искала там что-то, заглядывая в каждую щель. Добравшись до нижнего ряда, она уселась на киль и зажужжала, замахав крылышками. Затем снялась, постояла в воздухе над тем местом, на котором только что сидела, полетела и скрылась во тьме.

У парня сердце так и оборвалось.

И такой страх вдруг на него напал, такие сомнения. Ох, не к добру, знать, жужжала муха над килем лодки!

Взял он лампу, в другую руку — деревянный молоток и начал осматривать лодку, простукивая молотком, пока не закончил с первым рядом досок. Так он прошелся по всей лодке от носа до кормы, внутри и снаружи. Ему уже все казалось в ней ненадежным, до последнего гвоздика или стыка.

Но и остальное — и план, и размеры — тоже показалось ему вдруг никуда не годным.

Нос был слишком велик, доски в днище лежали неправильно, все было криво, концы не сходились на стыках. Ему даже почудилось, что нос и корма взяты от двух разных лодок.

Во время этого осмотра, при котором у него весь лоб покрылся испариной, фитиль в лампе догорел, и Йу очутился среди кромешного мрака.

А дальше он уже себя не помнил.

Подняв над головой деревянный молоток, он распахнул дверь и забренчал боталом, которое неведомо как попалось ему под руку; вдруг сквозь звон-перезвон из темноты раздался голос:

— Уж не меня ли ты вызваниваешь, Йу, что так растрезвонился?

Йу почувствовал, как за спиной у него пробежал сквознячок, а спереди в лицо пахнуло холодным ветром.

В глубине сарая на перевернутой лодке сидел кто-то в моряцкой куртке и плотно облегающей вязаной шапке с ушами, голова торчала на плечах какой-то лохматой шишкой.

Йу вздрогнул. Сидевший перед ним был точь-в-точь похож на призрак, о котором он подумал в бредовом исступлении.

Тогда Йу схватил тяжелый лодочный черпак и запустил в ненавистный образ.

Но привидение как ни в чем не бывало сидело на прежнем месте, хотя черпак пролетел сквозь него и, отскочив от стены, просвистел над головой бросавшего: еще немного, и Йу лежал бы мертвый.

Старик даже не шелохнулся и только зыркнул на него ехидным прищуром.

— Сгинь! Чур меня! — закричал Йу и плюнул в глаза нежити.

И в тот же миг в лицо ему шмякнулась, обжигая стрекалами, большая, толстая медуза.

— Получай обратно свой подарочек! — услышал из темноты ослепленный парень.

Но когда Йу разлепил глаза, то увидел на берегу готовую лодочную верфь.

А на зеркальной воде, красуясь новенькими снастями, покачивался нарядный восьмивесельный бот, такой стройный и сверкающий, что, казалось, готов был раствориться в окружающем его сиянии.

Старик благодушно подмигнул, но прищуренные глаза сверкнули точно раскаленные угли.

— Я перевез тебя в Хельгеланн, а теперь, как видно, надо оказать тебе помощь в твоем ремесле, — сказал он парню. — Но знаешь ли, кое-какую мзду я хочу за это получить. На каждой седьмой твоей лодке я сам буду ставить киль, и получится у нас лодочка с изъянцем, с небольшим, понимаешь ли, подвохом.

Тут у парня стиснуло горло — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он понял, что лодка была приманкой, а за нею зияла бездна, готовая поглотить его и захлопнуться.

— Неужели ты думал, что сумел меня провести и я за здорово живешь уступлю тебе план моей лодки? — глумилась бездонная прорва.

Потом рядом скрипнуло, будто кто-то грузный поднялся с сиденья, и снова послышался смешок:

— Хочешь построить лодочку, бери в придачу и смертушку! Слушай, что я тебе скажу: если ты постучишь три раза молотком по килю, то будет тебе большая подмога в работе, ты построишь такую лодку, какой во всем Нурланне еще никто не видывал.

В ту ночь Йу дважды брался за молоток и дважды его опускал и клал на место.

Но восьмивесельная красавица как наваждение стояла у него перед глазами, дразня зыблющимся в волнах отражением, — такая она была стройная, так блестела свежепросмоленными боками, так сверкала новехонькой оснасткой! Йу даже занес ногу и легонько толкнул её, чтобы полюбоваться, как стройное и нарядное судно, легко качнувшись, горделиво выпрямится на волнах, пленяя своими обводами.

И вот молоток стукнул по дереву — раз, и другой, и третий.

Так на Морских островах была построена первая лодка.

Однажды осенью весь народ высыпал на крайнюю оконечность мыса, и стало там тесно, как на птичьем базаре, — всем хотелось видеть, как Йу и его братья спустят на воду новую восьмивесельную лодку и сядут в неё на виду у всего берега.

На море гуляла зыбь, и лодка резала волны, разбрызгивая пену.

Вот она скрылась, вот вынырнула на гребень волны, точно морская птица, и стремглав понеслась, мелькая между мысов и шхер.

Глядя ей вслед, рыбаки, вышедшие на зимний лов, замирали с поднятыми веслами. Такой лодки им еще не доводилось видеть.

Но если в первый раз Йу удивил всех длинным восьмивесельником, то на следующий год в ту же пору завистливые взгляды рыбаков провожали широкую и крепкую лодку на пять пар гребцов.

И с каждым годом новые лодки, которые строил Йу, становились все лучше и краше.

Но самая последняя и большая, которая еще стояла на стапеле, превзошла все предыдущие и мореходными качествами, и красотой.

Эта лодка была у него седьмая по счету.

Йу приходил утром и уходил вечером. Но вот что удивительно — каждое утро он замечал, что за ночь лодка сама собой выросла! А красота её сделалась такой неописуемой, что оставалось только молчать и любоваться.

И вот, наконец, лодка была готова.

Охотников купить её было предостаточно.

А надо сказать, что в те времена над Хельгеланном владычествовал фогт[73], который совсем замучил жителей поборами, деньги за рыбный промысел и сбор гагачьего пуха он взимал двойным счетом и весом и не меньше того драл за церковную десятину.

Бывало, как пройдутся по домам его сборщики, после них ничего не останется — будто метла прошла.

Едва до фогта дошли первые слухи о новых лодках, как он сразу отправил на Морские острова посыльных разузнать, правда ли то, что ему говорили. Потому что фогт сам держал обширный рыбный промысел с несколькими становищами и на него работало много народу.

Посыльные воротились и рассказали ему обо всем, что сами видели. Фогт так загорелся от услышанного, что, еле дождавшись лета, самолично пустился в дальний путь и вскоре прибыл на Морские острова.

Нагрянул он нежданно-негаданно, как ястреб, и принялся терзать мастера Йу: и пошлину-то Йу утаил за ремесленный промысел, и десятину задолжал, а теперь, дескать, причитается с него одного штрафу по полмарки серебра за каждую лодку, которую построил.

Фогт так кричал на него и ярился, грозясь заковать в кандалы и отправить в Скровен [74], такие кары сулил мастеру, что у того в глазах померкло и белый свет показался немил.

Однако фогт уже побывал в гавани, объехал на лодке вокруг нового десятивесельного бота и, рассмотрев его со всех сторон, убедился, что судно и впрямь оказалось на заглядение; польстившись на него, он изобразил дело так, будто бы из милости согласен взять с мастера вместо штрафа его изделие.

Услышав предложение фогта, Йу сорвал с головы картуз и ответил, что другому бы отказал, а фогту отдаст свое судно с превеликой радостью.

Начальство село в бот и отправилось восвояси.

Что тут сталось! В доме у мастера стон и слезы; мать, братья, сестры — все ревут, жалеючи о потере.

А Йу залез на лодочный сарай, стоит на крыше, за бока держится и хохочет.

А как лето кончилось и наступила осень, пришло известие, что лодка, в которой ехал фогт с восьмерыми спутниками, без следа сгинула на пути через Вест-фьорд [75]. Но в те дни по всему Нурланну началась замена старых лодок на новые, и такая пошла горячка, что Йу не поспевал сделать хотя бы десятую часть того, что у него просили.

Из ближних и дальних мест приезжали люди и толклись у сарая, где он работал; не всякому удавалось заказать лодку или купить готовую; если Йу соглашался, этому радовались, как великой удаче.

Два с лишним десятка готовых лодок выстроились на берегу.

Йу перестал следить, которая из них седьмая, он уж и думать забыл о каких-то подсчетах. Ну выпало кому-то захлебнуться в соленой водице! Стоит ли горевать об одной потонувшей лодке, когда столько других надежно носят по морю своих хозяев, которые живут в достатке и благоденствуют. Одним словом, Йу давно перестал вести счет лодкам. Пускай, мол, покупатели сами хорошенько смотрят и выбирают, которая им больше понравится.

Между тем Йу сделался важной шишкой, он так круто заправлял в своем деле и так властно себя поставил, что всех держал в страхе, никто не смел ему и слова поперек сказать.

На чердаке у него выстроилось в ряд несколько мер серебра, к тому времени он уже снабжал лодками всю округу.

И вот как-то раз поехали его братья в церковь к воскресной службе, они сели в новую десятивесельную лодку и взяли с собой младшую сестренку Мальфри.

Вечер настал, а их все нет как нет. Пришел подмастерье и стал советовать, что надо бы снарядить лодку на розыски, — начиналась непогода.

Йу с отвесом в руках занимался в это время разметкой следующего бота, на этот раз он задумал построить такое большое и замечательное судно, чтобы все остальные не шли рядом с ним ни в какое сравнение.

— Что же, по-твоему, они отправились в море на таком корыте, на каких у нас раньше плавали? — прикрикнул Йу на своего помощника и выставил его, так что тот не успел даже опомниться.

А ночью Йу не мог сомкнуть глаз, слушая, как воет ветер и бьется в стену, а с моря несутся протяжные крики.

Вдруг в дверь постучали, и, кто-то его окликнул.

— А ну вас! Ступайте, откуда пришли! — сказал Йу и перевернулся на другой бок.

Немного погодя будто бы маленькие пальчики заскреблись за дверью, и снова-тук-тук!

— Уймитесь! — рявкнул Йу. — Ночь на дворе, а вы спать не даете! В своем доме человеку покоя нет!

Но возня под дверью все продолжалась, кто-то там шебаршился, как будто никак не мог дотянуться до дверной ручки.

Все выше и выше елозили по двери невидимые ручонки.

А Йу, будто бы так и надо, знай себе хохочет.

— Где это видано, чтобы большая десятивесельная лодка с Морских островов опрокинулась оттого, что ветер подул! — продолжал он насмешничать.

Но тут ручка двери дрогнула, опустилась, и дверь распахнулась.

Глядит Йу, а на пороге Мальфри с матушкой и все братья. Вокруг них тлело морское свечение, с одежды стекала вода.

У всех были бледные, землистые лица, на губах застыла предсмертная судорога.

Окоченелая ручонка Мальфри обвивала шею матеря; видать, вцепилась в последний свой смертный миг; девочка плакала и жалостно укоряла брата, что сгубил её молодую жизнь, не уберег от погибели.

Тут уж Йу понял, отчего они не возвращаются.

Точно ветром его подхватило, кинулся он в темную ночь, кликнул людей на помощь; люди сбежались, разделились по лодкам, отчалили.

Вышли в море, долго везде искали, да все понапрасну.

А на другой день, когда уж совсем светло стало, волны вынесли к берегу пропавшую лодку, она плыла вверх днищем, а в днище на месте киля зияла пустая дыра.

Тут уж Йу понял, кто был виновником.

Но с той ночи, как у него погибла вся семья, все переменилось для Йу в родном селении.

Днем, пока звенели топоры, со стуком опускались и шуршали по доскам рубанки, пока со всех сторон раздавался перестук молотков, там шла привычная жизнь, и на берегу все теснее становилось от строящихся лодок, которые стояли бок о бок, сгрудившись, как птицы на гнездовье.

Но едва наступал вечер и смолкал дневной шум, к Йу приходили гости.

Хлопотунья-матушка шаркала по комнатам и копошилась в шкафах, выдвигала и задвигала ящики; потом лестница начинала скрипеть под грузной поступью братьев, которые подымались наверх, в спальные комнаты.

Йу разучился спать по ночам.

Иногда приходила малютка Мальфри, и стонала, и вздыхала под дверью.

И вот, лежа в кровати, Йу бессонными ночами принимался считать и прикидывать, сколько же лодок с негодными килями вышло из его мастерской и пустилось в плаванье.

Счет получался длинный, и чем длиннее, тем больше становилось лодок-призраков.

Тогда Йу вскакивал и в кромешной тьме спешил туда, где стояли лодочные сараи и навесы.

Возле каждой лодки он опускался на корточки, водил вдоль борта коптилкой и выстукивал молотком её киль, стараясь угадать, которая из них седьмая, но сколько ни вглядывался и ни прислушивался, ни разу не заметил ничего особенного. Все лодки были прочные и справные; где ни колупни, всюду из-под черной смоляной краски выглядывало светлое, чистое дерево.

Однажды ночью на него опять напал страх при мысли о новой трехпарной лодке, которая стояла у причала и завтра должна была выйти в море. Тревога не отпускала и наконец погнала его на пристань, чтобы еще раз проверить, все ли в порядке с килем.

Он залез в лодку, сел на корме и нагнулся, чтобы посветить лампой, как вдруг на него пахнуло от воды густой и тяжелой гнилью.

В тот же миг ему послышались в море хлюпающие звуки множества шагающих ног, как будто по мелководью брела большая толпа народу, приближаясь к берегу.

И вот он увидел, что из моря выходит кучка людей и направляется к сараям, их было столько, сколько обычно помещается в лодке.

Худые и костлявые, шли они, понуро согнув спины и выставив перед собой руки. Все, что попадалось на их пути, будь то камень или столб, свободно проходило сквозь их тела, их поступь была неслышной.

За первыми тянулись другие, их было много — большие и малые, старые и молодые всё шли и шли, и скрипели, качаясь, ходячие мощи.

Этим толпам не было ни конца ни края, одна за другой выходили они из воды и ступали на берег, где строились лодки.

Временами в разрывах туч проглядывал месяц, и лучи его освещали сквозные ребра скелетов и белые зубы в черном зиянии ртов, раскрывшихся навстречу соленому потоку, чтобы в нем захлебнуться.

А шествие все продолжалось, тесно и кучно напирала толпа за толпой, густо заполоняя берег.

Наконец Йу подумал, что все уже тут собрались перед ним, кого он пересчитывал каждую ночь и никак не мог счесть; и тогда его обуяла ярость.

Он встал во весь рост со скамьи, хлопнул себя по кожаным штанам и крикнул:

— Еще больше было бы вашего племени, кабы я, Йу с Морских островов, не настроил вам новых лодок.

Но тут вся толпа всколыхнулась, в воздухе прошумел порыв холодного ветра, и, словно влекомые его дуновением, пустотой зияя из черных глазниц, они понеслись на него.

Стон прошел по толпе, и сквозь зубовный скрежет слышались вздохи, каждый стенал об утраченной жизни.

И тогда Йу в ужасе отчалил от берега и пустился в бегство.

Но парус повис, и Йу очутился на мертвой воде. На стоячей поверхности повсюду плавали гнилые, набухшие доски — обломки погибших лодок. Все, как одна, они были одинаковой выделки, и все, как одна, потрескались и поломались, все были одинаково склизкие, облепленные клочьями какой-то зеленой мерзости.

Костлявые мертвые пальцы высовывались из воды и ловили плавучие щепки, но никак не могли уцепиться. Мертвые руки, мелькнув над водой, опять погружались в пучину.

Тут Йу распустил парус и поплыл. Поплыл, отдавшись на волю ветра.

По временам он озирался и пристально вглядывался в глубину, нет ли погони. Под водой шевелились костлявые руки мертвецов, однажды сквозь туман мелькнула острога, которая метила ему в грудь.

Потом налетел шквал, засвистел в снастях ветер, и лодка понеслась стрелой, рассекая брызжущие пеной крутые волны.

Море окуталось мглой, клочковатый туман носился по ветру, волны позеленели.

Днем Йу разглядел в тумане баклана, всю ночь его оглушали бакланьи крики. Но птица была осторожна и не оставалась подолгу на одном месте. Йу ничего не стал делать, он только следил глазами за нахальной тварью.

Наконец туман рассеялся, и над лодкой закружились и зажужжали стаи черных, блестящих мух.

Сияло солнце, и под его ослепительными лучами впереди засверкали снега, далеко покрывавшие берег.

Йу вспомнил знакомый мыс, и плоский берег, и место, где можно было пристать.

А вот и дымок над землянкой, прилепившейся у подножия холма. На пороге Йу разглядел колдуна. Старикашка кивал колпаком: вверх и вниз, вверх и вниз; колпак был подвешен на нитке из крученых жил, пропущенных насквозь, поэтому шуба болталась, как на шесте.

А вон и Саймка на склоне.

Он увидел её склонившейся над оленьей шкурой, которую она вынесла на воздух и раскладывала сейчас, чтобы просушить на солнце. С первого взгляда она показалась ему постаревшей и сгорбленной. Но тут она вдруг так быстро и ловко извернулась гибким горностайчиком и глянула через плечо, и лицо её, освещенное солнцем, так просияло, и так заблестели её смоляные косы!

Как проворно она вскочила и, застясь от солнца, старается разглядеть его из-под ладони!

Залаяла собака, и Саймка цыкнула на неё, чтобы старик не насторожился.

Тут Йу понял, что стосковался по ней, и пристал к берегу.

Вот он уже рядом с нею, и она, всплеснув руками, обхватила голову, и засмеялась, и задрожала, и прильнула к нему, обливаясь слезами, и о чем-то просила, и тараторила, и была точно без памяти — то пряталась у него на груди, то обнимала за шею, и уж ласкала и целовала его, и никак не хотела отпускать!

Но колдун сразу почуял неладное; засев в своей шубе, как в берлоге, он бормотал заклинания, созывая волшебных мух, поэтому Йу побоялся ступить на порог, чтобы не оказаться между колдуном и мухами.

Старый лопарь был зол.

С тех пор как в Нурланне поменяли старые лодки на новые, никто больше не шел к нему на поклон, чтобы купить поветерь, и все его богатство пошло прахом. Он так обеднел, что впору было идти по миру. И оленей у него совсем не осталось, кроме одной-единственной важенки, которая паслась в ограде.

Тут Саймка подкралась сзади на цыпочках и шепнула, чтобы Йу торговал у старика важенку.

А Саймка завернулась в оленью шкуру и стала у порога, чтобы старик за дымом не мог ничего толком разглядеть, кроме серого пятна, и подумал бы, что это привели важенку.

Тогда Йу положил руку на голову девушки и начал торговаться.

Колпак кивал и кивал, но старик плюнул в очаг, так что в огне зашипело. Старик нипочем не соглашался продать важенку.

Йу стал набавлять цену.

Но старик только ворочался, вздымал тучи золы и крикливо грозился. Шуба кишела мухами, и мех на ней шевелился.

Когда торг дошел до меры серебра, старик высунул нос из шубы и осторожно выглянул наружу.

Но он тут же втянул голову обратно и продолжал бормотать по-шамански, пока торг не дошел до семи полных мер.

Тут колдун затрясся от смеха. Он решил, что взял за важенку дорогую плату.

А Йу подхватил Саймку на руки и бегом пустился с ней к лодке, но Саймка всю дорогу кутала спину в оленью шкуру, чтобы загородиться от колдуна.

И вот они отчалили от берега и вышли в море.

Саймка на радостях захлопала в ладоши, потом схватилась за весло и тоже стала грести.

В небе загорелись сполохи и раскинулись над землей гребешком, зеленые и красные отблески ярого света плясали по лицу Саймки, длинные языки протягивались вниз, чтоб лизнуть её щеки.

Саймка вступила с ними в споры; она убеждала, размахивая руками, глаза её метали искры, быстрый язычок работал без умолку. Губы, брови, лоб — все в ней было полно красноречия.

Наконец огни померкли; она примостилась у него на груди, и Йу ощутил на щеке её теплое дыхание.

Под рукой у него лежала копна её черных волос, он их погладил и удивился, какая она вся нежная и хрупкая, и как сильно бьется её, сердце, словно он поймал пугливую куропатку.

Йу укрыл Саймку оленьей шкурой, а волны бурного моря качали лодку, словно колыбель.

Они все плыли и плыли, пока над ними не спустилась ночь, и все мысы и острова, все птичьи утесы скрылись из виду.

АНВЭРСКАЯ ЧАЙКА

Неподалеку от Анвэра лежит каменистый птичий островок; и никому туда не высадиться, когда на море неспокойно.

Волны то набегут на островок, то отхлынут вновь.

В погожий летний день кажется, что на дне морском, словно сквозь туманную дымку, поблескивает золотой перстень. И ходило со стародавних времен в народе предание, будто это — сокровище, что от какого-то затонувшего разбойного судна осталось.

А на закате маячит порой вдали корабль с башней на корме, и отблески солнца вспыхивают на высокой старинной башенной галерее.

И чудится, будто плывет корабль в ненастье, зарываясь носом в тяжелые, белопенные буруны.

Вдоль шхер сидят черные чайки и высматривают сайду.

Было, однако же, время, когда чайкам этим велся строгий счет. Никогда их ни больше, ни меньше двенадцати не водилось, а на голом камне, туманной дымкой скрытая, сидела на взморье тринадцатая; так что видеть её можно было только, когда она снималась с места и улетала.

Зимой, когда рыболовный промысел подходил к концу, оставались в поселке у моря лишь женщина да девочка-подросток.

Кормились они тем, что караулили вешала с неводами от крупных пернатых хищников да воронов, которые так и норовили ободья клювом продолбить.

Волосы у девчонки были густые и черные как смоль, а диковинные глаза её все поглядывали на чаек, что вдоль шхер сидели. Да по правде-то говоря, ничего примечательнее видеть ей в жизни не доводилось. А кто её отец, того никто не ведал.

Так и жили они, пока девочка не подросла.

И тогда молодые парни стали на рыбный промысел наперебой, чуть не задаром, наниматься, только бы в поселок поехать. А ездили промысловики туда в летнюю пору за вяленой треской.

Кое-кто и паем своим и местом на корабле поступался, а на хуторах и в поселках сетовали, что нынче-де немало помолвок в округе расстроилось.

А виною тому была девушка с загадочными глазами.

Неухоженная и неприбранная, а умела на диво парней завлекать. Как словом с парнем перемолвится, так он уже ею бредит, и чудится ему, будто он и дня без той девушки прожить не может.

Однажды зимой посватался к ней парень с достатком; был у него и двор свой и хижина рыбачья.

— Вот как в летнюю пору воротишься да заветный перстень золотой мне на обрученье подаришь, — сказала она, — тогда пожалуй!

И воротился летом тот парень снова.

А рыбы у него на вывоз была уйма. И посулил он ей тогда перстень золотой, такой драгоценный да тяжелый, какой только пожелает.

— Тот, что мне надобен, — сказала она, — в железном сундучке на каменистом островке спрятан. Коли любишь, так не побоишься его добыть.

Тут парень побледнел.

Он увидел, как в ясный, теплый летний день, точно стена белой пены, поднимались да опускались в море у островка буруны. А на камнях сидели чайки и спали на солнце.

— Люблю я тебя очень, — сказал он, — но, коли поеду туда, быть похоронам, а не свадьбе.

В тот же миг снялась с прибрежного валуна скрытая пенной дымкой тринадцатая чайка и полетела прочь.

На другую зиму к девушке кормщик из рыбацкой ватаги посватался. Два года он из-за неё сам не свой ходил.

И ему она такой же ответ дала:

— Вот как в летнюю пору воротишься да заветный перстень золотой мне на обрученье подаришь, тогда пожалуй!

Воротился он под самый Иванов день.

А как услыхал, где запрятан перстень, так сел и заплакал; проплакал он весь день и весь вечер, до тех пор, покуда в морских волнах на северо-западе не начали солнечные лучи играть.

Снялась тут с прибрежного валуна чайка и полетела прочь.

На третью зиму разыгралась страшная буря. Немало тогда парусников опрокинулось. А на днище лодки, что плывет меж валунов, распластался привязанный кушаком обеспамятевший юноша.

Уж и трясли его, и тормошили, и катали. Но не в силах были его оживить.

Тут явилась девушка.

— Это мой жених! — сказала она.

Взяла она его в объятия и всю ночь ему сердце отогревала. А как утро настало, сердце и забилось.

— Чудилось мне, будто голова моя меж крыльями чайки покоилась и к её пуховой груди прижималась, — сказал он.

Был юноша прекрасен собой, светловолос, кудряв и не мог от девушки глаз отвести.

Нанялся и он рыбу промышлять.

Но только и думы у него было, как бы ему с той девушкой словом перемолвиться, будь то на утренней зорьке или на вечерней.

И случилось с ним все так, как с другими.

Не думал он, что сможет без неё прожить. В тот самый день, как ему уезжать, взял он да к ней и посватался.

— Тебя я обманывать не стану, — сказала она. — Голова твоя у меня на груди покоилась, и будь моя воля тебя от напасти уберечь — жизни бы не пожалела. Твоя буду, коли наденешь мне на палец перстень обручальный. Но не удержать мне тебя дольше, чем на день. И ждать тебя и томиться по тебе до самого лета буду.

Под Иванов день приплыл юноша в своей лодке на остров.

И рассказала она ему тогда про перстень, что надо было на шхерах добыть.

— Спасла ты меня со дна морского, так в твоей воле меня туда вернуть, — сказал юноша. — Без тебя мне не жить.

И только он на весла сел на островок плыть, как вскочила она к нему в лодку и на корме уселась. Была она вся белая и какая-то диковинная.

Стоял погожий летний день, и волны сверкали и катились по морю.

Юноша сидел, не сводя с неё глаз. Греб он, греб, покуда к самой шхере не подъехал, а вокруг него гремели и грохотали волны прибоя, а брызги бурунов и морской пены вздымались точно башни.

— Ворочайся, коли жизнь тебе дорога! — сказала она.

— Ты мне дороже жизни! — ответил он.

Но в тот самый миг, когда юноше показалось, будто нос лодки зарылся в воду, а разверзшаяся пред ним морская пучина грозила смертью, вдруг все стихло. И лодка смогла причалить к берегу, а морские валы перестали биться о скалы.

На каменистом островке лежал старый, заржавелый якорь, наполовину утопленный в воде.

— В железном сундучке под этим якорем мое приданое, — сказала она. — Перенеси сундучок в лодку. И перстень мне на палец надень. Этот перстень нас с тобой обручит. И я твоя, покуда солнечные лучи не начнут в волнах на северо-западе играть.

То был золотой перстень с алым самоцветом; надел парень перстень ей на палец и поцеловал её.

На шхерах в расселине скал виднелась зеленая лужайка.

Там они и уселись. И, откуда ни возьмись, появились еда и питье, и кто-то им прислуживал. Но он этого не замечал, да от радости великой и думать о том не стал бы.

— Иванов день хорош, — сказала она, — я молода, а ты — жених мой. Так взойдем на ложе брачное.

И была она так прекрасна собой, что он себя от любви, не помнил.

Но, перед тем как настала ночь, в тот миг, когда предзакатные лучи начали в открытом море играть, поцеловала она его, роняя слезы.

— Этот летний день хорош, — сказала она, — а вечер еще краше. Но уже смеркается.

И вдруг ему почудилось, будто она стала стариться у него на глазах, а потом растаяла, как облако.

А когда солнце за край моря село, остались перед ним на шхерах лишь её разбросанные льняные одежды.

Стояла тишина, и лишь двенадцать чаек летали над морем в светлую Иванову ночь.

ВОЛШЕБНАЯ РЫБА

(Ad inferos[76])

Удивительную рыбу поймал Нуна.

Леска сильно задергалась, он потянул — тяжело, вода закипела, забурлила, и забилась на крючке большая толстая форель, сверкая то красно-пятнистыми боками, то изжелта-бурым брюхом; вытащил Нуна леску, не дал сорваться рыбине.

Он кинул её в лодку, снял с крючка и увидел, что у рыбины вместо глаз только две узенькие щелочки.

— Ишь какая рыба попалась, ненашенская, — сказал подручный, который помогал ему удить.

Все слыхали, что это озеро двойное, под первым дном у него будто бы было еще одно.

Нуна не стал разбираться, что там поймалось — хоть нашенская, хоть ненашенская рыба, — главное, что большая. Ему так хотелось есть, что даже живот подвело, он и крикнул работнику, давай, мол, греби к берегу, чтобы её поскорее в котел — и сварить. Он уже целый день просидел в лодке, с утра все никак не клевало.

Не прошло и часа, как рыбина, которая недавно барахталась и колотила хвостом по воде, была сварена и её розовое мясо лежало на блюде — позарилась на наживу, вот на крючок и попалась. Тут Нуна вспомнил, какие у неё были чудные глаза и непривычная раскраска, и расковырял вилкой рыбью голову.

Снаружи вместо глаз были одни щелочки, но, когда он поковырялся, внутри оказались кругляшки, значит, глаза все-таки были.

Нуна пожалел, что не рассмотрел рыбу хорошенько, прежде чем бросить в котел. Голова у неё была не такая, как у обычных форелей; но теперь было поздно разбираться.

На вкус она оказалась очень хороша.

Зато ночью Нуна никак не мог уснуть, и ему все мерещился блеск воды; иногда его одолевала дремота, а в голове все время вертелись мысли об удивительной рыбе.

И вот он опять сидит в лодке и чувствует в руке, как тогда, — дёрг-дёрг, — это значит, рыбина на крючке изо всех сил бьется и крутится, жизнь свою спасает.

И вдруг рыбина стала такой огромной, что перетянула его и потащила за собой вместе с лодкой. Они мчались, как будто подхваченные ветром, а озеро на глазах понижалось и усыхало.

Вода неудержимым потоком устремлялась в ту сторону, куда лодку волокла рыба; Нуна понял, что его засасывает бездонная дыра, которая оказалась на дне озера.

Водоворот подхватил лодку, и она нырнула.

Внизу было темно, точно в сумерки, и лодка долго неслась по бурной подземной реке, среди гулкого шума, от которого гудело в ушах. Сперва снизу, как из погреба, пахнуло холодом. Но потом начало теплеть и даже стало душно.

Близко к устью река разливалась все шире, течение сделалось тише, и наконец впереди показалось озеро.

По берегам, укрытые мраком, далеко простирались болотистые топи, и слышно было, как там ворочаются и хлюпают по грязи какие-то огромные звери. С шумом разрывая взбаламученную трясину, шипя и фыркая, из гнилой воды вылезали извивающиеся гады.

Рядом с лодкой в воде плавали светящиеся фосфорическим светом рыбы. Нуна заметил там разных, но все они были безглазые.

Несколько раз Нуна различал в глубине очертания огромного морского змея, но конец длинного туловища терялся во мраке. Теперь он понял, откуда заплывают к ним в озеро эти твари, которых иногда можно видеть в жаркие летние дни, после того как вода хорошенько прогреется.

Утконосые драконы с приплюснутой головой плавали и ныряли за рыбами, а потом выкарабкивались, волоча брюхо, на илистый берег и удалялись к болотам.

В теплом и затхлом подземелье было нечем дышать, и вдруг Нуну обдало холодным ветерком; на берегу лежал, свившись в тяжелые кольца, покрытый зеленой слизью могильный змей, который роет землю под кладбищами, чтобы залезть в могилу, и там гложет гробы, пока от них не остается одна труха, — его-то холодная кожа и распространяла вокруг прохладу.

Какие-то странные чудовища, похожие на бесформенные туши, с мохнатыми гривами, которые, как говорят, встречаются иногда в горных озерах, ворочались в чавкающей тине и шлепали по болоту, преследуя добычу.

Нуна смутно видел многоруких человекоподобных созданий, которых моряки встречают порой в открытом море, а сухопутные жители замечали возле старинных курганов.

А в воздухе все время стояло негромкое шуршание, как будто там тучами проносились невидимые существа, недоступные для человеческого зрения.

Но вот лодка очутилась в стоячей воде, густо заросшей тиной, и потолок пещеры навис над самой головой.

Внезапно из яркой голубой щели с невообразимой вышины упал в подземелье пронзительный луч света.

Вся лодка была окутана густыми испарениями, поднимавшимися от воды, а вода была желтой, как та, которую выпускают из сточных труб.

При виде этого Нуна вспомнил безвкусную тепловатую артезианскую воду, которую невозможно пить. Вот откуда её выкачивают — из этого мира подземных рек и озер.

Было жарко, как в печке, этот жар поднимался из множества бездонных расщелин и пропастей, а рядом ревели и грохотали, сотрясая землю, могучие водопады.

Но тут Нуна вдруг ощутил, как его тело словно избавилось от какой-то тяжести, будто сняли с него давящие оковы, и вот он начал подниматься. Он чувствовал небывалую легкость, способность парить в воздушном пространстве, он испытывал чувство полнейшего равновесия.

И, сам не зная как, он вдруг очутился опять на земле.

Лес

Рос в одном краю огромный лес, он тянулся на много миль, и никто не знал, где он кончается.

Был этот лес дремучий, неведомый, в его чащобах водились волк и медведь, лиса и белка, заяц и горностай, олень и лань.

Здесь не ступала нога человека, меж стволов не рыскали собаки, на лесистых горушках не трубил охотничий рожок.

На берегах богатых рыбой рек и озер не поднимался дымок над избушкой рыбака. Бобр спокойно строил свои плотины. И рыбой лакомились лишь он да нутрия.

А на поросших березой мшистых и мягких склонах готовил медведь осенью, загодя берлогу на зиму, чтобы спать в ней и сосать лапу до прихода теплой весны; медведь с медведицей умеют устроить надежное жилище и убежище для самих себя и медвежат.

В верхушках деревьев трепыхались и кричали дикий голубь, тетерев и глухарь, когда орел, сокол и ястреб вонзали в них клюв и когти. Заяц бился и плакал, когда лиса впивалась в него зубами.

Если косолапому мишке вздумывалось отведать мясца кабана, тот хрюкал и визжал на всю округу.

А волк глухо выл, проносясь серой тенью вдогонку лисе, а случись ему настигнуть её, начиналась долгая грызня — лиса жизнь свою даром не отдаст.

А когда волку удавалось застигнуть врасплох лань, она шаталась и падала на колени с немым укором в глазах.

Стало быть, все шло своим чередом, как и положено.

И никто из зверей не стал бы жаловаться, если бы не тролль, от которого не было житья, с ним они вели борьбу не на жизнь, а на смерть.

И в один прекрасный день он победил их.

Глядишь, там показался кулак, на вид безобидный, похожий на древесный корень, тут высунулась его морда из мха, а вот он разинул пасть в виде пещеры или расселины. Тролль принимал обличье то дерева, то болотца и был опасен для всех птиц и зверей.

Прожорливый тролль ел все подряд и до того вырос и заматерел, что занял весь лес и укрыться от него теперь было негде.

Тут услыхал король про то, что вытворял тролль. Он счел своим долгом защитить зверей, раз они жили в его королевстве.

Король пригнал туда тысячу солдат и велел им прореживать и расчищать лес топорами милю за милей.

Они срубили каждое третье дерево, срезали ветки, чтобы в лесу стало просторно и можно было бы глядеть на небесную синеву.

И так они старались год за годом, очищали лес милю за милей.

Под конец невмоготу стало троллю терпеть весь этот шум и гам, слушать стук топоров по стволам и веткам, лишивший его одиночества и темноты.

Когда же солдаты еще поработали год-другой, расчистили дорогу солнцу и дневному свету, так что во всем лесу, в долинах и оврагах стало совсем светло, они вдруг услыхали какие-то скрипы и вздохи, словно тролль перевернулся на другой бок, поднялся, засопел и захрюкал.

Шум, посвист и треск раздавались в кустах и деревьях, когда тролль медленно, упорно и неуклюже тащил за собой сучья и корни длиной в несколько миль, срывая их с земли; ведь это были его пальцы, его руки и ноги.

Бесчисленные лесные озера и гнилые болотца, подернутые тиной, — глаза тролля — стали чистыми, наполнились проточной водой. А расселины и трещины в голых скалах — его пасти, и пещеры, и коварные трясины по берегам рек и на болотах, и запутанные лесные тропки и дорожки исчезли.

Вот такая была картина, когда чудище ослабило свою хватку!

Под конец тролль вовсе ушел из леса.

Тут звери до того развеселились, что плясали все вместе восемь дней подряд, медведь и лось, лисица и заяц, рысь и лань, волк и олень, полевка и горностай — все в круг!

А над ними кружили, кричали, пели и каркали орел, тетерев, ястреб, голубь и певчие птицы.

Потому что теперь по приказу короля в лесу должны были воцариться мир и закон.

И вот перед каждым деревом, перед, каждой берлогой, перед каждым гнездом появились сторожа, охотники и лесники с саблями и ружьями, с галунами на сюртуках.

Они считали и переписывали количество яиц, осматривали каждое дерево: какова его высота, каков обхват. Они записали всех белок, сколько самцов, сколько самок, сколько детенышей, сколько хвостов, чтобы надлежащим образом обложить налогом шкурки.

У каждого медведя оценили шкуру и мясо и определили строго, на какой охотничьей территории ему следует находиться.

На бобра, помимо того, наложили налог на постройки и обязали застраховаться от несчастного случая на воде, а выдре велено было два дня сушиться, чтобы оценить её темную шкуру.

А зеленоглазого горностая за его прекрасную шкурку отнесли к королевским регалиям и позволили ему иметь свое убежище, чтобы не заблудился в лесу и не испортил породу.

Звери и птицы суетились, ворчали, ревели, щебетали, чирикали, болтали на своем языке и после, обсудив все, решили, что настали лучшие времена.

Первым покачал головой и призадумался медведь.

Мол, теперь не то, что прежде, когда в лесу было так уютно, темно, спокойно и можно было оглушить лапой лося или оленя, не думая о налоге, о том, что их накажет чиновник с галунами. Ему захотелось уйти отсюда, поселиться в чернолесье меж скалистых гор.

Немного погодя взмыл орел вверх, да так, что поломал верхушку сосны. Ворон закаркал, а дятел закричал:

— Скучно здесь, скучно здесь!

Потом убежал волк, снялась с места, скользнула и бросилась прочь рысь, улизнул горностай, стремглав умчалась выдра, потрусил своей дорожкой бобр.

Теперь они были согласны, чтобы тролль вернулся, даже если им снова пришлось бы дрожать, опасаться за свою жизнь и бороться с ним.

И вот лес опустел, зверей в нем не стало.

Не покинули его лишь снегирь и чиж, горихвостка и скворец, дрозд и другие певчие птицы.

Они до того красиво щебетали и пели хором, что король прослезился, а огромный лесной полоз шумел от радости — ведь в лесу воцарился вечный мир.

— Такого леса не найти во всем свете! — сказал король.

И кусты начали расти один за другим, все дальше и дальше, пока не дошли до самого моря.

Но прошло немного времени, и снизу, от земли, стали раздаваться вздохи и стоны — это жаловались семена, еловые шишки, молодая поросль и побеги, все они тянулись ввысь, стремились расти.

Они стонали и плакали все громче и громче.

— Нам здесь слишком тесно! — кричали они. — Нам остается лишь жаловаться и горько плакать.

Большие деревья вытянули и высосали весь сок и всю силу у малых. А те кричали, спрашивали небо, справедливо ли заставлять их миллионами гнить в земле, чтобы одно-единственное большое дерево могло еще шире раскинуть свою огромную великолепную крону.

Тут мудрый король понял, что война, пожиравшая жизнь, снова пришла в лес.

И он стал думать и гадать, как бы снова искоренить это зло.

Под конец он решил послать своих самых кротких людей по двое, чтобы они постучали по каждому дереву и попросили его во имя прекращения лютой войны сократить свою высоту и скорость роста наполовину или хотя бы на треть, чтобы многочисленные малые деревца могли бы жить и радоваться. Ведь тогда каждому хватило бы места.

Деревья странно и мрачно зашумели, стволы их заскрипели и застонали от страха за свою жизнь, задрожали и закачались, словно от ударов топора.

От негодования они одно за другим больше потянулись в высоту, раскинули кроны еще шире.

И ни единое дерево, ни за что на свете, не пожелало лишить себя хотя бы капли сока и силы роста, потерять хотя бы одну молодую веточку из своей кроны.

И вот во всем лесу наступила тишина.

А король тяжко вздыхал.

ЗОВ МЕЛЬНИЦЫ

Жил-был на белом свете охотник, и звали его Туре Сёлвесен. Отправился он как-то раз в Черные горы, да забрел так далеко, что и не знал уж, как ему назад дорогу найти.

С вечера, как только первые сумерки опустились на землю, брел он и брел вдоль берега буйной стремительной горной реки; она бурлила и пенилась, брызги долетали до самой тропинки у края обрыва.

И как ни искал охотник мостика или брода, не смог он на другой берег перебраться.

Берег реки становился все круче и круче.

Там, где скалы так сжимали русло, что, казалось, вода вскипала, остановился охотник и еще раз осмотрелся — нет ли где поблизости переправы.

И вдруг видит — посреди реки лежит обломок скалы, река обегает камень двумя рукавами. Он, то выныривал из воды, то снова погружался в неё; шапка пены вздымалась и опадала: грязная, темного болотного цвета, росла она в кипении белых речных струй, под натиском бешеного потока.

А оттуда, из пены, доносились неясные звуки, слышались какие-то голоса.

Внизу, у самых ног, грохотал водопад-гром стоял такой, будто кто-то под землей гигантские мельничные жернова вращал.

И из самой глубины кипящего потока будто смотрит на охотника чье-то странное недвижное черное око.

Но вот глядит охотник — камень тот и не камень вовсе, а мельница: посреди реки мельница с распахнутой настежь дверью.

Тут-то в пенных хлопьях и углядел он жернова, они медленно ходили по кругу, подчиняясь беспрерывному вращению колеса.

Жернова мололи и мололи, гора пены росла и росла, словно и вправду вся река вокруг кипела.

«И чего только не увидишь в здешних горах, чему уж тут дивиться», — подумал Туре-охотник.

Но только он снова тронулся в путь, как до него долетел чей-то злобный смех.

Странные звуки доносились снизу, из водопада.

А зловещий смех гремел все громче и громче, он будто пытался вырваться на волю из пенящейся пучины.

Глянь-ка, Туре бродит там,

над рекою,

над рекою,

над рекою.

Мельница повернулась, раздались шум и скрип.

Тррр-тррр-тррр-трр,

тррр-тррр-тррр-трр.

Может, он для нас несет

куль с мукою,

куль с мукою,

куль с мукою.

«И чего только не почудится, эта река кому хочешь голову заморочит», — подумал он.

Но все громче и громче скрипели жернова, все сильнее и сильнее терлись они друг о друга в своей дикой прожорливой радости.

Тррр-тррр-тррр-трр,

тррр-тррр-тррр-трр.

Туре кручи по плечу

и завалы,

и завалы,

и завалы.

Тррр-тррр-тррр-трр,

тррр-тррр-тррр-трр.

Только б он забрел сюда,

в эти скалы,

в эти скалы,

в эти скалы.

Тррр-тррр-тррр-трр,

тррр-тррр-тррр-трр.

Туре Сёлвесен, страшись

злой стремнины,

злой стремнины,

злой стремнины.

Тррр-тррр-тррр-трр,

тррр-тррр-тррр-трр.

Милая твоя на дне

той пучины,

той пучины,

той пучины.

Тррр-тррр-тррр-трр,

тррр-тррр-тррр-трр.

Никак было охотнику не отвести взор от недвижного черного ока среди вздымающейся под жерновами пены, а на реке тем временем возник стремительный водоворот: поток мчался большими кругами, что-то бурлило, шипело, из глубины глухо доносились тысячи странных голосов.

И все время слышался среди них все тот же глухой стон.

Все яснее и яснее различал охотник свое имя, оно будто тоже росло там, в глубине под жерновами; в конце концов почудилось ему, что земля заходила у него под ногами.

А из бездны неслось:

Туре кручи по плечу

и завалы,

и завалы,

и завалы.

Тррр-тррр-тррр-трр,

тррр-тррр-тррр-трр.

Где-то там, в самом сердце пенной мглы, ходили по кругу жернова, свет быстро сменялся тьмой, мелькали тени; жернова терлись друг о друга и выбрасывали в туман все новые и новые хлопья.

И вдруг через мгновенье раздался какой-то высокий резкий звук, будто неподалеку тупую пилу вострили.

Туре кручи по плечу,

и завалы,

и завалы,

и завалы.

Тррр-тррр-тррр-трр,

тррр-тррр-тррр-трр.

То она тебя со дна

зазывала,

зазывала,

зазывала.

Тррр-тррр-тррр-трр,

тррр-тррр-тррр-трр.

Ну-ка, Туре, попляши

вместе с нами,

вместе с нами,

вместе с нами.

Тррр-тррр-тррр-трр,

тррр-тррр-тррр-трр.

Да по крыше застучи

каблуками,

каблуками,

каблуками.

Тррр-тррр-тррр-трр,

тррр-тррр-тррр-трр.

Ха-ха-ха, хо-хо-хо,

пляшут тролли,

пляшут тролли,

пляшут тролли.

Тррр-тррр-тррр-трр,

тррр-тррр-тррр-трр.

Омут брачным ложем стал

поневоле,

поневоле,

поневоле.

Тррр-тррр-тррр-трр,

тррр-тррр-тррр-трр.

Понял Туре, что сознание покидает его, и попробовал вырваться из-под власти странного недвижного черного ока: стал он смотреть вверх по реке, туда, где бежал глубокий поток.

И будто скользнула там, в тумане, тень девушки со склоненной, покрытой платком головой.

Словно виделось ему все это и не виделось. Тень по воздуху перепорхнула на другой берег реки. Почудилось охотнику, что знаком ему этот призрак, и кровь от страха застыла у него в жилах — вот-вот обернется девушка и взглянет на него.

Но не обернулась она, а так и продолжала скользить по воздуху, склонив покрытую платком голову.

Попробовал Туре с места сдвинуться, и будто удалось ему чуть-чуть ногой шевельнуть.

Но тут слышит он — где-то далеко-далеко за горами заиграл, запел рожок пастуший:

Цветики прекрасные,

золотые, красные,

на лужайке вечерком

отдохнем с милым дружком.

А потом вдруг зарыдал рожок, да так жалобно:

На дуде я играла,

на дуде я играла,

кровью сердце мое истекало.

Солнышко прекрасное,

золотое, красное,

будит в могилах

среди камней

тени несчастные

мертвых людей.

Холодно! Холодно!

Внезапно умолкла песня, и зов пастушьего рожка перешел в затихающий стон. И только лесовик завывал вдали на склонах, да мельница все так же ревела и хохотала.

А в раскатах злобного хохота слышалось:

Тррр-тррр-тррр-трр,

тррр-тррр-тррр-трр.

Туре кручи по плечу

и завалы,

и завалы,

и завалы.

Тррр-тррр-тррр-трр,

тррр-тррр-тррр-трр.

Ну неси скорей муку

к нам под скалы,

к нам под скалы,

к нам под скалы.

Ревела река, да лесная нечисть завывала вдали.

А недвижное око все смотрело и смотрело на охотника, маня его к себе с какой-то неистовой страшной силой.

Тррр-тррр-тррр-трр,

тррр-тррр-тррр-трр.

Ха-ха-ха, хо-хо-хо,

пусты клети,

пусты клети,

пусты клети.

Тррр-тррр-тррр-трр,

тррр-тррр-тррр-трр.

И пойдут на радость вам

малы дети,

малы дети,

малы дети.

РЕГИНЕ НУРМАН

КОЗЁЛ-КРУТОРОГ

В некотором королевстве жил король, и был у него сын единственный. Король в нем души не чаял и ни на шаг от себя не отпускал, чтобы ни днем, ни ночью не разлучаться. Сидит король на троне, а королевич подле него на серебряном стульчике, приляжет король вздремнуть и сына с собой уложит, голову его на своем плече покоит. С ребятами бегать королевичу не давали, друзей-приятелей во дворец водить не позволяли.

А королевич-то был добрый и послушный мальчик, всегда старался отцу угождать, воле родительской ни в чем не перечил. Рос он сиротой без матери; в день, когда крестили королевича, королева вдруг исчезла, точно сквозь землю провалилась, и никто не знал, что с нею сделалось. Король от горя места себе не находил, разослал он гонцов по всему свету, поскакали гонцы во все концы и всюду спрашивали, не видал ли кто-нибудь королеву, да так ни с чем и вернулись.

С тех пор король и дрожал над сыном и глаз с него не спускал; видать, боялся, как бы и с мальчиком не случилось того же. Что и говорить — хуже нет, как ждать одинокой старости! Дряхлому да немощному нельзя без надежной опоры.

В день, когда королевичу исполнилось пятнадцать лет, король заболел и слег, и напала на него такая ужасная хворь, что страшно было к нему подступиться.

Позвали на помощь лучших лекарей, — но ни один не знал, как тут помочь. С каждым днем королю становилось все хуже.

Однажды утром, просидев всю ночь возле больного отца, королевич вышел подышать свежим воздухом. И вот, когда он прогуливался, ему в дальнем краю сада повстречалась сгорбленная старушка с клюкой.

— Здравствуй, королевич, — говорит ему старушка и кланяется так низко, что подол платья по земле стелется.

— И тебе здорово, бабушка! — сказал королевич и хотел уж было мимо пройти, но старушка поймала его за край плаща.

— Знал бы ты, что мне ведомо, небось не торопился бы уходить. — А сама держит его за плащ и не отпускает.

— До того ли мне, чтобы с тобой разговаривать, — сказал королевич. — Ведь короля, батюшку моего, злая хворь совсем извела. Из семи стран к нему съехались самые знаменитые лекари, но сколько ни хлопочут, ничего не придумают. Никто не знает, как боль унять, а уж вылечить и речи нет. Да уж ладно! Сказывай, старая, зачем пожаловала. Так и быть, я тебя выслушаю.

И вот что сказала ему старушка:

— За горами, за долами стоит у синего моря возле крутых гор медный замок. Дорога туда неблизкая, ни много ни мало — семьсот миль пути.

В том замке есть большая горница, а в той горнице кошка черная сидит на золотой цепи. На левом ухе у кошки три волоска: первый волос — серебряный, второй — золотой, а третий — белый. Возьми эти три волоска да приложи отцу к болячке, потом уколи кошке ухо, чтобы три капли крови на язву пролились, и с короля всю хворь как рукой снимет.

Но хозяин того замка — злой великан. Берегись его и помни — сперва надо снять с кошки золотую цепь, тогда смело бери её и уноси с собой. Хорошенько запомни мой совет, не то худо будет!

— Скажи, бабушка, куда мне путь держать, — попросил королевич, — и я немедля поеду и привезу снадобье, хотя бы мне пришлось проскакать не семьсот миль, а еще в семь тысяч раз больше.

— Поезжай прямехонько на запад и никуда не сворачивай, — молвила старушка и с этими словами исчезла, точно её и не бывало.

Король не больно-то обрадовался, когда услыхал, что поведала королевичу старушка. Других детей у короля не было, и в душе он испугался, что умрет, не дождавшись сына.

Но королевич так упрашивал, что отец поневоле согласился и отпустил его за волшебной кошкой;.

Королевич снарядился в дорогу, попрощался со всеми, наказал отцу крепиться и не падать духом, оседлал лучшего коня из королевской конюшни и поскакал.

Скачет королевич по горам, по долам, нигде не сворачивает, держит путь в западную сторону. Долго ли, коротко ли ехал, видит — впереди широкая река, конь под ним притомился, да и самому дальше ехать мочи нет. Слез королевич с коня и отпустил его пастись на лугу, а сам разложил на берегу костер и достал дорожную снедь. Только сел королевич у костра, вдруг откуда ни возьмись очутился перед ним серый козел, подошел близко и стоит.

Королевич любил животных, он протянул руку и почесал козлу бороду.

— Откуда ты, козел-козлище, взялся? Как звать тебя, молодца, по имени, и кто твой хозяин? — спрашивает королевич.

— Звать меня Круторог-виторог, бодат-бородат, по зову рога готов на подмогу. А хозяина у меня нету, и коли ты кликнешь меня, да имечко мое скажешь, тут я появлюсь перед тобой и любую службу, какую ни прикажешь, исполню, — сказал козел.

— Круторог-виторог… — начал было говорить королевич, да и запнулся.

— Не беда, коли с первого раза ты не смог назвать мое имечко; а ты его выучи и не забывай. Когда нужда придет, тогда и позовешь меня на помощь, — сказал козел. — А теперь садись ко мне на спину, и я отвезу тебя к медному замку.

Уж и рад был королевич такой удаче! Погладил он на прощанье своего коня и отослал его домой. Потом королевич загасил костер, сложил снедь в дорожную сумку и вскочил верхом на козла.

Пустились они вскачь быстрее птицы, и, раньше чем солнце из моря вышло, они были уже у ворот медного замка. Замок стоял на узкой полоске земли у подножия каменных гор, на берегу моря-океана, в окнах замка вспыхивали и сверкали отблески утренней зари.

— Я пойду пастись в березняк, а ты ступай за кошкой. Смотри только не задерживайся, чтобы нам вовремя назад поспеть, — сказал козел.

Ворота оказались открыты, и королевич вошел в замок. Каждый шаг гулко отдавался в тишине, ни души не встретил королевич в пустынных хоромах.

Наконец он подал в самую большую горницу. Там тоже все было тихо и пусто, посередине расхаживала на золотой цепи кошка, черная, точно вороново крыле.

Королевич так и кинулся к ней, а кошка при виде его пошла навстречу, как человек, протягивая к нему передние лапки. На левом ухе у кошки королевич увидал три волоска: один серебряный, другой золотой и третий белый. Он так обрадовался, что совсем забыл, чему учила его старушка. Он сразу схватил кошку на руки, а цепь и не отвязал.

В тот же миг одна стена в горнице треснула сверху донизу, и в проломе показался страшный великан.

— Кто это вошел без спросу в мой замок и украл мою кошку? — закричал он.

— Это — я! — ответил королевич и рассказал все, как было: что отец у него лежит при смерти, а единственное спасение от злого недуга — три волоска черной кошки и три капельки её теплой крови.

— Выздоровеет ли твой отец или помрет, это не моя забота, — проворчал великан. — А кошку я тебе так просто не отдам! Сначала ты должен добыть мне принцессу из волшебного царства Розовых облаков.

С этими словами великан потянул к себе золотую цепь. Кошка упиралась что было мочи и не давалась ему в руки, и мордочка у неё сделалась такая грустная, что королевич ушел чуть не плача.

Навстречу королевичу тут же прибежал козел, дожевывая на скаку пучок травы, и сразу спросил:

— Ну где же кошка?

Королевич рассказал ему всю правду: как он сразу взял на руки кошку, а золотую цепь забыл отстегнуть, и как появился перед ним злой великан и сказал, что не отдаст черную кошку, пока королевич не добудет ему принцессу из волшебного царства, а туда небось и пути-то нет. Видать, уж ничего не поделаешь, придется возвращаться домой с пустыми руками.

— Погоди, не вешай голову, — говорит козел королевичу. — Уж коли я взялся тебе помогать, то в беде не брошу, выручу тебя еще разок. Садись-ка скорей ко мне на спину, да и поскачем дальше; надо спешить, пока волшебное царство не скрылось на дне морском, тогда уж поздно будет.

Королевич послушался, сел на козла, и поскакали они над морем-океаном. Целый день скакали, а под вечер смотрит королевич — показалась над волнами прекрасная страна.

Видишь, мы уже близко! — сказал козел. — Спроси-ка еще раз, как меня звать, да заучи назубок мое имечко, чтобы уж не сбиться, когда тебе моя помощь понадобится.

— Как тебя звать? — спрашивает королевич.

— Зовут меня Круторог-виторог, бодат-бородат, по зову рога готов на подмогу, — сказал козел королевичу, и тут они как раз доскакали до берега, и королевич ступил на землю.

Пока скакали над морем, он очень устал, и его давно мучила жажда, а тут, как нарочно, стоит яблоня, полная спелых яблок. Королевич сорвал яблочко, обернулся — глядь, а козла и след простыл.

Стал он звать козла, да забыл имя сказать, тот и не отозвался. Тогда королевич отправился дальше по тропинке, шёл-шёл и вышел на опушку среди чудного леса, где росли плодовые деревья. Видит королевич — стоит дворец, перед дворцом небольшое озеро, а вокруг народу видимо-невидимо. Были тут и пешие, и конные, а кто и в золотой карете прикатил. И вот они все столпились на берегу и как завороженные уставились на середину озера.

Подошел к ним королевич и видит — показалась из озера верхушка мраморной башни, башня была без окон и без дверей, она поднималась всё выше и выше и наконец оказалась так высоко, что отовсюду её видно.

А на вершине башни стояла прекрасная принцесса и любовалась закатом. В толпе по берегам всяк из кожи лез, чтобы она его заметила, она же ни на кого не обращала внимания и не отрывая глаз глядела туда, где в золотых облаках садилось солнце.

Когда солнце закатилось в море, принцесса удалилась внутрь своей башни, башня стала опускаться и скрылась под водой.

Королевич расспросил у людей, что тут происходит, и услыхал, что в башне живет принцесса страны Розовых облаков; король, её отец, обещал выдать её замуж за того; кто проникнет к ней в башню. Но вход находился наверху, а стены башни были отвесные, как на колокольне, и гладкие, как стекло.

И вот королевич стал тоже каждый день приходить на берег озера; смешавшись с толпой, он дожидался заката, чтобы хоть издали взглянуть на принцессу. Забыл он про больного короля, про козла и про кошку; одним словом, забыл все на свете. Наконец он истратил все деньги и так обеднел, что ему уже нечем было платить за еду и за жилье.

Хозяин гостиницы выгнал королевича, и пришлось ему поселиться в убогой лесной хижине.

И вот однажды, голодный и всеми заброшенный, проснулся королевич на своей жалкой подстилке. Вдруг через щель в стене проник солнечный луч, и в этом луче королевич отчетливо различил очертания козла.

— Круторог-виторог, бодат-бородат, по зову рога готов на подмогу! — воскликнул королевич, и не успел он произнести эти слова, как перед ним очутился козел.

— Накорми меня и дай мне меч и доспехи, чтобы не стыдно было показаться перед принцессой волшебного царства; а потом отнеси меня на верх башни, — сказал королевич.

— Видишь дверцу у тебя в изголовье? Отвори её, там ты найдешь все, что тебе нужно, — сказал ему козел.

Отворил королевич дверцу, а там уже и стол накрыт, а на стене висят роскошные доспехи из чистого серебра и острый меч.

Сел королевич за стол, досыта наелся, надел доспехи и опоясался мечом. Потом он вскочил верхом на козла и покатался по окрестностям, а там и время пришло ехать за принцессой.

Перед заходом солнца появилась на вершине башни принцесса. Глядит на закат, а там какая-то черная точка виднеется. Точка приближалась и вырастала на глазах. Сперва принцесса подумала, что по небу летит большая птица, но скоро она разглядела всадника в сверкающих доспехах верхом на сером козле. Вот уже близко всадник, а козел бежит по воздуху, точно у него под копытами мостовая дорога.

Толпа вокруг озера так и ахнула, ровно стон прошел, а король страны Розовых облаков вышел на балкон и грозил всаднику кулаком. Но королевич подхватил принцессу в свои объятия, перенес через перила, усадил её впереди себя, да и умчался, — только его и видели.

В тот же миг раздался ужасный грохот, и все волшебное царство провалилось на дно океана.

Сначала принцесса залилась горючими слезами, но потом поплакала-поплакала и успокоилась, ведь королевич-то был пригожий добрый рыцарь, и доспехи его ярко блестели от звездного света.

Но вот показался медный замок, и королевичу хочешь не хочешь, а пришлось признаваться, для чего он умыкнул принцессу. Тут она еще пуще расплакалась. Да и как было не плакать — мало того, что осталась бедняжка бесприютной сиротой, одна-одинешенька на всем белом свете, а теперь её, оказывается, везут, чтобы злому троллю отдать!

А уж королевич-то так опечалился, что и слов нет. Да ничего не поделаешь — надо отца от смерти спасать.

Подъехали они к медному замку, а тролль тут как тут, у ворот их встречает, уже и кошку вынес.

— А ну-ка! Подавай сюда мою невесту! — закричал он королевичу.

— Ты сперва кошку отдай, — отвечает ему королевич и уже протянул руку.

Великан как захохочет и хвать его козла за загривок. Держит его, а сам насмехается:

— Ишь чего захотел! Нашел дурака!

— Ах ты, подлый обманщик! — воскликнул королевич, выхватил меч и снес великану башку, так она и покатилась на песок. Кошка перепрыгнула на колени к королевичу, и козел помчался прочь, унося королевича с его добычей.

Скоро показался вдали королевский дворец, и у королевича сердце так и заныло. На башнях развевались черные флаги, и весь город был увешан черными полотнищами.

Подъехал королевич к воротам, соскочил на землю, отвел козла в конюшню, накормил и напоил, потом взял за руку принцессу, подхватил кошку и отправился в королевские покои; входит в горницу, а там король в гробу мертвый лежит.

Королевич кинулся ему на грудь и, обливаясь слезами, стал себя клясть, что не успел отца от смерти спасти.

Но тут кошка о чем-то пошепталась с принцессой, принцесса выдернула у неё из уха три волоска — серебряный, золотой да белый, открыла язву на груди покойника и приложила к ней волоски, а потом капнула на его рану три капельки крови из кошачьего уха.

Король сразу как ни в чем не бывало открыл глаза, будто от сна очнулся, и увидал плачущего сына с незнакомой принцессой.

А позади принцессы стояла пропавшая королева, и была она все так же хороша собой и молода, как в день их разлуки, а у ног её осталась лежать кошачья шкурка.

Вот уж было радости! Подумать только — король выздоровел и королева нашлась! Оказывается, великан, хозяин медного замка, заколдовал королеву и держал её в неволе.

А королевич и принцесса волшебного царства поженились. В день свадьбы жених с невестой пошли на конюшню сказать козлу спасибо за все добро, которое он им сделал, да только козла и след простыл.

А королевич на радостях, что все так счастливо кончилось, перезабыл все слова козлиного имени, да так и не вспомнил.

СЫН МОРСКОГО КОРОЛЯ

Жила-была девушка-сиротка, посватался к ней заезжий парень, и вышла она замуж на чужую сторону. Уехали они с мужем далеко за море и поселились на скалистом островке. У него там была усадьба — избушка земляная, сарай для лодок и причал на берегу.

Стали они жить вдвоем, кроме них, на острове людей не было. Но молодая не тужила, стала обживаться, в своем доме хозяйничать, да все весело, с припевками, день-деньской звенит, точно пташечка, и на житье свое не нарадуется. Да и немудрено — муж ей достался пригожий и ласковый, одна беда, что иной раз уйдет в море рыбу ловить и словно пропал: дни идут, жена ждет, а его все нет; хорошо, что на острове было много всяких птиц, вот она на безлюдье с ними время и коротала.

Но чайки да гагары — птицы перелетные. Кончилось лето, они крылья расправили и потянулись на юг. Стая за стаей улетала, и на острове становилось все скучней и скучней.

Зато не прошло и года, как появился в доме ребеночек, хорошенький мальчик. Подойдет мать, он ей из колыбельки ручонками замашет, хохочет-заливается, а ей — утешение. Дитя — не птица, оно и зимой и летом при матери, с тех пор она и без мужа не скучала, сколько бы он ни скитался в море.

Так прошел еще один год. Однажды сидели они с мужем у причала, вдруг муж ей и говорит:

— Придется мне надолго уехать, не знаю, когда и вернусь. Но ты не печалься, проживете вы без забот до моего возвращения. Все, что надо, море само будет тебе приносить. Только не забывай меня и храни верную память.

Заплакала жена, стала слезно просить, чтобы не покидал её одну с ребеночком.

— А ну как дитя расхворается! Что же я делать-то буду? Рядом — ни души, некого послать за помощью. Как же ты, отец родной, не подумал, что отсюда до большой земли много миль надо плыть!

Ни словом он ей не возразил, на прощание молча обнял жену и сына, вскочил в лодку и уплыл, а жена осталась одна на берегу. Долго смотрела она ему вслед, пока лодка не растаяла в лучах заката. Тогда подхватила она на руки сына, унесла его в избушку и заперлась на засов.

Наутро вышла она к причалу — глядь, а там кованый сундук стоит на берегу, где его волнами прибило. Весь сундук был доверху полон чудесных нарядов для неё и для сына. Вынула женщина все, что там было, разложила и залюбовалась: все наряды были цвета морской воды, голубые, словно морская гладь в безветренный день, и при малейшем движении по ним переливались золотые и пурпурные краски, словно отблески вечернего солнца в волнах.

Каждый день море выбрасывало женщине подарки — то наряды и драгоценные украшения, то дорогую утварь для домашнего убранства. Волны приносили ей всяческую снедь и корзины, полные роскошнейших плодов, а мальчику — игрушек без счета. Так она и жила, пестовала сына, а у самой сердце кровью обливалось и подарки дорогие её не радовали, одна дума была у неё на сердце — как бы скорее муж воротился. Но годы шли, а разлуке все конца не видать.

Но вот однажды поднялась ужасная буря, море разбушевалось. Женщина встала с постели, отворила ставни и выглянула узнать, что за окном делается. А там волны так и бьются о скалы, пена до небес вскидывается. Женщина и подумала: «А что, если он, друг мой сердечный, в самую непогоду домой плывет! К берегу пристать нельзя, лодка разобьется, а помощь подать некому».

Недолго думая, оделась она в одежду из просмоленной парусины, хорошенько подоткнула одеяло вокруг спящего сына, чтобы не разметался во сне, крадучись вышла из дома. А там ветер гудит, толкает, не дает идти; согнувшись в три погибели, она кое-как добрела до причала.

Долго она вглядывалась в кромешную тьму: но нет — не видать ни лодки, ни паруса, только волны бушуют.

Почти у самых ног женщины, возле кромки прибоя барахталась большая птица. Таких птиц обыкновенно зовут глупышами, а в тех краях, где жила женщина, они называются морскими коньками.

Птица никак не могла взлететь, одно крыло её не слушалось, оно было сломано и беспомощно волочилось по земле.

Женщина бережно взяла на руки тяжелую птицу и отнесла её к себе домой. Конёк не вырывался из рук, не шипел и не клевался, женщина перевязала ему раненое крыло, осторожно очистила перья, залепленные мокрым песком, а птица спокойно глядела на неё, изредка моргая круглым черным глазом.

Чтобы конёк согрелся, женщина устроила ему гнездышко в ногах своей постели, потом разделась и легла спать.

И вот снится ей сон, будто бы отворилась дверь и вошел её муж в голубой бархатной мантии, а на голове у него блестит золотая корона.

Он подошел к кровати, где она спала, и погладил по головке сына, потом погладил растрепанного конька, а на неё даже и не взглянул. Потом вдруг скрипнула дверь, и она проснулась. Вскочила она, смотрит — дверь заперта и засов на месте. Она опять легла и только тут догадалась, что видела мужа не наяву, а во сне.

Сломанное крыло у конька быстро срослось. Но вот что странно: конёк, самая пугливая и дикая птица, которая обыкновенно ни за что человека к себе не подпустит, оказался совершенно ручным и вел себя как домашняя курица, он всюду ходил за мальчиком и не отставал от него ни на шаг.

Еще больше удивилась женщина, увидав однажды, что мальчик и птица как будто разговаривают друг с другом, сидя посередине птичьей стаи, которая оглашала воздух громким криком и гоготаньем. Мать была рада за мальчика, что он нашел себе товарищей. Птицы его не обижали, а у неё поубавилось хлопот, и можно было без помехи помечтать о том, кто денно и нощно был у неё на уме и по ком она так соскучилась.

Но вот однажды вечером она вышла на причал и увидела, как её сын верхом на коньке катается по морю и уже далеко уплыл от берега. Тут она не на шутку перепугалась.

Она подозвала мальчика, встряхнула его как следует и стала бранить:

— Ведь ты мог потонуть, негодный озорник! Что же я отцу-то скажу, когда он вернется и спросит меня, зачем я плохо за тобой смотрела!

— Не бойся, мама! Отец знает, что я катаюсь на его коньке, он сам и научил меня. Вот погоди, завтра у меня свой конёк будет и увезет меня во дворец к батюшке.

Батюшка сказывал, что есть у него дивный дворец и я сам, как вырасту, тоже королем стану. А еще он меня волшебству научит. Захочу рыбой обернуться — стану рыбой, захочу птицей быть — птицей буду.

— Полно болтать-то! — прикрикнула мать в сердцах. — Ишь что выдумал! Отец у него, видите ли, во дворце живет. Сам на коньке, как на лошади, катается! Вон до чего доигрался с птицами морскими, что ум за разум зашел. Ты их не слушай! Они носятся по белу свету как оголтелые, прилетят, загогочут, набалабонят, сами не знают чего, а ты и наслушался. Ступай-ка ты лучше домой да посиди с матушкой. Не терзай моего сердца, сыночек! Не водись больше с дурной птицей, не плавай с ней на глубину. Смотри, чтобы больше этих шалостей не было!

Подобрала женщина камень с земли да и шуганула конька, а мальчонку взяла за руку и в дом увела, уложила его, поесть в постель подала, а про себя, конечно, подумала, что вперед надо поменьше мечтать да получше за сыном приглядывать.

А наутро только отворила дверь, смотрит, на пороге уже вместо одного конька двое её встречают. Тут она сразу его слова припомнила, что, дескать, отец ему второго конька пришлет. Схватила она метлу да и погнала обоих. Они с крыльца слетели и опустились неподалеку на скалу, сидят и ждут. Вышел мальчик на порог, они сразу как загорланят, зовут его, радуются.

А мальчик вдруг, на удивление матери, отозвался им чужим птичьим голосом. Однако улизнуть к птицам ему не удалось. Целый день мать так и водила его за руку, потом достала ему все самые лучшие игрушки и усадила играть на солнышке. Сама же села на крылечко, чтобы он был под присмотром.

Сидела-сидела мать, да и заснула. А мальчик заметил, что за ним никто не смотрит, и сразу убежал к воде, а следом за ним и коньки туда же.

Мать-то проснулась, спохватилась, стала искать его, да куда там! Птицы уже прочь понеслись, только крылья зашумели.

Видит она, сидит на одном коньке высокий человек в золотой короне, и плащ его бархатный стелется за ним по воде. На другом коньке ехал мальчишечка в блестящих серебряных доспехах, а на шлеме у него развевался султан из белых перьев.

Мать сразу узнала обоих. Стала она звать их и просить: возьмите, мол, и меня.

А они точно и не слыхали её, уплыли, ни разу не обернувшись на её голос.

Тяжкие дни настали для бедной женщины, осталась горемычная одна-одинешенька беду свою оплакивать. Она нисколько не удивилась, узнав, что её муж оказался королем. Для неё неважно было, кто он такой, потому что, кем бы он ни был, для неё он был всех дороже и милей!

Только не ждала она, что он отплатит ей за её верную любовь тем, что отнимет у неё сына.

Собрала она самые лучшие игрушки и самое нарядное платье мальчика, сложила все в кованый сундук и столкнула его в море. Раз отец сумел прислать сундук на остров, значит, сумеет и забрать его туда, где сейчас живет её сын. Пускай дитя знает, что мать его не забыла.

Тоскуя по сыну и мужу, она совсем извелась, и вот однажды, сидя на прибрежном утесе, она вдруг слышала голос сына, заливистый смех его раздавался где-то поблизости.

Она даже вздрогнула от неожиданности, стала оглядываться — нет, не видать никого.

А вокруг на скалах птиц видимо-невидимо, и все глядят на неё. Но женщине было невесело в таком обществе, — слишком уж это напоминало ей, как, бывало, сынишка с ними забавлялся.

Вдруг послышался знакомый резкий крик конька, женщина вскочила и кинулась в самую гущу птичьей стаи, туда, откуда донесся крик.

Глядь, у самой кромки воды сидит её сыночек верхом на своей чудной лошадке.

— Мой отец — морской король, я принес для тебя птичье оперение. Если хочешь, надевай его скорее, и я отведу тебя к нему.

Мать не раздумывая набросила на себя птичьи перья, обернулась птицей-бакланом и полетела обок с морским коньком.

Солнце зашло, опустилась ночь, вспыхнули в волнах мерцающие отражения звезд, но ярче звезд разгорелось морское свечение, гребни волн сверкали белизною, как грудка морского конька, на котором летел мальчик.

Всю ночь они летели, а на заре возникла у них на пути стена густого тумана.

— Там, за туманом, стоит дворец моего отца, но если ты жалеешь, что надела птичье оперение, то я провожу тебя домой на остров и помогу его скинуть.

— Нет, я хочу быть вместе с тобой и с отцом, — отвечала мать и вслед за сыном нырнула в пелену тумана.

Но каждый год с тех пор в ночь летнего солнцестояния прилетает на остров птица-баклан. Она ходит вокруг обвалившейся землянки, взлетает на прибрежный утес, хлопает крыльями и тянется навстречу солнцу.

Это-женщина, которая прежде там жила. Она никак не может забыть былое время, когда еще была человеком.

ФИНЛЯНДИЯ

САКАРИАС ТОПЕЛИУС

«РЕФАНУТ»[77]

Целой туче мальчишек дозволили подняться на борт шхуны «Надежда», пришвартованной у пристани в гавани, и забраться на ванты.

Был воскресный вечер. Матте-кочегар сидел, раскачиваясь, на якорной цепи, в носовой части верхней палубы. Он читал книгу псалмов, но тут отложил её в сторону, чтобы разглядеть хорошенько мальчишек. Матте был старый морской волк, просоленный матрос, знакомый со всеми ветрами и избороздивший все на свете моря. Веселого, шутливого нрава был он, этот старый Матте-кочегар, знавший множество историй о разных приключениях и умевший наврать при этом с три короба.

Матте бросил взгляд наверх и закричал:

— Эй, там, на вантах!

— Слышу! — ответил тот, кто осмелился забраться выше всех.

— Надейся на руки, а не на ноги, не то сверзишься вниз, как вороненок!

— Ну и пусть! — воскликнул сорвиголова.

Матте-кочегар пробормотал что-то о щенках, которые хотят быть котятами, и прикинулся, будто ему и дела нет до всей этой оравы. Но следил за ней бдительным оком, поскольку был вахтенным на борту. Немного погодя мальчишки устали лазать по вантам. Один из них отер пот со лба и заметил, что «Надежда» — большая шхуна. И взобраться на нок-рею — дело не шуточное.

— Ну да, — сказал Матте. — Ясное дело, ведь это часть пути по дороге на Луну. Верно, «Надежда» — шхуна не маленькая, но если б вы видели «Рефанут»!

— А это что еще за штука такая — «Рефанут»? Расскажи, Матте-кочегар.

— Ну, это знает каждый поваренок, который плавал на деревянной посудине в Копенгаген. Разве можно быть таким невеждой?

— Да нет, они никогда и слыхом не слыхали о таком во всех трех королевствах [78]. Пусть Матте им расскажет.

Матте взял совершенно свежую понюшку нюхательного табаку, пригладил бороду, прищурил глаза и начал рассказывать.

— Был кто-нибудь из вас в Торнео? [79]

— Нет, — отвечали мальчишки.

— Ну, да это все равно. Торнео — город, который находится так далеко на севере, что, когда там забрасывают вентерь, можно поймать им во время летнего солнцестояния солнце. А еще дальше на севере есть высокая гора; и называется она Аавасакса [80]. Люди едут целые сотни миль, чтобы поставить там часы по солнцу, ровнехонько в двенадцать ночи.

— Вот как! — удивились мальчишки.

— Много лет тому назад жил в Торнео богатый купец, которого звали господин Пер. И был он так богат, что высылал двадцать кораблей в море. А когда в Торнео прибыл король поглядеть полуночное Солнце, господин Пер соорудил посреди реки горницу с хрустальными стенами, чтобы король мог видеть, как плавают лососи.

Однако человеку всегда всего мало, и вот господин Пер, который был очень богат, задумал стать вдвое богаче. Он вбил себе в голову, что должен покрыть всю гору Аавасакса золотом, поскольку это такая замечательная гора. И пусть во всем мире знают: это сделал господин Пер. И вот послал он за одним знатным колдуном в Лапландию[81] и спросил его, где раздобыть столько золота, сколько ему потребуется. Колдун думал-думал семь лет, а потом сказал:

— Построй «Рефанут»!

— А что это такое? — спросил господин Пер, потому как был не умнее вас, салаг, хоть и был так богат.

— А вот что, — ответил колдун, — «Рефанут» — волшебный корабль, и равного ему во всем мире не найти. А вмещает он груза больше, чем сотня других кораблей, и меньше чем за три года перевезет домой столько золота, сколько камней во всей Лапландии.

— Ого! — воскликнули мальчишки.

— То же самое сказал и господин Пер. «Ого! — сказал он. — А где же мне взять столько леса и строителя для такого корабля?»

— А это уж мое дело;- ответил колдун. — Я построю корабль, а ты взамен отдашь мне в жены свою дочь юнг-фру [82] Солнечный Свет.

Господин Пер слегка задумался. Ведь колдуну было сто лет, а юнгфру Солнечный Свет не исполнилось и двадцати. Но, вспомнив про гору Аавасакса, покрытую золотом, он дал свое согласие, с условием, что свадьба состоится не раньше, чем «Рефанут» вернется из первого своего плавания.

И колдун начал строить корабль. В горах Косамо [83] на дальнем севере высятся сосны, которые ненамного моложе всемирного потопа. Туда-то и были посланы все лапландские колдуны — рубить деревья и перетаскивать их; медведей запрягали в сани, и они везли древесину к морскому берегу. Там построили корабельную верфь, такую громадную и высокую, словно горная гряда. На ней-то и строили «Рефанут».

Когда корабль спустили на воду, корма его находилась в Торнео, меж тем как форштевень маячил у города Васа. На корабле было три мачты, и, чтобы попасть с верхушки одной мачты на другую, вороне приходилось лететь целый день. В экипаж корабля набрали десять тысяч проворных матросов, и, если каждый съедал одну чаппе гороха и плошку каши в день, можно высчитать, сколько продовольствия — гороха и крупы — требовалось на год.

Мальчишки расхохотались и начали считать на пальцах.

— Но для такого огромного корабля трудно было подыскать дельного капитана, — продолжал Матте-кочегар. — Тогда во всех церквах объявили: тот, кто на расстоянии восемнадцати миль не сможет увидеть, сколько времени на ратушных часах в Торнео, и тот, кто не сможет перекричать в рупор шум десяти водопадов, пусть не утруждает себя и не добивается места капитана. Немало искателей явилось и с востока, и с запада, но ни один из них так и не смог выдержать испытание. Под конец явился невысокий малый из города Нодендаль [84], всего шести кварт [85] росту, лысый, кривоногий и тому подобное.

Человек этот поднялся на церковное крыльцо в Лиминго [86], в восемнадцати милях от Торнео, и посмотрел на север.

— Погодите-ка немного, — сказал он, — я не очень-то хорошо вижу, потому что между мной и башенными часами в двенадцати милях отсюда пролетает стая из шестидесяти восьми гусей — из них тридцать один белый, а тридцать семь — серых. Теперь они уже пролетели. Время сейчас: без двадцати одной минуты и сорока секунд десять.

Тотчас в Торнео был направлен курьер, чтобы все разузнать и выяснить, что ответ правильный. Невысокого малого отвели тогда к водопаду Эммэ близ Каянеборга [87], и он крикнул в Улеаборг [88], чтобы ему прислали оттуда самого большого лосося, какого только поймают в реке. От его крика задрожали берега, а люди, сидевшие в ста двадцати водопадных лодках, обернулись и спросили:

— Никак в Лапландии гроза?

Вот так невысокий малый из города Нодендаль сделался шкипером на корабле «Рефанут». И было решено, что корабль поплывет в Полинезию с грузом дегтя, лосося и варенья из костяники и привезет на родину кроме множества драгоценных пряностей также груз золотого песка.

Корабль «Рефанут» поднял паруса. Ну и скрежет, ну и грохот, ну и полыханье! Полет ветра приостановился, флаги хлестали тучи, обитатели моря, начиная с дельфина и кончая даже маленькой колюшкой, решили, что это гора свалилась в воду, и, охваченные ужасом, спасались бегством в подводных зарослях морской травы. Господин Пер с колдуном, стоя на берегу, потирали руки от удовольствия. Один думал про гору Аавасакса, другой про юнгфру Солнечный Свет. Юнгфру же выплакала свои голубые, как голубика, глазки, теперь уже красные, как малина, потому что она непрерывно думала о колдуне. Она знала, что он заколдовал корабль и теперь ни одна из стихий — ни воздух, ни огонь, ни вода — не может причинить ему ни малейшего вреда. Корабль наверняка вернется обратно, и тогда ей, несчастной юнгфру, придется стать женой колдуна.

Да, колдун был страшно хитер и очень искушен во всяком колдовстве; он был очень уверен в себе, раз ни воздух, ни огонь, ни вода не в силах причинить никакого вреда кораблю. Но он позабыл четвертый элемент природы, четвертую стихию — землю. Как ни умен был колдун, ему никогда не доводилось плавать в море.

А что толку умничать на берегу, если ты ни разу в жизни не отведал соленой морской воды? Разве не так, мальчишки? Глупо быть таким «сухопутным моряком»!

— Очень глупо, — отвечали мальчишки.

«Порассуждаем, — подумал колдун. — Этот корабль поплывет по воде, ему могут угрожать бури, огонь, волны, но ведь он никогда не окажется на твердой земле». Вот так по-дурацки мыслят тут, на берегу.

— Ну а что дальше? — спросили мальчишки, пока Матте-кочегар доставал свежую понюшку табаку.

— Уже с самого начала все шло наперекосяк. Дул добрый северный ветер, матросы на кормовой части палубы видели, как жены машут им носовыми платками на пристани в Торнео, меж тем как форштевень корабля плыл уже в проливе Кваркен. Но там было мелководье и киль корабля «Рефанут» уже царапал дно. Капитан тотчас приказал выбросить часть корабельного балласта; за борт вышвырнули столько земли и столько камней, что там возник большой и красивый архипелаг, множество шхер, которые и поныне называются Миккелевы острова. Вы были там?

— Никогда в жизни, Матте!

— Ну, да это ничего. И поскольку в спешке вместе с балластом выбросили за борт почти сотню тысяч банок варенья из костяники, еще сегодня можно собирать прекраснейшую костянику именно на Миккелевых островах.

— Ого! — удивились мальчишки.

«Рефанут» с огромным трудом выбрался из пролива Кваркен и попал в более глубокие воды Балтийского моря. После бури море было неспокойно. Кок как раз был в камбузе и поджаривал крупу, когда громадная волна выплеснулась на палубу, притащив с собой голландский бриг, который тотчас швырнуло прямо в гигантский котел.

— Подумать только! — вскричал кок. — Гляньте на этих глупых аландских мальчишек[89], которые понастроили лодок из гороховых стручков возле берега и кидают их сюда — испортить нашу кашу.

Теперь предстояло повернуть в Балтийское море, чтобы выплыть через проливы Эресунн и Каттегат. Когда форштевень был уже в Эресунне, меж тем как корма находилась еще далеко в Балтийском море, капитан громко закричал от радости:

— Эй! Ура!

Команда кричала точно так же, и, пока все орали и приветствовали, корабль ударился обо что-то и застрял прочно, словно его крепко-накрепко приколотили гвоздями.

И никакого чуда в том не было, потому что, если присмотреться повнимательнее, корабль «Рефанут» был куда шире Эресунна. И вот теперь он крепко засел между Зеландией[90] и Сконе[91], точь-в-точь как поросенок, голова которого застряла между двумя перекладинами забора и который не может вытащить её оттуда.

— Хо! — заржали мальчишки.

— Да, вот так застрял и «Рефанут». От страшного толчка капитан и вся команда попадали ничком. Крики «ура» смолкли. Вместо этого все стали пытаться снять корабль с мели. Ветер толкал его, волны толкали его, но «Рефанут» прочно застрял между Сконе и Зеландией. И тогда капитан и команда, без устали, хотя и тщетно, надрывавшиеся целых три дня и три ночи, решили подняться на берег и отдохнуть. Но, вероятно, выйдя на берег, они решили не возвращаться снова на борт корабля.

Шесть недель стоял «Рефанут» в своей мышеловке, а шведы и датчане все время подплывали к кораблю, чтобы разглядеть это чудо. Но по истечении шести недель к королю Дании стали поступать серьезные жалобы: «Господин король, помоги нам избавиться от этого ужасного корабля «Рефанут». Он запирает наглухо весь пролив, и ни одно судно не может ни выйти, ни войти. В Каттегате шестьсот кораблей ждут, когда можно будет войти в Балтийское море, а в Балтийском море семьсот кораблей ждут, когда можно будет покинуть его. В Швеции, Финляндии, России и Северной Германии ощущается недостаток в соли и кофе, а когда народу не хватает соли и кофе, он начинает бунтовать, так что вскоре можно ожидать большой и страшной войны».

Король ответил: «Подождем немного, ветер и волны разобьют, верно, корабль в щепки».

Но ведь ветер и волны были заговорены колдуном. Им не дозволялось причинить кораблю ни малейшего вреда. Со всех сторон посыпались новые жалобы: «Господин король, «Рефанут» мешает стоку в Балтийском море. Многие крупные реки впадают в это море, а когда лишние воды не уходят, начинаются ужасающие наводнения». Но король по-прежнему велел ждать.

Так как король был между прочим великий нюхальщик табака, то однажды ему захотелось взять себе понюшку, но табакерка его оказалась пустой.

Доставьте мне западно-индийский табак, — приказал король.

— Это невозможно, — ответил главный гофмейстер двора. — Семь кораблей, груженных табаком, ожидают в Каттегате, но выйти в море не могут.

Тут датский король рассердился:

— Пошлите туда десять линейных кораблей и двадцать фрегатов и велите им разрядить пушки в «Рефанут».

Сказано — сделано! Все, приготовившись к ужасному грохоту, заткнули уши ватой.

— Раз! — скомандовал король. — Раз, два, три!

Но не раздалось ни единого выстрела.

— Что такое, черт побери? — спросил король. — Разве вы не слышали мою команду? Внимание! Раз, два, три!

Ни звука в ответ. Было так тихо, что слышно было, как пищит комар.

— Виною, видно, порох! — вскричали все в один голос.

— Порох-то в порядке, — рассердился главный пушкарь. — Беда в том, что пушки заржавели. Давайте заложим гору пороха в трюм корабля и взорвем его остов на щепки.

Тут же собрали весь порох, который только отыскался в половине Европы, и заложили его, словно высокую черную гору, в трюм корабля. Затем объявили, что все люди должны удалиться на шесть миль отсюда, чтобы не взлететь на воздух. Доставили самого ловкого в мире вора и посулили ему помилование при условии, что он подожжет порох серным фитилем длиною в семь саженей. Все ожидали, что море расколется от ужасающего грохота. Самый ловкий в мире вор поджег фитиль, а сам прыгнул в море и поплыл к берегу. В бинокли было видно, как горит и горит фитиль. Наконец огонек добрался до горы пороха, и…

— Что? — вне себя от любопытства спросили мальчишки.

— Да, можно сказать, ровно ничего, никакого взрыва. Фитиль угас в самом порохе.

— О-ох!

Да, с горой пороха получилось точь-в-точь то же самое, что и с канонадой. А уж кто был рад-радехонек, так это самый ловкий в мире вор. Король же прямо позеленел от злости; он велел позвать главного пушкаря и спросил его, почему он купил порох, который не взрывается. Бедный главный пушкарь поклялся своей боровой, что порох самого что ни на есть высшего сорта и он тотчас это докажет.

Он велел перевезти гору пороха на берег, забрался по колени в самую середину черной пороховой кучи и сунул — только ради пробы — горящую спичку в порох. Бум-м-м-м! Из горы пороха сверкнула молния, воздух потряс чудовищный взрыв, громадные клубы дыма поднялись над всей Данией, и людям показалось, что земля вот-вот расколется на части. От главного пушкаря не осталось ровно ничего.

Тут к королю подошел старый матрос…

— Это был ты, Матте! — закричали мальчишки.

— Я не утверждаю, что то был именно я, но то был разумный моряк, чуть туговатый на левое ухо из-за страшного взрыва.

— Что толку шуметь! — сказал моряк. — Даже ребенку ясно, что корабль заговорен от огня, воздуха и воды. Попробуем, может, железо одолеет это морское чудовище. Разрушим его и построим из древесины непобедимый флот. Думаю, десять тысяч плотников могли бы справиться с этой работой до следующей весны.

— А тем временем во всех странах на берегах Балтийского моря начнутся мятежи, — возразил военный министр.

— А тем временем в Балтийском море начнется наводнение, и мы все пойдем ко дну, — заметил адмирал, министр морского флота.

— А тем временем семь кораблей, груженных табаком, тщетно ждут к Каттегате, — сказал обер-гофмейстер двора.

— Нет, так дело не пойдет, это мешает благоденствию государства, — заявил удрученный король. — Пойдем спать! Утро вечера мудренее!

Заснули они, а пока они спали, произошло нечто удивительное. Этакий плутишка, ползучка, крошечный червячок, которого никто и знать не знал, поднялся из морской пены и за одну ночь разгрыз весь огромный корабль «Рефанут» дотла. Далеко-далеко вокруг море было покрыто древесной мукой, а когда король с придворными пробудились, от громадного корабля остался всего лишь небольшой остаток камбуза. Но и из этого остатка удалось построить потом трехмачтовое судно.

Пролив был свободен, соль и кофе можно было беспрепятственно возить, и все были очень довольны. Трудно даже описать, как все радовались, когда король снова мог взять в руки честную понюшку табаку. Город был иллюминирован, на всех табачных лавках развевались флаги, и все придворные в честь такого дня нарядились во фраки табачного цвета.

Господин Пер вместе с колдуном долго и тщетно ждали какой-либо весточки с корабля и утешались только тем, что до Полинезии такой дальний путь. Однажды ночью господину Перу приснилось, что гора Аавасакса от подножия до вершины покрыта золотом, и он поспешил позвать к себе колдуна.

— То-то и то-то мне приснилось, — сказал он, — это означает, что «Рефанут» нынче же вернется домой, доверху нагруженный золотым песком. Зови сюда весь город, колдун! Отпразднуем пышную свадьбу.

Колдун пригласил на свадьбу не только весь город, но и всех лапландских троллей. И один из них, семиглазый, был послан на самую высокую башню, чтобы дать знак, когда «Рефанут» покажется далеко-далеко в Балтийском море. А юнгфру Солнечный Свет выплакала все свои глазки, и они стали совсем багровыми, словно заход солнца, предвещающий бурю.

Все было готово, тролль на башне подал знак, и все заторопились вниз, на пристань, с венками и флагами. Но вместо корабля «Рефанут» на горизонте показался лишь нищенский, жалкий челнок с мочалкой вместо паруса; в нем сидел изголодавшийся человек в лохмотьях. То был капитан корабля «Рефанут», единственный, кто вернулся домой, чтобы рассказать о его судьбе.

Да что тут скажешь? Большинство людей говорили: они, мол, давным-давно обо всем догадались. И снова отправились домой с венками и флагами.

Лицо колдуна стало лиловым от досады, и он тут же, не сходя с места, лопнул. Господин Пер так обеднел, что вынужден был просить милостыню. Однако же гору Аавасакса, независимо от него, каждое лето золотило полуночное солнце. Глазки юнгфру Солнечный Свет, совершенно ясно, снова заблестели. Она вышла замуж за сына бургомистра по имени Лунный Свет, жили они в ладу и взяли господина Пера к себе.

— Это всё правда, Матте? — спросил младший из мальчиков.

— Пусть поклянется в этом тот, кому охота, — заметил Матте-кочегар. — Однако ручаюсь, что история эта столь же правдива, как и многие другие морские истории. А их-то я могу порассказать тьму-тьмущую.

ПРИНЦЕССА ЛИНДАГУЛЬ

Жил-был некогда в Персии король, а звали его Шах Надир. Был он несметно богат и властвовал над множеством прекрасных стран и миллионами людей Высокие залы его дворцов полнились золотом и драгоценными камнями, а корабли его бороздили все моря на свете. Когда он появлялся в своей столице, Исфахане, его окружали телохранители в серебряных доспехах, а пятьдесят тысяч всадников на великолепнейших конях с золотыми уздечками и седлами, блиставшими драгоценными камнями, всегда были готовы по малейшему его знаку ринуться вперед — завоевывать мир.

Однако же могущественный Шах Надир не мечтал больше о войнах и завоеваниях. Он одержал в своей жизни немало побед, но теперь стал стар и немощен и редко покидал мягкие пурпурные диваны королевского дворца. И лишь порой, когда благодатная прохлада струилась вниз с гор, он садился в разукрашенный золотом паланкин, который несли восемь чернокожих рабов, одетых в шитое серебром платье, и велел нести себя — на смотр войск или на единоборство зверей.

У Шах Надира было, как это принято на Востоке, множество жен, а также множество сыновей. Однако от сыновей ему было мало радости: неблагодарные, тщеславные, они посягали на жизнь и корону отца. Потому-то он и отсылал их прочь от двора в отдаленнейшие провинции, которыми они правили как наместники. А дома с Шах Надиром жила лишь его единственная, дорогая ему дочь, принцесса Линдагуль, которую он любил превыше всего на свете.

Такого имени, как Линдагуль, никогда прежде в Персии и не слыхали. Но дело в том, что мать принцессы была родом с далекого Севера. В молодости она попала в плен к африканскому пирату и в конце концов, благодаря несравненной красоте, была продана персидскому шаху. Он возвысил её, сделав своей супругой, и любил гораздо больше всех остальных жен. Прекрасная шахиня, которая уже умерла, назвала свою единственную дочь Линдагуль, что значит «Липа золотая».

Этим именем шахиня хотела сказать, что принцесса так же чиста и прекрасна, как солнце, чьи золотые лучи играют весной среди листвы чудесных лип Севера.

Принцесса Линдагуль унаследовала царственную осанку отца, а фигуру и черты лица — матери-северянки. Сердце её было благородно и нежно. И потому во всем обширном государстве Шах Надира не было никого, кто бы не любил её.

Старый шах хорошо знал об этом, и его гордое сердце смягчалось всякий раз, когда он смотрел на свое дитя. Одно её слово могло смирить его жесточайший гнев, и не было на свете ни одного её желания, в котором бы он мог ей отказать. Не отказывал он ей и тогда, когда она просила за какого-нибудь несчастного узника. Он самозабвенно любил дочь, и была она ему дороже всех его подданных. Да, пожалуй, он любил её гораздо больше, чем Аллаха, своего бога. И это обожествление дочери навлекло на него гнев Аллаха.

Никому не жилось так прекрасно и вольготно, как принцессе Линдагуль. Через окошко со стеклами из горного хрусталя солнечные лучи проникали в её мраморный дворец. Там она покоилась по ночам на мягких шелковых подушках, а когда наступало утро, служанки провожали её в чудесный бассейн из слоновой кости и перламутра. Днем она шила шелком и золотом, играла на цитре или гуляла в саду под пальмами, слушала пение птиц или же резвилась, как дитя, среди бабочек и роз.

Ведь принцессе Линдагуль было всего лишь двенадцать лет. Однако же двенадцать лет на Востоке — все равно, что шестнадцать на Севере.

Не очень-то хорошо жить в роскоши и видеть, как все твои желания исполняются по малейшему мановению руки. Многих начинают одолевать при этом гордость и прихоти. Принцесса Линдагуль была не из таких. Но мало-помалу и ей стало скучно. Она не знала, почему так случилось, но полет бабочек, аромат цветов и звуки цитры больше не веселили её; она с удивлением стала замечать, что частенько ей хочется плакать. Отчего это происходило, ни она, ни её служанки понять не могли.

Наконец ей показалось, что она уразумела, почему она больше не может радоваться; должно быть, потому, что чувствовала себя пленницей в собственном дворце. Она желала хотя бы раз порадоваться людской толчее в большом городе Исфахане. И потому-то однажды, когда отец снова навестил её, она попросила его позволить ей увидеть великое единоборство зверей, которое должно было происходить в день рождения шаха.

А так как Шах Надир ни в чем не мог отказать дочери, он согласился исполнить её желание, хотя принцесса в первый раз почувствовала, что делает он это крайне неохотно.

Шах Надир был могущественным повелителем, грозой половины Азии, а у подобных властителей всегда много врагов. Один из них был Бум-Бали, король великанов из Турана[92], дикой страны гор и пустынь к северу от Персии.

Этот Бум-Бали во время своих разбойных набегов на дальнем Севере захватил в плен лапландского колдуна по имени Хирму. Тот мог обернуться любым зверем, а потом снова обрести свой прежний облик.

И вот когда Бум-Бали узнал, что в Исфахане будет великое единоборство зверей, он призвал к себе Хирму и спросил:

— Презренный пес, хочешь жить?

Хирму ответил:

— Господин, да не умалится никогда твоя тень! Тебе ведомо, что верный твой пес хочет жить!

— В первый день месяца Мухаррем[93], - сказал Бум-Бали, — будет великое единоборство зверей в Исфахане. Прими обличье тигра и укради для меня принцессу Линдагуль, гордость шаха и всей Персии.

— Твой верный пес исполнит повеление своего господина, — поклонился лапландский колдун.

И вот в Туран прибыл персидский охотник на зверей, выловил всех хищников, каких только смог, и отвез их в клетках в Исфахан.

Настал первый день месяца Мухаррем, и все приготовления к празднику в столице Персии подошли к концу. Самых свирепых зверей из Индии, Аравии, Турана и даже из пустыни Сахары держали наготове в боковых помещениях рядом с большой круглой ареной, вокруг которой более шести тысяч зрителей заняли свои места на галереях. Ради Их безопасности между галереями и местом единоборства возвели могучую железную решетку.

Рано утром весь город пришел в движение. Принцесса Линдагуль радовалась словно дитя тому, что вылетит, как птичка из клетки, что увидит столь увлекательное зрелище, а в роли актеров — диких зверей со всего света.

Зрители собрались, затем прибыл и шах в сопровождении блистательной свиты телохранителей и дочери, дивно прекрасной принцессы Линдагуль. Она ехала верхом, под чадрой, как принято на Востоке, в сопровождении своих служанок, на прелестнейшей маленькой зебре, пыжившейся от гордости, что несет на себе такую ношу.

И хотя люди не могли видеть лица принцессы, все знали, благодаря молве, как она прекрасна и добра. Все знали, что своими мольбами она не раз спасала жизнь несчастных узников и что каждый день посылала она своих служанок с целебными снадобьями и хлебом к беднякам Исфахана. И когда теперь она впервые показалась народу, её встретил ликующий хор тысяч голосов.

Быть может, принцесса и покраснела, но никто этого не видел. Она села рядом с отцом на вышитые пурпурные подушки, лежавшие на драгоценном ковре королевского балкона. И единоборство зверей началось.

Множество разных зверей уже сразились друг с другом, когда на арену вывели большого индийского слона; на спине у него была небольшая башенка с четырьмя стрелками из лука.

Противником слона был королевский тигр, необычайно огромный и красивый, нареченный в честь князя тьмы Ариманом [94]. Чтобы раздразнить его, стрелки посылали из лука стрелу за стрелой. Тигр сидел, весь съежившись, сверкая глазами и махая хвостом. Казалось, он принял решение не вступать в единоборство. Но вот стрела задела его морду. Послышался страшный рев. Некоторое время Ариман хлестал песок хвостом, потом одним гигантским прыжком кинулся на хобот слона. Тот в свою очередь взвыл от боли и, обмотав хоботом тигра, поднял его и с такой силой швырнул оземь, что, казалось, сокрушил его насмерть. Однако же это было не так. Через минуту Ариман поднялся, взлетел на спину слона и глубоко вонзил зубы в его шею. Вне себя от боли, слон пытался избавиться от врага, но напрасно. Силы его убывали, он медленно опустился на землю, башня была уничтожена, а стрелки из лука бежали.

После того как Ариман немного отдохнул, на арену вывели огромного льва, нареченного в честь князя света Ормуздом [95]. Зверям хотели бросить живого ягненка, но это было не для глаз принцессы Линдагуль, которая и так уже вдоволь насмотрелась на кровавое зрелище. Она махнула рукой: дрожащий маленький ягненок был спасен, а вместо него хищникам кинули дохлую собаку. Голодный лев тотчас ринулся на добычу. Тигр был сыт, потому что напился слоновьей крови, но, завистливый по природе, он также бросился вперед. Со страшной силой схватились между собой Ормузд и Ариман, князь света и князь тьмы.

Вся окрестность повторяла эхом их мерзкое рычание, песок вихрился, терзаемый их лапами, и окрашивался их кровью. Долгое время исход битвы был неясен, но наконец лев подмял под себя тигра и разорвал его грудь. Ариман был мертв. Ормузда с триумфом повели с арены.

Представление было окончено, и многие зрители спустились с галерей, чтобы осмотреть мертвых хищников. Принцессой Линдагуль также овладело любопытство: ведь до этого ей доводилось видеть лишь цветы да певчих птиц.

В сопровождении служанок и стражи она, как и все, спустилась вниз, и рабы расстелили у её ног шитые золотом ковры, чтобы она не испачкала туфельки об окровавленный песок.

Чего ей было бояться? Всех хищников, которые еще оставались в живых, заперли в надежные клетки, а самый свирепый из них, огромный тигр Ариман, лежал мертвым на песке. Принцесса подошла к мертвому Ариману и, восхищенная красотой тигра, решила просить отца отдать ей во дворец эту великолепную тигровую шкуру.

И тут внезапно «мертвый» тигр поднялся на задние лапы, прыгнул, ринулся на принцессу, схватил её своими страшными зубами и помчался прочь.

Крик ужаса вырвался из груди тысяч зрителей, но ни у кого не хватило смелости выхватить из страшной пасти тигра его добычу. Только молодой, доблестный принц Абдерраман преградил дорогу хищнику, схватился за его окровавленную грудь и стал биться с ним. Несчастный принц: тигр откусил его правую руку, и, прежде чем подоспела помощь, принц, истекая кровью, уже лежал на песке. А тигр, перепрыгнув через барьер, исчез с принцессой Линдагуль в зубах.

Велико было горе старого Шах Надира, велико было горе Исфахана, да и всей Персии. Пять тысяч всадников на конях с золотыми уздечками тотчас поспешили на поиски принцессы. Они обыскали каждое ущелье в Туране, где поймали свирепого тигра, но все напрасно. А когда всадники объехали не только Туран, но и половину Азии, вся рать вынуждена была вернуться в Исфахан с печальной вестью о том, что никаких следов принцессы не найдено.

Шах Надир рвал на себе седые волосы и проклинал свой день рождения, который стоил ему самого дорогого на свете. Он повелел всем подданным надеть траур, а во всех мечетях служить молебны о том, чтобы наконец нашлась принцесса Линдагуль.

Он велел также возвестить, что тому, кто вернет его дочь, он отдаст её в супруги и всю Персию в придачу.

Надежда на столь высокую награду прельстила многих князей и заставила их отправиться на поиски исчезнувшей дочери шаха. Но рано или поздно все вернулись назад, так и не найдя её; все, кроме одного. И этот один был принц Абдерраман. Он дал священную клятву искать принцессу целых пятнадцать лет — найти её или умереть.

Похить принцессу настоящий тигр Ариман, наша сказка на этом бы и кончилась. Ведь для королевского тигра нет на свете ничего святого, даже если это самая прелестная в мире принцесса. Но на сей раз все было иначе. Колдун Хирму воспользовался сражением зверей, чтобы исполнить повеление великана Бум-Бали в свою пользу. Такое сокровище, как принцесса, он хотел сохранить для себя. И вместо того чтобы подарить пленницу Бум-Бали в Туране, он быстрыми прыжками помчался с ней к себе домой, в далекую Лапландию.

В Лапландии стояла в то время мглистая осень. Старая лапландка Пимпедора варила в чуме кашу в котле над очагом, меж тем как её сын Пимпепантури в ожидании еды разглядывал свои оленьей кожи пьексы. Пимпепантури был мальчик добросердечный и скромный, но чуточку недалекий и, вдобавок, совсем не чуточку ленивый. Хирму очень хотел выучить его на колдуна, но из этого так ничего и не получилось. Пимпепантури больше любил есть и спать, нежели учиться чему-нибудь полезному…

Вдруг старая лапландка повернулась к сыну и спросила:

— Ты ничего не слышишь?

— Я слышу, как трещит огонь, а каша кипит и булькает в котле, — зевнув, ответил Пимпепантури.

— А разве ты не слышишь, как словно кто-то рычит вдалеке?

— Верно, — согласился Пимпепантури. — Это волк, который тащит одного из наших оленей.

— Нет, — возразила старая лапландка. — Это возвращается домой отец. Его не было целых четыре зимы. Я слышу, как он рычит, будто дикий зверь. Должно быть, он очень торопится домой.

И в этот миг появился в обличье тигра Хирму с принцессой Линдагуль в зубах. Он положил её на покрытый мхом пол чума и, приняв свой прежний облик, воскликнул:

— Жена, нет ли чего поесть? Я прибежал издалека.

Старая лапландка от испуга чуть не свалилась в котел. Но она знала своего старика и пообещала ему вкусную еду, если он расскажет, где был все эти четыре зимы и что это за красавица кукла, которую он притащил с собой.

— Долго рассказывать, — отрезал колдун, — позаботься о нашей красавице кукле и дай ей теплого оленьего молока, чтобы она ожила и пришла бы в себя. Она знатная фрёкен [96] из Персии, она принесет нам счастье.

Но принцесса Линдагуль вовсе не умерла. Она не была даже ранена, но потеряла сознание от страха.

Когда же принцесса очнулась, она лежала в своем наряде из серебристой ткани на оленьей шкуре, разостланной на покрытой мхом земле в лапландском чуме. Было темно и холодно; отсветы огня падали на тесные стены и старушку, поившую её оленьим молоком. Принцесса подумала, что попала в подземные чертоги мертвых, и заплакала оттого, что она, такая молодая, отлучена от солнца Персии и благодатных садов роз Исфахана.

Колдун меж тем стал раздумывать, как овладеть сокровищами Персии.

— Не плачь, прекрасная принцесса, — сказал он. — Ты не умерла, тебя просто похитил свирепый тигр, а мой доблестный сын, рыцарь Морус Пандорус, спас тебя. Мы станем твоими рабами и будем служить тебе с величайшим усердием до тех пор, пока не сможем увезти тебя обратно в Персию.

— Что это ты врешь, старик, — сказала колдуну на своем языке честная лапландка.

— Моя жена говорит, — продолжал Хирму, — что, если ты захочешь взять в мужья нашего сына, доблестного и прекрасного рыцаря Моруса Пандоруса в супруги, мы тотчас же отвезем тебя обратно в Персию.

Пимпепантури не понимал по-персидски. Он страшно удивился, когда отец толкнул его к принцессе и нагнул его неуклюжую спину так, что это должно было изображать поклон.

Линдагуль не была бы принцессой и дочерью гордого Шах Надира, не оскорбись она подобной дерзостью.

Она посмотрела на колдуна, посмотрела на его неотесанного сына такими глазами! Нет, она не посмотрела, она сверкнула глазами — ведь в Персии умеют сверкать глазами, — да так, что оба они, и отец, и сын, испугались насмерть.

— Нет, так не годится! — сказал колдун — Сперва надо её укротить!

И он запер принцессу в маленький чулан в чуме, пообещав ей половинку оленьего сыра и ковшик воды из талого снега. День прошел в кромешной тьме, и лишь северное сияние светило в щелку чума.

Линдагуль плакала. Да, она плакала так, как только плачешь, когда тебе двенадцать лет и ты — персидская принцесса, которая жила раньше в розовых садах и мраморном дворце, а потом вдруг одна-одинешенька очутилась, голодная и холодная, в зимней Лапландии. Наконец принцесса заснула. И тогда рядом с ней оказался добрый Нукку Матти, властелин прекрасных снов. Тот, кого шведы называют Йон Блунд, а датчане и норвежцы — Оле Лукойе, что означает Оле — Закрой Глазки. Уж не знаю, как называют его в Персии… Нукку Матти взял принцессу в свои объятия и перенес на Фьедерхольм, Острова-Пушинки, где веселые сны порхали вокруг принцессы. Так проходили недели и месяцы, ночь за ночью в царстве снов. Линдагуль была терпелива и больше не плакала. Сны предсказали ей: «Жди, скоро явится твой избавитель».

Но кто освободит её? Кто найдет дорогу туда, где далеко вокруг в снегах нет никакой дороги? Правда, старая лапландка подумывала о том, чтобы освободить Линдагуль, но не смела сделать это из-за своего старика. Пимпепантури тоже подумывал было освободить её, но для этого он был слишком ленив.

Так прошла зима, начало светить солнце, снег таял, плясали комары. И тогда колдун подумал: «Теперь она укрощена!» Он пошел к ней и спросил, хочет ли она обратно в Персию. Ей нужно было только взять его сына в супруги, и тотчас оленья упряжка умчит её на юг.

Линдагуль подумала о юном принце Абдеррамане, который некогда пролил за неё кровь на песке Исфахана. Прикрыв лицо, она не ответила ни слова.

Ну и разгневался же колдун! Он запер Линдагуль в глубокой пещере в горах, а потом и говорит ей:

— Морошка уже созрела. Теперь тебе придется считать каждый день, если ты не пожелаешь ответить мне «да». Сегодня ты получишь тридцать ягод на еду и тридцать капель росы для питья. С каждым днем ты будешь получать на одну ягоду морошки и на одну каплю росы меньше. А как минет тридцать дней, я спрошу тебя, что ты надумала.

Так Линдагуль и в самом деле просидела тридцать дней взаперти в пещере. Теперь в пустынной Лапландии было светло днем и ночью, но в пещере — всегда темно. Ягод морошки и капель росы с каждым днем становилось все меньше и меньше, но щечки Линдагуль не поблекли, и она по-прежнему оставалась спокойна и терпелива. Ведь все, в чем она терпела нужду днём, Нукку Матти и чудесные сны возмещали ей по ночам. Линдагуль думала о принце Абдеррамане, пела восточные песни и радовалась, когда эхо повторяло их на горных склонах.

На тридцатый день к ней явился колдун с последней ягодой морошки и последней каплей росы, завернутыми в листочек лапландской карликовой березки, и спросил:

— Ну, ты надумала?

Линдагуль снова прикрыла лицо, но не ответила ни слова.

— Даю тебе еще один день сроку на раздумье, — сказал колдун, — а сейчас у тебя появится многочисленное общество.

С этими словами он отворил пещеру, и словно живое облако ринулось в дверь. То была целая туча голодных лапландских комаров, тысячи тысяч комаров. Они летели до тех пор, пока не заполонили всю пещеру.

— Желаю тебе много радости с твоими новыми знакомыми, — пожелал ей злой колдун и запер дверь.

Линдагуль не поняла, что он имеет в виду. Она не знала ни лапландских комаров, ни персидских тропических жуков. В прежние времена служанка целый день стояла рядом с ней, отгоняя воздушных чудовищ. И сны пощадили её, так и не дав понять, что такое человеческая злоба. Они тотчас окутали её плотной пеленой тончайшего тканья, сквозь которую не могли проникнуть комары. Изо всех сил кусали они твердый гранит скалы, но сочли его слишком скудным и, подобные серой паутине, расположились наконец лагерем на стенах пещеры.

В полдень тихонько отворилась дверь, и в пещеру вошла старая лапландка Пимпедора с кувшином в руке, а следом за ней Пимпепантури.

— Бедное дитя, — сказала кроткая старушка, — мне жалко тебя, но я не смею выпустить тебя отсюда, потому что мой старик превратит меня тогда в пеструшку. Вот тебе кувшин со смоляным маслом. Смажь свое тело — это лучшее средство от комаров. Тогда они тебя не съедят.

— А это тебе копченый олений окорок, чтобы ты не умерла с голоду, — добавил Пимпепантури. — Я отгрыз от него кусочек, уж очень проголодался по дороге, но на кости есть еще мясо. Я украл ключ от пещеры, пока отец спал, но я не смею выпустить тебя, потому что он превратит меня тогда в миску с простоквашей. И тебе вовсе не надо брать меня в мужья. Бьюсь об заклад, что ты и настоящего пальта [97] состряпать не сумеешь.

— Нет, этого я, конечно, не сумею, — ответила принцесса Линдагуль и поблагодарила мать и сына за их доброту. Но тут же растолковала им, что не хочет есть и что комары её не кусают.

— Ну возьми все же смоляное масло, на всякий случай, — сказала старая лапландка.

— Да, возьми всё же и олений окорок, — попросил Пимпепантури.

— Большое спасибо, — поблагодарила Линдагуль.

И тут дверь за ними закрылась. Ночь миновала, а утром пришел колдун, ожидавший найти свою пленницу такой покорной, какой только становятся, когда тебя до полусмерти заедают комары. Но, когда он увидел, что Линдагуль так же цветет, как и прежде, и что она снова прикрывает свое лицо, он страшно разгневался.

— Выходи! — приказал он.

Линдагуль вышла на свет ясного дня, нежная и легкая, как эльфа.

— Теперь слушай, что я надумал, — продолжал колдун. — Ты станешь цветком вереска на Лапландской вересковой пустоши и проживешь столько, сколько живет вереск. Погляди на солнце, оно стоит низко над окоемом. Через две недели и один день наступят первые полярные холода, когда все цветы вереска умирают! И накануне этого дня я в последний раз спрошу, что ты надумала.

Тут он замолчал, словно уже ждал желанного ответа. Но когда Линдагуль снова молча прикрыла свое лицо, он голосом, дрожащим от гнева, воскликнул:

— Adama donai marrabataёsan!

На языке природы это означает:

— Человеческая жизнь, прими обличье цветка вереска!

Колдун научился этому заклинанию однажды осенним вечером, когда южный ветер из африканских пустынь улегся на отдых в горах Лапландии. Ветер знает все слова, поскольку все слова бросают на ветер.

Только колдун вымолвил эти ужасные слова, как Линдагуль показалось, будто все цветы на пустоши выросли, превратились в деревья и прикрыли её своей тенью. На самом же деле это она опустилась в землю. Миг, и вот уже никто не мог бы узнать её среди тысячи тысяч цветов вереска, которые жили и умирали на вересковой пустоши Лапландии.

— Через две недели, в этот самый день! — пробормотал колдун.

Меж тем как все это происходило на севере, принц Абдерраман блуждал по свету. Не было такой горы в Азии, такой пустыни в Африке, селения или города в южной и средней Европе, которые бы он не обыскал, — но все напрасно. Глубоко скорбя, возвращался принц обратно в Персию, а его верный пес Валледивау бежал за ним следом. И вот однажды случилось так, что пес загнал в камыши утку-крякву, поймал её и принес живой своему господину. Принц хотел убить утку, но она закрякала:

— Подари мне жизнь, а я что-то скажу тебе взамен.

— Я дарю тебе жизнь, диковинная ты птица, — согласился удивленный принц. — Но что ты можешь мне сказать?

— Скачи в Лапландию! — прокрякала утка и тут же исчезла в камышах.

Лапландия? Никогда принцу не доводилось слышать о стране с таким названием. Когда же он спросил, где находится Лапландия, то услыхал в ответ:

— Скачи на север, только на север, и не останавливайся до тех пор, пока не кончится дорога, не кончится лес и тебе не найти будет человеческого жилища с очагом, выложенным из камня.

«Удивительно», — подумал принц, но последовал совету и поехал на север, только на север, и не останавливался, пока не кончилась дорога, не кончился лес и уже не видно было никакого другого человеческого жилья, кроме чумов кочевников. Стоял последний день августа.

Ещё светило солнце, но небо переливалось всеми цветами радуги, дул прохладный северный ветер, а как только он уляжется, ударит мороз.

Принц скакал уже много дней, не видя и следов человека, когда вдруг у подножия высокой горы заметил чум из звериных шкур. Он подъехал ближе, чтобы еще раз задать свои бесполезные вопросы. И вдруг, к неописуемому своему изумлению, обнаружил надпись на склоне горы и прочитал имя «Линдагуль». Колдун высек это имя над дверью горной пещеры, где была заточена Линдагуль, чтобы найти это место, когда он передвинет свой чум.

Принц вытащил левой рукой саблю и хотел ринуться в чум, но в этот миг по дороге, ведущей к вересковой пустоши, предстал колдун.

— Верни мне принцессу Линдагуль! — воскликнул принц. — А не то я отправлю тебя в царство Аримана.

Колдун был хитер и лукавство не раз спасало ему жизнь, но от такой неожиданной встречи он растерял всю свою находчивость. И ничего лучше не мог придумать, как превратиться в песца, который быстрыми прыжками кинулся в горы. Тем самым он надеялся спастись от сабли принца, но он забыл про пса, следовавшего по пятам за своим господином. Лишь только Валледивау увидел, что песец удирает, он стал охотиться за ним. Песец проскальзывал сквозь все расселины и перепрыгивал через все горные пропасти, но Валледивау был еще проворней и настиг песца на самой высокой горной вершине, разорвал на куски и съел его сердце. А как только сердце было съедено, колдуну настал конец. Когда пес вернулся с окровавленной мордой, принц понял, что произошло. Но где же Линдагуль?

Он вошел в чум.

Пимпедора варила оленье мясо, а Пимпепантури спал на мягкой мшистой подстилке, чтобы принести хоть какую-нибудь пользу в ожидании обеда.

— Женщина, — сказал принц, — ваш муж мертв. Отдайте мне Линдагуль, и с вами не случится ничего дурного.

— Вот беда, он мертв, — сказала старуха, как видно, не очень-то опечалившись. — Да настал конец его злобным проделкам. А Линдагуль поищите среди вереска на пустоши. Мой старик превратил её в цветок вереска, а ночью ударит мороз. И тогда принцессе конец.

— О, любимая моя, малютка Линдагуль, неужто ты умрешь нынче ночью! — воскликнул принц и кинулся в отчаянии прямо на поросшую вереском землю необозримой пустоши.

Тысяча тысяч бледно-розовых цветов, как две капли воды похожих друг на друга, ожидали там смерти.

— Подожди, — сказала старая лапландка, — я припоминаю слова, которые превратили Линдагуль в цветок вереска. Мне было жаль это дитя, и я спряталась за камень, поглядеть, что сделает мой старик. И я услыхала, как он говорит:

— Adama donai marrabataёsan!..

— Ах, — вздохнул принц, — что пользы от этих слов, если мы не знаем тех, которые снимают заклятие.

Пимпепантури, решив, что долго нет обеда, вышел из чума. Когда же он услыхал сетования принца, он задумчиво дернул себя за челку и сказал:

— Когда батюшка хотел снять заклятие, он имел обыкновение переставлять слова.

— Да, правда твоя, — подтвердила старая лапландка.

Взобравшись на скалу, принц Абдерраман закричал что есть сил над всей бескрайней вересковой пустошью:

— Marrabataёsan donai Adáma!..

Но слова эти прозвучали впустую, ни один цветок на пустоши не шелохнулся, солнце быстро склонялось к окоему, а ветер улегся.

Принц боялся, что не сможет правильно выговорить слова на незнакомом ему языке, и все повторял и повторял заклинание, переставляя слова и меняя их окончания. Но все напрасно. Только один раз ему показалось, будто вереск на отдаленном бугорке чуть приподнялся, вслушиваясь в его слова. Но тут же опустился вновь на бескрайнюю, однообразную, безутешную пустошь.

— Солнце садится, — предупредила принца старая лапландка. — Если ты сейчас же не найдешь нужные слова, ударит мороз, и будет слишком поздно.

Багровый диск солнца катился уже совсем рядом с краем неба. Стояла тишина. Холодный и влажный вечерний туман, предшественник мороза, словно пеленой окутал поля и пригорки. Все, что росло, все, что хоть краткий миг осмелилось цвести в Лапландии, было обречено теперь на смерть.

Принц Абдерраман побледнел от ужаса, голос изменил ему, и он едва слышно смог выговорить слова, которые еще не произносил:

— Marraba donai Adáma taёsan.

И вот на отдаленном бугорке поднялась веточка вереска. Туман уже окутал окрестность, но из тумана выросла стройная фигурка. И когда принц, затаив дыхание, несколькими прыжками достиг этого бугорка, ему навстречу шагнула Линдагуль, такая бледная, словно её уже коснулось первое ледяное дыхание смерти. В последнюю минуту принц нашел нужные слова.

Он понес принцессу в чум, и заботами старой лапландки к ней' мало-помалу вернулись силы. Пимпедора была счастлива. Пимпепантури забыл от радости свой долгожданный обед, который так и сгорел в котле.

Первыми словами принца была благодарственная молитва Аллаху, а потом он спросил Линдагуль:

— Что ощущаешь, когда превращаешься в цветок вереска?

— Это все равно что вернуться в раннее детство и не знать ничего иного, кроме как пить, спать и быть счастливой, — ответила принцесса.

— А что ощущаешь, когда снова пробуждаешься к жизни?

— Это все равно что пробудиться ясным утром после глубокого и спокойного сна.

— Завтра возвращаемся в Персию.

— Да, — ответила Линдагуль. — А эта добрая старушка и её сын, которые пожалели несчастную пленницу? Возьмем их с собой и подарим им дворец в Исфахане.

— Нет уж, спасибо, — возразила Пимпедора. — Мне больше по душе мой чум в Лапландии.

— А есть в Персии снег и олени? — спросил Пимпепантури.

— Снег лежит только на самых высоких вершинах гор, а вместо северных оленей у нас просто олени, антилопы и газели.

— Нет уж, благодарю покорно, — произнес Пимпепантури. — Можешь спокойно ехать и выходить замуж за кого угодно. На всем свете нет страны прекраснее Лапландии.

Что толку с ними спорить! Назавтра принц с принцессой отправились в путь, одарив старушку и её сына своими шитыми золотом одеждами и получив в подарок лапландское платье из оленьих шкур.

Старая лапландка спрятала драгоценные персидские одежды в берестяной короб и высчитала, радуясь в душе, что сможет купить за них целый мешок муки.

Меж тем в золотом дворце Исфахана сидел Шах Надир, одинокий и печальный. Он не мог забыть свою исчезнувшую дочь. Его неблагодарные сыновья подняли против него мятеж и продвигались теперь с большой ратью к столице, чтобы свергнуть отца с трона. И вот однажды великий визирь возвестил, что молодой дикарь и молодая дикарка, одетые в оленьи шкуры, в сопровождении собаки, хотят броситься к ногам шаха. Шах Надир никогда не отказывал в приеме чужеземцам: может, они что-нибудь знают про его дорогое дитя. К нему ввели обоих дикарей. Дикарь бросился к ногам шаха, а дикарка без всяких церемоний обвила руками его шею. И Шах Надир понял, что лапландские оленьи шкуры прикрывают его столь долгожданное дитя.

— Аллах, Аллах! — воскликнул он. — Теперь я хотел бы умереть!

— Нет, господин мой шах, — возразил ему принц Абдерраман, — теперь ты будешь жить, чтобы радоваться вместе с нами и отвоевать свое государство.

Когда Шах Надир узнал, как все случилось, он тотчас назначил принца наследником престола, обещал ему свою дочь в супруги и послал его во главе пятидесяти тысяч всадников на конях с золотыми уздечками победить мятежное войско. Прошло совсем немного времени, и принц одержал блестящую победу, взял в плен королевских сыновей и вернулся с триумфом в ликующий Исфахан. Тут-то и отпраздновали с великой пышностью свадьбу принца Абдеррамана и принцессы Линдагуль. Только никакого единоборства зверей больше не было. И жили принц с принцессой вместе долго и счастливо.

Но только один раз в году — тридцать первого августа, в годовщину спасения принцессы Линдагуль, — королевская чета появлялась, одетая в свадебную лапландскую одежду из оленьих шкур. Чтобы и в добрые времена не забывать про злые.

Шах Надиру довелось на старости лет качать на коленях маленьких внуков, а его коварные сыновья кончили свои дни свинопасами у короля великанов Бум-Бали в Туране. О Пимпедоре же и Пимпепантури ничего больше в Персии не слыхали. Скорее всего, Лапландия так и осталась для них самой прекрасной страной на свете.

СТАРЫЙ ДОМОВОЙ АБОСКОГО ЗАМКА[98]

Старый замок Або [99] — одно из старейших строений Финляндии. Здесь некогда жил король Юхан III [100]; будучи герцогом Финляндским, он держал двор вместе со своей супругой-полячкой Катариной Ягеллоникой [101], и здесь же находился в заточении король Эрик XIV [102]. Долгие годы замок служил темницей. В настоящее время это превосходный исторический музей.

Жил-был однажды старый домовой, семисот лет от роду, и жил он в подземелье Абоского замка. У него была такая длинная борода, что он мог дважды обернуть её вокруг талии. Был он сгорблен и весь согнут, словно старый стальной лук, натянутый до отказа. Домовой похвалялся, что он-де самый старый домовой во всей стране. Даже домовой из кафедрального собора, которому было пятьсот пятьдесят лет, величал его дядюшкой. Все прочие мелкие домовые Финляндии считали его главой рода. Домовой Абоского замка был хороший, щепетильно честный, дельный, хотя и не без некоторых слабостей. Жил он в самом глубоком подземелье Абоского замка, в так называемой Полой башне, где в стародавние времена содержали самых отпетых и опасных преступников, которым никогда больше не суждено было увидеть белый свет. Там-то и находился со всеми возможными удобствами роскошный «дворец» домового. Там не было недостатка в мусорных кучах, разбитых вдребезги кувшинах, рваной рогоже, непарных сапогах и перчатках, ломаных игрушках, оконных створках без стекол, в ушатах и чанах без днищ, изглоданных крысами книгах без переплетов и множестве другого мусора, совершенно не поддающегося описанию. Башня тщательнейшим образом была задрапирована паутиной всевозможнейших узоров и усеяна небольшими лужицами, которые в течение сотен лет непрестанно восполняли запасы воды.

В этом удобном обиталище домовому жилось так хорошо, что он редко искал общества вне дома. Других домовых старый батюшка-домовой из подземелья вообще в грош не ставил и не считал их сколько-нибудь заслуживающими внимания.

— В мире нынче все измельчало, — говорил он. — Домовые годятся теперь лишь на то, чтобы строить беседки да чинить детские игрушки, чистить сапоги да подметать пол. Люди презирают их и не удостаивают даже угощения — плошки каши в рождественский вечер[103]. Посмотрел бы ты на стариков домовых в мое время! Мы сдвигали скалы и строили башни.

У старого домового было всего лишь два старых друга, которых он иногда посещал: домовой из кафедрального собора и старый привратник из замка, Маттс Мурстен. Домового из собора он посещал раз в двадцать лет, и раз в двадцать же лет домовой из кафедрального собора жаловал к домовому из замка в гости. У них был кратчайший путь друг к другу через знаменитый подземный ход между замком и собором, ход, о котором рассказывают все жители Або, хотя никто из них его не видел. Домовым было вовсе не трудно прокрадываться через тесный ход, — им ведь ничего не стоит пролезть и сквозь замочную скважину. Гораздо хуже обстояло дело с детьми человеческими. Привратник Маттс Мурстен знал это лучше кого-либо другого, потому что он был единственным человеческим существом, которому удалось проползти через этот ход. И вот тогда-то он впервые и познакомился со старым домовым из Абоского замка.

Маттс Мурстен был в то время проворным мальчуганом двенадцати лет, которому море было по колено. Он искал старые пули от мушкетов среди древнего хлама в подземелье замка, когда его однажды утром угораздило обнаружить лаз в подземный ход. Вот он и стал изучать, куда может привести эта дыра. Он все полз и полз, но, когда ему удалось продвинуться вперед, камни за его спиной обрушились и преградили ему путь назад. Это ничуть не опечалило Маттса; ведь где-нибудь он, верно, сможет вылезти из подземного хода! Но под конец случилось так, что камни обрушились и впереди, так что Маттс не смог пройти ни вперед, ни назад. Так бы он, видно, и сидел, пригвожденный к месту, и поныне, если бы все это не произошло в тот самый день, когда домовые из замка и кафедрального собора имели обыкновение раз в двадцать лет посещать друг друга. Домовой из замка шел как раз к домовому из собора, когда обнаружил мальчика, застрявшего в куче мусора, как лисенок в капкане! А сердце у домового было доброе: ведь все домовые хотя и страшно обидчивы, но добросердечны. Потому-то он и зарычал на Маттса:

— Ты что здесь делаешь?

— Ищу старые пули, — дрожа ответил Маттс.

Домовой засмеялся:

— Держись крепче за голенище моего сапога, — сказал он, — и я помогу тебе выбраться отсюда.

Матте ничего не видел в темноте, но, протянув руку, ухватился за голенище сапога домового. Они быстро двинулись вперед между камнями и щебнем, и вскоре домовой сказал:

— Вылезай через дыру!

Маттс, по-прежнему ничего не видя, ухватился за творило лаза, которое могло подниматься вверх. И вскоре он уже очутился на высоких хорах кафедрального собора, где в полном облачении стоял епископ и как раз собирался отправлять службу.

— Посмотрите-ка на него, — сказал епископ, — что тебе надо в винном погребе собора?

Маттс подумал, что епископ вряд ли опаснее старого домового, и откровенно ответил, что искал мушкетные пули. Епископ счел, что ему не подобает смеяться, когда он облачен в такие парадные одежды. Он указал лишь мальчику пальцем на заднюю дверцу, после чего Маттс убрался как можно скорее.

С этого дня между Маттсом Мурстеном и старым домовым из Абоского замка завязалась своего рода дружба. Маттс его не видел, потому что старый домовой ходил по большей части невидимкой в своей серой куртке и черной мерлушковой шапке. Стоило ему вывернуть шапку наизнанку, как он становился невидимкой. Домовому доставляло удовольствие помогать (это в обычае домовых) тому, чтобы Маттс благоденствовал на этом свете. И у мальчика и вправду все шло на удивление хорошо.

Когда Маттсу Мурстену исполнилось тридцать лет, он стал привратником в Абоском замке. Он с честью исправлял свою должность целых пятьдесят лет, а когда ему исполнилось восемьдесят, вышел в отставку с пенсионом. А потом много-много лет прожил в старом замке, где некогда искал пули в подземелье.

Дружба между домовым и привратником стала настолько задушевной, насколько это вообще возможно между домовым и человеком. Маттс Мурстен передал свою должность мужу внучки Андерсу Тегельстену и больше уже не беспокоился о том, что узники из замка сбегут. Теперь у него было довольно времени, чтобы бродить, где ему вздумается, в старом замке, исправлять повреждения, затыкать разбитые оконные рамы и всячески препятствовать снегу и дождю проникать сквозь щели в крыше.

Во время своих блужданий он часто встречал старого домового, не видя его. Домовой занимался теми же самыми делами, что и привратник, потому что оба старика ничего на свете так не любили, как свой замок. Никто, кроме них, не заботился об этой древней постройке. Стоит, ну и пусть стоит, а рухнет, ну и пусть рушится. Над замком проносился огонь, над ним проносилось время, зимы врывались в него снегом, лета — дождем, ветер сотрясал его трубы, крысы прогрызали дырки в полах, дятлы разбивали рейки оконных переплетов, своды подземелья грозили обрушиться, а башни подозрительно клонились набок. Абоский замок уже давно превратился бы в кучу щебня, если бы домовой постоянно не занимался тем, что исправлял все повреждения. А теперь еще у домового появился помощник в лице старого Мурстена.

Семисотлетнее сердце домового было тронуто. В один прекрасный день случилось так, что он вывернул мерлушковую шапку мехом наружу и тут же перестал быть невидимкой. Откуда он только такой взялся! Старый Мурстен чуть не рухнул от испуга с лестницы башни, когда увидел маленького, ласково ухмылявшегося старца с длинной белой бородой и согбенной спиной. От удивления он хотел было перекреститься, как это еще делалось во времена его детства, но домовой опередил старика.

— Ты боишься меня? — спросил домовой.

— Не-е-т, — заикаясь, ответил привратник. Но он все-таки испугался и спросил: — С кем имею честь?…

Домовой засмеялся со свойственным ему лукавством.

— Ах вон что, ты не имеешь чести меня знать. Помнишь, кто сказал тебе: «Держись крепче за голенище моего сапога!» — когда тебе было двенадцать лет? Помнишь, кто задул свечу, когда ты заснул над книгой, и кто отыскал твой сапог в море, когда ты упал с причала? Помнишь, кто подчистил кляксу, когда ты писал прошение о должности привратника? А знаешь, кто все ночи напролет ходил по замку, пока ты спал, и приглядывал, чтобы все двери узников были надежно заперты? Это был я, Маттс Мурстен. Полагаю, мы старые знакомые. Станем теперь друзьями!

Привратник сильно смутился. Он, конечно, догадался, кто был перед ним, и, как добрый христианин, страшился общения с нелюдем. Но он сделал хорошую мину при плохой игре и с того часа уже привык встречать старого домового то тут, то там во время своих блужданий по замку.

А рассказы домового об Абоском замке стоили того, чтобы их послушать. Домовой принимал там участие во всем с самого начала существования замка, он помнил все, словно это было вчера. Он видел святого Эрика [104] и святого Хенрика [105]. Он знал всех хёвдингов[106] из этого замка. Он видел герцога Юхана и его блистательный двор, он видел пленного короля Эрика, Пера Брахе [107], который принимал первых профессоров в Абоской академии[108], и многих других прославленных мужей. Домовой рассказывал о многих осадах замка и злосчастных судьбах его обитателей во времена пожаров и войн. Самый страшный пожар случился тогда, когда домовой уехал навестить своих кузин, домових из Тавастехуса[109]. После этого события он решил больше никогда не покидать Або.

Привратник внимательно слушал домового и следовал за ним из одного зала в другой, из одного подземелья в другое. И вот однажды они пришли к Полой башне.

— Не хочешь ли спуститься ко мне вниз и поглядеть, как я живу? — спросил домовой.

— О да, — не без тайного трепета ответил привратник. Но любопытство взяло верх; в Полой башне он никогда не был.

Они спустились вниз, домовой впереди, привратник позади. Внизу было темно, хоть глаз выколи, страшно холодно, сыро и смрадно.

— Разве я неуютно устроился? — спросил домовой.

— Разумеется, уютно, коли вам по вкусу, — вежливо ответил Маттс Мурстен. И в тот же миг наступил на лапку дохлой крысы так, что она хрустнула у него под ногой.

— Да, у вас, людей, какая-то удивительная страсть к солнечному свету и воздуху, — засмеялся домовой. — У меня же есть то, что гораздо лучше. Приходилось ли тебе дышать более целительным воздухом? А свет, который есть у меня, куда лучше солнечного, вот увидишь. Мурра, старая троллиха, где ты пропадаешь? Иди сейчас же сюда и посвети моему собрату по ремеслу.

При этих словах что-то черное прокралось едва слышными шагами из самого отдаленного угла, влезло на камень и вытаращило два огромных сверкающих зеленых глаза.

— Ну как, по душе тебе мое освещение? — полюбопытствовал домовой.

— Это — кошка? — спросил привратник, одержимый тайным желанием очутиться подальше отсюда.

— Да, сейчас Мурра — кошка, но она не всегда была кошкой. Она сторожит мой двор и единственная, с кем я общаюсь. Она добрая тварь, когда не злится. Безопасности ради не подходи к ней слишком близко. Я могу обойтись без общества, но мне нужна дворовая стража. Хочешь посмотреть мою сокровищницу?

— Благодарю покорно, я не любопытен, — ответил привратник.

Он мерз и думал про тебя, что сокровище домового, верно, так же «замечательно», как воздух и освещение в его башне.

— Как прикажешь! Сдается мне, ты принимаешь меня за нищего, — обидчиво сказал домовой — Иди сюда, погляди!

С этими словами он отворил маленькую заржавелую дверцу, которая пряталась в самом темном углу, подо мхом, плесенью и паутиной. Кошка Мурра прокралась через эту дверцу и осветила своими сверкающими глазами подземелье, набитое золотом, серебром и драгоценными камнями, дорогой придворной одеждой, великолепными доспехами и прочими сокровищами. Домовой оглядывал все эти драгоценности с каким-то жадным удовлетворением. А потом похлопал своего гостя по плечу и сказал:

— Признайся, Маттс Мурстен, что я вовсе не такой бедняк, каким ты по простоте душевной представлял меня себе. Все это мое, захваченное по праву, имение. Всякий раз, когда в замке случался пожар или его разоряли враги, я невидимкой бегал по залам, подземельям и прятал драгоценные сокровища, которые, как считают, стали добычей огня или ворога. О, как прекрасно, как прекрасно быть таким богачом!

— Но что вы делаете со своим богатством, вы, который так одинок? — осмелился спросить привратник.

— Что я с ним делаю? Я любуюсь им дни и ночи напролет, я сохраняю, я защищаю его. Разве я, у кого такое общество, одинок?

— Ну а если кто-нибудь придет и выкрадет ваше сокровище?

Мурра поняла вопрос и рассвирепела. Старый домовой крепко схватил своего испуганного гостя за руку и, не ответив на вопрос, повел его к другой, железной, дверце, которую он слегка приотворил.

Оттуда слышалось ужасное рычание, казалось, рычат сотни хищников.

— А ты не думаешь, — воскликнул хриплым от гнева голосом маленький старичок, — ты не думаешь, что несчастные людишки уже не раз жаждали захватить мои сокровища! Здесь лежат эти разбойники, связанные по рукам и ногам. Все они теперь — волки, и если у тебя есть охота попытаться сделать то, что пытались сделать они, ты разделишь и их участь.

— Боже, сохрани нас, — вздохнул кроткий привратник.

Когда домовой увидел, как испугался его гость, к нему вернулось его хорошее настроение, и он сказал:

— Не принимай это так близко к сердцу. Ты честный малый, Матте Мурстен, поэтому ты узнаешь еще кое-что. Ты видишь здесь и третью железную дверцу, но её не смеет открыть никто, даже я. Глубоко внизу, под фундаментом замка, сидит тот, кто гораздо старше и гораздо могущественнее меня. Там сидит старый Вяйнемяйнен [110], окруженный своими спящими воинами, и все ждет и ждет. Борода его гораздо длиннее моей. А когда она вырастет так, что сможет обвиться вокруг каменного стола, тогда настудит конец его заточению. Борода растет с каждым днем, и каждый день он проверяет, хватит ли её, чтобы обвить вокруг стола. Но, когда он видит, что еще немного недостает, он очень грустит, и тогда звуки его кантеле так отчетливо доносятся сквозь толщу скал, что к ним прислушиваются даже старые стены замка. А здешняя река на воле выходит из берегов, чтобы лучше слышать. И тогда его богатыри просыпаются, поднимаются во весь рост и ударяют мечами о щиты с такой силой, что своды замка сотрясаются.

Ну а теперь, мой друг Маттс Мурстен, разумнее тебе отправиться наверх, к людям. А не то услышишь больше, чем в силах выдержать. Но я чуть было не забыл, что ты мой гость и тебя нужно угостить. Могу себе представить, что тебя не прельщают такие лакомства, как студень из паутины или приправленная пряностями вода из лужи… Не стесняйся, говори начистоту. Хочешь кружку пива? Иди за мной, у меня есть немало всяких припасов. Часто я удивлялся, как это я умудряюсь хранить разный ненужный хлам, но теперь я вижу, что он всё же на что-нибудь да и сгодится.

Домовой вытащил из сокровищницы серебряный кубок и налил в него блестящую, темно-коричневую жидкость из большой дубовой бочки. Привратник сильно озяб и не мог отказаться отведать пива; он счел, что оно ничуть не хуже самого благородного вина.

Привратник даже осмелился спросить, откуда у домового такой драгоценный напиток.

— Это не что иное, как оставшаяся от герцога Юхана бочка знаменитого финского пива. Оно настаивается с годами, как моя вода из лужи. Сохрани кубок на память обо мне; но не говори об этом никому ни слова. Таких кубков у меня сотни.

— Спасибо вам, батюшка домовой, — поблагодарил его старый Мурстен. — Могу я пригласить вас послезавтра на свадьбу? Это, ясное дело, дерзость с моей стороны, но моя правнучка, маленькая Роза, выходит замуж за фельдфебеля Роберта Флинту, и это будет большая честь, если… если…

Но тут вдруг старику пришло на ум: а как отнесется священник к домовому? — и он осекся.

— Я подумаю, — заметил домовой.

Вскоре они вернулись в подземелье замка под Полой башней. Когда старый Мурстен почувствовал, что легкие его наполняются свежим воздухом, ему показалось, будто никогда прежде не дышалось ему так легко. «Нет, — подумал он, — за все сокровища тролля я еще раз в эту ужасную башню не полезу».

И вот в старом замке начали убирать, скрести и мыть. Ведь будут играть свадьбу. И вовсе не какая-нибудь там барышня из замка в шитом серебром платье выходила замуж за рыцаря с развевающимся на шлеме султаном из перьев и звенящими шпорами. Нет! То была всего-навсего молоденькая девушка из Або в домотканом хлопчатом платьице. Но вы бы видели, как пригожа и хороша была малютка Роза! Бойкий фельдфебель из батальона метких стрелков дал ей понять, что если она только захочет, она со временем может стать генеральшей, а именно когда он сам станет генералом. Малютка Роза сочла это вполне вероятным и дала слово для начала стать фру фельдфебельшей.

Но у Роберта Флинты был соперник, его двоюродный брат по имени Чилиан Грип. И он положил глаз на малютку Розу, да-да, и он тоже! Но не столько ради её собственной маленькой персоны, сколько ради денег, которые, как он полагал, она получит со временем в наследство. Удача Роберта Флинты привела его в страшную ярость, и он решил, посоветовавшись со своей мамашей Сарой, самой зловредной старой сплетницей в Або, попытаться выведать, как бы одержать верх над соперником. Но не успел Чилиан ахнуть, как были объявлены оглашение в церкви и свадьба.

Все приготовления к свадьбе удались сверх всяких ожиданий. Пшеничные сухарики поднялись на дрожжах, как булки, кладовые, словно сами по себе, ломились от яств. Крысы хотели было к ним подобраться, но все до единой попали в капканы. Казалось, весь замок помолодел, все разбитые стекла стали вдруг целыми, сломанные лестницы были починены, сдутые ветром печные трубы поднялись заново. Люди не уставали диву даваться, но старый-то привратник хорошо знал, кто виновник всех этих дружеских забот. Ему бы следовало испытывать только благодарность, а он вместо этого думал про себя: «Что скажет священник, когда войдет старый домовой и вывернет свою мерлушковую шапку мехом наружу?» Настал день свадьбы, явились гости, но домовой не показывался. С облегчением вздохнув, привратник начал принимать участие в свадебном веселье. И музыка, и танцы, и речи были такими прекрасными, ну прямо под стать настоящему фельдмаршалу, а не только тому, кто намеревался стать генералом. Малютка Роза была так хороша и казалась такой счастливой в своем простом белом платьице с цветком шиповника в волосах, что никто уже давным-давно не видывал столь прелестной невесты. А Роберт Флинта вел себя во время полонеза с таким достоинством, словно был уже по меньшей мере генералом.

Наконец настал черед выпить за здоровье невесты, и, глядь, все стаканы наполнились сами по себе. А когда малютка Роза вошла в круг поздравляющих, невидимая рука надела ей на головку сверкающую драгоценную корону. Гости в зале только диву давались. Все видели корону, но никто не видал того, кто надел её на голову невесты. И тогда начали шептаться, что, мол, прадедушка невесты, старый привратник, должно быть, нашел сокровище в одном из подземелий замка.

Старый Мурстен держал свои мысли при себе, ожидая в страхе, что увидит, как домовой явится среди гостей, ухмыляясь от удовольствия, и спросит:

— Доволен ты моим подарком невесте?

Но домовой не пришел, вернее: он был уже здесь. Гостей обносили чашечками кофе, когда привратник услыхал, как знакомый голос шепчет ему на ухо:

— Можно, я возьму сухарик для Мурры?

— Возьми четыре сухарика, возьми всю корзинку, — шепнул ему в ответ ошеломленный привратник.

— Бедняжке Мурре надо чем-нибудь подкрепиться, — продолжал голос. — Видишь, старый друг, я принял твое приглашение. Но я не собираюсь выворачивать шапку мехом наружу, я не очень-то люблю священника. Как, по-твоему, идет моя корона невесте?

— Она похожа в ней на королеву.

— Еще бы, — заметил домовой. — Это корона Катарины Ягеллоники той поры, когда она была герцогиней Финляндской и жила в Або. Но никому об этом ни слова.

— Ясное дело, я буду молчать, — прошептал привратник. — Не могу ли я предложить крендель для Мурры?

— Мурра ест всего лишь один раз в пятьдесят лет. Ей хватит, — ответил домовой. — Прощай пока и спасибо за угощение. Здесь наверху так отчаянно светло, я хочу поскорее очутиться в моей уютной Полой башне.

На этом шепот прекратился; привратник был доволен, что избавился от столь сомнительного свадебного гостя.

На радостях он выпил за здоровье невесты ароматного вина. Но ему, честному Мурстену, не следовало бы этого делать, потому что он был стар и вино ударило ему в голову. Он стал болтлив и позабыл о том, что надо держать язык за зубами.

Меж тем тетушка Сара и её сын, разумеется, не преминули явиться на свадьбу. Усевшись рядом с привратником, Сара не могла надивиться на драгоценную корону.

— Зачем прививать девчонке тщеславие? Лучше продать корону золотых дел мастеру и получить за неё кучу денег, чем учить задирать нос. И если Мурстен нашел корону в подземелье замка, то она все же принадлежит высокому начальству, поскольку и весь замок также его собственность.

— И вовсе не я нашел корону. И не я подарил её невесте, — рассерженно ответил привратник.

— Сохрани меня боже, кто же еще мог бы подарить невесте такую драгоценность?

— Мадам это не касается, — сказал привратник.

— Не касается меня? Меня не касается, если прокурор явится к моему кровному племяннику-жениху и скажет: «Держи ответ за краденое добро, фельдфебель. Корона краденая».

Честный Маттс Мурстен рассердился и сгоряча наговорил о сокровище в башне больше, чем того требовало благоразумие. Сара, которой удалось выведать тайну домового, тотчас подошла к своему сыну и нашептала ему, что большие сокровища спрятаны в Полой башне. Их надобно присвоить, прежде чем кто-нибудь другой про них узнает. Чилиан Грип тотчас вызвался пойти за сокровищем. Мать и сын тайком выбрались из зала, запаслись фонарем, лопатой, киркой, веревочной лестницей и никем не замеченные отправились вниз в Полую башню.

В глубоком подземелье было темно, каждый шаг повторяло эхе, и крысы, испугавшись, бежали вниз, в свои норы. Потайной фонарь отбрасывая неверный свет на серые, пыльные стены, по которым взад-вперед ползали пауки.

— Кто-то идет за нами… Ты не слышишь шаги? — спросила Сара.

— Это стены повторяют эхо наших шагов, матушка, — ответил Чилиан.

Здесь, в этих пустынных залах, малютка Роза и в темноте, и при дневном свете не раз бродила одна, ничего не страшась. Но, когда совесть нечиста, дрожишь от малейшего звука!

После долгих поисков мать с сыном нашли наконец Полую башню. Ледяным, смрадным воздухом повеяло на них из глубины. Неужто они осмелятся спуститься вниз, в эту мрачную и холодную дыру?

«Не ходите туда!» — повелела им совесть.

«О, полезайте туда!» — повелела им алчность.

Сержант взял веревочную лестницу, крепко привязал её у входа в подземелье и первым полез вниз, меж тем как его жадная мамаша следовала за ним по пятам.

Не успели они спуститься вниз, как фонарь погас. Черная тьма окутала их точно мешком. И тут внезапно пара пылающих углей вспыхнула перед ними. Это были глаза кошки Мурры.

— Сдается, лучше нам подняться обратно, — задрожав, прошептала Сара.

Сын её думал точно так же. Но только они поставили ногу на веревочную лестницу, как замок содрогнулся от страшного грохота. Камни и гравий обрушились в башню и закрыли людям обратный путь. В тот же миг при свете кошачьих глаз они увидели маленькую, серую и сгорбленную фигурку домового, его маленькие, крошечные красные глазки и длинную бороду.

— Добро пожаловать в мое жилище, — ухмыльнулся домовой. — Как любезно с вашей стороны желание навестить меня, я же в свою очередь оставлю вас у себя навечно. Я покажу вам мои сокровища, те самые сокровища, которые пришлись вам так по душе, но которые никогда не станут вашими. Мурра будет вам мурлыкать. Ты должна знать, Сара, что пятьсот лет тому назад Мурра была точь-в-точь такой же старой сплетницей и сквалыгой, как ты. И осталась она у меня по той же самой причине, что и ты. А после того, как она прожила отпущенный ей людской век, она стала кошкой. Этой же чести будешь удостоена и ты, мой друг! Видишь, как глаза Мурры светятся от удовольствия, что наконец-то у неё появилась подруга! А ты, Грип, раз уж ты вор, после того как проживешь свой людской век, станешь волком среди всех прочих волков. Слышишь, как они воют от радости!

Чилиану Грипу с его мамашей пришлось остаться в Полой башне. Люди только диву давались, куда они пропали. Но кто станет горевать о сплетнице и кто будет оплакивать вора?

На следующий день старый привратник Мурстен сказал правнучке:

— Роза, вчера была чудесная свадьба и красивая невеста. Дитя мое, попробуй угадать, кто некогда носил твой венец? Ни больше, ни меньше, как Катарина Ягеллоника, герцогиня Финляндская.

— Дедушка, вы смеетесь надо мной, — сказала Роза.

— Ты мне не веришь? Я знаю это из самых надежных рук. Принеси сюда корону и ты увидишь, что она отмечена королевским вензелем.

Роза подошла к шкафу, где хранила свой подвенечный наряд, но, изумленная, вернулась обратно. Корона исчезла. Вместо неё лежал лишь кусок ржавого железа.

— Ах, я, старый дурак, — вздохнул привратник, который не смог молчать. — Я поклялся молчать о тайне, которую мне доверили, и я же выдал её. Дитя, дитя, не выдавай никогда ничего из того, что доверили тебе под клятву молчания.

Роза решила, что старый прадедушка впал в детство. Ведь ему исполнилось уже восемьдесят восемь лет.

Однако же Маттс Мурстен прожил еще два года, но он не ходил больше в подземелье и по лестницам башни. У него не было ни малейшего желания встречаться со своим старым другом домовым. Потому что по многим признакам он понял, что домовой перестал оказывать ему прежнее дружелюбие. Покои замка никогда больше не убирала невидимая рука, цветы не поливали, а обвалившиеся стены не восстанавливались. Замок пришел в упадок. Латать и чинить его было бесполезно, — ведь ничто не могло противостоять той разрушительной силе, которая свирепствовала теперь в древнем замке.

Однажды старый Мурстен сказал Розе:

— Поведи меня на прогулку в замок!

— Хорошо, — ответила Роза. — Куда же ты хочешь пойти, дедушка? В подземелье, в залы или в башню?

— Нет, нет, не в подземелье и даже не в башню. Я могу встретить кого-нибудь на лестницах. Поведи меня к открытому окну на Ауру. Мне нужен свежий воздух.

— Тогда пойдем в западный зал, окна которого выходят на устье реки. Я повезу с собой моего сыночка в плетеной колясочке.

У Розы был уже маленький мальчик, которого назвали в честь короля Эрика.

Они медленно брели по замку. Солнце освещало могучие серые стены и почти девяностолетнего старца, который в последний раз брел по дорогому ему замку. Выглядывая в маленькие оконца, он видел у подножия башни залив, мерцающий и спокойный. Воспетая столь многими Аура катила свои сверкающие воды в залив, а вдалеке виднелись сотни белых парусов, которые колыхали вечерние летние ветры.

Глазами полными слез смотрел на все это великолепие старый привратник.

— Ах, — вздохнул он, — скоро этот прекрасный старый замок рассыплется в прах. Древнейший замок Финляндии превратится вскоре в груду камней, и галки напрасно будут искать стену, где бы они могли построить свои гнезда. Если бы я смог спасти старый замок от разрушения, я охотно отдал бы за него свою жизнь.

— Ну, не очень-то дорого он тогда бы и стоил, — сказал хорошо знакомый привратнику голос, и старый домовой, в шапке, вывернутой мехом наружу, вылез из трещины в стене.

— Это вы? — удивленно спросил привратник.

— А кто же еще! — засмеялся старый домовой. — Только я переселился из Полой башни в другую крысиную нору. Не мог выдержать несмолкаемую болтовню старухи Сары. Такая сплетница даже домового может обратить в бегство. Ух, я теперь стал туг на ухо, я старею, и в мире нынче все измельчало, все вздор и чепуха.

— Это правда, — вздохнул привратник. — Мир становится все хуже и хуже. Но что же вы собираетесь теперь делать, если вы позволяете замку прийти в упадок?

— Позволяю? — проворчал домовой. — Тому есть причины, я был в дурном настроении.

Но я не в силах забыть мой старый замок. Я должен, верно, выдержать еще несколько сотен лет до тех пор, пока борода старца, сидящего внизу, не обовьется вокруг каменного стола[111].Ты что-то такое говорил, будто готов отдать свою жизнь за старый замок?

— Я бы охотно это сделал, если вы и впредь сохраните его могущество.

— А на что мне твоя жизнь, старый ты пень, — расхохотался домовой. — Твоя жизнь исчисляется теперь часами. Отдай мне лучше малыша в плетеной колясочке. Он может прожить свои семьдесят — восемьдесят лет и стать мне добрым слугой.

При этик словах малютка Роза побледнела и склонилась над ребенком, словно защищая его.

— Мою жизнь можешь взять тысячу раз, — сказала она, — но не смей касаться маленького Эрика.

Домовой нахмурил кустистые брови и пробормотал:

— Вы, люди, удивительное племя, не понимаю я вас! Что такое человеческая жизнь? Где был этот ребенок вчера и где будет этот старик завтра? Нет уж, нам, домовым, куда лучше. Не желаю я с вами меняться.

Роза взглянула на него.

— Домовой, — сказала она, — знай же: если бы тебе было тысячу лет и проживи ты еще тысячу, мы все равно проживем дольше, чем ты.

Такие дерзкие слова заставили обидчивого домового вскипеть от ярости.

— Берегись сама, ты, муравьиха! — воскликнул он и ударил своей рукой о стенку с такой силой, что обломок стены, огромный, как скала, оборвался и со страшным грохотом обрушился с крутых склонов.

Еще один такой удар, и вся стена рассыплется в прах.

Роза и её старый прадед упали на колени, готовые к тому, что обрушивающиеся стены сокрушат их в один миг. Но тут внезапно рука домового замерла и бессильно упала вниз. Его недавно столь суровые черты стали удивительно печальны, и привратник с Розой увидели, как крупные слезы покатились из его маленьких, красных, моргающих глазок.

Глубоко внизу, из недр скалы под фундаментом замка, послышались отдаленные звуки песни и музыка, такая сладостная, подобной котором никто никогда не слыхал.

— Слышите? — прошептал домовой. — Это старец в недрах горы, тот, что много старше меня!

Они долго слушали в полном изумлении. Наконец песнь смолкла, послышалось бряцанье, казалось, скрещивается оружие, и подземелья замка содрогнулись.

— Старец из горы кончил петь, — пояснил домовой, — и его люди ударяют своими мечами о щиты. Хорошо, что он запел в самое время. А не то я бы свершил такое, в чем бы потом горько раскаивался. Поднимайся, старик батюшка!

Привратник меж тем опустился на пол.

— Поднимайся, дедушка, — попросила Роза и взяла его за руку, но рука старика тут же упала. Маттс Мурстен умер, пока пели песню.

Лучи вечернего солнца упали на его седые волосы.

— Так, так, — произнес домовой со странной гримасой и с таким незнакомым выражением в голосе, какого никогда прежде никто у него не слышал. — Мой старый друг принял злую шутку всерьез. Клянусь моим сокровищем. Я не хотел обидеть ни тебя, ни твоего малыша. Но я хочу сдержать свою клятву, старый товарищ. Этот замок не рассыплется в прах еще целых пятьсот лет; до тех пор, пока рука моя сохранит свою силу. Но ты покинул меня, старый собрат по ремеслу, — продолжал домовой — Кто поможет мне теперь заботиться о нашем старом замке?

— Вместо дедушки это буду делать я, — заплакала Роза. — А когда мой маленький Эрик станет взрослым, он тоже полюбит старый замок и будет помогать вам так же, как старый прадедушка.

— Тогда Эрик все равно станет моим слугой, — сказал домовой.

— Нет, — ответила Роза, — до конца своей жизни он будет служителем бога и людей.

Старый привратник Маттс Мурстен был погребен со всеми почестями, под колокольный звон и пение псалмов. После его смерти весь замок снова обрел былой уют. Огромный облупившийся обломок стены однажды утром был снова водружен на свое прежнее место. Каменщикам стало легко поднимать и другие обрушившиеся стены. Каждый камень казался таким легким, словно кусок коры. Все дыры и трещины заделывались, словно сами собой, и часто по ночам слышалось, как гравий и камни перетаскивают по пустынным залам.

Это делал домовой, сдержавший клятву, которую дал старому привратннику. Так что Абоский замок стоит еще и поныне.

ЗВЕЗДОГЛАЗКА

Снег искрился, северное сияние сверкало, и ясные звезды блистали в небе.

Был рождественский вечер. Лопарь погонял оленя далеко в горах, а следом за ним ехала на олене его жена. Лопарь ехал довольный, он то и дело оборачивался и глядел на жену, которая сидела в небольших лапландских санях, ведь олень не может везти сразу двоих. Лопарка держала на коленях маленького ребенка. Держать младенца, запеленатого в толстую оленью шкуру, и править ей было несподручно. Когда они миновали перевал и начали спускаться с горы, то увидели волков. Это была большая стая в сорок или пятьдесят волков, какие нередко встречаются в Лапландии. Волкам не удалось отведать оленины, и они, воя от голода, тут же бросились догонять лопаря с женой.

Завидев волков, олени в обеих упряжках пустились во всю прыть, они ринулись под гору с такой бешеной скоростью, что сани подбрасывало вверх, заносило в стороны, кружило вокруг сугробов. Лопарю и лопарке это было не впервой, они крепко держались за сани, хотя ни слышать, ни видеть ничего не могли; и в этой неразберихе случилось так, что лопарка уронила ребенка на снег. Напрасно она кричала и старалась удержать оленя, — олень знал, что волки настигают его, он лишь прял ушами и бежал еще быстрее, так что кости у него трещали, как трещат орехи, когда их колют. И вскоре и олени, и сани укатили далеко от того места.

Младенец лежал в снежном сугробе, закутанный в оленью шкуру, и смотрел на звезды. Волки вмиг оказались возле него, а он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, мог лишь только глядеть на них. Он не плакал, а только лежал не двигаясь и смотрел. В невинных глазах младенца скрыта удивительная сила. Голодные хищники остановились и не посмели его тронуть. Они постояли немного неподвижно, глядя на ребенка, словно онемев от изумления, потом помчались изо всех сил по оленьему следу продолжать охоту.

Ребенок лежал один в огромной дикой глухомани. Он смотрел на звезды, а звезды смотрели на него, и огромные, бесчисленные, прекрасные далекие солнца, сияющие в ночном небе, казалось, сжалились над беззащитным земным младенцем, лежавшим на снегу, они так долго смотрели на него и он так долго смотрел на них, что в глазах у ребенка застыл звездный свет.

Дитя непременно замерзло бы насмерть, но в это время по этой снежной пустыне ехал человек. Был это финский новосел из прихода Энаре. Он возвращался из норвежского города Вадсё, вез соль и муку к празднику; увидев младенца, он взял его к себе в сани.

Новосел приехал домой под утро, когда в приходской церкви звонили к заутрене. Он внес малютку в теплую горницу и протянул его жене.

— Вот тебе рождественский подарок, — сказал он, стряхивая иней со своих темных волос.

И тут он рассказал ей, как нашел младенца.

Жена взяла ребенка, развернула его и дала ему теплого молока.

— Бог послал нам тебя, несчастное дитя, — сказала она. — Подумать только, как ты смотришь на меня! Раз у тебя нет ни отца, ни матери, Симон Copсa будет тебе отцом, а я матерью, будешь нашей доченькой. Тебя, верно, уже окрестили.

— Навряд ли, — отвечал новосел Симон Copсa. — Лопарям далеко ехать до церкви и до пастора, они дожидаются, покуда не наберется сразу несколько ребятишек. Они сами везут детей к священнику, берут его за руку и, когда он их окрестит, говорят: «Аминь». Ведь сейчас как раз рождественская заутреня, самое время снести младенца в церковь да окрестить.

Жена решила, что это разумный совет, и так найденыша, а это была девочка, окрестили и нарекли её — Элисабет, в честь приемной матери.

Благословляя младенца, пастор подивился тому, что глаза Элисабет светились, как звезды, и он добродушно пошутил:

— Тебя надо бы назвать Звездоглазкой, а не Элисабет.

Жена новосела подумала, что это не по-христиански, и сказала о том мужу. Но Симон Copсa был согласен с пастором и счел, что то, другое, имя подходит девочке не хуже первого.

— Что ты еще вздумал! — рассердилась жена. — Нечего давать ребенку колдовские прозвища, ведь девочка — лопарка, а лопари умеют колдовать. Погляди-ка, у Симму, у Пальте и Матте глаза серые, а у неё — чернущие, коли хочешь дать ей прозвище, зови её Черноглазкой.

Симон не хотел огорчать жену и сделал вид, что забыл это прозвище, но соседи услыхали про слова пастора, и с того дня стали называть найденыша Симона Сорсы Звездоглазкой.

Девочка росла вместе с тремя назваными братьями. Мальчишки были сильные и неуклюжие, а она — хрупкая, тоненькая. Как почти что у всех лопарят, волосы у неё были темные, а глаза черные; только лопарята иной раз бывают вспыльчивые и своенравные, а Звездоглазка была всегда спокойная, незлобивая и молчаливая. Четверо ребятишек жили дружно, хотя мальчишки иногда в шутку таскали друг друга за волосы. Новосел и его жена любили одинаково всех четверых, все шло ладно, родные отец и мать Звездоглазки не разыскивали её. Откуда лопарю и лопарке было знать, что девочка жива? Они думали, что волки съели их малое дитя.

Звездоглазке пошел еще только третий годик, когда приемная мать стала замечать за ней что-то неладное. В глазах у ребенка была такая сила, против которой никто не мог устоять. Когда братья дразнили её, она никогда не спорила с ними и не защищалась. Но стоило ей взглянуть на них, как они делали все, чтобы угодить ей. Черный кот с горящими, словно огоньки, глазами несмел глядеть на неё, лохматый Кетту, дворовый пес, переставал лаять и рычать, как только Звездоглазка бросала на него взгляд. Названой матери казалось, что глаза девочки сверкали в темноте, а однажды, когда в горах бушевала буря, Звездоглазка вышла на крыльцо, и через несколько минут ветер утих, видно, это Звездоглазка усмирила его.

Как ни любила жена новосела девочку, такие дела ей были не по душе.

— Перестань глядеть на меня, — нетерпеливо говорила она иной раз малышке. — Никак ты думаешь, что можешь видеть меня насквозь!

Звездоглазка огорчалась и опускала глаза; она понимала лишь, что огорчила свою добрую матушку. Тогда названая мать ласково хлопала её по щеке и говорила;

— Не плачь, Лисулиль [112], ведь ты не виновата, что родилась лопаркой!

Однажды, когда Звездоглазке было три года, жена новосела сидела за прялкой и думала о своем муже, который был в отъезде. Ей вдруг вспомнилось, что лошадь у него потеряла подкову с левой задней ноги.

Звездоглазка сидела верхом на скамье, будто бы на лошади, и погоняла её; и тут она возьми и скажи своей скамье-лошадке:

— Матушка думает о том, что ты потеряла копыто с левой задней ноги.

Жена новосела перестала прясть и с удивлением спросила:

— А ты откуда знаешь?

— Лисулиль видела это.

Приемной матери стало не по себе, но она сделала вид, будто ничего не заметила, но впредь решила приглядывать за малышкой повнимательнее. Несколько дней спустя заночевал в доме чужой человек, а наутро хозяйка хватилась — нет золотого кольца, лежавшего до того на столе. В краже заподозрили чужого, обыскали его одежду, но ничего не нашли. Тут проснулась Звездоглазка, она глянула удивленно на чужого и сказала:

— А кольцо у него во рту.

Так оно и было, человека прогнали, а хозяйка все еще делала вид, будто ничего не заметила.

Немного погодя Пальте заболел корью, пришел пастор поглядеть, что с ним, ведь пастор был сведущ в лекарском искусстве. У матери в кладовке было два лосося, и она подумала про себя: «Который из двух дать пастору — маленький или большой? Пожалуй, хватит с него и маленького».

Звездоглазка сидела в углу и держала на коленях щетку, понарошке это была у неё не щетка, а больной сынок. Потом она взяла метлу, метелка была у неё пастором.

— Какого лосося дать тебе, маленького или большого? — спросила она метлу. — Пожалуй, хватит с тебя маленького.

Ее слова услыхала названая мать, каждое слово впивалось ей в сердце, словно иголка. Когда пастор ушел, она, не в силах долее сдерживать гнев, сказала Звездоглазке:

— Вижу я, ты никак не выбросишь колдовство из головы, лопарка! Больше ты не станешь пялить на меня свои ведьмины глаза, будешь жить в подполе, выходить оттуда будешь раз в день к обеду с завязанными глазами, нечего тебе глядеть на людей, покуда не перестанешь колдовать.

Жестоко поступила жена новосела с бедной малышкой, которая никому худого не сделала, но она была суеверная, как и многие в округе, и твердо верила в то, что лопари умеют колдовать.

И потому она заперла Звездоглазку в темный подпол, но дала ей теплую одежду, еду и постель, чтобы девочка не голодала и не холодала. У Звездоглазки было все, кроме свободы, любви, людей рядом с нею и дневного света.

Симон был в отъезде, а Звездоглазка сидела в подполе. Было ей там не весело, но и не очень скучно. У Здездоглазки была в подполе своя компания. Там было старое бревно, разбитый кувшин, полено, колышек и бутылка без горлышка. Она придумала, что бревно — это отец, кувшин — мать, а полено, колышек и бутылка — названые братья; и все они, кроме бревна, жили в пустой бочке. И каждый в бочке занимался своим делом. Звездоглазка пела им песни, а мыши и крысы слушали их.

У Лису, жены новосела, была соседка по имени Мурра. За день до Рождества сидели они вдвоем в горнице и толковали про колдовское искусство лопарей. Мать вязала рукавицы, Симму играл с медными монетками, Пальте толок разбитый кирпич, а Матте повязал коту шнурок на лапу. И тут они услышали, как Звездоглазка поет, убаюкивая полено:

Рукавички вяжет мать,

радуются детки,

Симму хочет посчитать

звонкие монетки,

Пальте крошит кирпичи,

кот мурлычет на печи.

Лунный свет в окошке.

Спи, усни, мой крошка.

— О чем эта лопарская девчонка поет в подполе? — спросила Мурра.

— Она убаюкивает свои игрушки в бочке, — отвечала Лису.

— Но ведь она видит сквозь пол, что мы делаем. Неужто, сидя в темном подполе, она видит, как светит луна?

— Навряд ли! — воскликнула Лису. — Наказание мне с этой девчонкой, ни дать ни взять — маленькая колдунья.

— Я знаю, что надо делать, — сказала злая Мурра. — Повяжи ей на глаза семь шерстяных платков и положи семь половиков на крышку подпола, тогда она ничего не увидит.

— Попробую, — отвечала Лису.

Она спустилась в подпол, завязала маленькие звездочки-глаза семью шерстяными платками, а после положила семь половиков на крышку подпола.

Вскоре стало совсем темно, засветились звезды, и северное сияние зажгло на вечернем небе две красные дуги.

И снова они услышали песню Звездоглазки:

Ни мороза, ни пурги,

вечер тих и светел,

и две красные дуги

над горою светят.

Звезды льют свой тихий свет,

ярче звезд на свете нет.

Звезды смотрят на меня,

эти звезды мне родня.

— Нет, ты только послушай, — сказала Мурра, — сейчас она видит северное сияние и звезды! Таких маленьких чертовок мне еще не доводилось встречать.

— Быть того не может, — отвечала хозяйка, — я спущусь в погреб.

Она откинула семь половиков, спустилась вниз и, убедившись в том, что на глазах у Звездоглазки семь шерстяных платков, спросила:

— Ты видишь звезды?

— Да, их так много, так много, — отвечала Звездоглазка. — Вокруг так ясно и светло, скоро наступит праздник!

Хозяйка вылезла из подпола и рассказала обо всем Мурре. А Мурра ответила:

— Теперь остается только вырыть в подполе яму глубиной в семь метров, положить в неё это чертово отродье и засыпать её песком. Это уж точно поможет.

— Нет, — сказала Лису, — этого я не стану делать. Мне жаль её, да к тому же боюсь, что муж мой огорчится, когда узнает, что с ней сталось.

— Тогда отдай мне девчонку, я отвезу её назад в Лапландию.

— Обещай, что не сделаешь ей худого?

— Что я могу ей сделать? — отвечала Мурра. — Отвезу её туда, откуда её взяли.

Получив согласие хозяйки, Мурра завернула девочку в старую оленью шкуру и повезла её в горы. Там она положила девочку на снег и уехала.

— Я сделала то, что обещала. Раз её нашли в снежном сугробе, я и положила её на снег, — сказала она.

Звездоглазка лежала в снежном сугробе, закутанная в оленью шкуру, и смотрела на звезды. Как и три года назад, стояла рождественская ночь, и тысячи прекрасных, ясных, огромных, далеких солнц, сиявших на небе, сжалились над невинным младенцем.

Они светили в глаза, заглядывали в её сердце и не нашли там ничего, кроме доброты. И тут её детские глаза засияли еще ярче и удивительнее, она обрела дар видеть еще зорче, далеко-далеко, дальше звезд, проникать в мириады миров Вселенной. А ночь была тихая и ясная, полная торжественного безмолвия. Лишь северное сияние рассеивало искры в небе, оно сияло радугой над головой Звездоглазки.

Ранним утром, когда ребятишки еще спали в горнице, новосел воротился домой. Стряхнув иней со своих темных волос, он обнял жену и спросил про ребятишек. Жена рассказала, что Пальте хворал корью, но уже выздоровел, что Симу и Матте здоровенькие и толстенькие, как пшеничные булочки.

— А как поживает Звездоглазка? — спросил новосел.

— Хорошо, — испуганно отвечала жена, почувствовав угрызения совести.

— Мы должны беречь Звездоглазку, — продолжал он. — Нынче ночью я заснул в санях и видел сон, будто Звезда упала ко мне на меховое одеяло и говорит: «Возьми меня и береги хорошенько, я принесу счастье твоему дому». А когда я протянул руку, чтобы взять её, она исчезла. Я проснулся и подумал, что нам везло все эти три года, с тех пор как мы взяли это чужое дитя. Прежде не было нам ни в чем везения, мучили нас болезни и бедность: то мороз погубит урожай, то медведь задерет коров, то волки утащат овец. А нынче ниспослана нам судьбой благодать за то, что мы призрели невинного младенца.

От этих слов у жены защемило сердце, но она не посмела сказать мужу правду. Тут проснулись сыновья, отец обнял их и порадовался, что они такие здоровенькие и сильные. Покачав их на коленях, он спросил:

— А где Звездоглазка?

Симу ответил:

— Матушка заперла её в подполе.

А Пальте сказал:

— Матушка повязала ей на глаза семь платков и постелила на крышку подпола семь половиков.

А Матте добавил:

— Матушка отдала её Мурре, а Мурра увезла её в горы.

Услыхав это, муж покраснел от гнева, а жена побелела как полотно и не нашла ничего сказать, кроме как:

— Она ведь лопарское дитя, а все лопари — колдуны. Муж ничего не ответил. Хоть сильно и устал он, но тут же пошёл в конюшню и снова запряг лошадь в сани.

Потом он подъехал к дому Мурры, заставил её сесть к нему в сани и велел показать место, где она оставила девочку. Они поднялись в горы, остановили лошадь и пошли на лыжах по засыпанному снегом ущелью. Подойдя к сугробу, на котором Мурра оставила дитя, они увидели на нем небольшую вмятину, а поодаль — лыжный след на снегу, но Звездоглазку они не нашли, она исчезла, они долго искали её и наконец повернули назад. Симон шел на лыжах впереди, а Мурра позади, чуть поодаль. Вдруг раздался крик; новосел, съезжавший вниз сторы, обернулся и увидал, что стая голодных лапландских волков рвала. Мурру на части. Однако помочь он ей не мог, гора была слишком крута, пока он спускался вниз, волки её уже съели. Опечаленный вернулся он домой, как раз когда колокола звонили к заутрене.

Жена новосела горько во всем раскаялась. Когда утром она пошла в хлев задать овцам корму, то увидела, что там побывали волки и не оставили ни одной овцы.

— Это только начало расплаты за содеянное нами зло, — сказал хозяин. — Теперь нам остается лишь горько каяться.

Никто так и не узнал, куда пропала Звездоглазка. Ведь рядом с сугробом, в котором она лежала, был лыжный след, может, какой-нибудь путник забрёл в эту глухомань, нашел дитя и взял его с собой. Остается думать, что так оно и было, только никто не ведал, кто был тот путник и куда он увез Звездоглазку, где она обрела свой новый дом; хочется надеяться, что ей там живется лучше, что она принесла счастье этому дому и по-прежнему видит то, чего не видят остальные.

КАК КУЗНЕЦ ПААВО ПОДКОВАЛ ПАРОВОЗ

В сказке этой говорится о том, что на краю земли жили — были два тролля.

Где находится край земли, никто точно не знает, но если он и в самом деле где-то есть, то, верно, у Берингова пролива, где Старый и Новый Свет глядят друг на друга. Мне там побывать не доводилось, но Нурденшёльд [113] сказывает, что это отсюда далеконько.

Люди говорят, что там жили два тролля, два брата, вовсе друг на друга не похожие. Тот, кого звали Бирребур, жил на мысе Осткап, где кончается Азия, другой же, по имени Бурребир, обретался на мысе Принца Уэльского, где начинается Америка. Ширина пролива между ними была такова, что одному брату было слышно, как другой чихнет, чтобы вовремя крикнуть: «Будь здоров!» А глаза у них были зеленые, кошачьи.

Братья делали вид, будто они дружны, плавали друг к другу в гости верхом на китах, да так быстро, что вода вокруг бурлила. Простора каждому из них хватало ведь на каждого приходилось по целой части света, однако один не переставал завидовать другому и старался ему досадить. Каждый из них управлял своей страной, сидя на высоченной горе, чтобы видеть, что творится в доме у соседа. Они поднимали смерчи в проливе, чтобы бросать в глаза друг другу песок и гальку. Один натравливал белых медведей на коров другого. Как не иметь скот таким важным господам! Вместо свиней у них были мамонты, вместо коров — киты, а вместо овец — моржи.

В один прекрасный день устроили Бирребур и Бурребир вместе с малыми троллями пикник на острове Святого Лаврентия, что лежит одиноко в океане, южнее Берингова пролива. Вокруг них, куда ни кинь взгляд, простиралась блестящая гладь океана, и киты косяками играли на волнах, как уклейки в тихом заливе. Троллям такая тишь показалась скучной. Чем же им поразвлечься в такую ясную погоду? Один фыркнул носом, и тут же завыл шторм, лег густой туман. Видно, погода была несносная, — ведь киты не боятся ненастья, а тут улеглись спать, опустившись на полмили от морской поверхности; но тролли чувствовали себя преотлично.

И тут они начали играть. Кидали друг в друга огромные валуны, словно ягоды рябины, сшибали ногами деревья, складывали из них костер и палили друг другу бороду головешками. После вздумали они помериться силой, пробовали сдвигать горы плечами и выпить всю воду из океана. Вода ударила им в голову, они принялись бегать взапуски и, забыв, что находятся на острове, плюхнулись в воду.

— Нет, — заявил Бурребир, стряхивая морскую пену с бороды, — здесь нельзя бегать наперегонки, слишком тесно. Давай-ка посмотрим, кто из нас сумеет догнать солнце!

Все тролли решили, что это стоящая игра. Нужно догнать солнце, схватить его за рыжий воротник и спрятать в мешок.

Какая чудесная темнота наступит тогда, и не надо будет больше никогда щуриться от дневного света!

— Давайте поспорим на часть света! — воскликнул! Бурребир. — Я догоню солнце, когда оно начнет подниматься из-за горы.

— Нет ничего легче! — согласился Бирребур. — Нужно только лечь спать на горе и встать пораньше, тут и схватишь солнце за воротник. Я обещаю поймать его, когда оно станет садиться. Это будет потруднее.

Так и порешили и поспорили на часть света. Братья разошлись по домам и надели сапоги-скороходы.

«Я побегу на восток через Северную Америку, — подумал Бурребир. — Коли я не догоню солнце в горах Аляски, то уж точно поймаю его на Скалистых горах».

— Я побегу на запад через Азию, — порешил Бирребур, — дурак буду, если не нагоню его на большой сибирской равнине, там есть где разбежаться…

И вот они помчались, ух… только сапоги заскрипели.

До чего же чудной был этот бег взапуски! Я сперва расскажу про Бурребира. Он, как уже было сказано, побежал в Северную Америку, через большую равнину Аляски на восток, к горам с таким же названием, и залег, поджидая солнце. Пробежать сотню миль по равнине дело пустяковое, а вот взбираться на высокие горы куда труднее.

— У…у…х! — отдышался Бурребир, поднявшись на горную вершину. — Однако лестницы здесь крутые! Отдохну здесь маленько да стану караулить солнце.

И он уселся на вершину горы, подгреб под себя немножко мха, ведь гора-то жесткая, и заснул. Там не было ни будильника, ни утреннего кофе, и, когда Бурребир проснулся, солнце уже поднялось высоко и светило ему в глаза.

— Вот как, так ты смеешься надо мной, — пробормотал Бурребир себе в бороду. — Погоди, я схвачу тебя завтра утром в Скалистых горах.

Ему ничего не оставалось делать, кроме как бежать дальше на восток и там подняться одним махом на самую высокую вершину.

«Теперь-то я уж не буду спать, — подумал Бурребир. — Положу в бороду осиное гнездо и по муравьиной куче в каждый сапог-скороход…»

Сказано — сделано. Бурребир глаз не сомкнул этой ночью. Когда утреннее небо стало розоветь на востоке, он лежал в карауле, схоронившись за скалой, чтобы солнце его не заметило, и держал мешок наготове, чтобы засунуть в него солнце, словно брюкву, когда оно приподнимет свой рыжий диск над корявыми скалами.

— Раз, два, три!.. — Не успел он сосчитать до десяти, как оно показалось. — Ну, ну!

И Бурребир схватил солнце, оно засверкало, искры затрещали, и были они ужасно горячие, такие искры рассыпает раскаленное железо, когда кузнец кует его.

— Ой-ёй-ёй!

Бурребир обжег пальцы, спалил бороду, обжег нос и глаза, покатился, как мяч, кувырком вниз с горы, пустился наутек, сам не зная куда, покуда не свалился в большое Медвежье озеро, которое ты можешь найти на карте. Там один американский доктор нашел несчастного тролля и отвел его в больницу где-то в глухомани. Может, Бурребир и по сей день лежит там с пластырем на носу. Он ждет, когда его спаленная борода отрастет, чтобы ему не стыдно было показаться малым троллям у Берингова пролива.

А что приключилось с Бирребуром? Сейчас ты услышишь. В то время жил в Кемпеле, к югу от Улеаборга, кузнец по имени Пааво с женой и детьми. Как раз в ту пору строили железную дорогу, и Пааво день-деньской бил молотом по наковальне. Однажды вечером, когда он усталый сидел дома с детьми у миски с кашей, Ойва, старший сын, сказал:

— Батюшка, в нашу дверь скребется собака.

— Отвори, — велел Пааво.

Ойва отворил дверь, и к ним в дом ввалился старый, бородатый, оборванный тролль. Дети закричали от страха.

— Ну и ну, — сказал кузнец, — ты кто такой?

— Я — Бирребур, — отвечал тролль. — Целых трое суток я бежал в сапогах-скороходах через всю северную Азию, чтобы догнать солнце, и проголодался, как кит. Мне было недосуг умываться и причесываться. Первый вечер солнце окунулось в реку Лену, второй — заползло в Обь, а на третий — запряталось как раз за твоим домом. Я думал найти его здесь, да, видно, оно влезло в слуховое оконце на чердаке и улеглось там спать. Дай мне фонарь, я поищу его на чердаке!

— Что это еще за небылица, — удивился кузнец, — догонять солнце?!

— Как ты смеешь называть небылицей самую хитрую из всех моих колдовских выдумок? Я побился об заклад на часть света с Бурребиром, что запихаю солнце в мешок!

Неси сюда фонарь, или… Слышишь, ведь я — тролль.

И Бирребур, будто бы в шутку, выбил ногой одну стену в доме.

— Послушай-ка, — ответил кузнец, — коли ты будешь так себя вести, я пошлю за ленсманом. Почему ты не схватил солнце, когда оно опустилось в Лену или Обь?

— Потому что я боялся замочить бороду, ей это вредно.

— Тогда тебе будет нелегко поймать солнце в нашей деревне. Оно село нынче вечером вовсе не за моим домом, а опустилось в Ботнический залив.

— Ну тогда я завтра обегу Ботнический залив и догоню солнце в Швеции или Норвегии.

— Нет, дорогой троллюшка, тогда тебе вовсе придется туго, ведь в Швеции и Норвегии солнце садится в Атлантический океан.

— Что же тогда мне делать? — вздохнул опечаленный тролль. — Ведь океан-то страсть какой мокрый.

— Послушай-ка, — отвечал кузнец, — сперва, будь ласков, поставь стену на место, а после потолкуем о твоей беде, как добрые друзья. Может, тебя кашкой угостить, дядюшка тролль?

Дядюшка тролль почесал за ухом, поставил стену на место и сел за стол отведать кашки. Сперва он съел кашу, потом миску и ложку, потом масленку, тарелку с салакой и хлебницу, а после — весь стол. Кузнец смотрел на него, ошарашенный, но, увидев, что тролль все еще не наелся и жадно косится на ребятишек, Пааво решил отвести гостя в кузницу.

— Заходи, — сказал Пааво. — Может, здесь найдется что-нибудь вкусненькое!

— Да, — ответил Бирребур, — после прогулки по Азии у меня разгулялся аппетит. Спасибо за угощение.

Тут он проглотил сначала щипцы, потом молот, кувалду и лошадиные подковы, гвозди, уголь и кузнечный мех на сладкое.

«Любопытно, — подумал кузнец, — неужто этому чудищу и наковальня по зубам?»

А сам предложил:

— Кушай на здоровье.

— Нет, спасибо, — ответил Бирребур. — Хорошенького понемножку! — Потом он вытащил из горна несколько горячих углей и запихал их в рот осторожно, чтобы не опалить бороду. — Давно я не ужинал так славно.

Коли к утру проголодаюсь, съем, пожалуй, на завтрак кузницу и ребятишек.

— Неужто? — спросил сердито кузнец.

— Да ты не беспокойся, сойдет за неимением лучшего. Но как же мне теперь, в самом деле, поймать солнце? — вздохнул тролль.

— Нехитрое дело, коли есть сапоги-скороходы, — удивился кузнец.

— Да, было бы нехитрое, кабы солнце не окунулось в море. Видишь ли, железные каблуки на моих сапогах бегут сами по себе.

— Неужто? И ты можешь сковать такой каблук для чего угодно?

— Ясное дело! И он побежит сам по себе. Да, хорошо, что я вспомнил. Вчера, когда я прыгал через Уральские горы, каблук на моем правом сапоге отстал. Прибей его хорошенько к утру. А сейчас я устал, лягу поспать возле горна.

Бирребур стащил с правой ноги сапог и тут же захрапел так громко, как можно храпеть, лишь пробежав три дня по Азии в сапогах-скороходах.

Кузнец призадумался.

— Съесть мою кузницу и детей на завтрак? Нет, троллюшка, не выйдет. Ты и без того натворил бед в моем доме. Прибить тебя насмерть молотом, храпящее чудище? Нет, чур меня, ты ведь все же хоть и незваный, но гость в моей кузнице… Или стащить с твоей другой ноги сапог-скороход и убежать с ними? Вот здорово было бы, но это значит украсть, а Пааво человек честный. Знаю, что нужно делать. Пусть сапоги останутся у тролля, но я ему починю правый каблук. Ойва, ступай к матери и скажи, что я буду всю ночь работать в железнодорожной кузнице. Пусть мать не боится тролля, он сейчас спит, как дохлый еж.

Кузнец взял правый сапог тролля, отломал каблук, пошел в железнодорожную кузницу и выковал новый каблук из обыкновенного железа и прибил его к сапогу.

«Пусть теперь троллюшка поскачет семь миль на одной ноге», — сказал он про себя.

«Вот как, — подумал он, разглядывая каблук-скороход, — стало быть, ты сделан из железа, что может бежать долго-предолго? Так ты в самый раз подходишь для паровоза».

Как раз в эту ночь в железнодорожной кузнице чинили поломанное колесо паровоза. Пааво незаметно прокрался туда и подковал колесо каблуком-скороходом.

«Теперь бегай, каблук, сколько хочешь!» — подумал кузнец и засмеялся.

На другое утро стали испытывать паровоз, а он помчался сам по себе, да так быстро, что ни один тормоз не мог его остановить.

— Что это сталось с паровозом? — закричал машинист. — Раньше он тащился, как вол с возом сена, а сейчас летит, как гудящий шмель.

— Паровоз считает, что вы ездите слишком тихо по улеаборгской дороге, и желает показать, как ездят в Англин, — отвечал Пааво.

— Стой! Стой! — крикнул машинист.

И, подумать только, каблук-скороход соображал не хуже сапога-скорохода. Он понял приказ, попятился назад и остановился, ожидая новой команды.

— Да это самый лучший паровоз на всем белом свете! — воскликнул радостно машинист.

— Еще бы не самый лучший, ведь он может пробежать через всю Азию за три дня, — заявил Пааво.

Когда Бирребур проснулся, на правом сапоге был уже новый каблук, он надел сапог и приготовился бежать за солнцем. Но лишь стоило ему сделать первый шаг, как левая нога помчалась, словно пушечное ядро, а правая поплелась, как обыкновенный смазной сапог. До чего же это было неудобно! Сделав два-три прыжка, Бирребур, запыхавшись, вернулся назад в кузницу. Как же он теперь, в самом деле, сможет догнать солнце?

Кузнец Пааво, решивший было, что он уже избавился от этого чудища, увидев его снова, испугался. Что же теперь будет с его ребятишками и с кузницей?

— Разве ты не видел, троллюшка, как солнце только что спряталось за тучу? — спросил он.

— Да, видел. Но ведь оно часто прячется, — ответил, вздыхая, тролль.

— Послушай-ка! Ты забыл в кузнице мешок. А я, пока тебя не было, решил тебе удружить, приладил на верхушку сосны ловушку из железной проволоки, поймал солнце и упрятал его в твой мешок.

— В мой мешок? Да ты самый замечательный кузнец, такого не найдешь, хоть ищи от Берингова пролива до Улеаборга. Я от радости сейчас тебя съем, от этой пляски на одной ноге мне ужасно есть захотелось.

— Ну что ж, и на том спасибо, — ответил кузнец, — но не хочешь ли ты сперва поглядеть, хорошо ли я упрятал его?

— Ясное дело, хочу, милый ты мой кузнец. А где мешок-то? Я слышу, солнце-то там барахтается и кричит. (Пааво посадил в мешок поросенка.) Ну, ну, солнышко, визжи сколько хочешь, попалось наконец, а я выиграл целую часть света! Теперь кругом будет распрекрасная темнота, и тролли будут править миром.

— Да только погляди! — подзадоривал его кузнец и чуть-чуть приоткрыл мешок.

— Ты что делаешь? Оно ведь может оттуда выбраться. Я сам залезу в мешок, — заявил тролль.

Раз, два, три!.. Тролль залез в мешок, а Пааво крепко-накрепко завязал мешок.

«Счастье, что тролли такие бестолковые», — подумал кузнец и для верности завязал веревку еще одним узлом.

Из мешка послышался шум и крик.

— Ай! Оно кусается! — кричал тролль.

— И ты его укуси! — ответил кузнец. Он запер кузницу и пошел в дом отдохнуть после ночных приключений. «Только отчего же тролль, сломавший стену, не мог разорвать ногами мешок? Откуда мне это знать? Верно, оттого, что ноги у него болели — натер их, когда плясал на одной ноге».

Как долго тролль Бирребур сидел в мешке, в который сам собирался запихать солнце, мне неизвестно, в газетах про это не писали. Слыхал только, что Пааво утешил своего пленника, пообещав отправить его на поезде обратно к Берингову проливу, ведь путь туда очень далекий, на одной ноге не доскачешь.

Каждый раз, когда я вижу, как дети ловят солнце зеркальцем и заставляют его плясать на стене, я думаю о Бурребире и Бирребуре. Поймай солнце, коли сумеешь!

ТУВЕ ЯНССОН

ВЕСЕННЯЯ ПЕСНЯ

Однажды тихим, безоблачным вечером в конце апреля Снусмумрик [114] забрался так далеко на север, что с северной стороны еще виднелись пятна снега. Целый день брел он по нетронутой целине и все время слышал, как кричат у него над головой перелетные птицы.

Они тоже возвращались домой с юга.

Идти было легко, потому что рюкзак за спиной был все равно, что пуст и ничто на свете не беспокоило Снусмумрика. Он был доволен лесом, и погодой, и самим собой. День завтрашний и день вчерашний были одинаково далеки от него, а сейчас ярко-багровое солнце светило меж березами, а воздух был свеж и ласков.

«Этот вечер создан для песни, — подумал Снусмумрик. — Для новой песни, в которой затаилось бы немного ожидания, чуть побольше весенней грусти, а под конец — одно лишь необузданное восхищение тем, что можно бродить по свету и быть одному — в полном ладу с самим собой».

Мелодия этой песни многие дни хранилась у него в голове, под шляпой, но еще не осмелилась по-настоящему высунуться оттуда. Она должна была еще немного созреть и стать такой веселой и убедительной, чтобы стоило ему только приложить к губам гармошку, как все звуки тотчас же попрыгали бы на свои места.

Если бы он извлек их до времени, может статься, они бы, заупрямившись, подарили ему хорошую песню. Или же у него самого пропал бы интерес к этой мелодии, и он никогда больше не смог бы создать настоящую песню. Серьезные мелодии — дело особенное, если они должны быть и радостны и печальны.

Но сегодня вечером Снусмумрик чувствовал себя уверенным в своей песне. Она существовала, она была все равно что закончена — и она должна стать лучше, чем какая-либо, когда-либо сочиненная им песня.

А когда он вернется в Долину муми-троллей [115], он, сидя на перилах моста над рекой, сыграет свою песенку, а Муми-тролль тотчас скажет, что она хороша. Она — ужасно хороша.

Снусмумрик остановился на поросшей мхом кочке, и им овладело легкое недовольство. Да, Муми-тролль, который ждет его и так ужасно по нему тоскует… Который сидит там дома, и ждет, и восхищается им, и говорит: «Конечно, ты должен быть свободен. Совершенно ясно, что ты должен уйти. Неужто я не понимаю, что тебе иногда надо побыть одному».

И в то же время глаза Муми-тролля чернеют от разочарования и беспомощной тоски.

— Ой, ой! — сказал Снусмумрик, продолжая идти. — Ой, ой! Он такой чувствительный, этот тролль. Не стану о нем думать. Он — хороший тролль, но именно сейчас — не стану о нем думать. Сегодня вечером я — наедине с моей мелодией, а сегодня вечером — еще не завтра.

Вскоре Снусмумрику удалось совершенно забыть Муми-тролля. Он подыскивал удобное местечко для лагеря, а услыхав чуть подальше в лесу журчание ручья, тотчас направился туда.

Последний красный луч солнца уже угас меж стволами, и медленно наступали голубоватые весенние сумерки. Весь лес был голубым, а березы, словно белые столбы, отступали все дальше и дальше в сумерки.

Хороший был этот ручей.

Прозрачный, с коричневатой водой, перепрыгивал он через кучи прошлогодней листвы и сквозь оставшиеся от зимы ледяные туннели. Он извивался средь мшистых бережков и бросался стремглав в маленький водопад с белым песчаным дном. Иногда он словно комар пел бодрую веселую песенку, а иногда притворялся, будто он большой и грозный ручей, и тогда он полоскал горло булькающей талой снежной водой и смеялся над всем на свете.

Снусмумрик, стоя в мокром мшанике, прислушивался. «Ручей должен попасть в мою песню, — думал он. — Быть может, как припев».

В тот же миг на плотине оторвался какой-то расшатавшийся камень, и к мелодии воды прибавились басовые нотки.

— Неплохо! — восхищенно произнес Снусмумрик. — Именно так и должна звучать песня. Совершенно новая тональность. Только так. А не подарить ли мне ручью его совершенно собственную, личную песню?

Вытащив старую кастрюлю, он наполнил её водой из водопада. А потом отправился в ельник — поискать хворост для костра.

Лес был мокрый от таявшего снега и весеннего дождя. Снусмумрику пришлось долго блуждать в дремучем буреломе, чтобы найти сухие ветки. Он протянул лапу, и вот тут кто-то, громко вскрикнув, метнулся мимо него под елями, продолжая еще долго вскрикивать в лесной чаще.

— Да-да, — сказал самому себе Снусмумрик. — Ползучки и всякие мелкие твари под каждым кустом. Это чувствуется. Удивительно, что все они такие нервные. Чем они меньше, тем прытче.

Он вытащил из вязанки сухой пенек, несколько веточек и спокойно сложил лагерный костер в извилине ручья. Огонь тотчас же загорелся; ведь Снусмумрик привык готовить обед самому себе. Он никогда не готовил обед кому-нибудь другому, если его не вынуждали к этому, а об обедах других он не очень-то беспокоился. Ведь все упрямо болтают, пока едят.

И еще у них слабость к столам и стульям, а в самом худшем случае они пользуются салфетками!

Он даже слышал о некоем хемуле [116], который переодевался к обеду, но это, верно, была клевета.

Снусмумрик с отсутствующим видом съел свой скудный суп, меж тем как взгляд его отдыхал на мшистых земных покровах под березками.

Мелодия была уже совсем близко, оставалось только схватить её за хвост. Но у него было время для ожидания. Мелодия была окружена со всех сторон, и об отступлении не могло быть и речи. Сначала мытье посуды, потом трубка, а потом, когда костер превратится в уголья, а ночные звери начнут перекликаться в лесу, — вот тогда наступит время сочинить песню.

Снусмумрик увидел малютку в ту самую минуту, когда полоскал кастрюлю в ручье. Малютка сидел под корнем дерева на противоположном бережку и таращил глазенки под взъерошенной челкой. Глазенки были испуганные, но очень любопытные и следили за каждым движением Снусмумрика.

Два робких глазика под всклокоченными волосами. Да, так выглядят те, с кем никто не считается.

Снусмумрик не обращал внимания на малютку. Он погасил уголья и нарезал немного ельника, чтобы было на чем сидеть. Он вытащил трубку и медленно зажег её. Выпуская тонкие клубы дыма в ночное небо, он ждал свою весеннюю песню.

Но она не приходила. Зато он все время ощущал взгляд малютки, его глаза следили за всем происходящим, он восхищался всем, что делал Снусмумрик, и мало-помалу в Снусмумрике начало зарождаться недовольство.

Снусмумрик сложил лапы рупором и крикнул:

— Брысь!

Тогда малютка вылез из-под корня дерева и чрезвычайно застенчиво сказал:

— Надеюсь, я не испугал тебя? Я знаю, кто ты. Ты — Снусмумрик.

И с этими словами маленький зверек кинулся прямо в ручей и стал переходить его вброд. То был слишком большой ручей для такого крохотного существа, а вода была холодна. Несколько раз он терял опору под ногами и падал навзничь, но Снусмумрик был так скверно настроен, что и не подумал ему помочь.

Наконец некто ужасно несчастный и тоненький, как спичка, стуча зубами, вполз по береговому склону наверх и сказал:

— Привет! Я так счастлив, что встретил тебя.

— Привет! — холодно ответил Снусмумрик.

— Можно мне погреться у твоего костра? — продолжал зверек, сияя всей своей мокрой рожицей. — Подумать только, я стану тем, кому однажды довелось сидеть у лагерного костра Снусмумрика. Этого я никогда в жизни не забуду.

Малютка придвинулся ближе, положил лапку на рюкзак и торжественно прошептал:

— Это здесь твоя губная гармошка? Она там — внутри?

— Да, — абсолютно неприветливо ответил Снусмумрик.

Мелодия его одиночества исчезла — все настроение уничтожено. Он кусал трубку и пристально смотрел меж березок, не видя их.

— Не бойся, ты мне совершенно не помешаешь, — разразился наивный малютка. — Я имею в виду, если ты захочешь поиграть. Ты и представления не имеешь, как я тоскую по музыке. Я никогда никакой не слышал. Зато я слышал о тебе. Ёж, и малыш, и моя мама рассказывали… А малыш даже видел тебя! Да, ты даже представить себе не можешь… Здесь так мало случается… А мы так много мечтаем…

— Ладно, как же тебя зовут? — спросил Снусмумрик.

Вечер был все равно испорчен, вот он и подумал: уж проще что-нибудь сказать.

— Я так мал, что у меня нет имени, — живо ответил малютка. — Подумать только, никто никогда не спрашивал, как меня зовут. А тут являешься ты, о котором я так много слышал и которого мечтал увидеть, и спрашиваешь, как меня зовут. Ты считаешь… если бы ты мог… я думаю, не очень ли это для тебя трудно — придумать мне имя, которое было бы только мое и ничье больше? Сегодня вечером?

Снусмумрик что-то пробормотал в ответ и надвинул шляпу на глаза. Кто-то на длинных заостренных крыльях перелетел ручей, горестно и протяжно крича в лесную чащу: «Ю-юю, Ю-юю, ти-уу…»

— Если слишком кем-то восхищаться, никогда не стать свободным, — внезапно произнес Снусмумрик — Я это знаю.

— Я знаю, что ты знаешь всё, — болтал зверек, придвигаясь еще ближе. — Я знаю, что ты всё видел. Всё, что ты говоришь, — правильно, и я всегда буду стараться быть так же свободен, как ты. А теперь тебе надо домой в Долину муми-троллей — отдохнуть, встретиться со знакомыми… Еж говорил, что когда Муми-тролль пробуждается от зимней спячки, он тотчас начинает тосковать по тебе… Как чудесно, когда кто-то тоскует по тебе и ждет, и ждет тебя!

— Я вернусь, когда надо! — пылко воскликнул Снусмумрик. — А может, я вообще не вернусь! Может, я пойду совсем в другую сторону.

— О! Тогда он, верно, очень огорчится, — сказал малютка.

В тепле он начал просыхать, и шкурка его спереди оказалась мягкой и светло-бурой. Снова указав на рюкзак, он осторожно спросил:

Может, ты?… Ты так много путешествовал…

— Нет, — возразил Снусмумрик. — Не сейчас.

И горестно подумал: «Почему они никогда не оставят меня в покое… Меня и мои путешествия? Неужели им не понять, что я все растеряю, если буду вынужден о них рассказывать. Потом все исчезнет из памяти. И когда я попытаюсь вспомнить, как все было, я вспомню только свой собственный рассказ».

Довольно долго стояла тишина, и снова закричала ночная птица.

Но вот малютка поднялся и тихим голосом сказал:

— Да, тогда я, пожалуй, пойду домой. Привет!

— Привет, привет! — ответил Снусмумрик и вдруг пошел на попятную: — Послушай-ка! Вообще-то… Насчет имени, которое нужно тебе дать. Тебя можно было бы звать Ти-ти-уу. Ти-ти-уу, понимаешь, имя с веселым началом и долгим печальным «уу» на конце.

Зверек смотрел на Снусмумрика, и глазенки его отливали желтизной при свете огня. Он обдумывал свое имя, смаковал его, прислушивался к нему, вживался в него и под конец, подняв мордочку к небу, тихо провыл свое собственное новое имя так зачарованно и печально, что у Снусмумрика по спине забегали мурашки.

Затем в вересковых зарослях мелькнул коричневый хвостик, и все стихло.

— Чепуха какая-то, — сказал Снусмумрик и пнул лапой костер.

Вытряхнув пепел из трубки, он поднялся и закричал:

— Эй! Вернись!

Но лес молчал.

— Ну ладно, — произнес Снусмумрик. — Нельзя же вечно быть любезным и обходительным. Не успеваешь, просто не успеваешь… Да и у малютки теперь есть собственное имя, вот так.

Он снова уселся, прислушиваясь к журчанию ручья, к тишине, и стал ждать свою мелодию. Но она не являлась. Он сразу же догадался, что она умчалась так далеко, что ему её никак не ухватить. Быть может, больше никогда. Единственное, что засело у него в голове, был оживленный и робкий голосок малютки, который все болтал, болтал и болтал без конца.

— Таким надо сидеть дома со своими мамочками, — сердито сказал Снусмумрик и, бросившись рывком на ельник, улегся на спину.

Немного погодя он уселся и снова начал звать малютку. Он долго вслушивался в лесную чащу, а потом натянул шляпу на нос, чтобы заснуть.

На следующее утро Снусмумрик двинулся дальше. Он устал, настроение у него было скверное, и он бежал рысью на север, не глядя по сторонам, а в голове под шляпой у него не было даже самого крохотного зачатка мелодии.

Он не мог думать ни о чем, кроме этого малютки. Он вспоминал каждое его слово и все свои собственные слова и без конца перебирал их в памяти, пока не почувствовал себя совсем худо. Он так устал, что вынужден был сесть.

«Что это со мной? — сердито подумал смущенный Снусмумрик. — Такого со мной никогда прежде не бывало. Должно быть, я болен».

Он встал и медленно пошел дальше и снова начал перебирать в уме все слова, которые произнес малютка, и все, что ответил он сам.

Под конец ему стало вовсе невмоготу. Ближе к полудню Снусмумрик передумал и двинулся в обратный путь.

Немного погодя он почувствовал себя лучше. Он шел все быстрее и быстрее, он спотыкался и почти бежал. Короткие песенки летали у самых его ушей, но у него не было времени их ловить. Вечером он снова очутился в березовой роще и начал звать:

— Ти-ти-уу! Ти-ти-уу!

И ночные птицы, пробудившись, отвечали: «Ти-ти-уу! Ти-ти-уу!», но малютка не ответил ни слова.

Снусмумрик исходил рощу вдоль и поперек, он искал и кричал, пока не спустились сумерки. Молодой месяц взошел над прогалиной в лесу. Снусмумрик стоял и смотрел на него и совсем впал в отчаяние.

«Я должен загадать желание, — подумал он, — ведь это же молодой месяц».

Он чуть было не загадал то же самое, что всегда: новую песню или, как бывало иногда, — новые пути-дороги.

Однако тут же поправился и загадал:

— Найти Ти-ти-уу!

Потом, трижды повернувшись, пошел через прогалину в лес и наискосок через горный хребет. Вдруг раздался шорох, и что-то пышное, светло-бурое промелькнуло в кустах.

— Ти-ти-уу! — тихонько позвал Снусмумрик. — Я вернулся обратно — побеседовать с тобой.

— О! Привет! — произнес Ти-ти-уу и высунулся из кустов. — Это хорошо. Я покажу тебе, что я смастерил. Табличку с моим именем! Погляди! С моим собственным новым именем, которое будет на табличке над дверью, когда у меня появится собственный домик.

Малютка вытащил из кустов кусок бересты с вырезанным на нем рукописным знаком и с важным видом продолжал:

— Красиво, не правда ли? Все в восхищении!

— Как изящно! — похвалил Снусмумрик. — А у тебя будет собственный дом?

— Ясное дело! — просиял малютка. — Я уехал из дому и начал жизнь заново! Это так интересно! Понимаешь, до того, как я приобрел имя, я только бегал повсюду и чувствовал только в общих чертах, как события мелькают вокруг меня. Иногда они опасны, иногда неопасны, но ничего не было настоящего. Понимаешь?

Снусмумрик попытался было что-то сказать, но малютка тотчас же продолжил:

— Теперь я сам себе хозяин, и все, что происходит, кое-что да значит. Потому что все происходит уже не в общих чертах, а со мной, касается меня, Ти-ти-уу! И Ти-ти-уу видит вещи то так, то эдак, если тебе понятно, что я имею в виду.

— Ясное дело, понятно, — произнес Снусмумрик. — Это так интересно!

Ти-ти-уу кивнул головой и снова начал рыться в кустах.

— Знаешь что, — сказал Снусмумрик. — Я, вероятно, в любом случае схожу поздороваться с Муми-троллем. Мне почти кажется, что я тоскую по нём.

— О, Муми-тролль? — переспросил Ти-ти-уу. — Ну да, конечно!

— А если тебе хочется, я бы мог немного поиграть тебе, — продолжал Снусмумрик. — Или рассказать какие-нибудь истории.

Малютка высунулся из кустов и сказал:

— Истории? Ясное дело. Может, вечером. Сейчас как раз я немножко спешу, ты меня извинишь, конечно…

Светло-коричневый хвостик мелькнул в вересковых зарослях, чтобы исчезнуть на несколько мгновений; потом чуть подальше из кустов высунулись ушки Ти-ти-уу, и он весело закричал:

— Эй, и передай привет Муми-троллю! Мне надо торопиться жить, ведь столько времени пропало даром!

И он исчез в мгновение ока.

— Снусмумрик почесал затылок.

— Вот так, — сказал он. — Так-так. Таким образом.

Он растянулся на мшанике и стал смотреть в весеннее небо, которое сверху было прозрачно-голубым, а над верхушками деревьев — цвета морской волны. Где-то там, в голове, под шляпой, начала шевелиться его мелодия, в которой затаилось немного ожидания, чуть побольше весенней грусти, а под конец — одно лишь необузданное восхищение тем, что он остался один.

ХЕМУЛЬ, КОТОРЫЙ ЛЮБИЛ ТИШИНУ

Однажды жил-был один Хемуль. Он работал в детском городке аттракционов, однако это вовсе не означает, что жилось ему ужасно весело.

Он проверял билеты у посетителей луна-парка, для того чтобы они не могли повеселиться больше, чем полагается за один раз, а уж одно это может сделать тебя несчастным, особенно если ты вынужден заниматься таким делом всю свою жизнь.

Хемуль все пробивал и пробивал дырочки в билетах, а сам между тем мечтал о том, что он будет делать, когда наконец-то выйдет на пенсию.

Если же кто-то не знает, что такое «выйти на пенсию», то можно пояснить, что это значит — делать в тишине и спокойствии лишь то, что тебе хочется, но только для этого надо стать достаточно старым. По крайней мере, родственники Хемуля объясняли это так.

У него была ужасающе большая родня — целая куча больших, шумных, болтливых хемулей, которые обожали колотить друг друга по спине и при этом громко хохотали.

Парком и аттракционами они владели совместно, ну а помимо этого — играли на тромбоне, метали молот, рассказывали смешные истории и обычно пугали народ.

Но при всем при этом они ничего дурного не имели ввиду.

У одного только Хемуля не было никакой собственности, поскольку он был родственником «по боковой линии», то есть не наверняка, и поскольку он никогда не мог отказаться, был скромным, ему и поручили присматривать за детишками, качать ручные мехи карусели и помимо всего прочего проверять билеты.

— Раз ты одинок и тебе нечего делать, — говорили остальные хемули дружелюбно, — это тебя чуточку подбодрит, если ты немного нам поможешь, и к тому же всё вредя будешь на людях.

— Но я совсем не одинок, — пытался возразить Хемуль. — Я просто не успеваю им быть. Уж слишком их много — тех, которые хотят меня подбодрить. Простите, но мне бы так хотелось…

— Прекрасно, — перебили его хемули. — Все идет как надо. Никакого одиночества и всегда в движении.

И Хемуль опять проверял билеты и мечтал о чудесном, большом, молчаливом одиночестве и надеялся, что ему удастся состариться как можно скорее.

Карусели вертелись, и трубы трубили, и все гафсы. хомсы и мюмлы весело кричали, катаясь каждый вечер на Американских Горах. Дронт Эдвард[117] вышел на первое, место по битью фарфоровой посуды. Одним словом, вокруг мечтательного, печального Хемуля плясали, горланили, ссорились, хохотали, ели и пили, и постепенно Хемуль стал бояться всех, кто веселился и шумел.

Днем он спал в светлой и уютной детской комнате хемулей, а по ночам, когда малыши просыпались и плакали, он успокаивал их, играя на шарманке.

Мало-помалу он стал помогать всем без исключения детям, нуждавшимся в его помощи в доме, полном хемулей, и целый день составлял кому-нибудь компанию. Все вокруг пребывали в прекрасном настроении и рассказывали ему обо всем, что думали, мечтали или собирались делать. Но его ответов никто никогда не слушал.

— Интересно, когда же я наконец состарюсь? — спросил однажды Хемуль, когда все семейство собралось за обедом.

— Состаришься? Ты?! — весело закричал его дядя. — Еще не скоро. Да ты не переживай! Тебе столько лет, на сколько ты себя чувствуешь.

— Но я-то как раз и чувствую себя ужасно старым, — сказал Хемуль с надеждой в голосе.

— Так, так, — забормотал дядя. — Вечером срочно устраиваем фейерверк для поднятия настроения, а потом оркестр роговых инструментов будет играть до самого восхода солнца.

Но фейерверк не состоялся, так как внезапно полил дождь и шел он всю ночь, и весь следующий день, и всю неделю.

Ну а говоря по правде, дождь лил восемь недель подряд, и никто никогда не слыхивал о чем-либо подобном.

Луна-парк потерял краски и увял, совсем как цветок. Он съежился, потускнел, проржавел, уменьшился в размерах и, что хуже всего, мало-помалу отправился в путь, так как постройки его были возведены на песке.

Аттракцион Американские Горы, жалобно вздохнув, покосился и осел; карусели закружились в больших серых лужах и медленно поплыли вниз по течению новых, прорытых дождем речек.

Все малыши — кнютты, скротты, хомсы и мюмлы, и все другие, как бы они ни назывались, — приплюснули свои мордочки к стеклу и глядели, как вместе с дождем уносится от них июль, а вместе с ним — разноцветье и музыка.

Комната Зеркал распалась на миллион осколков, намокшие бумажные розы из Домика Чудес уплывали прочь к полям. И по всей округе слышался плач и жалобы малышей.

Они доводили своих пап и мам до отчаяния тем, что не могли найти себе никакого занятия, а только без конца горевали об утраченном Детском Городке.

В ветках деревьев запутались флажки и лопнувшие воздушные шарики, Домик Чудес был забит тиной, и Трехголовый Крокодил покинул его и уплыл в море. Правда, две головы он оставил на месте, поскольку они были приклеены клеем.

Только всем хемулям было очень весело. Они стояли у своих окошек и хохотали, указывали на что-нибудь интересное, колотили друг друга по спине и время от времени кричали:

— Смотри-ка! Вон плывет ширма из Аравийской Тайны! А вон там — танцплощадка. А под крышей дома Филифьонки висят пять летучих мышей из Пещеры Ужасов! Ну разве не забавно!

Будучи в прекрасном расположении духа, хемули решили вместо луна-парка соорудить каток — разумеется, когда вода превратится в лед, и утешили Хемуля, объявив, что там ему снова придется проверять билеты.

— Никогда! — неожиданно сказал Хемуль. — Нет, нет, нет. Ни за что. Я выхожу на пенсию.

Теперь я хочу пожить в свое удовольствие и совсем один, в полной тишине.

— Но, дорогой мой, — произнес его племянник, который был порядком удивлен. — Ты имеешь в виду…

— Вот именно, — быстро перебил его Хемуль. — Я имею в виду то, что сказал.

— Но почему же ты никогда не говорил нам об этом раньше? — стали спрашивать озадаченные родственники. — А мы-то думали — ты всем доволен.

— Я просто не смел, — признался Хемуль.

Тогда они снова захохотали; они думали про себя: это ужас как смешно, что Хемуль всю жизнь занимался тем, к чему он не имел ни малейшего желания, только потому, что стеснялся об этом сказать.

— Но тогда хоть объясни, чего же тебе хочется на самом деле? — ласково спросила его тетя.

— Я хотел бы построить Кукольный Дом, — смущенно прошептал Хемуль. — Самый красивый в мире дом для кукол, на много этажей. Настоящий дом со множеством комнаток — и все такие серьезные, пустые и тихие.

Услышав это, хемули так расхохотались, что им даже пришлось сесть на пол. Они толкали друг друга в бок и кричали:

— Кукольный Дом! Нет, вы слышали! Он сказал: Кукольный Дом!

И они опять хохотали до упаду и говорили:

— Милый наш, поступай именно так, как тебе хочется. Мы дарим тебе старый Бабушкин Парк, и там отныне будет царить мертвая тишина. Ты сможешь там спокойно трудиться и играть в любые игры. Желаем тебе удачи и всяческих радостей!

— Спасибо, — сказал Хемуль, но его сердце мучительно сжалось. — Я всегда знал, что вы мне желаете только добра.

Мечта о Кукольном Доме со спокойными, красивыми комнатками вдруг исчезла, своим смехом хемули её попросту уничтожили. Но, по правде говоря, их нельзя было в этом винить. И они бы искренне огорчились, если бы кто-нибудь сказал им, что они чем-то обидели Хемуля. Просто это очень опасно — говорить кому-то о своих самых сокровенных мечтах.

Хемуль побрел в старый Бабушкин Парк, который теперь принадлежал только ему. У него даже был с собой ключ.

Парк стоял пустой, с запертыми воротами, с тех самых пор; как во времена фей загорелся Бабушкин Дом и всему семейству пришлось оттуда перебраться в другое место.

Это было очень давно, и Хемуль с трудом разыскал туда дорогу.

Деревья сильно выросли, а дорожки были залиты водой. Пока он шел лесом, дождь закончился так же неожиданно, как и начался восемь недель тому назад. Но Хемуль этого не замечал. Он был целиком погружен в мысли о своей утраченной мечте и горевал, что больше не хочет строить Кукольный Дом.

Вдруг между деревьями мелькнула каменная стена, Она разрушилась в нескольких местах, но все-таки была еще достаточно высокой. Железная решетка на калитке проржавела, и замок было трудно открыть.

Хемуль вошел внутрь и запер за собой калитку. И внезапно он забыл о Кукольном Доме. Ведь сейчас он первый раз в своей жизни отпер собственную дверь и потом закрыл её за собой. Наконец-то он у себя дома. А не у кого-нибудь там еще.

Постепенно тучи рассеялись и выглянуло солнышко. Влажный парк дышал и искрился вокруг него. Он стал юным и беззаботным. В парке давно уже никто не убирал и не обрезал деревья. Ветви клонились до самой земли, кусты карабкались на деревья в веселом азарте, внизу среди зелени журчали ручейки, канавки для которых велела прорыть в свое время еще бабушка. Ручьи теперь уже не служили для полива растений, а существовали сами по себе, но многие из маленьких мостиков над ними еще сохранились, хотя сами дорожки уже давно исчезли. Хемуль погрузился в эту зеленую ласковую тишину, он купался в ней и чувствовал себя более молодым, чем когда-либо был на самом деле.

«О, как это прекрасно — наконец стать старым и выйти на пенсию! — думал он. — О, как я люблю своих родственников! Особенно теперь, когда могу о них больше не думать!»

Он бродил по высокой блестящей траве, которая доходила ему до колен, он обнимал деревья и наконец уснул на полянке посреди парка, на солнышке. Там раньше и стоял Бабушкин Дом. Теперь здесь не устраивали грандиозных фейерверков. В развалинах дома выросли молодые деревца, и как раз на месте бывшей бабушкиной спальни рос огромный куст шиповника, усыпанный тысячью красных плодов.

Ночь принесла с собой россыпь ярких звезд, и Хемуль еще больше полюбил свой парк.

Он был большой и таинственный, в нем можно было заблудиться, но это не страшило Хемуля — ведь он все время был дома.

Он все бродил и бродил по тропинкам.

Вскоре он обнаружил старый бабушкин фруктовый сад, где на земле под деревьями валялось в беспорядке множество яблок и груш, и подумал мимоходом: «Как жаль. Мне и половины не съесть. Следовало бы…»

И тут он забыл, о чем собирался подумать, и опять застыл, зачарованный одиночеством и тишиной.

Ему одному принадлежал лунный свет между деревьями, он влюблялся в самые прекрасные деревья, он сплетал венки из листьев и обвивал их вокруг шеи, он боялся заснуть в эту первую ночь.

А утром зазвенел старый колокольчик, который все еще висел у ворот. Хемуль забеспокоился. Кто-то к нему хочет войти, и ему что-то нужно, он чего-то хочет от Хемуля. Хемуль тут же осторожненько отполз в кусты, росшие вдоль каменной ограды, и затаился. Колокольчик зазвенел снова. Тогда Хемуль вытянул шею и увидел совсем маленького Хомсу, который ждал у калитки.

— Отправляйся отсюда! — в испуге закричал Хемуль. — Это частное владение. Я здесь живу.

— Я это знаю, — отвечал малыш. — Просто хемули послали меня сюда с твоим обедом.

— Ах, вот как! Это очень мило с их стороны, — успокоившись, произнес Хемуль. Он отпер калитку, чуть-чуть приоткрыл её и принял корзинку с едой через щель. Хомса все стоял и смотрел, и на минуту воцарилось молчание.

— Ну как вы там поживаете? — нетерпеливо спросил Хемуль. Он стоял, переминался с ноги на ногу и мечтал поскорее вернуться в парк.

Плохо, — откровенно ответил Хомса. — Нам всем очень плохо. Нам — малышам. У нас теперь больше нет детского городка, и мы только и делаем, что горюем.

— Угу, — сказал Хемуль и уставился в землю. Ему не хотелось принуждать себя думать о чем-либо печальном, но он настолько привык выслушивать других, что просто не мог уйти.

— Ты, верно, тоже горюешь, — сочувственно сказал Хомса. — Ведь ты обычно проверял билеты. Но, если кто-то был уж совсем маленький, и оборванный, и грязный, ты делал вид, что проверяешь билеты. Или позволял нам два или даже три раза проходить по одному билету!

— Ну-ну, — произнес Хемуль смущенно. — Это случалось просто потому, что я плохо вижу. — Ну вот, а теперь, может быть, ты пойдешь домой?

Хомса кивнул, но все-таки остался. Он подошел вплотную к железной решетке и просунул свою мордочку между прутьями.

— Дяденька, — прошептал он. — У нас есть секрет.

Хемуль сделал испуганный жест — он не любил чужих тайн. Но Хомса уже взволнованно продолжал:

— Нам удалось почти все спасти, И мы спрятали это в сарае у Филифьонки. Ты даже не представляешь себе, сколько нам пришлось потрудиться — все спасали и спасали, по ночам мы незаметно выбирались из дома и вместе вытаскивали из воды и снимали с деревьев, и сушили, и чинили, и делали по возможности все таким же прекрасным, как раньше.

— Что ты имеешь в виду? — озадаченно спросил Хемуль.

— Луна-парк, разумеется, — почти закричал Хомса. — Нам удалось собрать все обломки, которые еще не уплыли в море. Верно, здорово? Возможно, хемули соберут все снова, и тогда ты опять сможешь проверять билеты.

— Ах, вот как! — пробормотал Хемуль и поставил корзинку с едой на землю.

— Правда, хорошо?! Ну и здорово же ты удивился, — засмеялся Хомса, помахал рукой и исчез.

На следующий день с раннего утра Хемуль уже стоял у ворот и боязливо ждал. Когда Хомса появился у калитки с корзинкой в руках, Хемуль тут же закричал:

— Ну? Как там?

— Они не хотят, — сокрушенно вымолвил Хомса. — Вместо луна-парка они теперь хотят сделать каток. А многие из нас впадут в зимнюю спячку, да и кто даст нам коньки.

— Как грустно? — с облегчением воскликнул Хемуль. Хомса ничего не сказал, он был слишком разочарован. Только поставил корзинку с едой на землю и ушел.

«Бедное дитя, — подумал Хемуль. — Да, да».

А потом его мысли переключились на другую тему, и он стал тут же размышлять о хижине из листьев, которую собирался строить на месте развалин Бабушкиного Дома.

Хемуль строил целый день и заметно повеселел. Он возился вплоть до темноты, когда ничего уже нельзя было разглядеть, и лишь тогда уснул, счастливый и утомленный, и спал очень долго все следующее утро.

Когда он подошел к калитке, чтобы забрать свою еду, Хомса был уже там. На крышке корзинки Хемуль обнаружил еще письмо с подписями множества малышей.

— Дорогой луна-парковый дяденька, — прочел Хемуль. — У тебя теперь есть все, и ты можешь быть милым, и мы сможем прийти и поиграть с тобой, потому что мы тебя любим.

Хемуль ничего не понял, но ужасное подозрение стало уже закрадываться в его сердце.

И тут он увидел. У самой калитки малыши выложили то, что им удалось собрать из остатков луна-парка. А этого было немало. Большая часть аттракционов была разломана или собрана совершенно неправильно, все, вместе взятое, выглядело очень странно, словно утратив весь свой смысл.

Погибший, но пестрый мир из бумаги, дерева, шелка, стальной проволоки, проржавевшего железа уныло и выжидающе смотрел на Хемуля, и тот тоже в панике смотрел на него.

Потом Хемуль не выдержал, убежал в парк и продолжал строить свою хижину отшельника.

Он строил и строил, но все как-то не ладилось. Хемуль работал нетерпеливо, мысли его блуждали. Внезапно обрушилась только что возведенная крыша, и все строение оказалось приплюснутым к земле.

— Нет, — произнес Хемуль. — Не хочу. Я только недавно научился говорить «нет». Я уже на пенсии. И делаю теперь то, что хочу. И ничего другого.

Он повторил это несколько раз, с каждым разом все более грозно. Потом поднялся, прошел парком, открыл калитку и стал втаскивать к себе весь этот надоевший ему хлам.

Малыши облепили всю разрушенную стену парка Хемуля. Совсем как серые воробьишки, только совершенно молчаливые.

Иногда кто-то шептал:

— А теперь что он делает?

— Тс-с, — говорил другой. — Он не желает разговаривать.

Сначала Хемуль развесил на деревьях цветные фонарики и бумажные розы, повернув их так, чтобы не было видно дыр и обрывков. Потом он занялся тем, что когда-то называлось каруселью. Ничего не клеилось — не хватало половины частей.

— Ничего не получится, — сердито крикнул он. — Вы только посмотрите! Все это хлам и мусор. Нет-нет! Вам никто не позволял слезать со стены и мне помогать!

Гул одобрения и сочувствия докатился до Хемуля, хотя никто не сказал ни слова.

Теперь Хемуль попытался превратить карусель в свой дом. Лошадей он снял и поставил в траву, а лебедей — пустил плавать в ручей, остальное перевернул и трудился так усердно, что волосы у него встали дыбом.

«Кукольный Дом, — думал он с горечью. — Хижина отшельника. Все кончилось грудой мусора и криком, как это было всю мою жизнь…»

Потом он посмотрел вверх и закричал:

— Хватит там сидеть и глазеть! Бегите к хемулям и передайте им, что завтра мне обед не понадобится. Вместо него пусть пришлют мне молоток, гвозди, свечи, веревки и двухдюймовые доски, да только побыстрее.

Малыши восхищенно засмеялись и отправились в путь.

— Ну что мы говорили! — закричали хемули и стали похлопывать друг друга по спине. — Ему стало скучно, и бедняга загрустил о своем луна-парке!

И они послали ему всего вдвое больше, чем он просил, и, кроме того, еды на неделю, и десять метров красного бархата, а также много-много золотой и серебряной бумаги в длинных рулонах и совсем уж на всякий случай — шарманку.

— Ну уж нет, — сказал Хемуль. — Этот ящик с музыкой мне ни к чему! Ничего, что шумит!

— Ясное дело, — послушно сказали малыши и остались стоять за воротами вместе с шарманкой.

И пока Хемуль занимался починкой старых аттракционов и устройством новых, ему в голову пришла мысль, что это довольно весело. На деревьях блестели и качались на ветру тысячи осколков зеркал. Наверху, у самых вершин деревьев, Хемуль прикрепил маленькие скамеечки и соорудил мягкие гнездышки, где можно было спокойно посидеть и выпить фруктового сока, так, чтобы тебя никто не видел, или поспать. А на самых больших ветках Хемуль подвесил качели.

Американские Горы привести в порядок оказалось трудно. Теперь Горы стали в три раза меньше, чем раньше, потому что от них осталось совсем немного. Но Хемуль утешал себя тем, что больше уже никто не будет, катаясь на них. кричать от страха.

И теперь, спускаясь вниз, малыш просто оказывался в ручье, а многих это только развлекало.

Хемуль пыхтел и бурчал. Стоило ему приподнять одну половину аттракциона, как тут же обрушивалась вторая, и в конце концов он сердито закричал:

— Идите сюда и помогите кто-нибудь! Ведь это совершенно невозможно — делать зараз десяток дел.

Малыши посыпались с ограды и бросились на помощь Хемулю.

С тех пор они уже все делали вместе, и хемули посылали им столько еды, что малыши могли оставаться в парке целый день.

Вечером они возвращались к себе домой, а наутро с восходом солнца уже стояли и ждали у ворот парка. Однажды они привели с собой на веревке Крокодила.

— А вы уверены, что он не будет болтать? — недоверчиво спросил Хемуль.

— Абсолютно, — сказал Хомса. — Он не произнесет ни слова. Он стал теперь такой довольный и тихий, с тех пор как расстался с остальными двумя головами.

А однажды сын Филифьонки нашел в камине удава. Поскольку змей был очень милый, его немедленно отправили в Бабушкин Парк.

По всей округе для Хемуля собирали диковинные вещи; а иногда ему просто присылали пирожные, карамели, кастрюли, занавески и все, что только можно придумать. Это уже стало манией — присылать по утрам подарки с малышами, и Хемуль принимал все, за исключением того, что шумит.

Но, кроме малышей, в парк никто не имел права входить.

А парк приобретал все более и более фантастический вид. В самом центре его стоял дом из карусели; там жил сам Хемуль. Дом был пестрый, покосившийся и больше всего напоминал мешочек из-под карамелек, который кто-то смял и выбросил в траву.

А в середине бывшей карусели рос шиповник со всеми своими красными плодами.

И вот наконец в один прекрасный вечер все было готово. Больше ничего нельзя было добавить, и Хемуля на мгновение охватила грусть оттого, что работа уже завершена.

Зажгли фонари, а потом все стояли и разглядывали дело лап своих.

Среди больших, темных деревьев таинственно поблескивали золотые и серебряные зеркальные стеклышки, все застыло в ожидании — пруды, кораблики, горки для катания, ларек с фруктовыми соками, качели, аттракционы, а также деревья, по которым можно было лазать, яблони и груши, с которых можно было срывать плоды…

— Запускай! — сказал Хемуль. — Но помните, что это не Парк с Аттракционами, а это — Парк Тишины.

Малыши тут же беззвучно растворились в парке, всё так же очарованные, как и во время строительства. Только Хомса обернулся и спросил:

— А тебе не будет скучно оттого, что не надо проверять билеты?

— Да нет, — ответил Хемуль. — Все равно я бы только делал вид, что проверяю билеты.

Он пошел в свой дом и зажег луну из бывшего Домика Чудес. Потом он улегся в гамак Филифьонки и стал сквозь дыру в крыше дома смотреть на звезды.

За стенами дома все было тихо. Он слышал только журчание ручейков и шелест ночного ветра.

И вдруг Хемуль встревожился. Он встал и прислушался. Ни звука.

«Ну представь себе, вдруг им невесело, — озабоченно подумал он. — Может быть, они вообще не могут веселиться, если не будут кричать до одурения… А может, они ушли домой!»

Он вскочил на комод, подаренный ему Гафсой, и высунул голову из дыры в крыше. Да, они здесь. Весь парк гудел, в нем бурлила таинственная и восхитительная жизнь. Плеск, приглушенное хихиканье, легкие шлепки, шелест осторожных шагов. Им было весело.

«Завтра, — думал Хемуль, — завтра я скажу им, что они могут смеяться, может, даже вполголоса напевать, если очень захочется. Но не более того. Никак не более».

Он спустился вниз с комода и опять улегся в гамак. И довольно быстро уснул, ни о чем больше не беспокоясь.

Перед запертыми воротами стоял дядя Хемуля и пытался заглянуть внутрь.

«Не похоже, что им там очень весело, — подумал он. — Но, с другой стороны, никогда не бывает веселее, чем ты сам хочешь. А мой бедный родственничек всегда был немного чудаком».

Шарманку дядя Хемуля опять унес домой, потому что всегда любил музыку.

ДИТЯ-НЕВЕДИМКА

Был тёмный и дождливый вечер. Все сидели на веранде за столом и чистили грибы. Стол был накрыт газетами, а посредине горела керосиновая лампа. Углы веранды утопали в темноте.

— Мю[118] снова набрала рыжиков, — сказал папа. — В прошлом году она собирала одни мухоморы.

— Будем надеяться, что в будущем году это будут лисички, — добавила мама, — или хотя бы сыроежки.

— Век живи, век надейся, — заметила, тихонько посмеиваясь, малышка Мю.

Они продолжали чистить грибы. На веранде царила мирная тишина. Внезапно кто-то негромко постучал в окошко, и на веранде, стряхивая с плаща капли воды, неожиданно появилась Туу-тикки [119]. Затем, придерживая дверь, она позвала кого-то из дождевой мглы:

— Заходи, заходи!

— Кого ты привела? — спросил Муми-тролль.

— Нинни, — ответила Туу-тикки. — Малютку зовут Нинни.

Она по-прежнему ждала, придерживая дверь. Никто не входил.

— Ну ладно! — пожимая плечами, сказала Туу-тикки. — Пусть сидит в саду, раз она такая стеснительная.

— А она не промокнет? — спросила Муми-мама.

— Не знаю, имеет ли это значение, если она все равно невидимка, — ответила Туу-тикки и, пройдя на веранду, села на стул.

Все перестали чистить грибы и ждали, пока она объяснит свои слова.

— Вы ведь знаете, как легко стать невидимкой, если тебя часто пугают, — сказала Туу-тикки и съела гриб-дождевик, похожий на маленький хорошенький снежок. — Ну, ладно. Эту Нинни по глупости испугала её тетка, которая взяла эту малютку на свое попечение, не любя её. Я встречала эту тетку, она — ужасная. Понимаете, она вовсе не злая, такое еще можно было бы понять, а просто холодная как лед и ироничная.

— Что такое — ироничная? — спросил Муми-тролль.

— Представь себе, что ты поскользнулся на клейком грибе, упавшем на пол, и уселся прямо в кучу очищенных грибов, — стала объяснять ему Туу-тикки. — А твоя мама, вместо того чтобы рассердиться — это было бы понятней всего, — сказала бы холодно и злобно: «Ясно, по-твоему, это означает танцевать. Но я была бы тебе очень признательна, если бы ты оставил в покое грибы, которые идут в пищу». Ну вот, что-нибудь в этом роде.

— Тьфу, как противно, — произнес Муми-тролль.

— Не правда ли, — подхватила Туу-тикки. — А эта тетка именно так и делала. Она иронизировала с утра до вечера, а кончилось тем, что очертания малютки начали бледнеть, бледнеть и она стала невидимкой. В прошлую пятницу её уже вообще не было видно. Тетка отдала её мне, заявив, что она фактически не в состоянии заботиться о родственниках, которых увидеть и то не может.

— А что ты сделала с этой теткой? — удивленно глядя на Туу-тикки, спросила Мю. — Ты хоть поколотила её как следует?

— Не имеет смысла колотить тех, кто иронизирует, — ответила Туу-тикки. — Я взяла Нинни к себе домой, а теперь привела малютку сюда, чтобы вы помогли ей и она перестала быть невидимкой.

Все ненадолго замолчали.

Только дождь барабанил по крыше веранды. Не отрывая глаз от Туу-тикки, все о чем-то думали.

— А она разговаривает? — спросил папа.

— Нет, но тетка надела ей на шею колокольчик, чтобы знать, где она.

Туу-тикки поднялась и снова открыла дверь.

— Нинни! — крикнула она в темноту.

Прохладный и свежий запах осени ворвался на веранду, а треугольник света упал на мокрую траву. Немного погодя за дверью нерешительно зазвенел колокольчик — звук поднялся на крыльцо и смолк. Чуть повыше пола на черной ленточке висел маленький серебряный колокольчик. У Нинни, должно быть, была очень тоненькая шейка.

— Ага! — сказала Туу-тикки. — Вот твоя новая семья. Иногда они бывают чуть дурашливые, но, в общем, они довольно милые.

— Дайте малютке стул, — велел папа. — Она может чистить грибы?

— Я ничего не знаю о Нинни, — заверила его Туу-тик-ки. Я только привела её сюда. А теперь меня ждут другие дела. Загляните ко мне на днях и расскажите, как тут у вас. Пока, привет!

Когда Туу-тикки ушла, на веранде воцарилась полная тишина; все семейство не отрывая глаз смотрело на пустой стул и серебряный колокольчик. Немного погодя одна из лисичек медленно поднялась в воздух. Невидимые лапки очистили её от хвои и от земли, а под конец грибок, разрезанный на мелкие части, поплыл в мисочку. Новый грибок заколыхался в воздухе.

— Здорово! — сказала восхищенная Мю. — Попробуйте дать ей что-нибудь поесть. Интересно, видно, когда еда спускается к ней в живот!

— А вы не можете придумать, как сделать, чтобы она перестала быть невидимкой! — озабоченно воскликнул папа. — Может, надо пойти к доктору?

— Не думаю, — ответила мама. — Может, ей нравится побыть немножко невидимкой. Туу-тикки сказала, что она застенчивая. По-моему, лучше оставить дитя в покое, пока мы не придумаем средство получше.

Так они и сделали.

Мама постелила Нинни в восточной мансарде, где как раз никто не жил. Серебряный колокольчик прозвучал вслед за шажками невидимки вверх по лестнице, напомнив маме о кошке, которая когда-то жила у них. Рядом с кроватью, на тумбочке, мама выстроила в ряд яблоко, стакан с соком и три полосатые карамельки, которые поровну делились между всеми по вечерам. Потом она зажгла свечу и сказала:

— Теперь, Нинни, спи. Спи вволю, столько, сколько сможешь. Я утром оставлю кофе под грелкой, так что он будет теплым. А если ты, Нинни, испугаешься или чего-нибудь захочешь, нужно только спуститься вниз и позвонить в колокольчик.

Мама увидела, как одеяло поднялось и накрыло какой-то очень маленький холмик. В перине была ямка. Мама спустилась к себе вниз, отыскала и вытащила из ящика старинные бабушкины заметки о Безошибочных Домашних Средствах лечения. От дурного глаза. От хандры. От простуды. Нет, все не то! Мама листала тетрадь и искала. Напоследок она нашла в самом конце запись, сделанную, когда бабушкина рука уже стала дрожать, а почерк совсем изменился. «Если очертания кого-либо из ваших знакомых начинают расплываться, как в тумане уже трудно разглядеть…» Ну вот! Наконец-то!

Мама прочитала рецепт, который был довольно сложный. И тут же принялась готовить Безошибочное Домашнее Средство для лечения Нинни.

Колокольчик, звеня, спускался вниз по лестнице, один шажок в минуту и маленький перерыв перед следующим. Муми-троль все утро ждал этих шажков. Но самым интересным сегодня был вовсе не серебряный колокольчик. Самым интересным были — лапки. Лапки Нинни, которые шагали вниз по лестнице, очень маленькие лапки с боязливыми крошечными пальчиками, тесно прижавшимися друг к другу. Видны были одни только лапки, и это пугало.

Спрятавшись за печкой, Муми-троль завороженно уставился на эти лапки, которые вышли уже на веранду. Нинни пила кофе. Чашка поднималась и опускалась. Нинни ела бутерброды с джемом. Чашка одиноко проплыла на кухню, где её вымыли и поставили в шкаф. Нинни была очень аккуратным ребенком.

Муми-тролль ринулся в сад и закричал:

— Мама! У неё появились лапки! Лапки видны!

«Охотно верю, — подумала мама, сидевшая на верхушке яблоневого дерева. — Бабушка была мастерицей своего дела, да. Хорошо я придумала подмешать Безошибочное Домашнее Средство в кофе Нинни».

— Отлично! — сказал папа. — А еще лучше будет, когда она предъявит нам свою мордашку. Почему-то меня очень удручает, если приходится беседовать с личностями, которых не видно. И которые тебе не отвечают.

— Тс-с-с! — предостерегла его мама. — Лапки Нинни видны в траве между опавшими яблоками.

— Привет, Нинни! — крикнула Мю. — Ты спала, как поросенок! Когда ты предъявишь нам свою мордашку?! Должно быть, пятачок у тебя жутковатый, раз тебе пришлось сделаться невидимкой!

— Тише ты, — прошептал Муми-тролль. — Она обидится.

Подойдя к Нинни, он заискивающе произнес:

— Не обращай внимания на Мю! Она страшная грубиянка. У нас ты в полной безопасности. И вовсе незачем тебе думать об этой ужасной тетке. Она не сможет прийти к нам и утащить тебя…

В тот же миг очертания лапок Нинни побледнели и их едва можно было разглядеть в траве.

— Дорогой мой, ты — осленок! — рассерженно сказала мама. — Уж ты-то можешь понять: нечего напоминать ребенку о такой беде. Собирай лучше яблоки и не городи чепуху.

Они стали собирать яблоки.

Лапки Нинни снова мало-помалу приобрели свои очертания и полезли на дерево.

Стояло прекрасное осеннее утро, нос в тени чуть замерзал, но на солнце было тепло, почти как летом. После ночного дождя все вокруг было мокрым и отливало яркими сверкающими красками. Когда все яблоки собрали (или стряхнули с дерева), папа вынес в сад самую большую соковыжималку, и все стали готовить мусс.

Муми-тролль вертел ручку, мама клала яблоки в соковыжималку, а папа носил банки с муссом на веранду. Малышка Мю сидела на верхушке дерева и распевала Великую Яблочную Песню.

Внезапно раздался звон стекла.

Бац! И посредине садовой дорожки уже лежит высокая горка мусса, ощетинившаяся осколками стекла. А рядом с горкой мелькнули лапки Нинни, которые быстро побледнели и исчезли.

— Вон что! — произнесла мама. — Это — та самая банка, которую мы всегда отдаем шмелям. А теперь нам не придется тащить её на луг. И бабушка моя всегда говорила, что если уж земле приходится выращивать плоды, то надо делать ей ответный подарок в конце осени.

Лапки Нинни вернулись назад; над ними уже торчала пара худеньких коленок. Над коленками смутно мелькал подол коричневого платьица.

— Я вижу её ножки! — закричал Муми-тролль.

— Поздравляю! — сказала малышка Мю, выглядывая с верхушки яблоневого дерева. — Все наладится. Но почему она ходит в таком табачно-коричневом платье, одна Морра знает.

Мама, кивнув самой себе головой, подумала о своей мудрой бабушке и о её лечении Безошибочными Домашними Средствами.

Нинни едва слышными шагами кралась за ними целый день. Они оборачивались при звуках колокольчика, следовавшего за ними по пятам, и Нинни уже не казалась им такой чудной.

Вечером они почти забыли про неё. Но когда все легли спать, мама вытащила из своего сундука пунцовую шаль и стала шить из неё маленькое платьице.

Когда платьице было готово, мама отнесла его в восточную мансарду, где свет был погашен, и осторожно повесила платьице на стул.

Затем подрубила оставшуюся материю и вывязала из неё бант для волос.

Маме было страшно весело. Это было все равно, что снова шить платья кукле. А самое интересное — даже не знать — золотистые или черные волосы у этой куклы.

Назавтра Нинни надела на себя новое платьице. Она была видна уже до самой шейки и, спустившись вниз к утреннему кофе, сделала книксен и пискнула:

— Большое спасибо!

Все семейство так взволновалось и смутилось, что никто не нашелся, что сказать. И кроме того, никто толком не знал, куда надо смотреть, когда разговариваешь с Нинни. Все, конечно, пытались задержать взгляд чуть повыше колокольчика, где, предположительно, были глазки Нинни. Но, по правде говоря, взгляд соскальзывал вниз и задерживался на том, что можно было видеть. А это было не совсем вежливо.

Папа откашлялся.

— Так приятно, — начал он, — что малютку Нинни сегодня видно гораздо лучше. Чем больше видишь, тем радостней…

Громко расхохотавшись, Мю постучала ложкой о стол.

— Хорошо, что ты начала говорить, — заметила она. — Если бы тебе было еще что сказать! Может, ты знаешь какие-нибудь интересные игры?

— Нет, — пискнула Нинни. — Но я слышала, что кое-кто на свете умеет играть.

Муми-тролль был в восторге. Он решил научить Нинни всем играем, какие только знал сам.

Выпив кофе, они втроем спустились вниз к реке и начали играть. Но Нинни оказалась совершенно несносной. Она приседала и делала книксены и совершенно серьезно произносила: «Ясное дело», причем произносила очень приятно и естественно, но при этом все совершенно определенно понимали, что играла она из вежливости, а вовсе не ради забавы.

— Ну беги же! — кричала Мю. — Выходит, ты даже прыгать не умеешь!

Тоненькие ножки Нинни послушно бегали и прыгали. Затем она снова застывала на месте, свесив руки. Пустой вырез платья чуть пониже колокольчика казался каким-то особенно беспомощным.

— Ты что, ждешь, пока тебя похвалят, а! — кричала Мю. — Чего ты такая дохлая? Хочешь, чтобы я тебя поколотила, а?!

— Лучше не надо! — покорно пискнула Нинни.

— Она не умеет играть, — озадаченно пробормотал Муми-тролль.

— Она не умеет злиться, — сказала малышка Мю. — Это — её главный недостаток. Послушай, ты, — продолжала Мю, подступив вплотную к Нинни и бросая на неё грозные взгляды, — у тебя никогда не будет собственного лица, пока ты не научишься драться. Ну поверь мне!

— Ладно! — согласилась Нинни, осторожно отступая назад.

Но от её согласия лучше не стало. Под конец они отказались от мысли научить Нинни играть. Забавные истории ей тоже не нравились. Она всегда смеялась невпопад. И это действовало удручающе на того, кто рассказывал. Так что её оставили в покое.

Дни шли, а у Нинни по-прежнему не было лица. Все уже привыкли к тому, что её пунцовое платьице следует по пятам за Муми-мамой. Стоило маме остановиться, как звон серебряного колокольчика тут же умолкал, но, как только она снова шла вперед, он начинал звонить. Чуть повыше платьица колыхался в воздухе пунцовый бант. Это производило довольно странное впечатление.

Мама по-прежнему вливала в Нинни бабушкино Безошибочное Домашнее Средство, но ничего не помогало.

Тогда, отложив Домашнее Средство в сторону, она решила, что обходились же в старину без головы и, быть может, Нинни не очень-то красива.

Теперь каждый мог сам по-своему представить себе её мордашку, а это иногда способствует более близкому знакомству…

В один прекрасный день все семейство отправилось на пляж, чтобы вытащить на берег лодку; приближалась зима. Пока шли лесом, колокольчик Нинни, как всегда, звенел у них по пятам, но, когда семейство спустилось к морю, она внезапно остановилась.

Потом легла навзничь в песок и захныкала.

— Что это с Нинни? Она чего-нибудь боится? — спросил папа.

— Может, она никогда раньше не видела моря?! — сказала мама.

Нагнувшись, она о чем-то пошепталась с Нинни. Потом, снова выпрямившись, сказала:

— Да, она видит море впервые и думает, что оно слишком большое.

— Из всех идиотских детенышей… — начала было малышка Мю, но мама, строго глянув на неё, сказала:

— На себя оборотись… А теперь вытащим лодку на берег.

Они вышли на мостки купальни, где жила Туу-тикки, и постучались.

— Привет! — поздоровалась Туу-тикки — Как поживает дитя-невидимка?

— Не хватает только мордочки, — ответил папа. — Сейчас она как раз немного не в себе, но это, наверное, пройдет. Ты не можешь подсобить капельку с лодкой?

— Ясно, могу, — сказала Туу-тикки.

Когда лодку вытащили на берег и перевернули килем кверху, Нинни тихонько подкралась к кромке воды и застыла неподвижно на мокром песке. Её оставили в покое.

Усевшись на мостки, мама стала глядеть вниз, в воду.

— Ух, какой холодной кажется вода, — сказала она. И, чуть зевнув, добавила, что у них давненько не случалось ничего интересного.

Подмигнув Муми-троллю, папа скорчил жуткую гримасу и начал медленно подкрадываться к маме за её спиной.

Конечно, он вовсе не собирался бросить её в море, как частенько делал, когда она была молодая. Может, он даже не собирался её пугать, а хотел лишь чуточку позабавить малышей.

Но прежде чем папа успел подкрасться к маме, послышался страшный вой, пунцовая молния метнулась на мостки, папа дико закричал и уронил шляпу в море. Нинни вонзила свои крохотные зубки-невидимки в папин хвост, а зубки у неё были острые.

— Браво, браво! — закричала Мю. — Я сама и то бы лучше не сделала!

Нинни с маленьким, курносым, злым личиком под рыжей челкой стояла на мостках и шипела на папу словно кошка.

— Ты не посмеешь бросить её в это огромное страшное море! — крикнула она.

— Она больше не невидимка! Она больше не невидимка! — закричал Муми-тролль. — А она ведь миленькая!

— Довольно миленькая, — сказал Муми-папа, оглядывая свой укушенный хвост. — Из всех малявок, которых мне довелось видеть в жизни — с головой или без головы, эта — самая глупая, самая дурашливая, самая дурно воспитанная!

Улегшись на мостки, он попытался выловить палкой свою шляпу. И как уж это случилось, никто так и не понял, но папа поскользнулся и полетел вверх тормашками. Он тут же вынырнул и твердо встал на дно, подняв морду над водой; в ушах у него было полно тины.

— О! — вскричала Нинни. — О, до чего же весело! Нет, как чудесно!

И она захохотала так, что все мостки затряслись.

— Должно быть, она никогда раньше не смеялась, — смущенно произнесла Туу-тикки. — Сдается, малютка так у вас переменилась, что стала куда хуже малышки Мю. Но главное — она перестала быть невидимкой.

— Это — всецело заслуга моей бабушки, — сказала Муми-мама.

О САМОМ ПОСЛЕДНЕМ В МИРЕ ДРАКОНЕ

Жаркая пора лета подходила к концу, и в четверг на дне большой ямы с бурой водой, что справа от папиного гамака, Муми-тролль поймал Маленького дракона.

Ясное дело, он вовсе не собирался ловить дракона.

Он только пытался схватить несколько мелких насекомых, которые сновали на илистом дне, чтобы посмотреть, как они шевелят ножками, когда плавают, и правда ли, что они плавают задом наперед. Но, быстро приподняв стеклянную банку, он увидел там нечто совсем другое.

— Клянусь своим хвостом! — восторженно прошептал Муми-тролль.

Держа банку обеими лапами, он смотрел во все глаза и не мог насмотреться.

Дракончик был не больше спичечного коробка. Чарующе двигая прозрачными крылышками, такими же красивыми, как плавники золотой рыбки, он описывал круги на воде.

Но ни одна золотая рыбка на свете не была покрыта такой роскошной позолотой, как этот крохотный дракончик. Он весь сверкал, он блестел на солнце, его маленькая головка была ярко-изумрудная, а глаза желтые, как лимоны. Каждая из шести позолоченных ножек дракончика кончалась крошечной лапкой, а кончик позолоченного хвостика тоже был зеленый. Дракончик был просто изумительный.

Муми-тролль завинтил крышку, где были отверстия для воздуха, и осторожно сунул банку в мох. Затем он лег на живот и стал рассматривать дракона вблизи.

Тот подплывал прямо к стеклянной стенке банки и раскрывал свою маленькую пасть, усаженную крохотными-прекрохотными белыми зубками.

«Он злой, — подумал Муми-тролль, — злой, хоть и такой страшно маленький. Как сделать, чтобы он меня полюбил… И что он ест? Что вообще ест дракон?…»

Взволнованный и озабоченный, Муми-тролль снова поднял банку и пошел домой, осторожно-преосторожно ступая, чтобы дракон не разбился о стеклянные стенки банки. Он ведь был такой ужасающе маленький и хрупкий.

— Я буду заботиться о тебе и любить тебя, — шептал Муми-тролль. — Ночью ты будешь спать на моей подушке. А когда ты вырастешь и полюбишь меня, мы вместе будем плавать в море…

Муми-папа трудился на своей табачной плантации. Ясное дело, можно было бы показать дракона ему. «А может, все-таки не показывать?! Пока не показывать. Может, еще несколько дней держать дракончика только для себя, чтобы он привык ко мне?! И доверить эту тайну (а пока жить в ожидании той будущей счастливой минуты) Снусмумрику?!»

Муми-тролль, крепко прижав банку к груди и напустив на себя как можно более равнодушный вид, прошел к черной лестнице.

Все остальные обитатели долины муми-троллей копошились где-то возле веранды. Но в тот самый миг, когда тролль крадучись шмыгнул в дом, из-за бочки с водой высунулась малышка Мю и с любопытством крикнула:

— Что у тебя там?

— Ничего, — ответил Муми-тролль.

— Это — банка, — сказала, вытянув шейку, Мю. — А что в банке? Почему ты её прячешь?

Муми-тролль ринулся на лестницу и вбежал в свою комнату. Он поставил банку на стол. Вода усердно булькала, а дракончик, обхватив головку крылышками, свернулся точно мячик. Медленно выпрямившись, он оскалил зубки.

— Такое больше не повторится, — обещал Муми-тролль. — Прости меня, славный мой!

Отвинтив крышку, чтобы дракончик мог как следует оглядеться, Муми-тролль подошел к двери и запер её на защелку. Никогда ведь не знаешь, что еще выкинет Мю!

Когда он вернулся обратно к дракону, тот уже выполз из воды и сидел на краю банки. Муми-тролль осторожно протянул лапу, желая приласкать его.

Тогда дракончик, разинув пасть, выпустил небольшое облачко дыма. Красный язычок, словно пламя, вырвался из его маленькой пасти и так же быстро спрятался снова.

— Ай! — воскликнул Муми-тролль, потому что он обжегся. Не очень сильно, но все-таки обжегся.

Он все больше и больше восхищался драконом.

— Ты злой? — тихонько спросил он. — Ты ужасно плохой, страшный, кровожадный, беспощадный, да? О, ты славный, дорогой, маленький мой, мой, мой!

Дракончик фыркнул.

Муми-тролль залез под кровать и вытащил коробку, в которой хранил запасы на ночь. Там лежало несколько слегка засохших блинчиков, полбутерброда и яблоко. Муми-тролль разрезал все на мелкие кусочки и разложил их по столу вокруг дракона. Тот слегка все обнюхал, презрительно посмотрел на Муми-тролля и, кинувшись с поразительной быстротой к подоконнику, напал на большую жирную августовскую муху.

Муха, перестав жужжать, стала вместо этого тихонько постанывать. Дракон, ухватив её своими маленькими зелеными лапками, пустил ей в глаза облачко дыма.

Потом он хрустнул своими белыми зубами — «книпс-кнаис», пасть его раскрылась и закрылась, проглотив августовскую муху. Дракой облизал свою мордочку, почесал себя за ушком, уничтожающе поглядывая одним глазком на тролля.

— Чего только ты не умеешь! — воскликнул Муми-тролль. — О, моя маленькая козявка, букашка, таракашка!

В тот же миг внизу мама ударила в гонг. Настало время завтрака.

— А теперь, будь добренький, подожди меня, — попросил Муми-тролль. — Я вернусь как можно скорее.

Постояв, он еще с минуту мечтательно смотрел на дракона, который ничуть не желал, чтобы его ласкали, и, прошептав: «Дружочек», быстро сбежал вниз по лестнице и выскочил на веранду.

Мю, не успев зачерпнуть ложкой кашу, принялась за своё:

— А некоторые хранят тайны в неких банках.

— Заткнись! — сказал Муми-тролль.

— Можно подумать, — продолжала Мю, — что некоторые коллекционируют пиявок и мокриц или же — а почему бы и нет? — громадных тысяченожек, которые размножаются сто раз в минуту.

Знаешь, мама, — произнес Муми-тролль — Если бы у меня когда-нибудь появился какой-нибудь зверек, который привязался бы ко мне? то это был бы…

— Был — бы, дрыл — бы, грыл — бы, мрыл — бы, — передразнила его малышка Мю, пуская пузыри в стакане с молоком.

— Что? — спросил папа, отрываясь от газеты.

— Муми-тролль нашел нового зверька, — объяснила мама. — Он кусается?

— Не очень больно, он слишком маленький, — пробормотал её сын.

— А скоро он вырастет? — спросила Мюмла. — Когда его можно увидеть? Умеет он говорить?

Муми-тролль не ответил. Снова все испорчено. Ведь как должно было быть: сначала у тебя появляется тайна, а потом ты преподносишь всем сюрприз. Но, если ты живешь в семье, ничего не получается — ни тайны, ни сюрприза. Все всё знают, с самого начала, так что никогда ничего веселого не получится.

— Я хочу спуститься к реке, за кормом, — медленно и презрительно сказал Муми-тролль. Так же презрительно, как это сделал бы дракончик. — Мама, скажи, чтобы они не смели заходить в мою комнату.

За последствия я не отвечаю.

— Хорошо, — сказала, взглянув на Мю, мама. — Ни одна живая душа не смеет войти в его комнату.

Муми-тролль с чувством глубокого достоинства съел свою кашу. Потом спустился через сад к мосту.

Снусмумрик сидел у входа в палатку и рисовал пробковый поплавок. Муми-тролль посмотрел на него и снова порадовался своему дракону.

— Ох-хо-хо! — сказал он. — Семья иногда жутко обременяет.

Снусмумрик, не вынимая трубку изо рта, что-то хрюкнул в знак согласия. Они молча посидели, согретые чувством мужской дружбы и взаимопонимания.

— Кстати, — сказал внезапно Муми-тролль, — встречался ли тебе когда-нибудь во время твоих путешествий какой-нибудь дракон?

— Ты, ясное дело, не имеешь в виду ни саламандр, ни ящериц, ни крокодилов, — заметил после долгого молчания Снусмумрик. — Ты, ясное дело, имеешь в виду настоящего дракона. Нет, не встречал! Они все вымерли.

— А, может, — медленно произнес Муми-тролль, — может, один еще остался, и кое-кто поймал его в стеклянную банку.

Подняв глаза, Снусмумрик проницательно оглядел тролля и увидел, что тот чуть не лопается от восторга и ожидания. И Снусмумрик только и ответил, довольно холодно:

— Не думаю.

— Возможно, он не больше коробка спичек и извергает пламя, — зевнув, продолжал Муми-тролль.

— Не может быть, — возразил Снусмумрик, который умел подыгрывать и знал, как надо готовить сюрпризы.

Его друг, подняв мордочку, сказал:

— Дракончик — из чистого золота, с крохотными-прекрохотными зелеными лапками, который мог бы стать ужасно преданным и следовать за тобой по пятам. — И, подпрыгнув, Муми-тролль закричал: — Это я нашел его! Я нашел моего собственного маленького дракончика!

Пока они поднимались к дому, Снусмумрик прошел все стадии недоверия, удивления и восхищения. Он был просто великолепен.

Они поднялись по лестнице и, осторожно отворив дверь, вошли в мансарду.

Банка с водой по-прежнему стояла на столе, но дракон исчез. Муми-тролль искал под кроватью, за комодом, он ползал повсюду, искал и звал:

— Дружочек мой… Маленький мой хутти-хутти-хут-ти, моё славное маленькое зернышко…

— Послушай-ка, — сказал Снусмумрик, — он сидит на занавеске.

Дракон и в самом деле сидел на карнизе под самым потолком.

— Как он туда попал?! — испуганно воскликнул Муми-тролль. — Подумать только, а что, если он свалится вниз… Не двигайся… Подожди немного… Ни слова…

Сорвав с кровати перину и подушки, он расстелил их на полу под окном. Затем, взяв старый сачок хемуля. он поднес его прямо под нос дракона.

— Гоп-ля! — закричал он. — Цып-цып-цып! Теперь осторожно… Осторожно…

— Ты испугаешь его, — сказал Снусмумрик.

Дракончик разевал пасть и шипел. Вонзив зубки в сачок, он зажужжал, как маленький мотор. И вдруг, взмахнув крылышками, начал летать по комнате под самым потолком.

— Он летает, летает! — кричал Муми-тролль. — Мой дракон летает!

— Ясное дело! — сказал Снусмумрик. — Не прыгай так! Стой смирно!

Тут дракончик остановился как раз посредине потолка. Крылышки его, точно у ночной бабочки, сильно вздрагивали.

Вдруг он нырнул вниз и, куснув Муми-тролля за ухо так, что тот закричал, улетел прочь и уселся на плечо Снусмумрика.

Тесно прижавшись к его уху, он начал тарахтеть, закрыв глаза.

— Каков плутишка! — озадаченно произнес Снусмумрик. — Он совсем горячий. Что он делает?

— Он любит тебя, — сказал Муми-тролль.

После обеда вернулась домой фрёкен Снорк, которая была в гостях у бабушки малышки Мю, и тотчас узнала, что Муми-тролль поймал дракончика.

Тот сидел на столе рядом с кофейной чашкой Снусмумрика и облизывал лапки. Он искусал уже всех, кроме Снусмумрика. И всякий раз, когда дракончик злился, он прожигал где-нибудь дыру.

— Ужасно миленький! — восхитилась фрекен Снорк. — Как его зовут?

— Ничего особенного, — пробормотал Муми-тролль. — Это всего-навсего дракон.

Лапа Муми-тролля осторожно двигалась по скатерти, пока не тронула одну из маленьких позолоченных ножек. Миг — и дракон взмыл ввысь, облетел веранду, зашипел и выплюнул небольшое облачко дыма.

— О, как мило! — воскликнула фрекен Снорк.

Дракончик придвинулся поближе к Снусмумрику и понюхал его трубку. На скатерти, там, где он сидел, зияла круглая коричневая дыра.

— Интересно, а может он прожечь дыру и в клеенке? — спросила Муми-мама.

— Обязательно сможет, — объяснила ей малышка Мю — Пусть он только чуть-чуть подрастет, и он сожжет весь наш дом. Вот увидите!

Она схватила кусок торта, и дракончик, тут же налетев на неё, как маленькая позолоченная фурия, укусил её за лапку.

— Ах, черт! — заорала Мю и шлепнула дракончика салфеткой.

— За такие слова ты не попадешь в рай!.. — мгновенно завела Мюмла, но Муми-тролль, прервав её, горячо воскликнул:

— Дракон не виноват! Он думал, что ты собираешься съесть муху, которая сидела на этом куске торта.

— А ну тебя с твоим драконом! — закричала Мю, которая разозлилась по-настоящему. — А вообще-то он вовсе и не твой, он — Снусмумрика, дракону нравится только он!

На мгновение наступила тишина.

— О чем болтает эта малявка? — произнес, поднявшись, Снусмумрик. — Еще немного времени, и дракон будет знать, кто его настоящий хозяин. А ну, убирайся! Лети к своему хозяину!

Но дракончик, взлетевший ему на плечо, уцепился за него всеми шестью лапками и тарахтел, как швейная машина.

Снусмумрик взял крохотное чудовище в руки и сунул его под грелку для кофейника. Потом, отворив застекленную дверь веранды, вышел в сад.

— Он ведь задохнется, — сказал Муми-тролль и чуть приподнял грелку.

Дракончик вылетел оттуда как молния, подлетел к окошку, сел и, не спуская глаз со Снусмумрика, прижался лапками к стеклу. Немного погодя он начал визжать, и позолота постепенно сменилась серой окраской, даже на самом кончике его хвостика.

— Драконы, — неожиданно изрек папа, — исчезли из всеобщего сознания примерно семьдесят лет тому назад. Я отыскал их в энциклопедическом словаре. Вид, который сохранился дольше всех, — так называемый Эмоциональный, то есть легковозбудимый, с ярко выраженной способностью к воспламенению. Эти драконы очень упрямые и никогда не меняют своих намерений…

— Спасибо за кофе, — поднявшись, сказал Муми-тролль. — Я поднимусь к себе.

— Дорогой, а твой дракончик останется на веранде? — спросила мама. — Или ты возьмешь его с собой?

Муми-тролль не ответил ни слова.

Он отворил дверь. Когда дракон вылетел в сад, посыпались искры, а фрёкен Снорк воскликнула:

— Ой! Тебе никогда его больше не поймать! Зачем ты это сделал? Я не успела даже как следует разглядеть его.

— Можешь пойти к Снусмумрику и посмотреть на дракона, — процедил сквозь зубы Муми-тролль. — Он сидит у него на плече.

— Мой дорогой! — грустно сказала мама. — Мой маленький тролленок!

Только Снусмумрик успел вытащить удочку, как примчался дракон и опустился к нему на колени. Он прямо-таки извивался от восторга, что снова видит Снусмумрика.

— Зрелище для луны, — сказал Снусмумрик, прогоняя маленькое чудовище. — Брысь! Убирайся! Лети домой!

Но он, конечно, знал, что все это зря. Дракон все равно никуда не уберется. И, насколько он знал, дракон мог прожить до ста лет.

Снусмумрик огорченно смотрел на маленькое, сверкающее созданьице, которое просто выбивалось из сил, только бы понравиться ему, Снусмумрику.

— Ясное дело, ты красивый, — сказал Снусмумрик. — И хорошо, если бы ты остался со мной. Но понимаешь, Муми-тролль…

Дракончик зевнул, взлетел на шляпу Снусмумрика, свернулся клубочком на её изодранных полях и заснул. Снусмумрик вздохнул и закинул рыболовную лесу в реку. Новый поплавок, блестящий и ярко-красный, покачивался на воде. Снусмумрик знал, что сегодня Муми-троллю не захочется удить рыбу. Морра забери [120] все эти напасти…

Время шло.

Дракончик вылетел на охоту за мухами и снова вернулся на шляпу — отдохнуть и поспать. Снусмумрик вытащил пять красноперых плотвичек и одного угря, которого он снова отпустил, потому что тот ужасно трепыхался.

К вечеру вниз по реке промчалась шлюпка. У руля сидел довольно молодой Хемуль.?

— Клюет? — спросил он.

— Сносно, — ответил Снусмумрик. — Далеко плывешь?

— Довольно далеко, — сказал Хемуль.

— Давай сюда чалку, получишь немного рыбы, — произнес Снусмумрик. — Завернешь красноперок в газетную бумагу и поджаришь их на решетке, на горячих углях. Тогда они будут вкусные.

— А что ты хочешь взамен? — спросил Хемуль, не привыкший получать подарки.

Засмеявшись, Снусмумрик снял с головы шляпу со спящим на её полях дракончиком.

— Послушай-ка, — сказал он. — Ты отвезешь вот этого как можно дальше и выпустишь в каком-нибудь уютном местечке, где много мух. Шляпу свернешь так, чтобы она была похожа на гнездо, и положишь лучше всего под каким-нибудь кустом, так чтобы дракона оставили в покое.

— Это дракон? — подозрительно спросил Хемуль. — А он кусается? И как часто надо его кормить?

Снусмумрик вошёл в палатку и вернулся назад с кофейником в руках. Сунув на дно кофейника немного травы, он положил туда спящего дракончика и, закрыв кофейник крышкой, сказал:

— Будешь засовывать туда мух через носик, а иногда наливать туда капельку воды. Не обращай внимания, если кофейник станет горячим. Вот, бери-ка! Через несколько дней сделаешь, как я велел.

— Немало работы за пять плотвичек, — кисло произнес Хемуль и потянул к себе чалку.

Течение подхватило шлюпку.

— Не забудь, что я сказал тебе про шляпу, — крикнул Снусмумрик вслед Хемулю. — У дракончика слабость к моей шляпе.

— Да, да, да, — ответил Хемуль и исчез за излучиной реки.

«Дракон, верно, искусает Хемуля как следует, — подумал Снусмумрик. — И, по правде говоря, поделом ему».

Муми-тролль не появлялся до самого захода солнца. Наконец он прошел мимо.

— Привет! — сказал Снусмумрик.

— Привет, привет! — ответил Муми-тролль. — Поймал какую-нибудь рыбу?

— Да так, немного. А ты не присядешь рядом со мной?

— Да нет! Я только проходил мимо, — пробормотал Муми-тролль.

Наступила тишина. Совсем новая и особенная тишина, стеснительная и нелепая.

Наконец Муми-тролль спросил, ни к кому не обращаясь:

— Ну, светится он в темноте?

— Кто — он?

— Ясное дело, дракончик. Я подумал: интересно ведь знать, светится ли такая кроха в темноте?

— Я и вправду не знаю, — сказал Снусмумрик. — Пойди домой и посмотри.

— Но я же его выпустил! — воскликнул Муми-тролль. — А он разве не прилетел к тебе?

— Нет, не прилетел, — ответил Снусмумрик и зажег трубку. — Такие вот дракончики делают все, что им придет в голову. То так, то эдак. А стоит им увидеть жирную муху — и они тут же забывают все, что любили и знали. Таковы они, эти драконы. И ничего тут не поделаешь.

Муми-тролль долго молчал. Потом, усевшись в траве, сказал:

— Может, ты и прав. Хорошо, что он убрался отсюда. Да. Может, это — самое правильное. Послушай-ка. Этот новый поплавок… Он красивый, когда качается на воде, а? Красный!

— Довольно красивый, — согласился Снусмумрик. — Я сделаю тебе такой же. Ты ведь спустишься — завтра вниз — половить рыбу?

— Ясное дело, — ответил Муми-тролль. — Иначе и быть не может.

ЕЛЬ

Один из хемулеи, стоя на крыше, расчищал снег.

На нем были желтые шерстяные, варежки, которые мало-помалу промокли и стали очень неудобны. Тогда он положил их на дымовую трубу, вздохнул и снова стал расчищать снег. Под конец он разгреб снег, закрывавший крышку люка.

— А, вот она наконец, — произнес Хемуль. — А там внизу они лежат себе и спят. Спят, спят и спят. Меж тем как другие вкалывают до потери сознания только потому, что наступает Рождество.

Он взобрался на крышку люка, и, поскольку не мог вспомнить, как она открывается — наружу или внутрь, он начал осторожно топтать её ногами. Крышка тотчас же провалилась внутрь, и Хемуль рухнул в снег, в мрак и во все то, что семейство муми-троллей сложило на чердаке, чтобы использовать позднее.

Хемуль был страшно раздражен, а кроме того, не очень уверен в том, куда он спрятал свои желтые варежки. Он особенно дорожил именно этими варежками.

Потом он затопал дальше вниз по лестнице, распахнул дверь и заорал злым голосом:

— Наступает Рождество! Мне надоели и вы и ваше спанье, а теперь вот в любую минуту может начаться Рождество!

Внизу семья муми-троллей, как обычно, спала зимним сном. Они пребывали в зимней спячке уже много месяцев и намеревались продолжать её аж до самой весны. Сон спокойно и приятно убаюкивал их словно один сплошной, долгий, теплый летний полдень. И вдруг в сны Муми-тролля ворвались беспокойство и холодный ветер. А тут еще кто-то стащил с него одеяло и закричал, что ему надоело и что наступает Рождество.

— Уже весна? — пробормотал Муми-тролль.

— Весна? — нервно переспросил Хемуль. — Рождество, понимаешь ты, Рождество. А я еще ничего не достал, ничего не устроил, а они посылают меня откопать вас посреди всей этой заварушки. Варежки, вероятно, пропали. И все бегают кругом как сумасшедшие, и ничего не ясно…

С этими словами Хемуль снова потопал на крышу, но уже вверх по лестнице, и выбрался через люк.

— Мама, проснись, — испуганно сказал Муми-тролль. — Стряслось что-то ужасное. Они называют это — Рождество.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Муми-мама, высовывая мордочку из-под одеяла.

— Точно не знаю, — ответил её сын. — Но ничего не устроено, и кто-то потерялся, и все бегают кругом как сумасшедшие. Может, снова наводнение?

Он осторожно тряхнул фрёкен Снорк и прошептал:

— Не пугайся, но стряслось что-то ужасное.

— Спокойствие, — сказал Муми-папа. — Спокойствие прежде всего.

Он поднялся и стал заводить часы, которые остановились еще где-то в октябре.

Они поднялись по мокрым следам Хемуля на чердак и вылезли на крышу дома муми-троллей.

Небо было голубое, как всегда, так что на этот раз не могло быть и речи о горе, извергающей пламя[121]. Но вся долина была покрыта мокрым хлопком — горы, и деревья, и река, и весь дом. Было холодно, еще холоднее, чем в апреле.

— И это называется Рождество? — удивленно спросил папа.

Он набрал полную лапу хлопка и стал его разглядывать.

— Меня интересует, выросло ли это из земли, — сказал он, — или упало вниз с неба. Должно быть, страшно неприятно, если это случилось сразу за один раз.

— Но, папа, это же снег, — объяснил Муми-тролль. — Я знаю, что это снег и он падает на землю вовсе не сразу.

— Ах так, — произнес папа. — Но все равно это неприятно.

Мимо на финских санках проехала тетка Хемуля с елкой.

— Вон что, наконец-то вы проснулись, — сказала тетка, не проявляя к ним ни малейшего интереса. — Постарайтесь раздобыть елку, пока не стемнеет.

— Но почему?… — начал было папа.

— Некогда мне тут с вами разговаривать! — крикнула тетка через плечо и покатила дальше.

— Пока не стемнеет, — прошептала фрёкен Снорк. — Она сказала: «пока не стемнеет». Самое опасное случается вечером…

— Значит, чтобы справиться, нужна елка, — размышлял вслух папа. — Ничего не понимаю.

— И я, — покорно сказала мама. — Но, когда пойдете за этой самой елкой, наденьте шарфы и шапки. А я попробую пока хоть немного растопить печь.

Несмотря на грозящую катастрофу, папа решил не трогать ни одну из своих собственных елей, он их берег. Вместо этого они перелезли через забор Гафсы[122] и выбрали большую ель, которая в дальнейшем фактически ни на что уже не могла пригодиться.

— Ты считаешь, мы должны спрятаться на этой елке? — поинтересовался Муми-тролль.

— Не знаю, — ответил папа, продолжая рубить ель — Я ничего во всем этом не понимаю.

Они дошли уже почти до реки, когда навстречу им примчалась Гафса с полной охапкой мешочков и пакетов.

Лицо её было красным, страшно взволнованным, и она даже не узнала, к счастью, свою елку.

— Шум и давка! — закричала Гафса. — Невоспитанных ежей нельзя допускать… И, как я совсем недавно говорила Мисе, это просто позор…

— Ёлка, — сказал папа и отчаянно, изо всех сил вцепился в воротник Гафсиной шубы. — Что делают с елкой?

— Елка, — рассеянно повторила Гафса. — Елка? О, как ужасно! Нет, это просто невыносимо… её ведь надо нарядить… как я успею…

И она уронила свои пакеты в снег. Шапочка съехала ей на нос, и Гафса чуть не заплакала от волнения.

Папа покачал головой и снова поднял елку.

Дома мама вымела веранду, достала спасательные пояса и аспирин, папино ружье и теплые компрессы. Ведь никогда заранее не знаешь…

Какой-то крошечный малыш сидел на самом краю дивана и пил чай. До этого он сидел в снегу под верандой, и вид у него был такой жалкий, что мама пригласила, его в дом.

— Вот и елка, — сказал папа. — Если бы только еще знать, для чего она нужна? Гафса уверяет, что её надо нарядить.

— Таких больших платьев у нас нет, — огорченно сказала мама. — Интересно, что Гафса имела в виду?

— Какая красивая елка! — закричал крошечный малыш и, проглотив от страшной застенчивости чай, стал раскаиваться, что осмелился наконец хоть что-то произнести.

— Ты знаешь, как наряжают елку? — спросила фрекен Снорк.

Малыш жутко покраснел и прошептал:

— Как можно красивей, на неё надевают разные красивые вещи. Так я слышал.

Но тут, совершенно подавленный своей смелостью, он смущенно закрыл лапками лицо, опрокинул чайную чашку и скрылся в дверях веранды.

— Теперь помолчите немного, а я подумаю, — сказал Муми-папа. — Если елку нужно нарядить как можно красивей, значит, и речи быть не может о том, чтобы на ней спрятаться от грозящей опасности. Значит, надо умилостивить опасность. Теперь я начинаю понимать, в чем тут дело.

Они тотчас вынесли ель во двор и надежно посадили её в снег. И стали её украшать снизу доверху всем самым красивым, что только могло прийти в голову.

Они украсили её раковинами с летних клумб и жемчужным ожерельем фрекен Снорк.

Они сняли хрусталики с люстры в гостиной и развесили их на ветвях, а на верхушку ели поместили красную шелковую розу, которую Муми-мама получила в подарок от папы.

Все несли на елку всё самое красивое, что только могли, чтобы только умилостивить непостижимые силы зимы.

Когда ель была украшена, мимо снова промчалась тетка Хемуля на своих финских санках. Теперь она ехала уже в другую сторону и, если это только бывает, торопилась еще больше.

Взгляните на нашу елку! — воскликнул Муми — тролль.

— Как бы не так, — сказала тетка Хемуля. — Но вы ведь всегда были с приветом. А теперь мне пора. Надо приготовить праздничную еду для Рождества.

— Еду для Рождества? — удивленно повторил Муми-тролль. — А оно к тому же еще и ест?

Но тетка Хемуля не стала слушать.

— А по-вашему, можно обойтись без рождественского угощения? — нетерпеливо обронила она и помчалась вниз по склону.

Всё время после обеда мама упорно трудилась на кухне. И перед самыми сумерками рождественское угощение было готово и стояло в маленьких мисочках вокруг елки. Там были и сок, и простокваша, и пирог с черникой, и яичный ликер — все-все, что любила семья муми-троллей.

— Ты думаешь, Рождество очень голодное? — обеспокоенно поинтересовалась мама.

— Едва ли больше, чем я, — тоскующе ответил папа.

Он сидел в снегу, завернувшись до самых ушей в одеяло, и мерз. Но разные малявки всегда должны быть очень, очень предупредительны к великим силам природы.

Внизу, в долине, во всех окнах начали зажигаться огни. Огоньки светились под деревьями и из каждого жилища наверху среди ветвей, а полыхающие огни метались взад-вперед по снегу. Муми-тролль посмотрел на папу.

— Да, — подтвердил папа и кивнул головой. — На всякий случай.

Тогда Муми-тролль вошёл в дом и собрал все свечи, какие только смог найти.

Он воткнул их в снег вокруг ели и осторожно зажег одну за другой, пока они все не загорелись, дабы умилостивить мрак и Рождество. Мало-помалу в долине стало совсем тихо; все, наверное, отправились к себе домой и сидели там в ожидании опасности, которая вот-вот грянет. Только одна-единственная тень еще бродила между деревьями — то был Хемуль.

— Привет! — тихо воскликнул Муми-тролль. — Оно скоро явится?

— Не мешай мне, — злобно ответил Хемуль, уткнувшись мордой в длинный список, где почти всё было перечеркнуто.

Усевшись рядом с одной из свечей, он начал считать.

— Мама, папа, Гафса, — бормотал он. — Все кузины…, старший еж… маленьким ничего не надо. И я тоже ничего не получил от Сниффа[123] в прошлом году. Миса и Хомса, моя тетка… с ума можно сойти!

— В чем дело? — робко спросила фрёкен Снорк. — С ними что-нибудь случилось?

— Подарки! — разразился Хемуль. — С каждым новым Рождеством надо все больше и больше подарков.

Дрожащей лапой он перечеркнул строчку в своем списке и побрел дальше.

— Подожди! — крикнул Муми-тролль. — Объясни. А твои варежки…

Но Хемуль исчез во мраке; он исчез, как и все остальные, кто спешил и был вне себя оттого, что наступает Рождество.

Тогда семья муми-троллей тихонько отправилась в дом — поискать подарки. Папа выбрал свою лучшую блесну для ловли щук, лежавшую в очень красивом футляре. На нем он написал: «На Рождество» и положил его в снег. Фрёкен Снорк стянула с ноги браслет и немножко вздохнула, заворачивая его в шелковую бумагу.

А мама открыла свой самый тайный ящик и вытащила оттуда книгу с разноцветными картинками, единственную раскрашенную книгу во всей долине.

То, что завернул в бумагу Муми-тролль, было таким нежным и таким личным, что никто-никто не должен был это видеть. Даже после, уже весной, он никогда не рассказывал никому о том, что он подарил.

Потом они все вместе уселись в снег в ожидании катастрофы.

Время шло, но ничего не случалось.

Только крошечный малыш, который пил чай, высунулся из-за дровяного сарая. Он привел с собой всех своих родственников и их друзей. И все они были одинаково маленькие, и серенькие, и жалкие, и замерзшие.

— Веселого Рождества, — застенчиво прошептал малыш.

— Ты, в самом деле, первый, кто считает, что Рождество — веселое, — сказал папа Муми-тролля. — Ты что, совсем не боишься того, что может случиться, когда оно явится?

— А оно уже здесь, — пробормотал малыш и уселся в снег вместе со своими родственниками. — Можно посмотреть? — спросил он. — У вас такая, на удивление, красивая ёлка!

— И еда тоже, — мечтательно сказал один из родственников.

— И настоящие подарки, — добавил другой.

— Всю свою жизнь я мечтал о том, чтобы увидеть такое как можно ближе, — закончил свою речь малыш и вздохнул.

Стало совсем тихо. Свечи горели, и фитилек их был совершенно неподвижен в этой спокойной ночи. Малыш и его родственники сидели совершенно тихо. Чувствовалось, как они всем восхищаются и алчут всего. Это чувствовалось все сильнее и сильнее, и под конец мама Муми-тролля, приблизившись к папе, прошептала:

— А ты не думаешь…

— Да, но если… — возразил папа.

— Во всяком случае, — сказал Муми-тролль, — если Рождество разозлится, мы, быть может, спасемся под верандой.

И, повернувшись к малышу, добавил:

— Пожалуйста, это все ваше.

Малыш не поверил своим ушам. Он осторожно подошел к ели, а за ним потянулась целая вереница родственников и друзей, усы которых благоговейно дрожали. У них никогда прежде не бывало своего собственного Рождества.

— А теперь вернее всего убраться отсюда, — обеспокоенно произнес папа.

Всё семейство быстрыми, едва слышными шагами прокралось на веранду и спряталось под столом.

Но ничего не случилось.

Мало-помалу они боязливо выглянули в окно.

Крохотные малыши сидели в саду, ели, пили, разворачивали подарки и веселились так, как никогда в жизни. Под конец они взобрались на ель и разместили на всех ветвях горящие свечи.

— Но на верхушке должна быть, наверно, большая звезда, — сказал дядюшка малыша.

— Ты думаешь? — спросил малыш, глянув в раздумье на красную шелковую розу мамы Муми-тролля. — Не все ли равно — что, главное — идея.

— Надо было бы нам раздобыть и звезду, — прошептала мама. — Но ведь это совершенно невозможно.

Они посмотрели вверх на небо, такое далекое и чёрное, но неправдоподобно усеянное звездами; их было в тысячу раз больше, чем летом. А самая большая из них висела прямо над самой верхушкой их ели.

— Мне немного хочется спать, — призналась мама. — И я не в силах больше гадать, что все это значит. Но, похоже, все идет хорошо.

— Во всяком случае, Рождества я больше не боюсь, — заявил Муми-тролль. — Хемуль с Гафсой и со своей теткой, должно быть, чего-то недопоняли.

И, положив желтые варежки Хемуля на перила веранды, где он сразу смог бы их увидеть, они вошли в дом, чтобы снова лечь спать в ожидании весны.

ШВЕЦИЯ

АВГУСТ СТРИНДБЕРГ

ЗОЛОТЫЕ ШЛЕМЫ ОЛЛЕБЕРГА[124]

Андерс был родом из Фальбюгдена, в юности он маршировал по всей стране, исходил её вдоль и поперек с аршином и кипой ткани. Но в один прекрасный день он решил, что гораздо лучше маршировать с ружьем и снашивать казенную одежду, и завербовался в округе Вестгёта-Даль [125]. И вот его командировали в Стокгольм, в охрану.

Однажды дружище Каск, как теперь называли Андерса [126], получив увольнительную, надумал пойти в Скансен [127]. Когда же он подошел к воротам, то оказалось, что у него не было пятидесяти эре, и, стало быть, попасть туда он не смог. Он поглядел внимательно на ограду и подумал: «Обойду-ка я вокруг, может, где есть лаз, в крайнем случае перелезу через забор».

Солнце садилось, когда он шел берегом вдоль подножия горы; ограда была высокая, а из парка доносились песни и музыка. Каск все шел и шел кругом, но лаза нигде не было, дальше ограда пряталась в частом орешнике. Усталый, уселся Каск на горушке пощелкать орехи.

Тут явилась векша-грызунья — белка, — задрала хвост трубой и сказала:

— Не грызи мои орешки!

— Не буду, коли ты найдешь мне лаз, — ответил Каск.

— Надо еще пройти немножко, — сказала она.

Она поскакала вперед, а солдат пошел за ней. Вдруг белка исчезла. А из кустов вышел, шурша листвой, еж.

— Иди за мной, — велел он, — и увидишь лаз!

— Ишь ты, ёжка-захохлыш. Нет уж, спасибо!

Но ежик продолжал идти вперед.

Тут появилась деликатная гадюка, она умела шепелявить и извиваться кольцами.

— Ступай са мной, — сказала она. — Я укашу тебе ласс!

— Ладно, — ответил Каск.

— Только ты путь теликатным и не наступай на меня! Я люплю лютей теликатных.

— Солдат не умеет деликатничать, но ведь сапоги-то у меня не на ольховых подошвах [128].

— Наступи на неё, — крикнул еж, — не то она деликатно ужалит тебя! Берегись! — воскликнул ежик и бросился на змею. — Я не очень-то деликатный, могу ощетиниться.

Тут он съел змею и исчез.

Оставшись в лесу одинешенек, солдат пожалел, что не послушался колючего клубочка.

Стемнело, но сквозь березовую листву пробивался лунный свет, в лесу царила мертвая тишина.

Вдруг солдату показалось, что ему подает знаки большая желтая рука — машет взад и вперед. Он пошел по направлению к ней, и оказалось, что это кленовые листья шевелятся, будто пальцы.

Солдат стоял, глядя на них, и тут услыхал, как дрожит осина.

— Ах, до чего же мне зябко, — сказала осина, — ведь я промочила ноги, и до чего же мне боязно.

— А чего тебе бояться? — спросил солдат.

— Да в горе сидит гном.

Тогда солдат понял, о чем хотел сказать клен. И в самом деле, он увидал, что в пещере сидит гном и варит кашу.

— Ты кто таков? — спросил гном.

— Я из Вестгёта-Даля, а где это ты живешь?

— Я-то живу в горе Оллеберг, — отвечал гном.

Но ведь Оллеберг лежит в Вестерйюльне, — удивился солдат.

— А мы теперь сюда переехали! — был ответ.

— И мастер же ты врать, — рассердился солдат, схватил горшок и вылил кашу в огонь. — А сейчас поглядим на эту мышиную норку, — сказал он и вошел в пещеру.

Там возле большого очага сидел великан и раскаливал на огне железный шест.

— Желаю здравствовать, желаю здравствовать! — сказал солдат и подал великану руку.

— И ты будь здоров! — отвечал великан и протянул ему раскаленный доскрасна шест.

Каск сжал шест так, что тот зашипел.

— Горячи, однако, у тебя руки! А как звать-то тебя?

— Зовут меня великан Свенск[129] — ответил тролль.

— Хорошо ты мне руку пожал, на старый манер, теперь я вижу, что попал в Оллеберг. Неужто Золотые шлемы все еще спят в Оллеберге?

— Тише! Тише! — прошипел великан и погрозил раскаленным шестом. — Я тебе покажу их, раз ты из Вестгёта-Даля, но сперва ты должен отгадать мою загадку.

— Никак ты собрался состязаться с земляком? Ну давай. Только сперва убери свою кочергу.

— Послушай, Каск, я вот пока покурю трубочку, а ты мне тем временем расскажи всю историю Швеции, а после ты сможешь поглядеть на Золотые шлемы. Понял? Всю историю Швеции.

— С этим я, пожалуй, справлюсь, хоть я и не шибко успевал, когда учился на капрала. Сначала нужно подумать малость.

— Помни одно условие: если пропустишь хотя бы одного короля, они жутко разозлятся, а когда они разозлятся, сам знаешь…

— Это чертовски трудно; однако зажигай трубку, я начинаю. Вот тебе огонь!

Солдат почесал затылок и начал:

— Раз, два, три! В год 1161 после Рождества Христова Швецию провозгласили королевством, она получила короля и архиепископа… Хватит?

— Нет, — сказал Свенск, — этого слишком мало. Начни сызнова!

— Ну ладно! В год 1359 объединился шведский народ, ибо тогда собрался сословный риксдаг из четырех сословий, который и существовал с перерывами до 1866 года.

— Ведь ты солдат, — перебил его Свенск, — расскажи немного о войнах.

— Было всего две войны, о которых стоит говорить[130], и каждая из них закончилась миром: одна в Брёмсебру в 1645-м, когда мы получили Хэрьедален, Йемтланд и Готланд, и в Роскилле в 1658 году, когда мы получили Сконе, Халланд, Блекинге и Бухуслен.

Вот я все войны в шведской истории, остальные — всего лишь драки.

— А что знаешь о конституциях?

— Так, у нас был абсолютизм с 1680 года до 1718 года; потом наступил период свободы до 1789 года, и тогда снова пришел абсолютизм. Потом Адлерспарре[131] сделал революцию в 1809 году и велел Хансу Йерте написать конституцию [132], которая действует и поныне. Ну, хватит с тебя. Выкурил ты свою трубку?

— Выкурил! — сказал великан. — Теперь ты увидишь Золотые шлемы!

Старик с трудом поднялся и пошел в глубь горы, солдат за ним.

— Иди тихо! — велел великан и указал на рыцаря в золотом шлеме, спавшего сидя возле каменной двери. Тут Каск споткнулся и ударил железной подковкой сапога о камень так сильно, что высек огонь. Золотой шлем сразу же проснулся и закричал, словно спал в карауле:

— Настало время?

— Нет еще! — отвечал великан.

Рыцарь в золотом шлеме тут же сел и мгновенно заснул.

Великан отворил каменную дверь, и солдат увидел огромный зал. Через весь зал тянулся стол, которому, казалось, не было конца. В полумраке светились ряды золотых шлемов, рыцари сидели в креслах с коронами на спинках. Во главе стола сидел человек на голову выше остальных; у него была борода по пояс, как у Моисея или Исайи; в руке он держал дубинку.

Казалось, все они спали, но не тем сном, который за ночь восстанавливает силы, и не тем сном, что мы называем вечным.

— Гляди же, — воскликнул великан, — сейчас ты услышишь торжественную панихиду!

Он нажал на большой гранат в каменной стене, и в зале зажглись тысячи огней. Золотые шлемы разом проснулись.

— Кто здесь? — спросил человек с бородой пророка.

— Свенск! — отвечал великан.

— Хорошее имя! — молвил Густав Эрикссон Васа[133], ибо это был он. — Сколько лет прошло, какой нынче год?

— Тысяча девятьсот третий после Рождества Христова.

— Идет время. Продвинулись ли вы сами вперед? Живы ли еще страна, народ?

— Живы! Со времен Густава выросла страна, прибавились к ней Йемтланд, Хэрьедален и Готланд.

— А кто завоевал их?

— Было это во времена королевы Кристины, её регент взял их.

— А что было после?

— После взяли мы Сконе, Блекинге и Бухуслен.

— Славно! А кто взял?

— Карл X Густав [134].

— Ну а после?

— После не росла страна!

— И это все?

Послышался стук дубинки по столу.

— Эрик Святой просит слова! — сказал Густав Васа.

— Звать меня Эрик Йедвардсон, и святым я вовсе не был. Скажи, Свенск, что сталось с моей Финляндией?

— Финляндия отошла назад к России по просьбе Аньяльского союза, по Фредриксхамнскому миру в 1809 году, когда финны поклонились царю [135]. Слова потребовал Густав II Адольф [136].

— А что сталось с балтийскими странами? — спросил он.

— Отошли к своим владельцам.

— А император, правит ли он нынче?

— Нынче есть два императора, один в Берлине и один в Вене [137].

— Два Габсбурга?

— Один — Габсбург, другой — Гогенцоллерн. И это называется единением Германии, как сказал Бисмарк[138]!

— Уму непостижимо! А католики в северной Германии обратились в новую веру?

— Нет! В северогерманском рейхстаге католиков теперь большинство, и берлинский император оказывает влияние на кардинальскую коллегию при выборе паны.

— Стало быть, папа еще существует?

— Ясное дело, существует, хотя один из них только что умер.

— А что хочет бранденбуржец [139] от Рима?

— Того никто не ведает. Иные говорят, будто он хочет стать римско-германским императором евангелической конфессии.

— Стало быть, синкретистским императором [140], о чем мечтал Иоанн Саксонский[141].

Хватит с меня, больше не желаю слушать. Пути господни неисповедимы, а мы смертные, да, что есть мы? Прах и тлен!

— Карл XII [142] желает говорить.

— Можешь ли ты, Свенск, сказать мне, что сталось с Польшей?

— Польши нет более. Её поделили!

— Поделили? А что Россия?

— Россия только что отпраздновала основание Петербурга, и стокгольмский бургомистр шел в процессии.

— Как пленник?

— Нет, среди приглашенных. Все нации теперь в той или иной мере подружились, в Китае только что французский корпус добровольно встал под знамя немецкого фельдмаршала.

— Цена немалая! Стало быть, нынче дружат со своими врагами?

— Да, теперь все исполнены христианского духа, а в Гааге учредили постоянный суд мира.

— Это еще что такое?

— Суд мира.

— Тогда мое время кончилось! Да будет воля господня!

Король опустил забрало и умолк.

Слова попросил Карл XI [143]:

— А скажи, Свенск, каковы дела с финансами в старой доброй Швеции?

— Трудно сказать, думается мне, они худо разбираются в бухгалтерии. Одно лишь можно точно сказать, что половина шведской земли заложена за границей, да еще, что мы должны триста миллионов.

— О, господи помилуй!

— А коммунальные долги достигли двухсот миллионов.

— Двухсот?

— А с 1881 по 1885 год страну покинуло 146 тысяч шведов.

— Не желаю больше ничего слушать!

Густав Васа ударил дубинкой по столу:

— Изо всего этого уразумел я, что дела в стране обстоят худо. Бездельники, вот кто вы есть, завистливые, беспечные ленивцы, дело делать медлите, а препоны чинить — тут как тут. А скажи-ка, Свенск, как там моя церковь[144], мои пастыри?

— Священники крестьянствуют, иные маслобойни завели, епископы жалованье получают до тридцати тысяч, деньги копят, точно так же как до вестеросского риксдага; впрочем, почти все они еретики, свободомыслящие, как мы сейчас говорим. Ожидается вроде бы новая реформация. Посмотрим, что будет.

— Что? Что?… А что это за музыка наверху?

— Это Скансен! Это холм, на котором собраны воспоминания об отечестве, здесь, словно предчувствуя конец, желают оставить завещание и собирают в одном месте сувениры прошлого. Проявление уважения к предкам, но не более.

— Как следует из нашей встречи, дела предков поглотил поток времени, одни всплыли наверх, другие потонули. А мы сидим здесь, как собственные тени, и для вас, живущих, мы всего лишь… Погаси свет!

Великан Свенск погасил свечи и вышел, за ним по пятам шел солдат; Свенск велел ему войти в какую-то каморку, похожую на клетку.

— Если скажешь кому хоть слово, худо тебе будет, — сказал великан.

— Да что там, я понимаю, — ответил Каск. — Однако я этого не забуду! Подумать только, они пропили старую добрую Швецию и заложили её в чужих странах. Просто страх берет, если это правда.

«Щёлк!» — сказала турбина, лифт пошел вверх и поднял солдата в Скансен.

Солнце садилось, на колокольне Хошёстапельн звонили к обедне, как раз в эту пору Густав Васа входил в Стокгольм со своими далекарлийцами [145].

ГОЛУБЯНКА НАХОДИТ ЗОЛОТОЙ ЦВЕТЕНЬ

Как-то раз один богатый человек высадился на бедный остров и просто влюбился в него. Почему так случилось, богач сказать не мог, но он был просто очарован тем островом; возможно, он напомнил ему давно забытое детство или прекрасный сон.

Богач купил остров, построил там виллу и насадил множество самых разных, самых чудеснейших деревьев, кустарников и цветов. Перед виллой раскинулось море и был у богача собственный причал с флагштоком и белыми лодками; высокие, словно церкви, дубы защищали его дом от солнца, а свежие ветры носились над зеленеющими лугами.

У богача были жена, дети, слуги, посыльные; у него было все, но лишь одного-единственного ему всё же не хватало. То была родниковая вода.

Мелочь, однако же, — самая важная из всего, о чем он забыл подумать. На острове начали рыть колодцы и взрывать скалы, но вытекала лишь соленая бурая вода. Её фильтровали, она становилась прозрачной, как хрусталь, однако по-прежнему оставалась соленой. Вот в чем горе!

И вот явился тогда один человек милостию божьей, — человек, которому во всех делах везло. А был это один из самых знаменитых людей в мире. Помним, как он ударил своим алмазным жезлом о скалу и, подобно Моисею, заставил утес дать ему воду. И пошли тут в ход буры с алмазными коронками, точно такие же, какими бурили во всех других горах, в которых повсюду добывали воду. Бурили и здесь, на острове — за сотню риксдалеров [146], за тысячу, за много тысяч, но добывали одну лишь соленую воду. Здесь явно никакого благословенного чуда ждать было нечего, и богач мог как следует убедиться, что не все можно купить за деньги, а бывает даже так, что глоток чистой воды не добудешь, когда тебе плохо.

И богачу стало так тяжко на душе, и жизнь перестала ему улыбаться. Меж тем школьный учитель с того острова начал изучать старинные книги и послал за мудрым старцем с «волшебной лозой» [147]; однако и это не помогло.

Но священник, который был поумнее, созвал однажды школьников и обещал награду тому, кто сможет найти растение — Золотой Цветень называется. И указывает оно, где находится родник. Цветы у того растения как у Манжетки-Росника или Приворот-травы, а листья как у Бобовника, поэтому оно еще и зовется Камнеломка, или Разрыв-трава. А на верхних лепестках у него словно золотой цветень рассеян. Запомните это!

— Цветы как у Манжетки, а листья как у Бобовника, — повторили дети и разбежались по лесам и полям — искать Золотой Цветень.

Никому из детей так и не удалось его найти. Один маленький мальчик явился, конечно, домой с Чистотелом, у которого маковка чуть золотой пыльцой присыпана; но это растение ядовито, а Золотой Цветень — вовсе нет. В конце концов, устали дети искать тот цветок.

Однако была на острове маленькая девочка, которая еще не ходила в школу; отец её был драгун, владел небольшим торпом [148] и, как все торпари, был скорее беден, чем богат. Его единственным сокровищем была маленькая дочка; и в селении её звали красивым именем Голубянка, потому что она всегда была одета в небесно-голубую кофточку с широкими рукавами, которые колыхались будто крылья, стоило девочке шевельнуться.

Голубянка вообще-то — маленькая голубая бабочка, которую в середине лета можно видеть на былинках и крылышки которой напоминают лепестки цветочка льна, летающего цветочка льна с маленькими усиками у рта, где сидят тычинки, усыпанные пыльцой.

Голубянка — имеется в виду дочка драгуна — была необычным ребенком; говорила она очень разумно, хотя и несколько странно, так что никто не знал, откуда берутся у неё слова. Люди все любили её, да и животные тоже; куры и телята следовали за ней по пятам, и она не боялась даже гладить самого быка. Часто уходила она одна из дому, долго отсутствовала, потом снова возвращалась, но, когда её спрашивали, где она была, сказать не могла. Ведь ей пришлось бы слишком много рассказывать. Она видела необыкновенные вещи, встречала старичков и женщин, которые говорили, мол, то-то и то-то. Драгун позволял дочке бродить где ей вздумается, так как заметил: в ней было нечто, оберегавшее её.

Однажды утром Голубянка отправилась на прогулку. По лугам и выгонам зашагали её крошечные ножки; и она пела, больше самой себе, песни, которые никто никогда прежде не слышал и какие только приходили ей на ум. Солнце так сияло, что казалось совсем юным, словно оно только что появилось на свет, а воздух — сильным и хорошо выспавшимся; роса испарялась, и её свежая влага охлаждала маленькое личико Голубянки.

Не успела девочка войти в лес, как встретила одетого в зеленое платье старика.

— Здравствуй, Голубянка, — сказал старик. — Я — садовник на Солнечной Прогалинке в лесу. Пойдем со мной, увидишь мои цветы.

— Слишком большая честь для меня, — ответила Голубянка.

— Да нет, ты ведь не мучила растения.

Вот и отправились они вместе и пришли на берег. Там был маленький красивый мостик, который вел на небольшой островок; туда-то они и пошли.

Вот это был сад так сад! В нем было все на свете — и маленькое и большое. И все систематизировано, ну прямо как в книге природы.

Сам садовник жил в доме, построенном из растущих вечнозеленых деревьев — сосен, елей, можжевельника, с потолком из хвороста; полы были сделаны из растущих вечнозеленых кустов и растений. В щелях пола, чтобы крепче держались половицы, росли мох и лишайники, а сами половицы были из вороньего лыка, толокнянки, линнеи. Крыша состояла из вьющихся растений: истода обыкновенного, жимолости, клематиса, плюща; и всё было посажено так густо, что туда не проникала даже капля дождя. У дверей стояли пчелиные улья, но вместо пчел там жили бабочки. Вот было зрелище так зрелище, когда они летали роем!

— Не нравится мне, когда мучают пчел, — сказал старик. — И вообще они такие уродливые — похожи на мохнатые кофейные бобы, да и жалят, как гадюки.

Старик с девочкой вышли в сад.

— Ну а теперь ты прочитаешь букварь природы, ты узнаешь тайны цветов и чувства растений. Но ты не должна никого ни о чем расспрашивать, а только слушать и отвечать… Видишь ли, дитя мое, на этом граните растет нечто, напоминающее серую бумагу. Это первое, что появляется, если над горой пройдет дождь. Гора плесневеет; а плесенью называют лишайники. Здесь у нас два их вида: один напоминает оленьи рога, потому он и называется Олений мох — ягель. Это — самый главный корм оленей. Другой называется Исландский, или Грудной, мох и похож на… На что он похож?

— Он напоминает легкое, потому что так написано в учебнике по естествоведению.

— Да, если смотреть в увеличительное стекло, Исландский мох похож на пузырьки легких, и, видишь ли, благодаря этому люди научились использовать его при грудных болезнях. Когда же горные лишайники соберут для себя чернозем, появляются мхи. Цветы их чуточку проще и дают семена; они похожи на ледяные узоры на окнах, но ты увидишь, что они напоминают и вереск, и хвойные деревья, и что угодно, потому что все растения-родственники. Вот этот гипновый мох похож на ель, но коробочка с семенами у него как у мака, хотя и попроще. На мхах быстро вырастает вереск. И если ты посмотришь на вереск в сильное увеличительное стекло, то он превратится в ерilobium, по-латыни, или в рододендрон, совсем как вяз, который тоже не что иное, как высокая крапива. Наконец-то, слой перегноя готов, и в рыхлой пахотной земле вырастает все что угодно; человек для своей пользы приспособил множество растений, но сама природа указала ему, какие из них взять и как их применить. Это ничуть не удивительней, чем те наряды и окрас, которые выпали на долю цветов и подсказывают насекомым, где искать нектар.

Ты ведь сама видела, как колос ржи, этот инструмент пекаря, висит у входа в его лавку как вывеска. А если глянешь на лен, самое полезное из всех растений, то поймешь, что он сам научил человека прясть. Взгляни лишь на цветок льна, и ты найдешь там волоски, светлые, как лен. Это тычинки с пыльцой обвивают стерженек, как кудель веретено. Чтобы яснее выразить себя, природа заставила маленькое однолетнее ползучее растение-паразит, под названием Вьюнок, обвивать растение целиком, сверху — вниз, вперед — назад, точно так же, как челнок снует в ткацком станке. Удивительно то, что не человек, а бабочка впервые открыла то, что лен можно прясть. И зовется эта бабочка льнопрядом, и из листьев она прядет с помощью собственного своего шелка маленькие одеяльца и простынки для люлек своих детей. Но, с тех пор как лен начали культивировать, бабочка должна быть начеку и следить, чтобы её малютки научились летать до того, как лен начнут выдергивать.

Ну а лекарственные растения! Погляди на этот огромный мак! Он огненно-красный, как лихорадка или безумие! А на донце цветка — маленький крестик; это этикетка лекаря: осторожно, яд! А посредине крестика расположилась ребристая римская вазочка. И если вскрыть эту вазочку, то потечет целебный сок — снадобье, которое может принести смерть, если его неправильно применить; а если применить правильно — то доброго брата смерти — сон.

Да, вот так умна и щедра природа. А теперь взглянем на Золотой Цветень!..

Тут он сделал паузу, желая увидеть, заинтересовалась ли Голубянка. Но она ничуть не заинтересовалась.

— А теперь глянем на Золотой Цветень!

Еще одна пауза! Нет, Голубянка умела молчать, хоть и была совсем мала.

— Глянем на Золотой Цветень, у которого цветы Манжетки, а листья Каменеломки. Это — его приметы, и еще он подсказывает, где находится родник. Манжетка собирает и росу, и воду своими листьями, она сама — маленький, прозрачный родник; а Камнеломка взрывает горы. Без гор никакого родника, никакого источника тебе не найти, а гора может находиться далеко-далеко, да и вообще где угодно. Золотой Цветень подсказывает это тем, кто понимает. Он растет здесь, на этом острове, и ты узнаешь где, потому что ты — добрая девочка.

Из твоей маленькой руки богач получит чистую и свежую воду для своей высохшей души, и благодаря тебе будет благословен этот остров. Иди с миром, дитя мое… Когда войдешь в ореховую рощу, найдешь направо серебряную липу; под ней лежит змея-медянка, которая неопасна. Она укажет тебе путь к Золотому Цветеню. Но, прежде чем уйти, подари старику поцелуй, и то только если ты сама этого захочешь.

Голубянка протянула свои маленькие губки старику и поцеловала его. Тут лицо старика преобразилось, и рядом с девочкой стоял уже человек лет на пятьдесят моложе.

— Меня поцеловало дитя, я обрел молодость! — сказал садовник. — И мне не надо от тебя никакой благодарности за цветок. Прощай!

Голубянка пошла в ореховую рощу. Там играла серебряная липа, а шмели, сидевшие в цветах липы, подпевали ей. Там и в самом деле лежала змея-медянка, но, казалось, что-то её разозлило.

— А вот и Голубянка, которой нужен Золотой Цветень, — сказала змея-медянка. — Ты получишь его, но при условии: не сплетничать, не лгать, не любопытничать. А теперь иди вперед, и ты найдешь Золотой Цветень.

Голубянка пошла прямо вперед. И встретила какую-то женщину.

— Добрый день! — сказала женщина. — Ты была у садовника на Солнечной Прогалинке?

— Добрый день, фру, — ответила Голубянка и пошла дальше.

— По крайней мере, ты не сплетничаешь, — сказала женщина.

Тут Голубянка встретила цыгана.

— Куда идешь? — спросил цыган.

— Я иду прямо вперед! — ответила Голубянка.

— Значит, ты не лжешь! — сказал цыган.

Тут Голубянка встретила развозчика молока. Но она не могла понять, почему лошадь сидела в телеге, а кучер, развозивший молоко, был запряжен в оглобли и тянул телегу.

— Теперь я поскачу галопом! — заявил кучер и кинулся бежать, да так резво, что лошадь упала в канаву… — Ну а теперь я полью рожь, — сказал кучер и снял крышку с бидона с молоком, чтобы полить поле.

Голубянке показалось это чудным, но она даже не взглянула в ту сторону, а пошла дальше.

— Ты совсем не любопытна, — сказал кучер, развозивший молоко.

И вот Голубянка уже стоит у подножия горы; и солнце освещает сквозь ореховые деревья зеленые струны сочных растений, сияющих как чистейшее золото.

Это и был Золотой Цветень. И Голубянка увидела, как заросли его следуют за родниковой жилой, сбегающей вниз с горы на луг богача.

Упала тогда Голубянка на колени, сорвала три Цветка, спрятала их в своем переднике и пошла домой к отцу.

Драгун надел каску, куртку и опоясался саблей; и пошли они к священнику, а потом уже втроем отправились к богачу.

— Голубянка нашла Золотой Цветень! — сказал священник, когда они появились в дверях зала. — И теперь все наше селение разбогатеет, потому что здесь будет курорт.

И на острове открылся курорт; туда прибывали пароходы и купцы; там появились постоялые дворы, почтовая контора, врачи и аптека. А летом в селение потекло золото. Вот вам и сказка о Золотом Цветене, который смог приносить золото.

ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ ЛОЦМАНА

Лоцманский катер сменил курс за последним маяком. Зимнее солнце давно уже село, и начало сильно штормить, как в открытом море.

И тут вахтенный просигналил:

— Парусник с наветренной стороны!

В открытом море виднелся бриг, он брасопил [149] назад и сигналил о вызове лоцмана, видно собирался войти в порт.

— Поберегись! — скомандовал старший лоцман. — К нему будет нелегко подобраться в такую погоду. Послушай-ка, Виктор, мы подойдем к нему с кормы, и ты поднимешься на борт, где сможешь… А теперь поворачиваем! Порядок!

Катер плавно повернулся и подошел к бригу.

— Вот чудак, почему он не брасопит вовсю? Не видишь ни одного огня на борту? — спросил лоцман.

— Нет!

— И на фор-топе нет фонаря.

— Полный вперед!

— Поберегись, Виктор!

Виктор стоял у поручней с наветренной стороны, и когда следующая волна подбросила катер, он очутился на вантах брига, а катер пошел дальше, развернулся и взял курс в порт в створе маяка.

Виктор отдышался и спустился на палубу. Он тут же пошел в рубку к рулевому, где ему и было положено встать. Каков же был его ужас, когда он увидел, что у штурвала никого не было. Он крикнул: «Эй, есть тут кто-нибудь?», но никто не отозвался.

«Верно, они сидят там себе и пьют, — подумал он и подошел к окну каюты. — И там никого!»

Он прошел в камбуз, но и там не было ни души. Тогда он понял, что корабль покинут, возможно, дал течь и тонет.

Только теперь он спохватился и глянул вдогонку лоцманскому катеру, но тот уже скрылся во мгле.

Плыть к берегу было невозможно, потому что травить брасы и в то же время держать штурвал никак нельзя.

Оставалось лишь дрейфовать, хотя ветер уносил корабль дальше в открытое море.

Радоваться тут было нечему, но лоцман должен быть готов ко всему; ведь должно же какое-нибудь судно пройти мимо, только бы найти фонарь, чтобы подать сигнал! Он пошел в камбуз поискать спички и фонарь. Море сильно волновалось, но корабль шел совершенно спокойно, и это удивило его. Еще больше удивился он, когда, миновав грот-мачту, увидел, что идет по паркетному полу, на котором постелена дорожка в мелкую бело-синюю клетку. Он все шел и шел, а дорожка никак не кончалась, и камбуз куда-то подевался. Ему было страшно и в то же время любопытно, ведь такого он еще никогда не видел.

Итак, дорожка не кончалась, и он прошел по ней в какой-то проулок, по обе стороны которого были лавки с освещенными окнами. На правой стороне стояли весы и автомат. Виктор машинально встал на весы и бросил в автомат монету. Он знал, что весит восемьдесят кило, и, увидев, что весы показывают только восемь, улыбнулся. «Либо весы врут, либо я попал на другую планету, в десять раз большую или меньшую, чем Земля», — подумал Виктор, ведь он изучал астрономию в навигационной школе.

Он решил посмотреть, что это за автомат.

Когда монета провалилась, распахнулась дверца, и в руку ему кто-то сунул письмо. Оно было в белом конверте с большой красной сургучной печатью. Надпись на печати он разобрать не мог, и от кого это письмо, он не знал. Он тут же сломал печать и прочел… вначале, как обычно, подпись. В письме было… впрочем… вы узнаете об этом позднее. Достаточно сказать, что лоцман прочел письмо трижды и положил его в нагрудный карман, выражение лица у него при этом было весьма задумчивое, весьма!

Он пошёл дальше по проулку, но теперь уже старательно держался посередине дорожки. Здесь было множество самых разнообразных магазинов, но ни одного человека не было ни у прилавков, ни снаружи. Пройдя немного, он остановился у большой витрины, в которой была выставлена целая коллекция раковин. Дверь была открыта, и он вошел туда. По стенам с пола до потолка там выстроились полки с раковинами из всех морей земли. В магазине было пусто, но в воздухе висело кольцо табачного дыма, словно его только что выдул любитель пускать дым кольцами. Виктор, большой чудак, сунул палец в кольцо и сказал:

— Привет! Вот я и обручился с фрёкен Табак!

Тут послышался странный звук, похожий на бой часов, но часов здесь не было, и он заметил, что это звенела связка ключей. Видно, один ключ только что вставили в ящик с деньгами, а остальные качались мерно взад и вперед, словно маятники. Потом они остановились, и когда стало совсем тихо, послышался еле слышный шелест, похожий на слабый шум ветра в такелаже или шипение пара в тонкой трубе. Это шумели раковины. Они были различной величины и шумели в различной тональности, так что получался целый оркестр. Виктор родился в понедельник и потому мог понимать, о чем поют птицы, он настроил раковины своих ушей, чтобы понять, о чем они шумят, и скоро начал понимать их язык:

— У меня самое красивое имя, — сказала одна, — Strombus pespelicanus [150].

— А я самая красивая, — заявила пурпурная раковина.

— А я пою лучше всех! — воскликнула тигровая раковина, её прозвали так за то, что она похожа на пантеру.

— Тише, тише, тише, — сказала садовая раковина, — меня покупают охотнее, чем всех вас, ведь летом меня кладут на клумбы. Пусть говорят, что я заурядная, но я им нужна. А зимой я лежу в дровяном сарае, в бочке с капустой!

«Что за компания, каждый хвалит сам себя», — подумал Виктор и, чтобы чем-то заняться, взял книгу, лежавшую на прилавке. Он обратил внимание на то, что она была открыта на двести сороковой странице, и глава пятьдесят один начиналась на левой стороне. Эпиграфом к ней служила цитата из Колриджа [151], его словно громом поразило. С воспаленными щеками, задыхаясь, он прочитал!.. Но мы поговорим об этом позднее, пока лишь можно сказать, что речь шла не о раковинах.

Однако место ему показалось приятным, и он сел, правда не слишком близко к кассе, ведь такое соседство могло оказаться опасным. В голову ему лезли мысли о разных зверюшках, жизнь которых, как и его самого, связана с морем; на дне морском им вовсе не жарко, а когда они потеют известняком, пот их тут же превращается в новую одежду. Они извиваются как черви. Одни изгибаются вправо, другие влево, но это понятно: нужно же им изгибаться в какую-нибудь сторону, все не могут быть одинаковыми.

И тут из-за зеленой занавески, из соседней комнаты послышался голос:

— Да, это нам известно, однако мы не знаем, что умная раковина зовется Helix [152] и что мелкие косточки на барабанной перепонке как две капли воды походят на улитку, обитающую в пруду, как написано в книге.

Виктор сразу же понял, что имеет дело с ясновидящим, и, не выдавая удивления, вежливо, но резко ответил в сторону занавески:

— Это нам известно, но почему у нас в ухе Helix, в книге не говорится, да и вы, торговец раковинами, этого не знаете…

— Я вовсе не торговец раковинами, — прорычал невидимка из соседней комнаты.

— А кто же вы в таком случае? — прорычал ему в тон Виктор.

— Я… я — тролль!!

И в тот же момент занавеска приоткрылась, и из-за неё показалась такая страшная голова, что, будь на месте Виктора любой другой, он тут же пустился бы наутек. Но Виктор знал, как нужно обращаться с троллями, он уставился на раскаленную головку курительной трубки (ведь именно так выглядел тролль, пускавший кольца дыма).

Когда же одно кольцо приблизилось к Виктору, он поддел его на палец и бросил назад.

— А ты умеешь бросать кольца! — насмешливо сказал тролль.

— Не без этого, — ответил Виктор.

— К тому же ты храбрый!

— Моряк не должен трусить, не то его ни одна девушка не полюбит.

— Послушай-ка, ты, храбрец, пройдись дальше по нашему проулку, посмотрим, испугаешься ты или нет.

Виктор понял, что с него уже хватит общества этих ракушек, и решил воспользоваться предложением тролля я уйти из лавки, но так, чтобы это не выглядело бегством. Он пошел, пятясь назад, зная, что спиной поворачиваться нельзя, ведь спина гораздо уязвимее груди.

И вот он снова пошел по бело-синей дорожке. Проулок был не прямой, он извивался так, что нельзя было видеть, где он кончается. Самые разнообразные лавки выстроились здесь чередой, а покупателей в них не было. Хозяев лавок тоже не было видно. Но Виктор уже понял, что они скрывались в задних комнатках.

Подойдя к парфюмерной лавке, благоухавшей ароматом всех полевых и лесных цветов, он подумал: «Войду-ка я сюда и куплю своей невесте флакон одеколона».

Сказано — сделано! Эта лавка походила на магазин раковин, но пахло здесь так сильно, что у него заболела голова и он был вынужден сесть на стул. Особенно резок был запах горького миндаля, от него шумело в ушах, а во рту ощущался привкус вишневого ликера. Но Виктор, как всегда, не растерялся, он вынул из кармана медную табакерку с зеркальцем и положил за щеку понюшку крупно резанного табаку. В мозгу у него сразу прояснилось, и голова перестала болеть. Потом он постучал по прилавку и крикнул:

— Эй, есть здесь кто-нибудь?

Ответа не последовало. Тогда он решил:

— Пойду-ка я в боковую каморку и куплю то, что мне нужно.

Опершись правой рукой о прилавок, он в один прыжок пересек лавчонку. Потом раздвинул занавески и заглянул в боковую комнатку. Там его глазам представилось зрелище, буквально ослепившее его. На длинном столе, покрытом персидской скатертью, возвышалось апельсиновое дерево с цветами, плодами и блестящими, как у камелии, листьями.

Здесь же выстроились вазы граненого хрусталя, а в них — все ароматные цветы земли-от жасмина, туберозы, фиалки, ландыша, розы до лаванды. На одном конце стола виднелась наполовину скрытая апельсиновым деревом пара белых дамских рук в закатанных рукавах. Эти руки держали серебряный дистилляционный аппарат, но лица дамы видно не было, и она видеть его не могла. Однако Виктор заметил, что платье на ней было желто-зеленое, тут он понял, что она — колдунья, ведь желтый и зеленый — цвета гусеницы бабочки-сфинкса, которая умеет всех одурачивать. Зад у неё выглядит, как перед, на заду у неё рог, как у единорога, она пугает врагов своим фальшивым лицом, а сама в это время ест частью своего тела, похожей на зад.

«Сейчас будет схватка, — подумал Виктор, — так давай же начинай!» И в самом деле, нужно молчать, если хочешь заставить кого-то говорить.

— Это вы, господин, желаете снять летнюю дачу? — спросила дама.

— Да, я, — ответил Виктор, чтобы не молчать, на самом деле ему никогда бы не пришло в голову снять летнюю дачу на зиму.

Прекрасная, как грех, дама засмущалась и бросила на лоцмана призывный взгляд.

— Не пытайтесь соблазнить меня, я обручен с хорошей девушкой! — воскликнул Виктор и поглядел на неё в щелку между растопыренными средним и, безымянным пальцами, как делают ведьмы, когда хотят одурачить судью.

Казалось, дама была сшита из двух кусков: верхняя половина её тела от головы до пояса была молода и прекрасна, нижняя — на удивление старая.

— А теперь покажите мне дачу, — сказал лоцман.

— Пожалуйста, — ответила дама и открыла заднюю дверь.

Они вышли из лавки и очутились в дубовом лесу.

— Стоит только пройти через лесок, и мы у цели, — сказала дама, пропуская его вперед, ведь ей, разумеется, не хотелось поворачиваться к нему спиной.

— Видно, здесь-то, как я понимаю, и ходит бык, — догадался лоцман, его было не так просто провести.

— Ты, верно, не боишься быка.

— Там поглядим, — отрезал лоцман.

Они шли по каменистым горушкам, по корням деревьев, по болотам и подсекам, вырубкам и угольным ямам. Виктору то и дело приходилось оборачиваться чтобы убедиться, идет ли она за ним, — ведь шагов её он не слышал; каждый раз ему приходилось напрягать зрение, чтобы разглядеть её: желто-зеленое платье делало её почти невидимой.

Наконец они вышли на просеку, или прогалину, прорубленную в лесу. Виктор стоял посреди зеленой лужайки, и тут навстречу ему вышел бык, казалось, он поджидал лоцмана. Бык был черный с белой звездочкой на лбу, глаза его налились кровью.

Отступать было некуда, оставалось нападать и защищаться. Виктор глянул на землю перед собой и увидел свежесрубленную орясину с утолщением на конце. Он поднял её и встал в позицию.

— Ты или я! — скомандовал он. — Раз, два, три!

Танец начался. Бык сначала попятился назад, как пароход, выпуская пар из ноздрей и крутя винтообразно хвостом, мгновение — он уже мчится во весь опор.

В воздухе что-то просвистело, потом послышался удар, громкий, как выстрел, — это дубина хлопнула быка по лбу между глаз. Виктор отскочил в сторону, а бык промчался дальше. Тут обстановка изменилась, к своему великому ужасу, Виктор увидел, что чудовище держит курс на опушку леса, откуда его невеста в светлом платье спешит навстречу своему жениху. Из глубины его души вырвался крик:

— Лезь на дерево, Анна! Бык бежит к тебе!

Он помчался за этим чудищем, со страшной силой ударил его по задним ногам по самому тонкому месту, чтобы раздробить кости, и заставил гиганта рухнуть на землю. Анна была спасена, и лоцман держал её в своих объятиях.

— Куда мы теперь пойдём? — спросил он её. — Верно, домой?

Отчего ему не пришло в голову спросить её, откуда она явилась, мы узнаем позднее.

Они шли по тропинке рука об руку, счастливые оттого, что свиделись нежданно. Немного погодя Виктор остановился и сказал:

— Подожди минутку, я должен пойти поглядеть; что там с быком, все-таки жаль его:.

Тут лицо Анны исказилось, глаза её налились кровью. Бросив на него дикий и злобный взгляд, она сказала:

— Идем вместе!

Лоцман посмотрел на неё печально, он почувствовал; что она говорит неправду, но последовал за ней.

Её походка была какая-то странная, и левый бок у него почему-то начал мерзнуть.

Они прошли еще немного, потом Виктор опять остановился.

— Дай мне твою руку, — попросил он. — Нет, левую. Кольца у неё на руке не было.

— Где кольцо? — спросил он.

— Я потеряла его, — был ответ.

— Ты — моя Анна и не моя. Кто-то чужой принял твой облик.

Тут она бросила на него косой взгляд, и он узнал кровавый взгляд быка, а не человека и все понял.

— Прочь отсюда, колдунья! — крикнул он и плюнул ей в лицо.

Вы бы только поглядели! Самозваная Анна вмиг сменила обличье, лицо её стало желто-зеленым, цвета желчи и готово было лопнуть от злости, а через секунду черный кролик быстро поскакал по черничнику и исчез.

Он был теперь один в дремучем лесу, но не растерялся, а подумал: «Пусть хоть сама нечистая сила является, я буду читать «Отче наш» и выберусь отсюда».

Так он шел, шел и увидел избушку. Постучался — дверь ему отворила престарая старуха — и спросил позволения переночевать у неё. Старуха позволила, однако сказала, что у неё тесновато, мол, он может лечь лишь в убогой каморке на чердаке.

— Погляди, понравится тебе или нет, а мне самой пора спать.

Потолковав со старухой, он поднялся за ней на чердак и вошел в каморку. Там над кроватью висело большое осиное гнездо, и старуха извинилась, что у неё поселились такие гости.

— Вреда от них нет. Осы, как люди, они добрые, покуда их не разозлят. А может, у вас и змеи есть?

— Ясное дело, есть несколько штук.

— Не беда, они любят теплую постель, так что я с ними уживусь. Это гадюки или ужи? Правда, я в компании неразборчив, но ужи мне больше по душе.

Старуха ничего не ответила, а лоцман принялся стелить постель, показав, что он в самом деле решил здесь заночевать.

Тут за окном послышалось тревожное жужжание большого шершня, который пытался залететь внутрь.

— Впусти беднягу! — сказал лоцман и открыл окно.

— Какой здоровенный! Убей его! — закричала старуха.

— Зачем? Может, у него тут дети голодные, что же мне лежать и слушать детский плач, нет уж, спасибо!.. Лети сюда, шершенечек.

— Он ужалит! — упорствовала старуха.

— Вовсе нет, он жалит только злых людей…

Окно растворилось, и в каморку влетел шершень величиной с голубиное яйцо, жужжа, как басовая струна, он влетел в гнездо. И наступила тишина.

Старуха ушла, а лоцман улегся в постель.

Когда он на следующее утро спустился вниз, старухи дома не было; на единственном стуле сидел, мурлыча, черный кот; котам приходится мяукать, они ужасно ленивые, а ведь хоть что-то им надо делать.

— Вставай-ка, кот, — сказал лоцман, — дай мне сесть.

Он взял кота и посадил его на плиту. Но это был не простой кот, шерсть у него на спине стала испускать искры, и они зажгли щепки.

— Если ты умеешь делать огонь, значит, ты умеешь и варить кофе.

Но натура у котов такова, что они не хотят делать то, о чем их просят, и кот зашипел, стал плеваться так, что огонь погас.

Вдруг лоцман услышал стук лопаты о стену дома, он выглянул в окно и увидел, что старуха роет яму в саду.

— Вот как, ты роешь мне могилу, старая, — сказал он.

Старуха тут же вошла в дом. Увидев Виктора живым и здоровым, она ужасно удивилась и тут же призналась, что никто еще не выходил живым из этой каморки, поэтому она заранее копала могилу. Старуха была подслеповата и спросила, что у него за странный галстук.

— Да, ты, верно, такого еще не видывала, — сказал Виктор и провел рукой у себя под подбородком.

Шею его обвила змея, завязавшись красивым узлом с двумя желтыми пятнами — это были её уши; глаза змеи горели как драгоценные камни.

— Покажи тетушке свои галстучные булавки, — сказал лоцман.

Он погладил змею пальцем по голове, и в открытой пасти показались галстучные булавки.

Тут старуха, сама не своя от изумления, воскликнула:

— Вижу я, ты получил мое письмо и понял, что там написано. Ты славный парень!

— Вот как, так это твое письмо было в автомате, — понял лоцман и достал письмо из нагрудного кармана. — Я помещу его в рамку под стеклом, когда вернусь домой.

И знаете, что было написано в этом письме? Там была всего одна фраза: «Храброго ждёт удача».

Когда мама закончила свой рассказ этими словами, Анна-Мария спросила её:

— Да, но как же лоцман мог перейти с корабля в этот проулок, и как он пошел назад, или все это ему только приснилось?

— Об этом ты узнаешь в другой раз, маленькая почемучка, — ответила мама.

— Но ведь там еще в книге были какие-то стихи…

— Что за стихи? Ах да, в лавке торговца раковинами… Но я их забыла, — сказала мама. — Впрочем, не стоит об этом спрашивать, ведь это только сказка, милое дитя!

СЕЛЬМА ЛАГЕРЛЁФ

ПОДМЕНЫШ

Жила — была старая — престарая карга — троллиха; шла она однажды лесом с берестяным коробом на спине. А в коробе сидел её большой и уродливый детеныш. Волосы троллёнка походили на свиную щетинку, зубы были острыми-преострыми, как шило, а на мизинце — коготок. Однако троллиха считала, ясное дело, что пригожее её детеныша на всем свете не найти.

Вскоре подошли они к такому месту, где лес чуточку поредел. Там проходила дорога, вся в ухабах, скользкая от оплетавших её древесных корней, а по дороге ехали верхом крестьянин с женой.

Лишь только троллиха глянула на них, как решила шмыгнуть обратно в лес, чтобы люди не увидели её. Но тут она заметила, что крестьянка держит на руках ребенка, и мысли троллихи тут же приняли другой оборот. «Давно хотелось мне посмотреть, может ли человеческий детеныш быть таким же пригожим, как мой», — подумала она и спряталась за большим ореховым деревом, росшим у самой обочины дороги.

Но, когда всадники проезжали мимо, троллиха нетерпеливо высунулась чуть дальше, чем нужно, из-за дерева, так что лошади увидали её огромную черную голову. Встав на дыбы, они в испуге понесли, чуть не выбросив из седел и крестьянина, и его жену.

Те, закричав от страха, едва успели схватиться за уздечки и в тот же миг скрылись из виду.

Морда троллихи исказилась от досады, потому что она едва успела бросить взгляд на человеческого детеныша. Но тут же успокоилась, потому что ребенок лежал на животике прямо у её ног.

Он выпал из материнских объятий, когда лошади стали на дыбы, но, к счастью, рухнул в высокую кучу сухой листвы и был цел и невредим. Он громко кричал, но, когда старая карга-троллиха склонилась над ним, он так изумился и отвлекся, что мгновенно смолк и протянул ручонки, желая вцепиться в её черную бороду.

Совершенно ошеломленная троллиха стояла, разглядывая человеческого детеныша. Она смотрела на тоненькие пальчики с розоватыми ноготочками, на ясные голубые глазки и крошечный алый ротик. Все больше и больше удивляясь, ощупывала она мягкие волосики, гладила щечки ребенка. Она никак не могла взять в толк, что дитя может быть таким розовым, таким нежным и хорошеньким.

Мигом сорвав со спины берестяной короб, троллиха вытащила оттуда своего собственного детеныша и посадила его рядом с человеческим. И, увидав, какая громадная разница между ними, она, не в силах совладать с собой, громко завыла.

Между тем крестьянин с женой обуздали лошадей и вернулись, чтобы отыскать своего ребенка. Хотя троллиха слышала конский топот, но с места не сдвинулась, а так и осталась сидеть рядом с человеческим детенышем — все не могла наглядеться на него досыта. Однако, увидев крестьянина с крестьянкой, она тут же и решилась. Собственного детеныша оставила у дорожной обочины, а человеческого сунула в берестяной короб, взвалила на спину и побежала в лее.

В тот же миг прискакали всадники.

Чудесные люди были эти крестьяне, всеми уважаемые, богатые, и владели они большой усадьбой в плодородной долине у подножия горы. Женаты они были уже много лет, но детей у них, кроме этого ребенка, не было. Понятно, что они не чаяли найти сына.

Крестьянка на несколько лошадиных корпусов опередила мужа и первая увидала детеныша, лежавшего у дорожной обочины. Троллёнок орал изо всех сил, призывая свою маму-тролльху. И уже по этому ужасному вою крестьянке следовало бы понять, что за дитя лежит на земле у обочины.

Однако же она страшно боялась, что малыш разбился, и лишь подумала: «Слава богу, он жив!»

— Ребенок здесь! — крикнула она мужу и, соскользнув с седла, поспешила к троллёнку.

Когда же к ним подъехал крестьянин, он увидел: жена сидит на земле, а лицо у неё такое, будто она глядит на ребенка и глазам своим не верит.

— Зубки-то у моего были вовсе не как шило, — рассуждала она.

А сама тролленка туда-сюда поворачивает.

— И волосики у моего вовсе не как свиная щетинка, — жаловалась она.

И в голосе её все сильнее и сильнее слышался испуг.

— Да и коготка на мизинце у моего вовсе не было. Крестьянин подумал, что жена его не иначе как ума решилась. Он быстро соскочил с коня и подошел к ней.

— Глянь-ка на ребенка и скажи, почему он такой чудной! — молвила крестьянка и протянула тролленка мужу.

Взял он детеныша из её рук, но только глянул на него, как тотчас трижды плюнул, да и отбросил его от себя подальше.

— Да это же троллёнок! — вскричал он. — Это — не наше дитя.

Жена крестьянина по-прежнему сидела у обочины. Была она не больно сметлива и не могла сразу понять, что же приключилось.

— Что ты сделал с ребенком?! — крикнула она.

— Да разве ты не видишь, что это подменыш? — спросил муж. — Троллиха подкараулила нас, а когда лошади понесли, украла нашего ребенка, а сюда подложила одного из своих троллят.

— Но где же мой сынок? — спросила жена.

— Он — у троллей, — ответил муж.

Тут только жена поняла, какая беда их постигла. Побледнела она, словно перед смертью, и муж испугался, что она вот-вот умрет.

— Наш ребенок, верно, где-нибудь неподалеку, — попытался он утешить жену. — Пойдем в лес, поищем его.

С этими словами привязал он к дереву лошадь. Жена поднялась было, чтобы последовать за ним, но заметила, что троллёнок лежит на самой дороге и его в любую минуту могут растоптать лошади. Уж очень они тревожились оттого, что он рядом.

Одна мысль о том, чтобы коснуться подменыша, заставила крестьянку содрогнуться.

Но она всё же подвинула его чуть подальше в сторону; чтобы лошади до него не добрались.

— Здесь валяется погремушка, которая была в руках у нашего мальчика, когда ты уронила его, — крикнул крестьянин из зарослей, — теперь я знаю, я на верном пути.

Жена поспешила за ним, и они еще долго бродили по лесу в поисках ребенка. Но не нашли ни его, ни троллей. А когда сгустились сумерки, пришлось им назад к лошадям воротиться.

Жена плакала и ломала руки. Муж шёл стиснув зубы и не вымолвил ни слова, чтобы утешить её. Был он старинного, славного рода, что угас бы совсем, не родись у него сын. Вот он и гневался на жену за то, что она уронила на землю ребенка. «Уж ребенка-то ей следовало бы беречь как зеницу ока», — думал он. Но у него не хватило духу попрекать её — видел, в каком жена горе.

Только он помог ей сесть в седло, как она вспомнила о подменыше.

— Что нам делать с троллёнком? — спросила она.

— А куда же он подевался? — удивился муж.

— Он там лежит, под кустом.

— Хорошо бы он там и остался, — горько усмехнулся крестьянин.

— Надо бы нам все же взять его с собой. Нельзя ведь бросать его посреди дикой безлюдной пустоши.

— Нет, можно, — отрезал муж и вдел ногу в стремя.

Жена подумала, что муж, вообще-то, прав. Нечего им печься о троллевом отродье. Она пустила было лошадь вскачь, но не успела та сделать и нескольких шагов, как крестьянке стало невмоготу ехать дальше.

— Троллёнок все же, какой он ни на есть, — детёныш, — сказала она. — Не могу я бросить его здесь, на съедение волкам. Подай мне детеныша!

— Я этого не сделаю, — ответил муж. — Пусть его лежит, где лежит.

— Если ты не подашь мне его сейчас, то мне придется вернуться сюда за ним нынче же вечером, — молвила жена.

— Сдается мне, мало того, что тролли украли у меня дитя, — пробормотал крестьянин, — так они заставили мою жену повредиться в уме.

Но всё же он подобрал детеныша и подал жене. Ведь он сильно любил её и привык ей потакать.

На другой день по всей округе прознали про беду, что приключилась, и все самые мудрые и сведущие поспешили в крестьянскую усадьбу, чтобы дать совет и наставление.

— Тот, к кому в дом попал подменыш, должен избить его толстой палкой, — сказала одна старушка.

— Зачем же так жестоко обходиться с ним? — спросила крестьянка. — Хотя он и уродлив, все же не причинил никому зла.

— Если тролленка бить до тех пор, пока не потечет кровь, примчится троллиха, бросит тебе твое дитя, а свое заберет с собой. Я знаю многих, кто вот так получил своих детей назад.

— Да, но те дети прожили недолго, — вставила другая старушка. И крестьянка про себя подумала, что это средство — не для неё.

К вечеру, после того как она немного посидела одна в горнице с найденышем, она так безумно затосковала по собственному ребенку, что и не знала, как ей быть. «Может, все-таки сделать, как мне посоветовали?» — подумала она. Но так и не смогла решиться избить тролленка.

Тут же в горницу вошел крестьянин, в руках он держал палку и спросил, где подменыш. Жена поняла: он хочет последовать совету мудрых старушек и избить тролленка, чтобы получить назад свое дитя.

«Хорошо, если он это сделает, — подумала она. — Я такая глупая. Я никогда не могла бы избить невинного детеныша».

Но только муж ударил тролленка, как жена кинулась к нему и схватила мужа за руку.

— Нет, не бей его! Не бей его! — умоляла она.

— Ты, верно, не желаешь получить назад нашего ребенка, — сказал муж, пытаясь вырвать свою руку.

— Ясное дело, я хочу получить его, — ответила жена, — но только не таким путем.

Крестьянин поднял было руку, чтобы снова ударить детеныша, но, прежде чем он успел это сделать, жена заслонила тролленка собой и удар достался ей.

— Боже небесный! — воззвал крестьянин. — Теперь мне понятно, ты собираешься подстроить все так, чтобы наш ребёнок остался у троллей на всю жизнь.

Он молча постоял в ожидании, но жена по-прежнему лежала на полу, защищая своим телом тролленка. Тогда муж, отбросив палку, в гневе и печали вышел из горницы.

Потом он все удивлялся, почему не сделал по-своему, хотя жена так ему противилась. Но что-то его остановило. Не мог он ей перечить.

Снова прошло несколько дней в горе и печали. Тяжко матери терять дитя. Но хуже всего на свете получить вместо него подменыша. Это ещё пуще нагоняет тоску и не дает покоя.

— Не знаю уж, чем и кормить подменыша, — сказала однажды утром крестьянка мужу. — Не желает он есть то, что я ему ставлю.

— Ничего удивительного, — ответил муж. — Разве ты не слыхала, что тролли ничего, кроме лягушек да мышей, не едят?

— Но ты ведь не потребуешь, чтобы я пошла к лягушачьему пруду и добывала ему там корм? — спросила жена.

— Нет, ясное дело, я этого не потребую, — усмехнулся муж. — По мне, лучше всего было бы, если бы он умер с голоду.

Прошла целая неделя, а крестьянка все никак не могла заставить тролленка что-нибудь съесть. Она расставила вокруг него разные лакомства, но троллёнок только кривлялся да плевался, когда она хотела заставить его что-нибудь отведать.

Однажды вечером, когда, казалось, он вот-вот умрет с голоду, в горницу примчалась кошка с крысой в зубах. Крестьянка вырвала крысу у кошки, бросила её подменышу и быстро вышла из горницы, чтобы не видеть, как он ест.

Когда же крестьянин заметил, что жена его и впрямь начала добывать подменышу лягушек, мышей да пауков, его охватило такое к ней отвращение, что он не мог дольше его скрывать. И слова доброго сказать он ей тоже не мог. Но из дома насовсем не уходил — она сохранила еще какую-то долю прежней над ним власти.

Но этого мало. Слуги тоже начали выказывать неуважение и непочтительность хозяйке. А хозяин перестал делать вид, будто он этого не замечает. И хозяйка поняла, что коли она и впредь станет защищать подменыша, то тяжек и горек станет ей каждый божий день. Но уж такой она уродилась: если на её пути вставал кто-нибудь, кого все ненавидели, она старалась изо всех сил прийти бедняге на помощь. И чем больше страданий выпадало на её долю из-за подменыша, тем бдительнее следила она за тем, чтобы ему не причинили ни малейшего зла.

Спустя несколько лет в полдень крестьянка сидела одна в горнице и накладывала заплатку за заплаткой на детскую одежку. «Да, — подумала она, — не ведает добрых дней тот, кому нужно заботиться о чужом ребенке».

Она все латала и латала, но прорехи в одежке были такие большие, и их было столько, что, когда она смотрела на них, слезы выступали у неё на глазах. «Однако это уж точно, — подумала она, — коли б я латала курточку собственному моему сыну, я бы прорех не считала».

«До чего же мне тяжко с этим подменышем, — снова подумала крестьянка, увидев еще одну прореху. — Лучше всего было бы завести его в такой дремучий лес, чтобы он не мог найти дорогу к нам домой, и бросить его там».

«Вообще-то не так уж трудно избавиться от него, — продолжала она разговаривать сама с собой. — Стоит хоть на миг выпустить его из виду, как он утопится в колодце, или сгорит в очаге, или же его искусают собаки, а то и лошади растопчут. Да, от такого злого и отчаянного, как он, избавиться легко. Нет ни одного человека в усадьбе, кто бы его не ненавидел, и если бы я вечно не держала тролленка возле себя, кто-нибудь уж воспользовался бы случаем убрать его с дороги».

Она пошла взглянуть на детеныша, спавшего в углу горницы. Он подрос и был еще уродливей, чем в тот день, когда она увидела его в первый раз. Ротик превратился в свиной пятачок, бровки походили на две жесткие щетки, а кожа стала совсем коричневой.

«Латать твою одежку и сторожить тебя — это ещё куда ни шло, — подумала она. — Это самая малость из тех тягот, которые мне приходится выносить из-за тебя. Мужу я опротивела, работники презирают меня, служанки насмехаются надо мной, кошка шипит, когда видит меня, собака ворчит и скалит зубы, а виноват во всем — ты.

Однако то, что животные и люди ненавидят меня, я бы могла еще вынести. Хуже всего то, что всякий раз, когда я тебя вижу, я еще сильнее тоскую по собственному ребенку. Ах, любимое мое дитя, где же ты? Спишь поди на подстилке из мха и хвороста у троллихи?!»

Дверь отворилась, и хозяйка поспешила снова вернуться к шитью. Вошел муж. Вид у него был повеселее и заговорил он с ней поласковее, так, как давно уже не говорил.

— Сегодня в селении ярмарка, — сказал он. — Что скажешь, не пойти ли нам туда?

Обрадовалась жена его словам и сказала, что охотно с ним пойдёт.

— Тогда собирайся, да побыстрее! — распорядился муж. — Придется нам идти пешком, ведь лошади в поле. Но, если мы пойдем горной тропой, поспеем вовремя.

Немного погодя крестьянка уже стояла на дороге, красивая, разодетая в лучшее свое платье. Такой радости не выпадало на её долю уже давно, и она вовсе позабыла про тролленка. «А вдруг, — внезапно подумала она, — муж хочет просто заманить меня с собой, чтобы работники могли тем временем, пока я им не мешаю, убить подменыша?» Она быстро вошла в горницу и вернулась с троллёнком на руках.

— Ты что, не можешь оставить его дома? — спросил муж, но казалось, он не сердился и говорил мягким голосом.

— Нет, я не смею отойти от него, — ответила жена.

— Дело твое, — сказал муж, — но тебе, верно, будет тяжело тащить такую ношу через перевал.

Они пустились в путь, но идти было трудно, дорога круто поднималась в гору. Им пришлось вскарабкаться даже на самую вершину скалы, прежде чем дорога свернула к селению.

Жена внезапно почувствовала такую усталость, что и ногой шевельнуть не могла, и все пыталась уговорить рослого тролленка идти самому, но он этого не желал.

А муж был такой довольный и ласковый, каким не бывал с тех самых пор, как они потеряли собственного ребенка.

— Дай-ка теперь мне подменыша, — сказал он, — я понесу его немного.

— О, нет, — отозвалась жена, — я справлюсь и сама; не хочу, чтобы ты возился с троллевым отродьем.

— С какой стати тебе одной из-за него надрываться? — спросил муж и взял у неё детеныша.

А когда крестьянин взял детеныша, дорога была как раз всего тяжелее. Скользкая и коварная, бежала она краем горного ущелья над самым обрывом и была такой узенькой, что на ней едва помещалась нога человека. Жена шла позади и очень скоро начала бояться, что с мужем, который несет тролленка, что-нибудь случится.

— Иди медленней! — закричала она; ей показалось, что он слишком быстро и неосторожно стремится вперед. Вскоре он и вправду споткнулся и чуть не уронил в пропасть детеныша.

«Если бы подменыш и в самом деле упал, мы бы избавились от него навсегда», — подумала крестьянка. Но тут же поняла, что муж намеревается сбросить ребёнка вниз в ущелье, а потом сделать вид, что это был несчастный случай.

«Да, да, — думала она, — так оно и есть. Он подстроил все это, чтобы сжить подменыша со свету. А я бы и не заметила, что это — умысел. Да, лучше всего не мешать ему сделать так, как он хочет».

Муж снова споткнулся о камень, и снова подменыш чуть не выскользнул у него из рук.

— Дай мне детёныша! Ты упадёшь вместе с ним, — сказала жена.

— Нет, — отказался муж. — Я буду осторожен.

В тот же миг крестьянин споткнулся в третий раз. Он протянул руки, чтобы схватиться за ветку дерева, и троллёнок упал. Жена шла за мужем по пятам, и, хотя она совсем недавно говорила самой себе, что хорошо бы избавиться от подменыша, она ринулась вперед, схватила подменыша за одежку и вытащила его на дорогу.

Тут муж повернулся к ней. Лицо его совершенно исказилось, стало злым и некрасивым.

— Не очень-то ты была расторопна, когда уронила нашего ребенка в лесу! — гневно крикнул он.

Жена ни слова не промолвила в ответ. Она так опечалилась из-за того, что он лишь притворялся ласковым, и заплакала.

— Отчего ты плачешь? — жестко спросил он. — Невелика была б беда, урони я подменыша. Идем, а не то опоздаем.

— Пожалуй, у меня нет уже охоты идти на ярмарку, — сказала она.

— По правде говоря, и у меня охота пропала, — согласился с ней муж.

По дороге домой он все шел и спрашивал себя, сколько ещё сможет выдержать такую жизнь с женой. Если он употребит силу и вырвет тролленка у неё из рук, между ними снова все может наладиться, полагал он. Но только он собрался вырвать у неё из рук уродца, как вдруг встретился с её взглядом, грустным и боязливым. И он еще раз совладал с собой ради неё, и все осталось по-прежнему, так же, как и было.

Снова минуло несколько лет, и вот однажды летней ночью в крестьянской усадьбе случился пожар. Когда люди проснулись, горница и каморка были полны дыма, а чердак пылал словно сплошное море огня. Нечего было и думать о том, чтобы погасить огонь или спасти дом, самим бы успеть ноги унести, чтобы не сгореть.

Выскочив во двор, крестьянин стоял, глядя на горящий дом.

— Одно хотел бы я знать: кто навлек на нас эту беду! — произнес он.

— Ну а кто еще, как не подменыш? — спросил работник. — Он уже давным-давно собирал щепки, солому да и поджигал их то в самом доме, а то вокруг него.

— Вчера он собрал целую кучу сухих веток на чердаке, — вмешалась служанка, — и как раз поджигал её, когда я его увидала.

— Ну, значит, троллёнок поджег ветки поздним вечером, — решил работник.

Тут и сомневаться нечего, это его надо благодарить за нашу беду.

— Кабы он и сам сгорел, — сказал крестьянин, — я бы не стал печалиться, что в пламени погибла моя старая хижина.

Не успел он вымолвить эти слова, как из дома выбежала хозяйка; она тащила за собой детеныша. Тут муж как кинется к ней, как выхватит подменыша у неё из рук, да как швырнет его обратно в горящий дом.

Огонь вырывался как раз из окон и крыши, жара была нестерпимая. Испуганная, бледная как смерть, жена лишь на миг бросила взгляд на мужа. Потом повернулась и бросилась в дом за детенышем.

— Можешь сгореть вместе с ним, да, да, и ты тоже! — крикнул ей вслед муж.

Но она все-таки вернулась, и подменыш был с ней. На руках у неё виднелись страшные ожоги, а волосы были почти сожжены. Когда она появилась во дворе, никто не сказал ей ни слова. Она подошла к колодцу, погасила несколько искр, которые рдели на подоле юбки, и села, прислонившись спиной к бадье, которой доставали воду из колодца. Троллёнок лежал у неё на коленях. Он быстро заснул. Она же по-прежнему сидела, бодрствуя, и, словно оцепенев, неотрывно глядела прямо перед собой печальными глазами. Толпы людей сновали мимо неё к горящему дому, но никто с ней не заговаривал. Всем она, как видно, казалась такой ужасной и отвратительной, что никто не смел к ней приблизиться.

На рассвете, когда дом сгорел дотла, к ней подошел муж.

— Нет у меня больше сил вынести все это, — сказал он. — Ты ведь знаешь, тебя я покидаю неохотно, но я не могу больше жить вместе с троллем. Я пойду теперь своей дорогой и никогда не вернусь назад.

Когда жена услыхала эти слова и увидела, что муж повернулся и ушел, она почувствовала, как в душе у неё словно что-то оборвалось.

Хотела она поспешить за ним, да троллёнок тяжелым камнем лежал у неё на коленях. У неё не хватило сил стряхнуть его с колен, и она так и осталась сидеть.

Крестьянин направился прямо в лесную чащу, думая, что идет этой дорогой, верно, в последний раз. Но едва он успел чуть подняться в гору, как навстречу ему выбежал какой-то мальчуган. Статный и пригожий, он походил на молодое деревцо. Волосы мальчугана были мягкие как шелк, глаза же сверкали точно сталь.

«Ах, таким был бы мой сын, если бы мне удалось сохранить его! — вздохнул крестьянин. — Таким был бы мой наследник! Не то, что этот черный нелюдь, которого жена моя притащила домой, в усадьбу».

— Здравствуй! — поздоровался крестьянин. — Куда путь держишь?

— И тебе здравствуй! — ответил ребенок. — Коли отгадаешь, кто я, узнаешь и куда я иду.

Услыхал крестьянин его голос и побледнел.

— Ты говоришь так, как говорят люди в моем роду, — сказал он. — Не будь мой сын в плену у троллей, я бы сказал, что это ты.

— Да, на этот раз вы, батюшка, отгадали, — засмеялся мальчик. — А раз вы, батюшка, отгадали, так знайте же, что я иду к матушке.

— Не ходи к матушке, — сказал крестьянин. — Ей дела нет ни до тебя, ни до меня. Сердце у неё не лежит ни к кому, кроме большого, черного тролленка.

— Вы так думаете, батюшка? — спросил мальчик и заглянул в глаза отцу. — Тогда, может, поначалу мне лучше с вами остаться?

Крестьянин почувствовал такую радость, что слезы чуть не хлынули у него из глаз.

— Да, оставайся только со мной! — произнес он, схватил мальчика и поднял его на руки. Он так боялся еще раз потерять сына, что пошел дальше, не выпуская его из объятий.

Так прошли они несколько шагов, и тут мальчик заговорил.

— Хорошо, что вы несете меня на руках осторожно, не то что подменыша, — сказал он.

— О чем ты? — спросил крестьянин.

— Ведь троллиха несла меня на руках по другую сторону ущелья. И всякий раз, когда вы спотыкались и чуть не ронял» подменыша, она тоже падала вместе со мной.

— Что ты говоришь? Вы шли по другую сторону ущелья? — спросил крестьянин и глубоко задумался.

— Я никогда прежде так не боялся, — продолжал мальчик. — Когда вы бросили тролленка вниз в пропасть, троллиха хотела бросить меня следом за ним. Кабы не матушка…

Крестьянин чуть замедлил шаг и стал выспрашивать мальчика.

— Расскажи, как тебе жилось у троллей?

— Иногда бывало трудновато, — ответил малыш, — но, когда матушка бывала ласкова к троллёнку, троллиха бывала ласкова ко мне.

— Била она тебя? — спросил крестьянин.

— Не чаще, чем вы били её детеныша.

— Чем тебя кормили? — продолжал расспрашивать мальчугана отец.

— Всякий раз, когда матушка давала троллёнку лягушек и мышей, меня кормили хлебом с маслом. Когда же вы ставили троллёнку хлеб с маслом, — троллиха предлагала мне змей и репейник. Первую неделю я чуть не умер с голода. Кабы не матушка…

Не успел ребенок произнести эти слова, как крестьянин круто повернул назад и начал быстрыми шагами спускаться в долину.

— Не знаю, как это могло получиться, — сказал он, — но, сдается, от тебя пахнет дымом пожара.

— Ничего тут удивительного нет, — сказал мальчик. — Ведь прошлой ночью меня бросили в огонь, когда вы швырнули тролленка в горящий дом. Кабы не матушка…

Тут крестьянин так страшно заторопился, что почти бежал. Но внезапно он остановился.

— А теперь скажи, как получилось, что тролли отпустили тебя на волю? — спросил он.

— Когда матушка пожертвовала тем, что было для неё дороже жизни, тролли уже потеряли власть надо мной и отпустили меня, — произнес мальчик.

— Разве она пожертвовала тем, что для неё было дороже жизни? — спросил крестьянин.

— Да, верно, так оно и было, когда она позволила вам уйти, ради того чтобы сохранить тролленка, — ответил мальчик.

Жена крестьянина по-прежнему сидела у колодца. Она не спала, но словно окаменела. Она не в силах была пошевельнуться и все, что творилось вокруг, она не замечала, как если б и вправду умерла.

И тут вдруг она услыхала, как вдали кричит её муж, он звал её по имени, и сердце её забилось снова. К ней опять вернулась жизнь. Она открыла глаза и огляделась вокруг, словно человек, только что проснувшийся от сна. Стоял ясный день, светило солнце, выводил трели жаворонок, и казалось совершенно немыслимым, что и в этот чудесный день ей снова придется тащить на плечах свою беду. Но внезапно она увидела обуглившиеся бревна, которые валялись вокруг, и толпы людей с черными, закопченными руками и разгоряченными лицами. И поняла, что пробудилась к еще более горестной жизни, чем прежде. Но все-таки в ней осталось ощущение того, что страдания её подошли к концу. Она оглянулась: где же подменыш? Он не лежал больше у неё на коленях, и нигде поблизости его не было. Если бы все было, как прежде, она бы вскочила и начала его искать, но теперь она как-то непостижимо почувствовала, что это не нужно.

Она услыхала вновь, как со стороны леса зовет её муж. Он спускался вниз к усадьбе по узкой тропинке, и все чужие люди, что помогали гасить пожар, побежали ему навстречу и окружили его так, что она не могла его видеть. Она слышала только, как он все снова и снова звал её по имени, словно ей тоже надо было поспешить ему навстречу, ей, как и всем остальным.

И голос его возвещал об огромной радости, но она все-таки продолжала сидеть, тихо и безмолвно. Она не смела шевельнуться. Наконец целая толпа людей окружила её, и муж, отделившись от остальной толпы, подошел к ней и положил ей на руки прекраснейшего ребенка.

— Вот наш сын. Он вернулся к нам, — сказал он, — и спасла его только ты, и никто иной.

ЧЕРСТИН СТАРШАЯ И ЧЕРСТИН МЕНЬШАЯ

Черстин Старшая и Черстин Меньшая стояли на крылечке.

А навстречу им брела по зеленой тропке старая колдунья. Черстин Старшая и Черстин Меньшая поцеловали ей руку, назвали матушкой.

— Ах, мудрая матушка, ты все можешь, — сказали они, — вразуми нашего батюшку. Два молодых королевича хотели было взять нас в жены, да он не дал на то согласия. Вели ему выбросить дурь из головы, охота нам, бедным дочерям крестьянским, есть на золотом блюде, хотим, чтоб ласкали нас княжеские руки, унизанные перстнями.

Злая, безобразная ведьма, черная от печной сажи, сморщенная, будто замызганная тряпка, отвечала им:

— Никто доселе не называл меня матушкой, никто не целовал моих заскорузлых рук. Уж вам-то я всяко помогу. Только обещайте мне слушаться во всем отца своего.

Черстин Старшая и Черстин Меньшая ударились в слезы.

— Тогда, стало быть, не нашивать нам короны, не дождаться, чтобы пажи носили за нами шлейф по белым дворцовым лестницам.

Но мудрая колдунья побрела прочь по зеленой тропке.

Воротился бедняк крестьянин домой, а дочери встретили его ласковые да послушные. Сняли у него с плеч вязанку дров, постелили на лавку солому, подали на стол хлеб. И при том лили слезы, не переставая.

— Ах, дочки мои, Черстин Старшая и Черстин Меньшая, — сказал отец, — сухой можжевеловый куст не пускает ростки с золотой хвоей, рыжая лиса не укладывает лисят на шелковые подушки. Разодень вас в золотую парчу, так вы станете смеяться над моей домотканой сермягой. Коли я стану искать вас в богатых покоях, вы велите мне идти на псарню.

Черстин Старшая и Черстин Меньшая заревели пуще прежнего. Крестьянин ударил кулаком по столу.

— Найду я вам женихов таких, что не станут смеяться над моей сермягой. Будет у вас дом, где меня станут сажать на почетное место.

Вышел крестьянин на крыльцо с Черстин Старшой и Черстин Меньшой. Поклонился на Восток и на Запад. Приподнял шляпу, поглядел на Юг и на Север. Поворотился к большому лесу и крикнул:

— Есть у меня дочка, звать её Черстин Старшая. Хочет ли кто взять её в жены?

Из леса послышался ответ:

— Я хочу взять её в жены.

— Тогда иди, забирай её! — прокричал во всю мочь крестьянин.

Тут из леса выбежал здоровенный баран е рогами, закрученными, точно крендели, со шкурой, толстой, словно поле клевера. Крестьянин поднял Черстин Старшую и посадил барану на спину. Баран привез её к шалашу из ветвей в глухом лесу. Рядом — болото, усеянное морошкой, да полноводный ручей. Много дней прожила тут Черстин Старшая.

Крестьянин вышел на крыльцо с младшей дочерью. Поклонился на Юг и на Север. Приподнял шляпу, поглядел на Запад и на Восток. Поворотился в сторону большого озера и крикнул:

— Есть у меня дочка, звать её Черстин Меньшая. Хочет ли кто взять её в жены?

Со стороны большого озера донесся ответ:

— Я хочу взять её в жены.

— Тогда иди, забирай её! — прокричал во всю мочь крестьянин.

Тут с озера прилетел громадный баклан, крылья широченные, размахом с дверь, с глазами, горящими, будто раскаленное железо. Крестьянин бросил Черстин Меньшую ему в когти. Баклан умчал её в скалистую пещеру у самой воды и оставил её там. На отмели полно ракушек, в расселинах скал воды пей — не хочу. Прожила там Черстин Меньшая много дней.

Однажды прибежал баран в лее к Черстин Старшой и говорит:

— Сегодня придет к нам в гости твой отец. Величай меня при нем супругом и господином да состряпай ему обед повкуснее.

А она отвечала:

— Морошку да чернику приготовить — дело немудреное. А воду для моего отца не надобно ни кипятить, ни заквашивать.

Тогда баран ударился лбом о ствол дерева, да так, что жилы лопнули и кровь потекла струей. Черстин Старшая сварила из неё пальт — кровяной хлебец. Как пришел отец, встретила она его ласковая и послушная.

Побывав в гостях у Черстин Старшой, воротился домой крестьянин и говорит жене:

— Не печалься боле о своей дочери. Она усадила меня на почетное место и угостила на славу. У неё в гостях я научился, как добывать еду в дом. Глянь-ка, вот так делает её муженек.

Крестьянин подошел к каменной стене и ударил о неё трижды лбом. Жилы у него не лопнули, но разум помутился. Близко подошла к нему смерть неминучая.

— Не иначе как помрешь ты из-за своей дури, — сказала жена. — И поделом тебе, раз отдал своих дочерей неразумным тварям.

Пошел крестьянин навестить Черстин Меньшую, свою младшенькую. Она встретила отца ласковая и покорная, наворотила плоских камней, постелила на них мягкий зеленый тростник и усадила его. Тут прилетел баклан на широких крыльях размахом с дверь. На глазах у крестьянина нырнул он в озеро, натаскал пудовых лососей. Черстин Меньшая приготовила отцу превкусный обед.

Погостив у Черстин Меньшой, воротился домой крестьянин и говорит жене:

— Не печалься боле о своей дочери. Она усадила меня на почетное место, сделав его своими руками, и угостила на славу. У неё в гостях научился я добывать еду в дом.

Крестьянин вышел на берег, ступил на мостки, раскинул широко руки и прыгнул высоко.

— Гляди, жена, сейчас я вернусь домой да принесу тебе пудовых лососей, — успел крикнуть он и упал в глубокий омут. Рыб не поймал, но искупался славно. Так и остался лежать мертвым на дне озера.

Тогда сказали баран да баклан своим женам Черстин Старшой и Черстин Меньшой:

— Отец ваш помер. Ступайте теперь домой да ожидайте королевских сыновей, что станут ласкать вас руками, унизанными перстнями.

А Черстин Старшая и Черстин Меньшая отвечали:

— С какой это стати нам быть недовольными мужьями, которых выбрал батюшка?

Тут над головой Черстин Старшой обрушился плетеный шалаш, а над головой Черстин Меньшой рассыпалась скалистая пещера. И очутились сестры у подножия белой дворцовой лестницы. Шлейф за ними держали пажи, а навстречу им вышли из дворцовых ворот молодые королевичи и сказали:

— Добро пожаловать! Колдунья превратила нас в тварей бессловесных, но теперь мы стали королевичами!

Улыбнулись тут Черстин Старшая и Черстин Меньшая.

— Она сделала это, чтобы спасти нас, — сказала Старшая.

— Она сделала это, чтобы испытать нас, — молвила Меньшая.

ЯЛЬМАР БЕРГМАН

ЖЕНА МЕЛЬНИКА И СОКРОВИЩА ПЕЩЕРЫ КАММАРБЕРГ

Через долину Лорха[153] в Вюртембергском княжестве протекает небольшая речка Миспербеккен. На её берегу стояла в давние времена водяная мельница. Крестьяне из окрестных мест приезжали сюда молоть зерно. Мельник был молодой, расторопный парень, мастер своего дела.

Ему помогала умная и работящая жена. Она вела все расходы, принимала плату за работу. Справлялась она с этими обязанностями как нельзя лучше, хотя ей приходилось также вести все хозяйство.

Уставать она уставала, однако никогда не жаловалась, весела и довольна была с утра до вечера, и так всю неделю. На мельнице не умолкали смех и песни, и соседи говорили:

— Счастливые люди живут на мельнице, всем-то они довольны и всегда веселы.

В один прекрасный день, когда жена мельника была одна в доме, к ней пришла из города старая-престарая старуха. На вид эта старуха была страшновата: нос огромный, уши как крылья летучей мыши.

Когда старуха вошла в мельничную камору, маленький сынишка мельника жалобно заплакал.

— Будь умницей, сынок, перестань плакать! — сказала мать. — А вы, бабушка, проходите, добро пожаловать! Вижу я, вы пришли из города. Что заставило вас идти к нам, в такую даль?

Старуха добродушна улыбнулась и ответила:

— Слыхала я, что на мельничной усадьбе живут люди всем довольные и счастливые. Мне уже перевалило за сто, а я до сей поры не встречала человека, который всем доволен. И ты, верно, поймешь, что мне захотелось прийти сюда, взглянуть на вас, покуда я еще жива.

— Тогда глядите хорошенько, коли, кроме нас, нет людей, довольных своей судьбой. А сейчас я угощу вас на славу, чтобы и вы, бабушка, были довольны.

И жена мельника мигом поставила на стол еду и питье, не переставая весело шутить.

Старуха хотела было затеять с ней беседу, но мельничихе было недосуг, она все суетилась, справляла разные дела по хозяйству. Под конец она, решив, что надобно все же поговорить со старушкой, поставила на стол квашню и принялась месить тесто.

— Ты, я вижу, трудолюбива, дочка. А не устаешь от работы?

— Устаю к вечеру, крепко сплю ночью, просыпаюсь веселая поутру, бабуся.

— Твоя правда. А не хотелось бы тебе часок-другой и днем отдохнуть?

— Может, и хотелось бы, да к чему зариться на то, чего не получишь.

— Не скажи, доченька. Храбрый да разбитной иной раз за день получит столько, что прилежному да скромному не заработать и за год. Слыхала ли ты про сокровище горы Каммарберг?

— Слыхала. Сказывают, что в этой горе есть пещера, а в ней зарыт сундук. Запрятан он до того глубоко, что видна только ржавая железная крышка. Не один дурень поломал себе пальцы, стараясь открыть крышку, не один умник пытался найти ключ к этому сундуку. Но доселе никому это не удалось. Думается мне, довелись кому открыть эту рухлядь, ничего, кроме старого хлама, он на дне сундука не найдет.

— Не скажи, доченька. Еще в молодости слыхала я, что один знатный господин выиграл целое состояние и спрятал деньги в этом самом сундуке. Он боялся, что ему, как случается со многими игроками, захочется снова играть и он потеряет все, что выиграл.

— А откуда вам все это так хорошо известно? — спросила мельничиха и перестала месить тесто, чтобы получше расслышать ответ старухи.

— Мне известно и более того, — улыбнулась старуха, — я знаю, где найти ключ. А за то, что ты такая славная и добрая, я могу тебе о том поведать.

Если ты за три фута от входа в пещеру выкопаешь яму глубиной в три фута, то там найдешь ключ.

Мельничиха ударила себя по коленям.

— Да что ты, бабушка! Вот диво-то!

— А вздумаешь ты пойти туда и взять две-три пригоршни монет, которые все равно лежат без пользы, помни два условия: пока будешь в пещере, не думай о том, кто тебе дорог, и ничего не бойся.

— А чего там нужно бояться?

— Вовсе нечего, — засмеялась старуха. — Ну, прощай, доченька. Будь счастлива и не думай о том, что тебе наплела старая бабка.

— Однако скажите мне, бабуся, отчего бы вам самим не взять оттуда пригоршню монет?

— Да я, доченька, ищу не деньги, а людей, довольных своей судьбой. Ну, будь здорова! Да меси тесто-то, меси!

И старуха, лукаво посмеиваясь, ушла.

Да жена мельника вовсе не переставала месить тесто! Раздосадованная, она месила с такой силой, что мука стояла облаком над столом. Поставив хлеб в печь, она сказала про себя: «Попытаться-то всяко можно».

Нетрудно догадаться, о чем она при этом думала.

Когда мельник пришел домой, она рассказала ему про гостью. Он поднял жену на смех, а та все твердила:

— Попытаться-то всяко можно. Ну хотя бы для того, чтобы узнать, правду ли говорила старуха.

— Может, и правду, — отвечал муж. — Только недобрая, видно, была эта старуха. И тебе надобно как можно скорее выбросить из головы её россказни. Нас наша работа кормит, и не худо. Ведь мы довольны, не правда ли?

— Ясное дело, довольны, да только…

Мельник огорченно покачал головой. Впервые жена, отвечая на его вопрос, сказала: «…да только…»

Увидев, что муж опечалился, она решила больше не огорчать его. Но мысль о сокровище в Каммарбергской пещере не выходила у неё из головы. Неужто в самом деле в этом сундуке так много золота? Правду ли сказывала старуха про ключ? И прибавляла про себя: «Попробовать-то всяко можно!»

Однажды муж поехал с мукой в город и должен был вернуться лишь к вечеру. Тут искушение пересилило её, она решила все же попытать счастья.

Чтобы откопать ключ, она прихватила лом и лопату. Только вышла мельничиха за ворота, как за ней увязался маленький сынишка.

— Матушка! Матушка! Возьми меня с собой! — кричал он.

Сперва она не хотела брать его с собой, но после решила, что если она оставит карапуза одного дома, то станет бояться за него, а этого ей делать старуха не велела. Думать о нем она не будет, когда увидит груду золота.

Довольный мальчишка пошел с матерью. По дороге он собирал камешки, чтобы после играть ими, на горе Каммарберг.

Когда они добрались до входа в пещеру, было уже время обеда, и мать, развязав мешок, который она прихватила с собой, дала сыну поесть. Самой ей было не до еды, она сразу же взялась за лом и лопату. Копая, она говорила себе:

«Старуха, верно обманула меня. Вот бы посмеялся муж надо мной, кабы увидел меня сейчас».

Но тут лопата ударилась обо что-то твердое. Сердце у мельничихи забилось аж где-то в горле, того и гляди, задохнется от усердия. Она откопала маленькую шкатулку, крышка шкатулки была не заперта.

Крышка распахнулась, и жена мельника крикнула от страха. Ключ там был, но вокруг ключа лежала, свившись клубком, гадюка. Мельничиха набралась храбрости и тронула гадюку палочкой. Змея лежала не шевелясь, и жена мельника поняла, что она дохлая. Тогда она выбросила змею из шкатулки и взяла ключ.

— Будь умницей, сынок, играй здесь, за мной в пещеру не ходи и не зови меня, а мама принесет тебе что-то очень хорошенькое! Обещаешь?

Мальчик обещал, и жена мельника вошла в пещеру. Здесь было довольно темно, но она отчетливо разглядела огромную крышку сундука.

«Нелегко будет её поднять», — подумала она.

Но стоило ей вставить ключ в замок и повернуть три раза, как крышка приподнялась сама собой, правда, лишь настолько, что мельничиха с трудом могла просунуть пальцы в эту щель.

Тяжело было открывать крышку, очень тяжело, но она засунула в щелку черенок лопаты и мало-помалу открыла её, хотя откинуть не смогла, а подперла лопатой, чтобы крышка не захлопнулась.

Мельничиха уставилась в темную пасть сундука и понемногу стала различать, что в нем лежит.

И тут она едва удержалась, чтобы не броситься прочь со всех ног. В каждом углу сундука лежали черепа и побелевшие кости. Видно, она не первая пытала счастье в Каммарбергской пещере.

Однако были в сундуке и сокровища — груды золотых и серебряных монет. И она снова набралась храбрости.

«Вот оно что! — подумала она. — Стало быть, потому-то добрая старушка и не велела мне бояться. Будь я трусиха, я и в самом деле не осмелилась прыгнуть в сундук, а я вот возьму и прыгну».

И она прыгнула на дно сундука.

Под ногами у неё зазвенело серебро и золото. Она нагнулась и принялась сыпать монеты в большой карман юбки. С этим пришлось повозиться, ведь нужно было выбирать золотые монеты и откладывать серебряные. Для чего же брать серебро, когда так много золота!

Когда карман был полон, она подобрала юбку, подвязала её и стала класть деньги в подол. И это было нелегко, ведь стоило ей наклониться, как часть монет высыпалась из подола обратно в сундук. Время бежало, и мельничиха стала торопиться.

И вдруг раздался крик сынишки:

— Мама! Мама! Отец воротился домой. Он сидит в мельничной каморе и плачет, зовет нас!

Но жена мельника решила:

— Пусть себе поплачет немного, зато после сильно обрадуется. Не идти же мне от такого богатства с пустыми руками!

Она сняла юбку, завязала её так, что получился мешок, и знай себе сыпала и сыпала туда монеты. А когда и мешок был полон, она сняла чулки и стала набивать их монетами.

Тут мальчик снова закричал:

— Мама! Мама! Мельница горит. Пламя такое большое, что отсюда видать!

Но мельничиха подумала: «Отец и без меня потушит огонь. А, если мельница и сгорит дотла, невелика беда. Теперь мы разбогатели, не к чему нам больше молоть зерно. Из-за такой малости не уйду я с пустыми руками от такого богатства».

Тем временем сынишке надоело играть камушками. Ему хотелось, чтобы мать поскорее вернулась, вот он и придумал крикнуть, что отец сидит в каморе и плачет.

Мать не возвращалась, и он начал искать, чем бы еще поиграть. Тут он увидел гадюку, которая разогрелась на солнышке и очнулась от спячки. Мальчик испугался и стал звать мать, придумав, что мельница горит.

Но мать все не шла, сынишка решил поиграть немного со змеей и протянул к ней руку.

— Ш-ш-ш, ш-ш-ш, — зашипела змея, она молнией скользнула по плечу мальчика, потом по голове спустилась на землю и исчезла. Ужалить его она не ужалила, но сильно испугала.

— Мама! Мама! — закричал он изо всех сил. — Меня змея кусает.

Услышав эти слова, жена мельника выпустила из рук все, что набрала, ухватилась за край сундука и выпрыгнула оттуда. Вмиг она оказалась возле сына и стала искать укус…

Когда же она поняла, что опасность миновала, послышался страшный грохот.

Мельничиха бросилась в пещеру. Крышка сундука захлопнулась, замок защелкнулся. Выпрыгивая из сундука, она толкнула лопату, поддерживающую крышку, и крышка соскользнула…

Вот тебе на! Она стояла полуголая, в сундуке остались лиф, юбка и чулки. А куда подевался ключ?

Ключ тоже остался в сундуке.

Ничего не оставалось делать, как взять мальчика на руки и плестись домой в одной сорочке. И как же ей было стыдно! Разумеется, все соседи от мала до велика должны были как назло попасться ей навстречу. Они глядели на неё во все глаза, а она не знала, куда деваться. Стоило ей пройти мимо, как они начинали хихикать у неё за спиной.

Домой она пришла, плача навзрыд. Муж уже поджидал её. Пришлось ей во всем признаться.

И это было хуже всего.

А мельник сказал:

— Успокойся, женушка, худшая беда может приключиться с тем, у кого завидущие глаза. Думается мне, теперь ты не станешь сетовать на свою судьбу.

И она вылечилась от этой болезни. Вскоре в усадьбе мельника снова царили смех и веселье. Злая старуха больше не решалась прийти к ним в дом. И хорошо делала. Вряд ли её приняли бы столь же ласково, как в первый раз.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ВЕСЁЛОГО РЫЦАРЯ

На склоне горы, там, где лес начинает редеть, стоял замок Фалькенборг. И жил в нем рыцарь Весельчак. Он был до того весел, что смеялся с утра до вечера, и взрывы его смеха, похожие на резкие звуки трубы или барабанную дробь, летели над долиной. Петь он тоже любил, и каждая лесная птица изо всех сил надрывала свое маленькое горло, чтобы не уступить веселому рыцарю в этом искусстве. Белки, щелкая орешки, махали пушистыми хвостами, зайцы шевелили ушами, а самому батюшке медведю приходилось двумя лапами держаться за живот, до того заразительными и веселыми были смех и пение рыцаря.

Однако не надо думать, что отважного рыцаря сделали таким беспечным и довольным богатство и власть. Вовсе нет. Усадьба Фалькенборг была невелика и едва могла прокормить своих обитателей. По правде говоря, этот гордый замок начал приходить в упадок.

И веселиться заставляли рыцаря вовсе не веселые друзья-товарищи. Фалькенборг стоял на отшибе, в глухомани. Можно сказать, единственным собеседником рыцаря была его служанка, которая за день имела обыкновение вымолвить лишь несколько слов.

— Невелика беда! — восклицал рыцарь и, взяв старуху за талию, принимался кружить её, да так бешено, что весь Фалькенборг сотрясался.

— Ты скупа на слова, зато я говорю за двоих. Так что болтовни у нас здесь хватает.

И он сажал старуху прямо на середину стола. Хотя служанка была старая и полуглухая, она хохотала до того, что парик слетал у неё с головы, а по лицу катились слезы.

Но даже у самых веселых бывают заботы, а единственной заботой рыцаря был замок Фалькенборг. Он горевал, что не может содержать замок своих предков в должном порядке. И в один прекрасный день сказал служанке:

— Придется тебе на время самой здесь управляться, старушка моя. Рыцарь Весельчак задумал большое дело. Поеду по белу свету и заработаю столько денег, чтобы их хватило покрыть крышу Фалькенборга золотом, полы — серебром, а стены обить шёлком.

А ты, матушка, станешь у меня до того важная и нарядная, что придется посадить тебя в стеклянный шкаф, чтобы не запылилась. А теперь я велю седлать всех своих лошадей, велю всем своим слугам — проворным молодцам — отправляться со мной в путь-дорогу!

Он выехал за ворота, а старуха, стоя на лестнице, сделала ему реверанс. Тут рыцарь сказал ей:

— Погляди, какая у меня огромная, пышная свита. И указал ей на длинный хвост своего коня. Старуха хлопнула себя по коленкам и захохотала. Рыцарь помахал ей копьем.

— Будь здорова, матушка-старушка! — крикнул он и поскакал под гору во весь опор. «Поглядим, сколь долго придется мне скакать, покуда я не найду первую золотую глыбу», — подумал он.

Так он ехал, смеясь и напевая, и находил шутливое словечко для всех, кто попадался ему на пути, от мала до велика. Стоило ему заехать в деревню либо в город, как тут поднимались шум да веселье. Люди говорили друг другу:

— Глядите, вот едет рыцарь Весельчак. Надобно скорее хвататься за животики, ведь теперь смеху и веселью не будет конца.

Повсюду его встречали с распростертыми объятиями, зазывали в гости. Только золотой глыбы он не нашел.

«Ну и ладно, — думал рыцарь, — невелика беда. Чем меньше золота, тем больше друзей. А дружба куда дороже серебра и золота».

Шесть королевств проехал он и наконец добрался до седьмого. Тут он очутился в маленьком городке, темном и мрачном. Казалось, здешние жители сторонились веселого рыцаря, площади были пусты, улицы безлюдны.

Он отыскал постоялый двор и соскочил с коня.

— Ну-ка, слуга Звать-Никак, постереги моего коня! — рявкнул он. И в самом деле, казалось невидимый слуга поспешил взять вожжи, послушный конь сам потрусил на двор в открытые ворота. Рыцарь Весельчак улыбнулся и так, улыбаясь, вошел в большую горницу.

Здесь сидела за столом удивительная компания. Двенадцать мрачных кнехтов сидели на скамье и пили пиво. Одежда на них была богатая, но серо-чёрная, без блестящих, сверкающих украшений. Приглядевшись к каждому из них, он заметил нечто удивительное. Правый глаз у каждого не то плакал, не то слезился, а левый глядел на свет божий опасливо и гневно. Губы плотно сжаты, будто на язык попало что-то горько-солено-кислое.

Во главе стола сидел тринадцатый рыцарь, с первого взгляда казалось, что доспехи на нем черные как уголь, но, приглядевшись, можно было заметить, что кольчуга отливала серым и плащ был серо-чёрный. Такого же цвета было и огромное страусовое перо, закрывавшее почти все лицо рыцаря, заросшее черной с проседью бородой.

Рыцарь был могучий и статный, однако говорил он на удивление писклявым капризным голосом. Довольно-таки обходительно и учтиво он пригласил веселого рыцаря сесть рядом с ним во главе стола. Весельчак сел. Когда он снял шлем, луч солнца упал ему прямо на глаза. Он захлопал в ладоши и захохотал так, что смех зазвенел эхом в зале. Серо-чёрные кнехты нагнулись над столом, как гнется камыш под ветром.

А черный рыцарь жалобно спросил, что это так развеселило гостя.

— Да я смеюсь над самим собой, — ответил рыцарь Весельчак. — Над своей собственной глупостью. Вот я проехал семь королевств в поисках золотой глыбы. А в это самое время господь милосердный катил каждый день самую большую золотую глыбу над моим небогатым Фалькенборгом.

И он указал на жёлто-красный солнечный диск.

Тут за столом пошел из уст в уста шепот:

— Это рыцарь Весельчак из Фалькенборга. Это рыцарь Весельчак, веселый рыцарь.

Человек с огромным страусовым пером промолвил:

— Коли ты рыцарь Весельчак, ты вдвойне желанный гость за моим столом! Я вот диву даюсь, да и только, как это столь бедный и неприметный человек может веселиться изо дня в день круглый год? Неужто тебя никогда не гнетут досада, боль, тоска?

— А как же! Досадно мне, что я глуп. Так я и смеюсь над своей глупостью. Печалюсь оттого, что я беден. А смешно мне, что такой бедняк, как я, веселится пуще богача. И вовсе не думаю, что серебряная парча и золотые пряжки, дорогое оружие и кони, верные слуги и красавица принцесса будут у меня, коли я стану сидеть и плакаться. Разве не правду я говорю, милостивый господин?

Мрачный рыцарь злобно усмехнулся.

— Хочу предложить тебе кое-что, думаю, мы оба останемся довольны. Я — несметно богатый господин из знатного рода.

Сама могущественная королева Скорбь мне родня. Сокровищ моих не счесть, а радости оттого мне мало. Соседи вечно враждуют со мной, зарятся на мои богатства. Есть у меня и высокородная прекрасная невеста. Да от неё мне одни лишь огорчения. Она сидит у меня во дворце и знай себе плачет, о свадьбе и пирах и думать не хочет. Наконец, есть у меня двенадцать кнехтов. Глянь-ка на них, насупились, злобно усмехаются! Разве я не разнесчастный человек при всем моем богатстве?

На это веселый рыцарь никак ему возразить не мог. Ему даже стало немного боязно сидеть рядом с этим горемычным рыцарем. И когда тот предложил ему поменяться с ним судьбами, Весельчак замахал обеими руками. Этого еще не хватало! Неужто он променяет свой Фалькенборг и честную старую служанку на замок этого серо-чёрного! На его лихих, но унылых оруженосцев и красивую плаксу принцессу? Нет, он даже и слушать об этом не желает.

Но мрачный незнакомец сказал:

— Свой Фалькенборг можешь оставить себе, мне он ни к чему. Мне охота лишь поглядеть, будет ли рыцарь Весельчак по-прежнему веселиться, когда наденет доспехи рыцаря Горемыки и станет жить в его дворце.

— Только-то и всего? — На это Весельчак готов был согласиться.

Он тут же сдернул с головы незнакомца шлем с нарядным плюмажем и надел его. Лишившись плюмажа, черный рыцарь уже не выглядел таким грозным. Он сидел растерянный, уставясь на веселого рыцаря, который со смехом быстро отбирал у него доспехи, один за другим. Двенадцать оруженосцев сидели, онемев от изумления. Но Весельчак не заставил их долго сидеть разинув рот.

— Нечего время терять. По коням, ребята! — приказал он.

Когда же они замешкались, он поднял скамью с одного конца так, что они повалились друг на друга. И забавно же это было! Он смеялся так, что окна зазвенели. Не прошло и минуты, как Весельчак и его новые оруженосцы сидели в седле и во весь опор мчались к замку, которым прежде владел рыцарь Горемыка, а теперь он принадлежал веселому рыцарю.

Три дня скакали они. Первый день кнехты роптали и бранились! Не хотелось им так легко менять господина. На другой день они по большей части молчали. Однако то и дело невольно растягивали рот в улыбку, слушая шутки рыцаря.

Когда же они на третий день прискакали на замковый двор, то с криками «ура!» лихо спрыгнули с коней, щелкнув в воздухе каблуками.

Рыцарь начал подниматься во дворец и увидал, что ступени большой лестницы мокрые. Он спросил кнехтов, с чего бы тут быть воде, а они в ответ принялись вздыхать и охать.

— Ах, это все несчастная принцесса! Она сидит в зале и плачет, а на полу уже целое озеро, и слезы текут по ступеням.

— Тогда мне придется вытереть слезы, — сказал рыцарь. — Сейчас же дайте мне половую тряпку!

С тряпкой в руках он пополз вверх на четвереньках, старательно вытирая каждую ступеньку. Под конец он приполз в зал, где сидели принцесса и фрейлины, прижимая к глазам мокрые до нитки носовые платки.

Не поднимаясь и не промолвив ни словечка, он продолжал ползать по полу. Тут одна фрейлина за другой стали отнимать от глаз платки. Наконец и принцесса глянула поверх платка. До чего же удивительное это было зрелище: гордый рыцарь ползает на четвереньках с тряпкой в руках и вытирает пол. Принцесса невольно улыбнулась. Заулыбались и фрейлины.

Рыцарь Весельчак подполз к принцессе, поднялся на ноги и сказал:

— Ну вот, я уже почти все вытер. А теперь нужно закрыть сами фонтанчики.

Тут он нагнулся и поцеловал принцессу в оба глаза. А принцесса тяжко вздохнула:

— Не станете вы любить меня, благородный господин. Вам было бы скучно с такой женою, ведь я только и умею что плакать.

Тут рыцарь взял её за голову обеими руками и пристально поглядел ей в глаза.

— Нет, ивушку плакучую я любить не могу. Но там, в глубине твоих глаз, я вижу веселую и добрую девушку. Она-то и станет моей женой. А теперь отпразднуем свадьбу. Здесь будут танцевать жених и невеста.

Фрейлины тут же захлопали в маленькие ладоши, вскочили со стульев и засуетились. Поднялась суматоха, шум, гам и смех, такого в здешних местах еще не бывало. Плакать и горевать тут было недосуг.

В день свадьбы солнце светило так ярко, будто его только что начистили. Когда же солнце село, зажглись сотни факелов и свечей.

Но ближе к полночи веселье было нарушено. В зал вбежал, запыхавшись, страж с криками:

— К оружию! К оружию! Враг напал на нас!

Едва он успел вымолвить эти слова, как дикая толпа вооруженных людей штурмом взяла лестницу. Это завистливые соседи вооружили своих слуг, чтобы напасть врасплох на пирующих в замке.

Принцесса и фрейлины укрылись во внутренних покоях. Рыцарь Весельчак стоял на верхней ступени и, размахивая длинным мечом, удерживал врагов. Фехтуя мечом, он думал о том, что на его долю выпала странная и удивительная свадебная забава. И он громко крикнул:

— Глядите, так празднует рыцарь Весельчак свою свадьбу!

Тут враги попятились вниз по ступенькам. Сабли и мечи опустились.

— Это рыцарь Весельчак из Фалькенборга! Это рыцарь Весельчак, веселый рыцарь, — шептали люди друг другу. — Мы не станем драться с веселым рыцарем.

Рыцарь сбежал по ступеням и встал посреди толпы.

— Послушайте, — сказал он. — Мне ведомо, что вы желаете получить большую часть моего имущества, принадлежавшего прежде рыцарю Горемыке. Пусть же каждый из вас выйдет вперед и выскажет свободно свое желание.

Так они и сделали. Каждый запросил как можно больше, думая про себя: «Если получу хотя бы половину, и то хорошо!»

Но веселый рыцарь сказал:

— Для меня дружба и веселье куда дороже этих владений. И потому каждый может взять то, что хочет. Я стану беднее деньгами, зато богаче друзьями. Эка беда!

Услышав, что все их просьбы будут исполнены, соседи устыдились и стали шептаться меж собой, что запросили лишнего. А кое-кто из них сказал вслух:

— Да мне, по правде говоря, ничего не надо!

Но рыцарь лишь смеялся, глядя на их смущенные лица. Того, кто стоял ближе всех, он взял за руку и воскликнул:

— Пошли, пошли плясать!

И, взявшись за руки, бывшие враги под звуки польки поднялись, приплясывая, предлинной чередой вверх по лестнице в зал. Звуки песен и веселье наполнили парадные покои. А сквозь гул голосов и музыки звенел раскатистый смех рыцаря.

Когда же часы пробили полночь и прокричал петух, послышались глухие удары в ворота замка. Один из стражей побежал открывать их. Он вернулся бледный, глядя в пол.

— Рыцарь Весельчак, — сказал он. — Еще один гость прибыл к тебе на свадьбу.

Рыцарь ответил:

— Пусть войдет.

Музыка смолкла, танцующие замерли, невеста, задрожав, прильнула к жениху.

В зал прокрался тенью маленький, невзрачный человечек, которого веселый рыцарь едва узнал. Лишь взглянув ему в глаза, бесконечно печальные и в то же время злобно сверкающие, он понял, что новый гость не кто иной, как черный рыцарь.

Весельчак вышел вперед, чтобы приветствовать гостя. Но черный рыцарь остановил его, сделав знак рукой, и сказал слабым хриплым голосом:

— Первое испытание ты выдержал, рыцарь Весельчак. Успех, победа и счастье не смогли подавить твое веселье. Куда ни ступит твоя нога, ты всюду несешь с собой радость. Теперь же я хочу поглядеть, выдержишь ли ты с таким же достоинством второе испытание.

— Какое? — спросил веселый рыцарь.

И человечек ответил:

— Утрату.

Он засунул худые, сморщенные руки глубоко в карманы и вытащил оттуда какую-то пыль, серо-чёрный прах.

Потом он посыпал ею стены и пол. Половицы потемнели, рассыпались в щепки. За несколько мгновений на глазах у веселого рыцаря его великолепный дворец разрушился, исчез, превратился в кучу мусора.

Человек посыпал пылью юных фрейлин и храбрых кнехтов. Они поблекли, усохли, превратились в скелеты. А скелеты стали пеплом, и утренний ветер развеял его по равнине.

Под конец он подошел к невесте и посыпал пылью её волосы. Рыцарь крепко прижал её к своему сердцу. Он увидел, как она превратилась в старуху. Волосы побелели. Прекрасные розовые щеки сморщились. Спина согнулась.

— Рыцарь Весельчак, — прошептал человечек — Выдержишь ли ты это испытание?

Рыцарь не отвечал. Он взял невесту за голову обеими руками, заглянул ей в глаза и медленно сказал:

— Молодость твоя прошла, любимая, красота исчезла. Но в глазах твоих по-прежнему сияют радость и доброта. Теперь мы уедем отсюда, теперь мы поедем домой, моя любимая!

Он не замечал человечка, который, злобно усмехаясь, тянул к нему иссохшие руки. Он оседлал коня. Держа невесту перед собой, он помчался прочь во весь опор.

Через семь королевств проехал он, и чем ближе подъезжал к замку своих предков, тем легче становилось у него на душе.

«Не правда ли, забавно, — думал он, — что я отправился в путь искать золотую глыбу, а возвращаюсь, держа в объятиях любимую? Вот как весело, как славно может обернуться все на свете!»

И, подумав об этом, он не мог не запеть. И пел он так, что эхо ударялось о стены его замка. Люди махали руками и кивали ему. И из уст в уста передавалась весть:

— Рыцарь Весельчак из Фалькенборга! Господин Весельчак, веселый рыцарь! Он возвращается домой со своей любимой.

На ступенях Фалькенборга стояла старая служанка, приседая. В уголках её губ еще играла улыбка — след того самого, последнего смеха. Во всех покоях царили чистота и порядок. Каждая вещица, большая и малая, словно бы сияли от радости. А золотая глыба на небе золотила башни замка и зубцы стен.

Рыцарь взял в руки лопату и мотыгу и пошел в поле, стал копать и сеять. Солнцу известно колдовское искусство, оно пришло ему на помощь, и вскоре на землях Фалькенборга поспел богатый урожай.

И вот прошло много, много лет. Много, много раз снимали урожай. Но однажды в Фалькенборге наступила тишина. Веселый рыцарь сидел недвижимо у гроба своей любимой. И впервые по его щекам катились слезы.

Вдруг он услыхал за спиной легкие шаги и шелест платья. Он обернулся и увидел высокую красивую женщину. Её волосы были черны, как черное дерево, а глаза горели тёмно-синим огнем, её платье было бело как снег. А на лбу её искрилась диадема из слез. Рыцарь догадался, кто эта женщина. И он сказал:

— Оставь меня, госпожа Скорбь, самая могущественная из королев. Я — рыцарь Весельчак и в слуги тебе не гожусь. Не стану я слугой и твоему родичу, твоему другу, рыцарю Горемыке.

Но госпожа Скорбь ответила:

— Колдун, о котором ты говоришь, не родич мне и не друг. Его настоящее имя Нытик, господин серого царства. Я с ним не знакома. А коли ты — рыцарь Весельчак, госпожа Скорбь должна тебя опасаться. С веселыми и радостными сердцами я обращаюсь осторожно.

Она прижала ладони к его лбу. Такой целительной прохлады, такого глубокого и ясного покоя он доселе не изведал. Весь день и всю ночь сидел он возле гроба любимой. И все это время он чувствовал прохладу ладоней госпожи Скорби на своем челе.

С тех пор смех рыцаря никогда более не звенел над долиной. Сгорбленный, одинокий бродил он по полям и лугам. Песен он больше не пел, не смеялся, но улыбался каждому встречному, всем от мала до велика. И по-прежнему переходил шепот из уст в уста:

— Смотрите, вот идет благородный рыцарь Весельчак из Фалькенборга. Господин Весельчак, господин Весельчак, веселый рыцарь!

ХЕЛЕНА НЮБЛУМ

ДЕВУШКА, КОТОРАЯ ПРОТАНЦЕВАЛА ВСЕ НА СВЕТЕ

Жила — была маленькая девочка, которая, едва научившись ходить, уже начала танцевать. Вы даже не поверите, как красиво она танцевала!

Она поднималась на носочки и начинала кружиться на своих крохотных-прекрохотных ножках, словно цветочек, обдуваемый ветром. Она поднимала крохотные ручки как можно выше и откидывала головку назад, словно желая взлететь. Она порхала по комнате до тех пор, пока у неё хватало сил, и падала назвничь у ног своей матушки.

Когда она чуточку подросла, матушка часто брала её с собой в лес.

Это был красивый холм, поросший лесом, где стояли березы с белыми, гладкими, как шелк, стволами и длинными свисающими вниз светло-зелеными вуалями. А у подножия холма расстилалось озеро, где всегда слышалось: «Блинк! Блинк!» Весной трава, покрывавшая лесной холм от подножия до вершины, была сплошь усеяна ландышами.

Матушка садилась в траву и шила, а девочка танцевала.

Чем девочка становилась старше, тем больше она придумывала танцев, и они с матушкой давали им разные названия.

Танец со множеством мелких, веселых прыжков с долгими веселыми поворотами был «Танец Солнечного Света».

Да, сразу было видно, что это «Танец Солнечного Света». А танец, когда она летела вперед с распростертыми руками, с буйными бросками, удивительными изгибами и вращением, был «Танец Бури». И еще был «Танец Ландышей». Матушка надевала тогда пышные венки и гирлянды из ландышей на головку и на шейку своей маленькой дочки, а девочка сама украшала всю себя ландышами; она засовывала букетики за уши и даже доверху набивала свои крохотные башмачки благоухающими цветами. И тогда начинался «Танец Ландышей».

Он был так воздушен и так легок! Она так радостно летала по траве, что все ландыши, которых не взяли танцевать, вытягивали головки, чтобы посмотреть на неё, а когда танец кончался, их маленькие колокольчики звенели и шептали:

— Мило! Мило! Это наш собственный танец!

Но был еще и «Танец Дождя». Грустно было смотреть на него. Усталые, шлепающие шаги, безвольно повисшие руки, длинные, распущенные волосы. А кончался танец тем, что девочка падала навзничь и лежала точно мертвая.

Каждый день придумывала она новые танцы, а матушка глядела на дочку, улыбалась и говорила:

— Великое утешение в жизни даровал господь этому ребенку! Как она танцует!

Но недолго довелось матушке радоваться.

Когда девочка была еще совсем ребенком, матушка умерла, и девочка осталась одна с отцом и танцевала ему до тех самых пор, пока не стала юной барышней.

Но не думайте, что она только и делала, что танцевала. Она умела печь хлеб и варить кашу не хуже других женщин. Она умела латать платья и вязать чулки, а маленький домик, в котором она жила с отцом, блистал чистотой.

Она поливала водой тюльпаны и гиацинты, росшие у дверей домика, она подвязывала лозы жимолости так, что они висели над дверьми как гирлянды.

С утра до вечера была она в работе, но когда ей порой становилось грустно или очень весело, она принималась танцевать!

Дом расположился на вершине холма, а у подножия расстилалась гладкая зеленая лужайка, где было так хорошо танцевать! Днем девочка стояла на вершине холма, озаренная яркими солнечными лучами, ночью же ей казалось, что она поднимается высоко-высоко и прямо над головой у неё сияют все звезды на свете.

И тогда девочка придумала «Танец Солнца» и «Танец Звезд».

Так подрастала она в одиночестве и стала высокой, тонкой и прекрасной, как день; но когда ей было всего семнадцать лет, умер и её отец.

Когда он еще лежал при смерти, девушка встала на колени у его кровати и заплакала.

— Мой добрый, дорогой батюшка! — сказала она. — Ты знаешь, как я горюю оттого, что ты уйдешь от меня. И знаешь, что во всем мире нет ни единого человека, на которого бы я могла опереться. Но как бы я ни горевала, что ты меня покидаешь, боюсь, я никогда не перестану танцевать! Если я не смогу танцевать, я не смогу и жить!

Однако отец нежно положил руку на голову дочки и посмотрел ей в лицо.

— Танцуй, моя девочка! — сказал он ей и умер.

В ту ночь девушка была совсем одна в маленьком домике на холме, где лежал мертвым её отец. Она не в силах была лечь спать; отворив дверь, она вышла из дому.

Ночь была прохладной, небо темным. Но в этой тьме сверкало бесконечное множество ярких звезд. Никогда она не думала, что их так много. Она вдыхала легкий прозрачный воздух и смотрела вверх на молчаливые звезды, думая, что добрый её отец теперь ближе к богу и к звездам, чем к ней. Он был высоко-высоко, в мире душ. И она высоко-высоко простерла руки, словно желая приблизиться к нему, и поднялась как можно выше на носки.

— Ах, я так далеко от тебя, так глубоко внизу, так глубоко внизу на земле! — вздыхала она, склоняясь низко к траве.

Но тут все звезды словно заулыбались и стали подмигивать ей, говоря:

— Вставай! Вставай!

И она снова, подняв руки, вскочила на ноги и, сама не зная, как это получилось, принялась танцевать.

Она танцевала «Танец Скорби» по своему отцу.

Ее слезы струились и блестели при свете звезд, а из сердца вырывались глубокие вздохи. Но она танцевала так прекрасно, как никогда прежде. Танцем она утишала боль и горе. А когда кончилась ночь, она тихо уселась на пороге, глядя, как восходит солнце над землей, где она осталась теперь совсем одна, без отца и без матери.

Когда отца похоронили, девушке нужно было как-то найти себе работу, потому что она была бедна.

Домик не принадлежал её родителям, а когда те немногие вещи, которые там находились, были проданы, нашлось немало людей, которые захотели получить вырученные за них деньги. И девушка осталась с пустыми руками.

Ветреным и бурным был день, когда она спускалась вниз с высокого холма, где прожила все свое детство. Она оборачивалась и смотрела на маленький домик до тех пор, пока могла его разглядеть. А когда он скрылся за поворотом дороги, девушка плотнее повязала грудь своей маленькой шалью, простерла руки и словно кружащийся вихрем листок затанцевала вниз в долину.

«Теперь я выхожу, танцуя, в широкий мир, чтобы попытать счастья», — подумала она, летя все дальше и дальше вперед.

Под вечер пришла она к бедному крестьянину и спросила, не может ли он нанять её в служанки. У него была жена и четверо маленьких детей, а так как в поле всегда было немало работы, он, верно, подумал, что хорошо бы, если бы кто-нибудь присмотрел за ребятишками, пока они с женой трудятся. И он спросил девушку, какое ей надобно жалованье.

Она ответила, что с неё довольно и еды, а иной раз какой-нибудь одежки, если будет в том надобность. И она осталась на службе у крестьянина, присматривать за его детьми.

В доме было четверо малышей, но нельзя сказать, чтобы на них было приятно смотреть. Мыли их только раз в две недели, да и то один нос. Одежка ребятишек была в лохмотьях, и они были до смерти запуганы побоями. Ведь крестьянин с женой знали лишь одно средство, когда дети плакали, — задавать им трепку.

Когда девушка осталась одна с детьми, она первым делом повела их к маленькому лесному ручью и отмыла дочиста. А потом уселась в траву и стала чинить их одежку.

Но когда крестьянин с крестьянкой вернулись домой, они страшно рассердились, что девушка выкупала детей.

— Это запросто может накликать на них смерть, — сказали они, — потому что дети жутко боятся чистой воды.

Еще они сказали, что в следующий раз пусть девушка сидит дома с детьми в благодатном тепле, чтобы не приходилось зря топить.

С этого дня девушке пришлось сидеть в душной крестьянской горнице со всеми детьми. Печальная пошла у неё жизнь.

А хуже всего было то, что дети вечно ссорились. Стоило только одному малышу раздобыть хотя бы такую малость, как щепка, другой уже завидовал братцу и вырывал щепку у него из рук.

Девушка сидела за прялкой и пыталась уговорить детей, но они только кричали и дрались. И тогда, подумав, какими тесными узкими рамками ограничена её жизнь, как она скучна, ужасна и бедна, девушка поднялась и с веретеном в руках стала танцевать.

Казалось, будто это птица машет крыльями, стараясь вырваться из клетки. Казалось, будто буйный ветер летает над колосьями в поле, а те кланяются и колышутся. И дети, позабыв свои раздоры и злобу, тихонько сидели, глядя на неё во все глаза. Потом они стали радоваться и смеяться. А развеселившись, тотчас подобрели; когда же они стали по-настоящему добры, девушка станцевала им «Танец Солнечного Луча». Во время танца она была совершенно спокойна и красиво изгибалась, принимая самые прекрасные позы. Дети сидели с открытыми ртами, затаив дыхание. Когда родители вернулись домой, они страшно удивились, почему в горнице так тихо, ведь обычно там было словно в зверинце, так как малыши всегда громко орали и дрались.

Крестьянин с женой открыли дверь и увидели, что девушка спокойно сидела за прялкой, а дети — кружком на полу у её ног.

С тех пор всякий раз, когда детям становилось скучно или они начинали ссориться, девушке стоило лишь сказать: «Если будете хорошо себя вести, я потанцую для вас» — и целый час они делали все, что она хотела, потому что не знали ничего увлекательнее её танцев.

Родители все удивлялись, как это получается, что дети так её слушаются. И вот однажды, вернувшись с поля, они неслышными шагами прокрались к двери и заглянули в замочную скважину (а уж хуже этого ничего на свете не бывает).

Что же они увидели?

На полу тихие, словно мышки, сидели дети, а посреди горницы девушка — ослепительно красивая — танцевала как раз свой самый веселый «Танец Солнечного Света».

Тут крестьянин с грохотом распахнул дверь и твердыми шагами вошел в горницу.

— Ты что, ума решилась, девчонка?! — закричал он. — Танцуешь? А почему не сидишь за прялкой? Не за то даю я тебе еду и кров, чтоб ты танцевала!

— Дети были так печальны, — кротко ответила девушка. — Они радуются, когда я танцую. Не орут и не дерутся.

— Если дети орут, им надо задать трепку! — воскликнул крестьянин. — Березовый веник — в очаге.

— Я держу служанку, чтоб она вязала и пряла, а не бегала бы как дурища по горнице, — завизжала старая крестьянка.

Дело кончилось тем, что они не захотели больше ни одного дня держать девушку в своем доме. Пусть убирается куда хочет. Ей не позволят портить их детей.

Она еще издалека слышала, как кричат и воют дети. Видимо, березовый веник опять достали из очага.

И снова одна-одинешенька девушка отправилась странствовать по белу свету. Через несколько дней пришла она в большую господскую усадьбу.

Усадьба, белая и красивая, лежала средь зеленых лесов на берегу голубого озера. А вокруг раскинулся огромный парк с деревьями и цветами. Девушка вошла в усадьбу и спросила, нельзя ли наняться на службу.

Домоправительница была крупная, жирная женщина в белом переднике, с золотыми сережками в ушах. Она как раз кормила обедом слуг и служанок, сидевших на кухне за длинным накрытым столом.

Все обернулись и посмотрели на девушку.

Они казались такими благополучными, сытыми и недоверчивыми. И никто ей доброго слова не сказал.

Домоправительница, упершись в бок жирной рукой, посмотрела сверху вниз на девушку так, словно смотрела на какого-то маленького червяка у своих ног. И спросила, на что, собственно, она годна.

Девушка ответила, что умеет и прясть, и вязать, и варить кашу, и печь хлеб. А еще она, верно, сможет садовничать.

— Для всего этого у нас уже есть люди, — отвечала домоправительница, — люди куда более умелые, чем ты, можешь мне поверить. Стина умеет прясть, а Мина — вязать. Садовник же с двумя мальчишками работает в саду. Сама я пеку хлеб, варю кашу и стряпаю всякую разную еду. Не станете же вы довольствоваться одной кашей-или как? — добавила она, повернувшись к слугам и служанкам.

А те давай хихикать, смеяться, словно она сказала нечто необыкновенно остроумное.

Девушка меж тем молча стояла у дверей. И тут вдруг домоправительница, внезапно повернувшись к ней, спросила:

— Хочешь стать птичницей? Девушка, которая ходила за нашими курами и голубями, как раз уехала к матушке; можешь получить её место, если станешь хорошенько ухаживать за этими тварями.

Да, девушка охотно согласилась. Вот так и получила она место птичницы в усадьбе.

Тамошний птичник был большой, и жили там индюки, фазаны и павлины с маленькими глупыми черными головками и огромными великолепными хвостами, которые они могли раздувать, как колесо. И еще там был целый чердак, битком набитый голубями — и белыми, и пестрыми, и черными.

Девушке нужно было приглядывать за всеми этими птицами, задавать им корм и поить водой в назначенное время, следить за тем, чтобы там, где они живут, было чисто и красиво, оберегать их яйца от крыс, а их самих — от ястребов и лисиц. Девушке пришлось стать как бы мамой для маленьких, семенящих мелкими шажками цыплят и всех машущих крыльями голубей, и она очень полюбила их.

Вскоре она подружилась с каждой курицей и с каждым крохотным цыпленком.

Девушка наделила всех голубей именами, и когда она кричала: «Белое Крылышко!», «Пуховая грудка!», «Изумрудная головка!», «Пламенный глазок!», «Тихоня!» и «Воркун» — все мои девяносто девять голубей, летите, летите, летите!» — они, подобно огромной туче, шумно слетались и клевали горох из её рук.

Она вставала раньше всех в усадьбе — птицы-то всегда пробуждаются раньше всех — и спала она на чердаке среди голубей — надо, было следить, чтобы ночью не появился какой-нибудь хищник и не схватил бы их. Но ранним утром, на заре, пока все в усадьбе еще спали, девушка танцевала на большом чердаке вместе с голубями «Танец Взмаха Крыла». Она становилась посредине и начинала размахивать руками, а все голуби прилетали к ней и с шумом кружились над её головой. Тогда она летела впереди, взмахивая руками, и звала их, и на каждое движение её рук голуби описывали круги над её головой.

Когда солнце поднималось и заглядывало в чердачное оконце, лик его просто розовел от удивления. Ничего столь прекрасного, как танец девушки с голубями, оно даже не ожидало увидеть.

Иногда она танцевала перед фазанами и павлинами глубоко-глубоко внизу, в парке.

Эти птицы были такие важные, что девушка танцевала им «Танец со Шлейфом» и «Торжественный Танец». Она заманивала фазанов и павлинов на большую зеленую лужайку, вокруг которой склоняли свои длинные ветви высокие тополя и клены.

Когда их освещало солнце, казалось, что лужайка эта — огромный, сверкающий, праздничный зал. И все павлины становились кружком и распускали свой великолепные хвосты; хвосты сверкали на солнце подобно искрящимся колесам из зелени, голубизны, золота и образовывали словно венок из вееров вокруг девушки. А фазаны вытягивали шеи; их желтые шлейфообразные хвосты покоились в траве, пока девочка танцевала.

То был настоящий «Праздничный Танец», можете мне поверить! Торжественные вельможные шаги, такие красивые движения рук, высоко поднятая голова. Солнце озаряло танец, длинные зеленые ветки трепетали вокруг, хвосты павлинов развевались, а глаза их были удивленно открыты от восторга.

— Это по-королевски! Это благородно! — говорили они, семеня ногами, чтобы сохранить равновесие своего огромного, похожего на колесо хвоста.

— Эта девушка, по-видимому, княжеского рода!

А фазаны тихо склоняли головы и шептали:

— Экзотика!

Да, девушка была по-настоящему счастлива со всеми своими птицами. Целый год прожила она с ними и танцевала им.

Зато с людьми в усадьбе она разговаривала крайне редко. Они считали её каким-то ужасным ничтожеством, поскольку она была всего-навсего «птичницей», как они говорили; она же совершенно не искала их общества. Хотя они говорили на том же языке, что и она, казалось, она часто вовсе не понимает, что они говорят, а еще меньше — чему они смеются. Гораздо лучше было ей беседовать с курами и голубями.

Но случилось так, что помещик — богатый человек и добрый к своим слугам хозяин — захотел устроить для них на гумне пышный пир с танцами. Прийти на этот пир должен был каждый, кто только служил в усадьбе, и отар и млад. И птичнице, само собой, также было велено прийти со всеми остальными.

Не обошлось тут и без того, что люди в усадьбе уже начали поговаривать, что девушка умеет танцевать.

Так, одна старая женщина спала на чердаке возле самой голубятни. И вот однажды утром, проснувшись от зубной боли, она выглянула в дверь и увидела, как девушка танцует вместе с голубями.

— Подобной красоты я никогда в жизни не видела, — рассказывала старушка. — Она походила на божьего ангела, что летал среди туч!

А внизу в парке маленький мальчик, который пас овец, лежал, спрятавшись за кустом от жары, и тоже видел, как девушка танцует с павлинами.

— Ну и танец она танцевала, скажу я вам! — говорил мальчик. — Это был самый красивый, самый удивительный танец, которым не побрезговал бы и сам король!

И вот девушка должна была пойти на пирушку с танцами, и все жаждали посмотреть, как она танцует. Но никто ей этого не говорил.

Она и сама очень радовалась. «Пирушка с танцами! — думала она. — Пирушка, на которой все танцуют! Подумать только, как это должно быть красиво! И скольким новым танцам я научусь!»

И она, заплетя волосы в тугую косу, крепко обвила ею голову, крепко-накрепко привязала к ногам башмачки, надела свое единственное светлое хлопчатое платьице и пошла на гумно, где ожидался пир с танцами.

На небе было еще совсем светло, но, поскольку на гумне не было окошка, зажгли двенадцать сальных свечей и вставили их в украшенное брусничником колесо, которое раскачивалось под балками на потолке. Однако свечи лишь скудно освещали темную горницу, битком набитую парнями и девушками, стариками, старухами и малыми детьми.

На бочке сидели два музыканта и играли на скрипке. Один, совсем еще молодой, играл партию первой скрипки, но она лишь иногда, нечасто звучала в лад с другой скрипкой. Большей же частью музыка звучала так, как бывает, когда две кошки рвут каждая к себе свой конец овечьей кишки. Кроме того, оба музыканта ударяли каблуками по бочке, иногда в такт, иногда совсем наоборот.

Под эту музыку все и танцевали.

Работники сняли куртки и танцевали в одних рубашках. Девушки и старушки танцевали в сшитых в обтяжку шерстяных платьях с высоким воротником. Словно утешая самих себя, они крепко прижимали к груди свернутые в трубочку носовые платки.

Было так тесно и так жарко, что почти невозможно было дышать. Пыль стояла столбом.

Свечи мигали и капали, на всех лицах выступили капли пота. Но самое удивительное — то, что ни один человек не казался веселым. У людей были печальнейшие, чопорные лица, словно все они присутствовали на своих собственных похоронах, а вовсе не на пирушке с танцами. Да и какие это были танцы! Все толкались и теснились и как можно быстрее двигали ногами по полу. Иногда парни работали локтями, чтобы освободить себе место, а женщины кружились в танце вокруг них, застывшие, словно деревянные куклы, которых парни тянули за собой.

«Неужто это и есть пирушка с танцами?» — думала девушка, стоявшая в дверях. Она глубоко вздыхала, и в глазах её стояли слезы; она так жестоко обманулась.

Но вот прямо к тому месту, где она стояла, подошел огромный потный парень. Он вытер пот со лба и протянул ей руку.

Она совершенно не поняла, что он имел в виду, и так и осталась стоять на том самом месте, где стояла.

— Ты что, не понимаешь, девчонка? — сказал он. — Я хочу танцевать с тобой!

— Нет, нет! — в совершеннейшем ужасе ответила она и отступила назад, к выходу. — Я не танцую!

Тут подошел еще один: маленький, жилистый и черный, с огромной головой, он был сапожник и тоже хотел с ней танцевать.

— Нет, нет! — снова ответила она. — Я не танцую!

— Это еще что за болтовня! — крикнула домоправительница, одетая в черное шелковое платье, с золотыми часами на животе; она стояла и смотрела на танцы. — Это еще что за болтовня! Они говорят, если ты что и умеешь, так это — танцевать.

— Да, умею, но одна-одна! — тихо ответила девушка.

Она еще ближе придвинулась к двери.

— Слыхали эту дурочку! — громко, во весь голос воскликнула домоправительница. — Она хочет танцевать одна, глупая девчонка!

И все стоящие вокруг начали хихикать и смеяться, а один из мальчишек быстро подбежал прямо к ней.

— Нечего танцевать одной! — сказал он. — Пойдем танцевать со мной!

— Нет, нет! — ответила девушка и втиснулась прямо в дверь. — Никто не смеет коснуться меня! Никто не смеет коснуться меня!

Тут поднялся такой хохот, многие язвительно ухмылялись.

— Нет, вы только послушайте! Она хочет танцевать одна! Никто не смеет коснуться её! Вперед, парни! Кто-нибудь, верно, сможет поймать её!

И трое, четверо самых рьяных танцоров помчались к двери, чтобы поймать её.

Но в тот же миг она выскочила в дверь и помчалась вниз по дороге. Она бежала, она летела, она танцевала, потому что никогда раньше ей не приходилось так быстро двигаться, даже когда она танцевала, а теперь ей хотелось убежать как можно дальше.

Словно лист кружилась она в танце по дороге, спускаясь вниз в долину, а парни мчались за ней. Они падали в своих тяжелых деревянных башмаках, но снова поднимались и продолжали преследовать её.

Начало темнеть, и она намного опередила их. Она пролетала словно облачко пыли над камнями, словно туманная дымка над лугом, словно ветер сквозь березовую рощу, и вот — да, и вот — она уже исчезла в сосновом лесу.

— Пусть бежит! — сказали парни друг другу — Ведь на гумне полным-полно девушек куда красивее её!

И, отерев со лба пот, они затрусили назад, на пирушку с танцами.

На следующее утро, когда взошло солнце, девушка пришла к морю и увидела, что там, на берегу, высится королевский замок. Он стоял на холме, со всеми своими башнями и зубцами, и белые его стены отражались в море. А вокруг, насколько хватало глаз, простирались королевские сады, парки и леса.

Когда солнце чуть выше поднялось в небе и в замке закипела жизнь, девушка подошла к замковым воротам и тихонько постучалась.

Сам управитель вышел из замка, отворил ворота и спросил девушку, что ей надобно в королевском замке так рано, когда все еще едва-едва вылезли из кроватей. Сам управитель не успел еще выпить кофе.

Тогда девушка сказала, что ей так хотелось бы наняться на службу в королевском замке, пусть даже самую незначительную и незавидную.

Управитель внимательно посмотрел на неё и спросил, как она полагает, сможет ли она помогать садовнику в королевском саду. Ему как раз нужна девушка, чтобы помогать ухаживать за цветами, потому что лучшая помощница садовника в четверг уехала в Америку.

Да, девушка думала, что сможет, и управитель пошел вместе с ней к садовнику и сказал ему, что нашлась девушка, которая хочет пойти к нему в помощницы — ухаживать за цветами.

— Сначала посмотрим, на что ты годишься, — решил садовник. — Я знаю немало таких, кому охота стать садовницами и которые едва могут отличить желтофиоль от подсолнуха.

И он повел девушку по всему саду и спрашивал её о каждом цветке и о каждом кустике:

— Ну как называется вот этот?

И девушка тотчас называла их все подряд. Она не знала лишь название Роtеntillа[154], но быстро выучила его.

Вот так и стала она садовницей в королевском саду, таком прекрасном, что Райский сад едва ли был прекраснее.

Весь сад был разбит высоко-высоко над могучими стенами, откуда открывался вид на бескрайнее море и на горы, синеющие вдали.

В саду же росли древние, тысячелетние деревья с отбрасывающими широкую тень кронами. Между ними виднелись большие открытые поляны со свежайшей зеленой травой, где били высокие, прохладные струи фонтанов, а молчаливые статуи стояли в раздумье под сенью листвы.

Но прекраснее всего были цветы в саду. Их было великое множество — огромные пространства, засаженные благоухающими левкоями и жимолостью, а вдоль дорожек, озаренных солнечным светом, длинные ряды подсолнухов, обращавших свои сверкающие лики к солнцу.

Там были террасы со множеством нежных белых лилий и целые луга благоухающей резеды. По аркам и колоннадам стлались фиолетовые цветы клематиса и огненностойкого оттенка кресс-салат. Но больше всего было роз! Розы цеплялись за все, висели повсюду, они заползали на деревья и заглядывали в окна замка.

Там были маленькие белые розы, которые букетиками висели средь темной листвы старых деревьев. И прекрасные, веселые, роскошные розы, которые вливались в гущу всех прочих цветов, буквально затопляя их, и, казалось, говорили:

— А вот и мы! Мы-то, во всяком случае, — розы.

У самого же моря на высоких стенах замка над кипящими волнами розы кивали и махали головками, словно здороваясь с морем.

Да, это был сад — всем садам сад, и девушка была здесь счастлива, как никогда.

Ей дали новую опрятную одежду и маленькую красивую горницу в домике садовника — доброго старого человека. Всю свою жизнь он большей частью имел дело с цветами. Потому-то он и стал таким кротким и приветливым; и хоть был он совсем старым, от него пахло розами.

Вскоре девушка научилась ухаживать за цветами так, как того желал садовник. Она рано вставала и поздно ложилась и вскоре уже знала, где растут какие цветы, и когда их надо поливать, и какие самые чувствительные. И она очень полюбила все эти цветы!

Особенно радовало её то, что никогда прежде не удавалось ей найти место, где было бы так прекрасно танцевать, как в этом саду.

В самой глубине рощ, где кусты жасмина были сплошь усеяны белыми цветами, а фиолетовый клематис высоко забрался на стройные пинии, она исполняла торжественный «Танец Теней» — медленный, парящий танец, который как бы роится и исчезает, подобно мыслям в голове.

Наверху на террасах при ярком свете месяца она исполняла «Танец Звезд», а ранним утром, прежде чем кто-нибудь пробуждался ото сна, она с белой лилией в руках исполняла торжественный «Танец Света».

В полдень, когда все отдыхали, она исполняла «Танец Солнца» среди всех своих роз. То был танец радости, танец лета. Он сопровождался высокими прыжками счастья и широкими движениями. И розы заползали на деревья, подобно тому как мальчишки забираются на дощатый забор, — чтобы увидеть её. А когда танец кончался и она падала на траву, розы осыпали её в знак благодарности тучей благоухающих лепестков.

В этом саду она научилась также чудесному «Танцу Орхидей», который всеми своими вращениями и поклонами напоминал какое-то волшебство. Казалось, она вот-вот исчезнет посреди танца. А на берегу моря, на самой верхушке стены замка, она исполняла «Танец Волн». Она научилась ему у волн, постоянно бившихся о подножие стены. И всякий раз, когда она танцевала его, волны вздымались все выше и выше, восклицая:

— Кто ты? Кто ты такая, что танцуешь столь красиво, как и море?

В саду замка жили только старый садовник да он».

Днем приходили туда другие работники, но только в определенные часы; в другое же время там было совсем тихо.

В замке вообще никто не жил, потому что королева умерла, а король как раз отсутствовал, путешествуя со своим сыном, юным принцем.

Управитель замка ждал их домой в любую минуту, но неизвестно было, когда они вернутся.

Случилось так, что они приехали поздней ночью, и девушка, которая жила в домике садовника, в это время спала, не зная, что король и принц уже дома.

Она рано проснулась, оттого что чайки кричали над морем, и увидела, что день обещает быть чудесным. Она быстро оделась и вышла на террасу, откуда открывался широкий вид далеко-далеко на море. Ей так хотелось исполнить «Танец Света»!

В саду царил еще полумрак, но она сорвала на террасе белую лилию и, держа её в руке, стояла и смотрела на море, ожидая, когда взойдет солнце.

Внезапно утренняя заря стала ярче в одном месте, и вдруг несколько длинных лучей, словно копья, были выброшены из волн. И вот, сверкая и горя, взошло над горизонтом само солнце.

Тогда девушка, подняв руки к солнцу, стала исполнять серьезный и радостный «Танец Света».

Она думала, что никто её не видит, но наверху, в башне, жил юный принц. И он тоже рано проснулся, потому что не мог спать от радости, что снова дома. Отворив окошко, он стоял, наблюдая за восходом солнца.

Неожиданно он увидел девушку, которая исполняла на террасе прекрасный «Танец Света», и подумал, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее. Если бы даже он увидел, как она танцует этот танец в запертой комнате, при свете одной-единственной свечи, он сказал бы:

— Это-«Танец Света», сейчас взойдет солнце.

Но едва только солнце взошло, как девушка исчезла. Всего лишь на миг преклонила она колени на террасе; потом поднялась и скрылась.

В тот же день она узнала, что король с принцем возвратились домой, и с этого часа она остерегалась приближаться к замку.

Принц расспрашивал и управителя замка, и садовника, и всех придворных, которые понаехали в замок, не могут ли они ему сказать, кто танцевал в саду, когда всходило солнце. Но они ничего не могли ему ответить; ведь ни один из них не знал, что девушка умеет танцевать.

И потому все убеждали принца, что, видимо, это ему приснилось. Под конец принц сам почти уверовал в то, что это был лишь прекрасный сон.

И вот однажды, поздним лунным вечером, он, выйдя из замка, прогуливался вдоль стены над морем. Принц был один в парке, потому что после обеда, обычно очень позднего, в замке все бывали до того сыты и сонливы, что не было принято прогуливаться.

На верхушке стены уселся он под высоким деревом, отбрасывавшим черную как уголь тень, и стал смотреть на лунный свет, игравший на волнах. В глубине неба мерцали звезды, а далеко в горах, на другом берегу моря, сверкал свет маяка, который то появлялся, то исчезал.

Принц сидел в кромешной мгле, но тут вдруг рядом с ним месяц озарил своим блеском открытую поляну среди деревьев. А там! Да, там снова появилась она, она-та самая чудесная девушка! Какой-то миг она. постояла, глядя на море, плескавшееся и шумевшее в ночи, а потом начала танцевать «Танец Волн».

Волны тотчас заметили её и вытянули шеи, чтобы получше разглядеть. Но когда они поднялись, она начала танцевать, удаляясь от берега. А когда они ринулись обратно в море, она затанцевала обратно, пытаясь их догнать. Казалось, будто ей и волнам нужно поговорить друг с другом. Они окликали её, она отвечала, но не словами, а движениями. Её руки опускались, её ноги бежали, неслись вперед.

Тогда море выслало волны еще более высокие и злые, и еще более величественным и злым стал танец девушки.

Море угрожало ей, но и она угрожала ему в ответ. Постепенно шум волн стал стихать, и танец на берегу стал нежным и парящим. Волны успокоились, и девушка молча остановилась и стала вглядываться в ночь.

Тут принц быстро поднялся, чтобы подойти к ней, но при звуках его шагов она затанцевала и исчезла как тень среди теней в парке.

На другой день принц снова искал повсюду девушку, которая ночью танцевала морю. Но он никому больше не говорил об этом.

Он, конечно, видел между двумя сливовыми деревьями совсем юную девушку, подвязывавшую виноградные лозы. Но она стояла спокойно, точно статуя, и только медленно шевелила руками. Неужто это та, что так дивно умела танцевать?

Принц вечно бродил по всему парку. Нигде не было ему так хорошо, и он постоянно надеялся, что все же хоть раз увидит эту девушку, увидит, как она танцует.

Но вот однажды в очень теплый полдень случилось так, что принц улегся в тени липы — поспать. Собственно говоря, он не спал, а просто лежал в полудреме, прислушиваясь к жужжанию пчел в листве липы. Вдруг ему почудилось, что рядом с ним что-то зашелестело, и он, улегшись на живот, стал глядеть меж кустов розария, разбитого посреди парка.

Там на ослепительно ярком солнечном свету, да, именно там, стояла девушка и танцевала «Танец Солнечного Света». От её танца исходило сияние, и принц подумал, что никогда прежде не видел он небо таким голубым, солнце таким ярким, а розы такими алыми. И он не осмеливался дышать, чтобы не пропустить ни одно движение девушки, потому что в танце её светились радость и солнечный свет. А когда она кончила танцевать, она медленно опустилась на траву, и все розы отряхнули свои лепестки на её волосы.

Но принц быстро вскочил на ноги, и, прежде чем девушка успела убежать, он был уже рядом и схватил её за руку.

— Кто ты, чудесная девушка, которая танцует, как никто на свете? — спросил он.

Девушка покраснела, словно розы, среди которых она сидела, и попросила принца не сердиться на неё за то, что она танцует.

— Я не могу от этого избавиться, — произнесла она, — я родилась с этим даром!

Но принц улыбнулся так нежно и сказал, что не видел во всем мире ничего прекраснее её танца.

— Отныне ты будешь танцевать только для меня! — сказал он.

Так оно и получилось!

Теперь у девушки был принц, которому она могла танцевать, и она танцевала еще прекраснее, чем раньше, потому что знала: это наполняет его сердце радостью. Они встречались на солнечном свету и в тени, при свете дня и при лунном сиянии; принц сидел совершенно молча, ничего не видя, кроме её танца.

Когда она танцевала, он только впервые начал по-настоящему понимать море и воздух, звезды и свет, тени и бурю. И начал думать, что жизнь — прекрасна, что жить — стоит. Но сам он радовался лишь тогда, когда был рядом с девушкой и видел, как она танцует.

Все остальное казалось ему скучным и глупым.

И в конце концов, он пошел к своему отцу-королю и сказал, что если король желает ему добра, то должен отдать ему в жены девушку из сада; ведь без неё он жить не может.

Тут король, разумеется, очень огорчился, потому что принцы не женятся на бедных садовницах. Но, когда он увидел, что от этого зависит благо и счастье принца, король пошел к старому садовнику и спросил его: кто, собственно говоря, эта девушка?

Нет, на этот вопрос садовник ответить никак не мог.

— Она пришла прямо с проселочной дороги, и никто ничего о ней не знает. Но я могу сказать о ней только все самое хорошее. Ей известны названия всех цветов в саду, и она так хорошо ухаживает за ними. Встает вместе с солнцем и всегда весела, хотя не очень многословна.

Тогда король пожелал увидеть девушку, и когда она явилась, она была так ослепительно хороша! Словно луч солнца озарил сердце короля.

Он долго смотрел на неё, а под конец спросил:

— Знаешь ли ты, что мой сын желает взять тебя в жены?

Нет, об этом она даже не подозревала, и королю пришлось по душе, что принц сначала переговорил с ним.

А принц, стоявший рядом, простер к ней руки и воскликнул:

— Скажи «да»! О, скажи «да»! Я не могу жить без тебя!

Девушка ужасно испугалась, потому что она, верно, охотно танцевала бы принцу всю свою жизнь, но стать его женой — об этом она и не помышляла.

Но у него был такой несчастный вид, и он так умолял, так просил её, что пришлось сказать «да». И под конец она обещала стать его женой.

Вскоре должны были сыграть свадьбу. Накануне вечером в замке устроили грандиозный праздник. Молодая невеста должна была прежде сделать книксен всем родственникам и знатным друзьям короля.

Ее одели так красиво — в роскошное платье из тончайшего желтого шелка, затканного золотом, но на голову она повязала венец из нежных роз, потому что «розы — всегда розы», — сказала она. И её повели в королевский замок.

В праздничном зале были зажжены все свечи, и горели факелы, и звучали флейты и арфы.

Вдоль стен сидели тесными рядами придворные дамы и придворные кавалеры. И все вытягивали шеи, чтобы увидеть девушку, которая шла рука об руку с принцем. А выше всех в зале сидел на троне король, чтобы приветствовать жениха и невесту.

Когда они подошли к трону, настала глубокая тишина, потому что теперь заговорил король.

— Девушка, — сказал он. — Мой сын, принц, так полюбил тебя, что ему не жить, если ты не станешь его женой.

Принц — мое единственное дитя и мое сокровище. И я, верно, должен дать свое согласие, хотя это мне дорого стоит, невероятно дорого! Но есть одно-единственное небольшое условие, от которого зависит мое согласие. Ты должна дать обещание, клятву, которую никогда не должна нарушать.

Мне сказали, что ты безумно любишь танцевать» танцевать удивительные танцы между небом и землей.

Ничего дурного в этом, может быть, и нет, но это не подобает жене принца.

Разумеется, ты, как все другие знатные дамы, можешь выступать в менуэте или контрдансе в праздничном зале этого замка рука об руку со своим супругом или с другим благородным кавалером. Но я не желаю слышать о том, что супруга моего сына, принцесса, танцует как дикарка, среди деревьев и кустов. Итак, единственное, что ты должна нам обещать: с той минуты, как ты станешь невестой моего сына, ты никогда больше не станешь танцевать свои танцы.

Король молчал, глядя на девушку. А она, побледнев как смерть, смотрела на принца.

— Что все это значит? — спросила она. — Мне нельзя больше танцевать?

— Мой отец-король этого желает, — опустив глаза, сказал принц.

— Но если мне нельзя танцевать, — сказала девушка, — тогда я больше не буду сама собой, и ты женишься не на мне, а на другой!

Принц по-прежнему стоял, опустив глаза, и молчал.

— Этого я не понимаю! — с серьезным и строгим видом сказала девушка. — Ты полюбил меня за то, что я умею танцевать, а теперь, когда собираешься жениться на мне, никогда больше не захочешь видеть, как я танцую! Тогда ведь мне больше нечего тебе дать! Зачем тогда я тебе?

— Ты самая красивая и самая лучшая из всех, — прошептал принц, — и я люблю тебя.

— Ты меня не знаешь! — ответила девушка, и глаза её стали так холодны.

— Мой господин и король! — продолжала она, преклонив колени перед троном. — Вы оказали мне великую честь, пожелав сделать меня женой вашего сына. Но то условие, которое вы ставите, я никогда выполнить не смогу, потому что никогда, никогда, до самого конца своей жизни, не смогу перестать танцевать.

И, присев перед принцем, сказала:

— Благодарю вас, мой благородный принц, за честь, которой вы меня удостоили, пожелав выбрать в жены. Но мало радости подарила бы я вам, если бы мне никогда не было дозволено танцевать для вас. Поэтому я говорю вам: «Прощайте!» — и желаю вам того счастья, которое только может выпасть на долю принца.

И она повернулась направо и налево, туда, где сидели придворные.

— И я говорю вам всем: «Доброй ночи и прощайте, прекрасные дамы и благородные господа!»

Так сказала она и низко присела.

И, выпрямившись, пошла прочь от трона. Сначала она шла медленно, потом заскользила ногами по полу, потом начала танцевать. Она подняла руки над головой и, танцуя, вышла из зала, спустилась вниз по лестнице и промчалась через парк под звездным небом.

Ее поступь была так легка, а на сердце — еще легче. Она вдыхала прохладный ночной воздух и танцевала, уходя все дальше и дальше, прочь из этой страны.

Никогда, никогда не танцевала она так, как сейчас. Ей одинаково легко танцевалось на скалах, волнах и в зарослях терновника.

Под конец ноги её даже не касались земли, она летела словно на крыльях.

Когда солнце взошло, она, танцуя, поднялась над морем. На гребнях волн ей танцевалось так же легко, как и на цветущих лугах.

Она чувствовала: теперь она свободна, она знала — никто не сможет взять её в плен и всю свою жизнь она сможет танцевать.

Словно летний ветерок неслась она над морем — навстречу синим горам на другом берегу!

А у берега стояли в лодке двое раздетых мальчишек и ловили крабов. Они глянули ввысь и увидели, как мимо, паря в воздухе, словно видение, промелькнула в утреннем сиянии юная девушка.

— Эй, ты! — сказал один из них другому. — А она умеет танцевать!

ОЖЕРЕЛЬЕ КОРОЛЕВЫ

Жил-был однажды король, и был он не очень-то добр, а, по правде говоря, довольно скучен, противен и угрюм.

Всю свою жизнь он был упрям и высокомерен, а так как с годами обычно становятся не лучше, а хуже, то на старости лет он стал настоящим брюзгой.

Он был до того угрюм и зол, что придворные не осмеливались смеяться и шутить в присутствии короля и его слуг. Они едва решались дышать, стоя совершенно неподвижно, и глаза их были прикованы к трону короля.

Иногда все же случалось, что король бывал в хорошем расположении духа, тогда он колотил ножом и вилкой по столу и говорил:

— Эй, вы! Давайте веселиться!

И тогда придворные старались улыбнуться, но, если хоть одно словечко не нравилось королю, он злился, яростно вращал глазами и начинал почесывать бороду пальцами, и всем становилось ясно, что веселью пришел конец.

Нет, ничего хорошего при дворе короля не было!

Когда-то у короля были жена и много маленьких принцев и принцесс, но и королева, и дети умерли. Некоторые говорили, что это случилось от страха перед королем.

И вот теперь на старости лет король вздумал жениться. Он понял, что ему живется скучно, и стал во всех своих землях подыскивать себе подходящую супругу.

Взгляд его остановился на дочери одного из вассалов, совсем еще юной принцессе Бланцефлор.

— Она красива, как солнечный свет, кротка, как овечка, и ей всего шестнадцать лет. Прекрасная мне пара, — сказал король.

Он вовсе не думал о том, что сам был некрасив — настоящий урод, стар, как мир, зол, как дворовый пес, и что он совсем не пара молодой принцессе.

Это ему в голову не приходило. Ведь он был могущественным королем, правившим многими землями, а она лишь маленькой дочкой мелкого вассала. Она ведь должна была только кланяться до земли и благодарить за неслыханную честь стать супругой старого короля.

Но, когда её отец пришел и сказал: «Бланцефлор! Наш великий король берет тебя в жены», — она заплакала и сказала, что для неё лучше прясть овечью шерсть, сидя на камне, чем сидеть рядом с королем.

Но тут её отец сказал, что, если она откажет королю, тот повесит её, отца и мать и всю семью на ближайшем дереве, как связку лука. И тогда молодая принцесса склонила голову и сказала:

— Да будет так!

И вот её нарядили в шелк и золото, надели на голову корону и причесали длинные, до плеч, золотистые волосы, посадили её на белую лошадь и поскакали с ней к королю. И сыграли свадьбу.

В день свадьбы король надел ей на шею ожерелье из настоящих жемчужин.

— Я сам нанизал их на шелковый шнурок, — сказал король, — это настоящий восточный жемчуг, тут всего триста шестьдесят пять жемчужин, и самая маленькая — немного кривая. Прошу тебя, хорошенько береги это ожерелье, — добавил он, — ведь в тот день, когда ты его потеряешь, ты не сможешь выдержать мой взгляд!

И он так грозно стал вращать глазами, что у юной королевы по спине пробежал холодок.

И вот Бланцефлор стала королевой и покорной супругой своему господину и королю.

По утрам король изволил кушать в постели кашу со сливками, королева приносила её в опочивальню в золотой чаше и кормила его, как маленького: королю так хотелось.

Каждый вечер король с королевой играли в шахматы, я королева всегда должна была проигрывать, иначе у него сразу портилось настроение, начинал болеть живот, а это было очень неприятно. Красивая юная королева Бланцефлор сидела, подперев голову руками, и в раздумье смотрела на шахматные фигуры, делая вид, будто решает, как поскорее выиграть. Но на самом деле она думала лишь о том, как бы поскорее проиграть. Тогда король радовался, потирал руки и говорил:

— Да, у вас, бедных маленьких женщин, ума не больше, чем у курицы.

А затем он долго объяснял ей, как просто она могла бы выиграть, если бы только немного подумала.

Хуже всего было, однако, во время еды, потому что король был столь спесив, что не позволял никому сидеть за одним столом с ним и королевой.

Король и королева торжественно шествовали в столовую, а за ними следовала целая процессия придворных, но, когда все они подходили к столу, оказывалось, что он был накрыт только на двоих.

Король и королева сидели за столом на своих тронах, а вдоль стен двумя широкими рядами стояли придворные, головы всех были повернуты к королевским тронам.

Когда король или королева подносили ко рту бокалы, начинали играть трубы, а стоило королю чихнуть или кашлянуть, все придворные кланялись и говорили:.

— Будьте здоровы!

Иногда королю приходило в голову рассказать какую-нибудь забавную историю. Ему было трудно вспомнить, что он, собственно, хотел сказать, и к тому же он был беззубым, так что понять его было сложно, но он хотел, чтобы все смеялись. И, если приближенные забывали об этом, король кричал:

— Как вы смеете не смеяться!

— Нет, мы смеемся! Смеемся! Ха, ха, ха! — отвечали придворные и принимались смеяться. Но смех их звучал, как стук каблуков о деревянную лестницу.

Прямо сказать, удовольствие было сомнительным.

А молодая королева сидела, опустив глаза, и едва осмеливалась прикоснуться к еде — так она трепетала от страха, что сделает что-либо неугодное королю, — ведь тогда он становился просто ужасен.

Единственной радостью придворных было любоваться красотой Бланцефлор, потому что её красота сияла ярче, чем все факелы в парадном зале, и когда она здоровалась и улыбалась, её улыбка согревала, как летнее солнышко.

До ушей королевы доходили ужасные слухи о том, что король за малейшие проступки приказывал бросать людей в темницу или отрубать им головы, как цыплятам, — но что она могла поделать? Она сама была пленницей в королевском замке, ей не разрешалось выходить и прогуливаться одной, а позволено было лишь выезжать верхом в сопровождении королевской свиты.

Однажды королева пошла в церковь. Этого король не мог ей запретить, и когда она преклонила колени перед алтарем, то увидела, как убого и бедно украшен божий алтарь.

Тогда королева заплакала и подумала:

«Я пью из золотых бокалов, и серебряные светильники горят на моем столе, а на алтаре Господа стоят оловянные подсвечники, и бархат вокруг поблек и истерся. У меня нет сил все это видеть».

И она медленно развязала свое ожерелье, сняла семь больших жемчужин и положила их на алтарь.

В этот вечер она велела распустить свои локоны, которые обычно укладывала узлом на затылке, чтобы король не смог увидеть, что жемчужин стало меньше.

— Что это значит? — спросил король и поднял локоны королевы.

— Это значит, что я королева, — ответила она и улыбнулась. — Молодые девушки носят короны из заплетенных в косу волос, но королеве, у которой на голове золотая корона, дозволено носить волосы распущенными. Вам это нравится?

Король рассмеялся и сказал, что она сегодня прекраснее, чем когда-либо.

Однажды ночью королеве не спалось. Она никак не могла заснуть, ей казалось, будто она слышит какие-то вздохи и стоны.

То молили и жаловались бедняки, крики носились в воздухе, стучали в окна, но не могли проникнуть внутрь. Эти печальные, душераздирающие звуки заставляли королеву ронять слезы на шелковую подушку.

— Я лежу здесь на мягкой шелковой постели, — вздыхала она, — а там, за стеной, быть может, маленькие дети ходят босиком по снегу. Я не могу этого вынести!

На дворе лежали лед и снег, стоял жгучий холод, а сверкающие ледяные цветы вырастали на оконных стеклах. На рассвете неясные жалобные крики звучали все сильнее и сильнее, слышался какой-то писк, и теперь она увидела, как маленькие замерзшие птички одна за другой подлетали и били клювами в оконное стекло, пытаясь отыскать зернышки.

— Ах, ах! — вздыхала королева. — Я ем жаркое косули на золотом блюде и пью подогретое вино, а несчастные птички умирают в снегу от голода. Этого я не могу вынести.

И на следующий день она попросила у короля разрешения подбирать крошки со стола и складывать их в корзинку для птиц.

Королю эта просьба показалась дерзкой. Но так как королева никогда не просила ничего для себя самой, а крошки были никому не нужны, то она получила разрешение собирать их.

И с этого дня во время еды королева всегда скатывала хлеб своими белыми пальцами и крошила кусок за куском, разговаривая и шутя с королем, чтобы он не обращал на это внимание. Вставая, она подавала знак пажу, и он смахивал крошки в маленькую корзинку, которую после вывешивал за окно спальни.

С восходом солнца она всегда просыпалась от чириканья маленьких голодных птичек, которое раздавалось, когда они опустошали корзину.

Однажды утром королева взяла корзинку, чтобы наполнить её, и ей показалось, что на дне лежит большая снежинка, но это была маленькая свернутая бумажка, заброшенная туда вместе с маленьким камешком. В ней говорилось о том, как кто-то ужасно страдает и мучается.

«Королева, которая жалеет бедных небесных птичек, — было написано там, — обязательно сжалится над бедными человеческими детьми».

Королева все снова и снова перечитывала записку, слезы текли по её щекам, как весенний дождик. Она никогда не предполагала, что в мире так много горя и страданий.

Это писала бедная мать с целой кучей маленьких детей, все они сидели в лесу, видневшемся вдалеке, и голодали. Но как ей добраться до них?

Король позволял ей совершать прогулки по улицам города лишь верхом в сопровождении роскошной свиты, чтобы приветствовать своих верных подданных, и всем было строго-настрого запрещено разговаривать с королевскими особами.

Все видели, как прекрасна королева, и склоняли пред ней головы, как пред владычицей. Но никто не знал, как она добра и как её сердце под белым горностаем обливалось кровью.

И когда она с нахмуренным лбом и глазами, полными слез, приветствовала свой народ, все думали, что она сердита и опечалена: они не знали, что она плакала оттого, что не может сделать самой малости для несчастных и обездоленных.

Королева не переставала думать, как бы ей помочь бедной матери, которая молила о милостыне вместе с птицами у её окна.

Наконец она нашла выход.

Король приставил к королеве пажа, такого же юного и прекрасного, как она сама.

Он носил её длинный бархатный шлейф с золотыми коронами, наполнял её бокал вином и зажигал факел, показывая ей дорогу в мрачных переходах замка. Он спал с обнаженным мечом на медвежьей шкуре у её дверей, чтобы защитить её от любой опасности. Он не сводил глаз с лица королевы, стараясь уловить малейшее её желание или приказ, и самой большой наградой ему была её улыбка и благодарность.

Однажды, когда паж пришел, чтобы нести шлейф небесно-голубого бархатного платья королевы, она наклонилась, как будто поправить шлейф, и в этот миг маленькая записка скользнула в его руку. Она вложила в неё одну из жемчужин своего ожерелья и написала, куда он должен был отнести её.

Если бы королева попросила его прыгнуть в ров с крыши замка, он не колебался бы ни секунды. С какой радостью он бросился бы исполнять её приказание!

Он помчался быстро, как птица, а когда вечером, держа шлейф королевы, паж сложил руки на груди и молчаливо поклонился ей, королева прочитала на его лице, что поручение выполнено.

С этого дня просьбы и жалобы градом сыпались в окно королевы. Не только маленькие птички просили еду у её корзинки с хлебом, но и все те, кто вздыхал, страдая от бедности и нужды. Когда королева просыпалась, она слышала, как град маленьких камешков с мольбами ударяет в её окно. Однажды камень даже разбил оконное стекло, но королева была уверена, что оно раскололось от холода.

По утрам королева проверяла свою корзинку и читала просьбы своего народа, много горьких слез пролила она над этими письмами.

Всего охотнее она опустошила бы весь замок, а все богатства отдала бы бедным и несчастным, но король никогда не давал ей больше двадцати пяти эре. Что ж еще могла она делать, кроме как отдавать жемчужины из своего ожерелья? И дрожащими руками она снимала одну жемчужину за другой.

Всегда с ней был её паж, который разносил её дары и приветы, и он мчался бегом, одетый в небесно-голубые цвета королевы, с тремя маленькими белыми перьями, развевающимися на берете. Он улыбался бедным, говоря:

— Посмотрите, вот прилетел почтовый голубь королевы! У него всегда есть что-нибудь в клюве!

Можно догадаться, что ожерелье с каждым днем становилось все реже и реже. И, чтобы король не мог этого заметить, королева спускала все ниже и ниже на шею и к лицу свои золотистые локоны и все жемчужины перетянула на грудь, лишь бы король не увидел, как много их недостает. Вскоре осталась лишь тоненькая нитка жемчуга, её нужно было сохранить! А ей пришлось читать новые просьбы, такие трогательные и горестные, что потребовались еще жемчужины из ожерелья, и наконец однажды утром их вовсе не осталось.

Как бы ей скрыть это от короля!

Она зачесала свои золотистые волосы на самый лоб так, что они закрыли обе щеки, затем уложила их крестом на груди и скрепила белой розой.

Но в этот день во время еды у короля было дурное настроение.

— Что ты вечно делаешь со своими волосами? — спросил он. — С каждым днем ты все больше прячешь свое лицо, а сегодня я вижу только кончик твоего носа, хотя ты сидишь рядом со мной! Убери волосы, чтобы я мог хорошенько видеть тебя!

Он откинул длинные волосы королевы назад и увидел, что ожерелья не было!

— Где ожерелье? — закричал он. Его голос звучал, как у старого хриплого ворона. — Где ожерелье?

Королева смутилась.

— Ах, я сегодня не надела свое ожерелье! — сказала она.

Король велел позвать восемь камеристок и восемь камер-фрейлин, и они искали по всем ящикам и шкафам королевы, пока не покраснели от натуги, как брусничное варенье, но ожерелье исчезло.

— Ты потеряла ожерелье?! — закричал король. Его голос звучал теперь, как рев быка.

— Нет! — тихо ответила королева.

— Ты его отдала! — закричал король. — Кому ты его отдала?

Тогда королева опустила глаза и ничего не ответила.

— Кому ты его отдала? — снова закричал король, но королева не сказала ни слова.

— Можешь молчать, сколько тебе вздумается, — заревел король. — Но я тебе скажу, что я не буду знать покоя ни днем, ни ночью, пока не найду того, кому ты отдала ожерелье, и даже если им окажется первый человек в королевстве, он умрет страшной смертью!

И король поднялся так резко, что трон с грохотом опрокинулся, и вышел из зала.

По его повелению королеву бросили в темницу. Ей суждено было сидеть там, пока ожерелье не будет найдено.

Можете себе представить, какая началась беготня и суета!

Король вместе с шестью слугами обыскали весь замок от подвала до чердака.

Были осмотрены комнаты всех рыцарей и камер-фрейлин, и король собственноручно выбрасывал их одежду из ящиков и раскидывал вокруг плащи, бархатные шлейфы, шелковые штаны и береты со страусовыми перьями.

Все залы и коридоры были забиты одеждой, в которой рылся король, из раскрытых окон свешивались вуали и кофточки, кофты и штаны, так, что вскоре замок стал походить скорее на склад тряпья, чем на королевский замок. Но все попытки отыскать ожерелье были напрасны.

Именно тогда случилось так, что королевский паж, который был сыном знатного рыцаря, получил от своего отца в подарок богатый наряд.

Старый рыцарь жил далеко, на другом берегу моря. Он послал праздничную одежду своему юному сыну с кораблем странствующего купца.

Рыцарь очень гордился тем, что его сын — паж королевы и что она охотно носит ожерелье из настоящего жемчуга. И он приказал в честь королевы сшить сыну одежду из небесно-голубого бархата, а на груди завитками из белых жемчужин было вышито имя королевы.

Юный паж еще никогда не надевал этот дорогой наряд, он не успел даже увидеть его. Подарок отца лежал в углу комнаты нераспакованный.

Обыскивая весь замок, король зашел и в комнату пажа.

Он вытаскивал и разбрасывал одежду и украшения из ящиков и шкафов, как вдруг взгляд его упал на небольшой ящик в углу. Сильным ударом ноги король разбил крышку на кусочки и увидел роскошный небесно-голубой наряд, камзол и штаны, берет и плащ, а на груди камзола — имя королевы, вышитое белым жемчугом.

Жемчужины были очень похожи на те, которые были в ожерелье королевы. Король опустился на колени и принялся считать их дрожащими пальцами.

Но что это! Там было ровно триста шестьдесят пять жемчужин, и одна из них — немножко кривая.

— Что я вижу! Что я вижу! — зашипел король. Его голос напоминал шипение змеи в траве. — Вот они, жемчужины королевы. Я знаю их так же хорошо, как свои собственные глаза, каждую из них я держал в своей руке. Вот он — вор! Это паж украл жемчуг королевы!

Паж был призван к королю, а король был так зол, что как только увидел его, ударил по лицу.

— Вор и грабитель! Жалкий раб! Так это ты украл жемчуг королевы! — закричал король так громко, что его услышали все жители города.

— Я не вор и ничего не знаю о жемчужинах, — ответил паж, не двигаясь с места.

— Не ты ли получил их? Неужели королева посмела отдать мой королевский подарок слуге!

— Ничего я не получал от королевы, — отвечал паж. — Она никогда бы не отдала подарок своего супруга.

И тогда паж рассказал, что камзол, расшитый жемчугом, был подарком отца, который он днем раньше получил от владельца шхуны. У него еще не было времени как следует рассмотреть и примерить подарок.

Но король не поверил ни одному слову.

— Где же тогда жемчуг королевы? Где он еще может быть, как не здесь, в вышивке на твоей груди? Ты — самый близкий паж и поверенный королевы, ты должен знать, где находится жемчуг! Где ожерелье королевы?

Но паж в ответ лишь развел руками.

Ни слова не сорвалось с его губ, и, хотя он хорошо знал, как жемчужины одна за другой исчезали из ожерелья королевы, он знал также, что скорее позволит разорвать себя на куски, чем хоть единым словом выдаст тайну своей королевы.

Тогда король приказал бросить пажа в самую глубокую темницу замка: пажа заковали в цепи и увели прочь.

Так, королева в одной темнице, а паж — в другой сидели и ждали приговора.

Прошло три дня, и король объявил, что, если ожерелье не будет возвращено в королевские руки в течение суток, паж будет повешен на самой высокой виселице, а королева обезглавлена на глазах всего народа.

Королева хорошо знала, что, если бы она рассказала, где находится её жемчуг, несчастные и обездоленные приняли бы смерть за неё, поэтому она безмолвно ждала исполнения приговора.

А паж уже видел себя повешенным и болтающимся на виселице, но он предпочел бы тысячу раз умереть, чем открыть тайну своей королевы.

Ночью тайно собрались несколько самых могучих и самых мудрых рыцарей, которые в это время находились в замке. Они жалели красивого пажа, который должен был умереть таким молодым.

Он всегда с почтением и уважением относился к старшим и со временем обещал стать отважным и мужественным рыцарем, все желали ему только добра.

Друзья пажа поняли, что хитростью смогут пробраться к его темнице, которая находилась над замковым рвом. Они бросили ему напильник, с помощью которого он подпилил железную решетку, и так как он был юн и строен, то без труда пролез меж железными прутьями и спустился прямо в объятия старого рыцаря, стоявшего в лодке под окном темницы.

Они укутали его плащом и провели на борт корабля, который в ту же ночь должен был переправить юношу через море в замок отца.

Когда утренняя заря занималась над волнами, паж стоял на борту корабля и смотрел, как молодой месяц бледнеет над королевским замком, а в это время корабль на всех парусах летел по светящемуся морю.

А королева, бедная юная Бланцефлор! Она сидела в самой мрачной темнице в самой глубине внутреннего двора замка.

К ней никто не мог пробраться ни хитростью, ни храбростью. К ней проникали только мольбы и вздохи, которые несчастные и обездоленные посылали ей и которые летали и бились, как усталые птицы, вокруг стен её темницы.

Волосы королевы были распущены, а руки закованы в тяжелые оковы. Она сидела и пристально смотрела в темноту.

Она ведь знала, что скоро ей, возможно, суждено умереть, думала о своих грехах и трепетала от страха. Самым большим грехом её было то, что она отдала беднякам жемчужины, которые король ей ни за что не велел терять! И теперь юный, невинный паж должен умереть из-за неё. Ей сказали об этом, но как ей спасти его?

Она упала на солому на пол темницы и молила бога совершить чудо и освободить невиновного.

— Ты, Господи, можешь столь же легко разрушить стены темницы, как солнце развеивает туман, — промолвила она, — ты можешь открыть темницу невинного.

Но, едва закончив молитву, она увидела при бледном утреннем свете, что толстые стены темницы расступились и к ней, словно проскользнув по воздуху, легко впорхнула ласточка.

В клюве она держала белую жемчужину, которую положила на колени королеве.

— Это одна из тех слезинок, что ты выплакала пред алтарем, — прощебетала ласточка, — бог посылает её тебе обратно в виде жемчужины.

И в этот миг еще одна ласточка влетела к ней, и еще одна, и еще. Вмиг целая стая птиц — ласточек, воробьев, снегирей и голубей — заполнила всю темницу.

У всех в клювах было по жемчужине, которые они клали королеве на колени.

— Это те слезы, которые ты выплакала по бедным и обездоленным, — щебетали они. — Ни одна из них не упала напрасно!

Наконец прилетела маленькая птичка с поврежденным крылом, у неё в клюве была кривая жемчужина.

— Мы — маленькие бедные птички, которых ты кормила крошками хлеба в снег и мороз, — щебетали они, — собирали твои слезы. — И последняя жемчужина упала в подол королеве.

Королева сидела совершенно неподвижно, и жемчужины лежали у неё на коленях, ведь она не могла дотронуться до них; руки её были в крепких оковах.

После того как птицы принесли весь жемчуг, они собрались в большую стаю, покружились над королевой и исчезли за тюремными стенами, которые сомкнулись за ними.

Но тут поднялось красное солнышко и осветило темницу так ярко, что она засияла как небеса. Тотчас же сюда вошел король со всей своей свитой. Он должен был отвести королеву на казнь.

И тут он увидел, что она сидит в сиянии жемчужин, лежавших у неё на коленях, и остановился как вкопанный. Он принялся считать жемчужины, они оказались все тут, все триста шестьдесят пять, вместе с немножко кривой. Но шелкового шнурка, на который они были нанизаны, не было.

— Вот же жемчужины! Вот же все они! — вскричал король.

Королева ничего не ответила. Она только улыбалась.

— А где шнурок, на котором они держались? — спросил король. — Где шнурок?

Королева печально потупила взор.

— А, теперь я понимаю! Теперь я все понимаю! — сказал король. — Шнурок порвался, а ты, зная, что я сам, своей королевской рукой нанизывал жемчужины, не захотела носить жемчуг на другом шнурке!

Ты должна была сказать мне об этом раньше, тогда бы я простил тебе, что шнурок исчез! Такое ведь может случиться, и ты поступила благородно, не пожелав носить жемчужины на другом шнурке. Я тотчас же сбегаю за новым.

И король побежал по лестнице в свою опочивальню, чтобы взять новый шелковый шнурок. Отрезав концы шнурка, он заторопился обратно, боясь, как бы у него чего-нибудь не украли. Бежал он так быстро, что споткнулся, упал и сломал себе шею.

Вот так он и лежал мертвым на лестнице, ведущей в темницу, где заставлял томиться и страдать многих невинных жертв.

Король так долго не приходил, что придворным пришлось пойти искать его. По дороге они споткнулись обо что-то на лестнице — то был король, лежавший мертвым, лицом вниз.

Для него это было не особенно приятно, но всех остальных его смерть нимало не опечалила. Одна лишь королева плакала, потому что ей хотелось, чтобы он не убился до смерти, а стал немного добрее.

Но ничего уже нельзя было поделать.

Короля похоронили, а королева была провозглашена единственной правительницей страны.

И никогда не было королевы добрее.

С восхода до заката солнца она стояла в открытых дверях замка, чтобы с распростертыми объятиями принять всех, кто хотел найти у неё помощь и утешение. И люди всегда находили их у неё.

Когда у кого-либо случалось горе, они говорили:

— Мы идем к королеве! У неё в ожерелье наверняка осталась еще одна жемчужина!

СЕСТРЫ

Много лет тому назад среди глухого леса жил дровосек с двумя дочками. Старшую сестру звали Анной. Ей было восемь лет, и родилась она зимой в самую сумрачную пору, когда земля на сажень была засыпана снегом и в лесу было холодно и голодно.

Младшей было только шесть лет, и звали её Элисабет, а домашние называли Лийса. Она родилась в самый разгар лета, когда весь лес был усыпан цветами и ягодами. У Анны было серьезное личико и огромные черные глаза, У её сестры глазки были голубые и веселые, и золотые волосы её отливали солнечным блеском.

Мать девочек умерла, и с тех пор маленькая Анна стала младшей сестренке за маму, она прибиралась в избушке, научилась варить кашу и картошку.

Каждый вечер девочки рука об руку выходили на крыльцо и ждали, не покажется ли отец, он всегда возвращался домой на закате. Но вот однажды он ушел и не вернулся. Они прождали еще три дня и три ночи, и тогда Анна сказала сестре:

— Знать, умер наш отец, раз он не пришел домой.

Так и было на самом деле. На отца свалилось большое дерево и задавило его, и он лежал далеко в чаще леса мертвый.

— Пойдем с тобой по белу свету, теперь уж, наверно, можно, — сказала Анна.

— Теперь можно, — воскликнула Элисабет, — давай пойдем по белу свету!

Девочки достали свое лучшее платье; надели красные шерстяные юбочки и нарядные красные безрукавочки, расшитые розочками и колокольчиками, обулись в красные кожаные сапожки, натянули себе на головки зелененькие шапочки с завязочками, выпустив на спину гладко расчесанные волосы.

Положив себе в кармашек по краюшке хлеба и горсточке орехов, они отправились в путь.

— Повесь ключ на гвоздик у двери, — сказала Элисабет Анне, — чтобы зайцы могли её отпереть, — пускай греются зимой в доме.

Так они и сделали — повесили ключ на гвоздь и пошли куда глаза глядят.

Стояла осень, и день был холодный. Ветки деревьев гнулись от порывов сердитого ветра. Он вихрем налетел на девочек и провыл им в уши:

— Ха-ха! Экая мелюзга! Унести, что ли, одну девчонку? Я бы, кажется, не прочь. Вот как налечу да подхвачу!

Но сестренки так крепко держались за руки, что их никакими силами нельзя было оторвать друг от друга.

— Нас нельзя разлучить, — сказала Анна. — Мы всегда будем вместе — где одна, там и другая.

— Ну и ладно, не больно-то ты мне и нужна! — крикнул ветер и помчался своей дорогой.

Пошли они дальше и пришли к горному ручью, через который была перекинута узенькая жердочка. Девочки хотели вдвоем перейти на другой берег, но ручей засмеялся и сказал:

— Неужели вы не видите, глупенькие, что через меня надо идти друг за дружкой — сперва одна, потом другая?

— Раз так, значит, ничего не поделаешь! — сказала Анна. — Нас двое, и мы никогда не будем разлучаться. — И они прошли мимо мостика, хотя в обход было гораздо дальше.

Наступил вечер. Смотрят девочки, а навстречу им волк идет. Волк был совсем тощий, одна кожа да кости. Остановился волк перед девочками, глядит на них, а сам облизывается.

— Я бы, кажется, не прочь слопать одну девчонку, — сказал волк и широко ухмыльнулся во всю свою пасть. — В брюхе у меня как раз пусто, впору кору глодать.

— Мы всегда вместе, — сказала Анна, — и если ты хочешь нас съесть, то ешь обеих сразу.

— Вот ведь незадача! — сказал волк, бросив на девочек голодный взгляд. — Сразу две у меня в брюхе не поместятся. — И он потрусил своей дорогой.

В лесу совсем стемнело. Малютка Элисабет стала плакать и жаловаться, что больше она не может идти. Они как раз проходили мимо старого дуба с большим дуплом.

— Хватит у тебя места для нас обеих? — спросила Анна и заглянула внутрь дуба.

— Залезайте, — ответил дуб, — авось поместитесь.

Как говорится, в тесноте, да не в обиде.

Девочки кое-как забрались в дупло, устроились в нем, как два орешка в одной скорлупке, и заснули сладким сном.

А наутро они вылезли и, повеселевшие, продолжали свой путь, потому что при свете уже было не страшно идти через лес.

И вот, на их удачу, повстречалась им роскошная карета, запряженная четверкой лошадей; в карете ехали герцог и герцогиня с четырьмя нарядными девушками, разодетыми в шелк и бархат, в шубках из собольих и куньих мехов.

Завидев сестричек, они остановились. И так уж им понравились обе девочки, которые шли по дороге взявшись за руки, что они захотели посадить их в карету и взять с собой. Но как ни старались седоки потесниться, а места для двоих все равно не находилось.

— Тогда возьмем эту, с золотыми волосами, — сказали они, подхватили меньшую и посадили её к себе.

— Но мы всегда вместе, куда одна, туда и другая, — пролепетала Анна дрожащими губами.

— Сама посуди, у нас ведь место только для одной девочки, — ответили ей проезжие.

— А вы обещаете мне, что будете её жалеть и любить? — спросила Анна.

— Обещаем, — ответили ей все дружно.

— Она ведь еще маленькая и очень хорошая девочка, — сказала Анна, — и ни от кого еще худого слова не слышала.

— И от нас не услышит, — ответили проезжие.

— А вы будете её кормить-поить, будет она у вас одета и обута как следует?

В ответ Анне пообещали, что у её сестренки всего будет вдоволь.

— Ну, так и быть, поезжайте! — сказала Анна, и карета уехала.

Лийсе очень понравилось сидеть в богатой карете, ей было удобно и хорошо, и все девушки ласково с ней разговаривали. Пока она могла видеть Анну, она продолжала махать ей ручонкой на прощание. А когда карета скрылась за поворотом, Анна села на обочине и заплакала: она не знала, как будет жить дальше, не чувствуя в своей руке ладошку сестренки.

Но тут Анна вспомнила про обещания, которые дали ей добрые люди, и подумала, что сама никогда не могла бы так холить и лелеять свою сестренку, и с этой мыслью она утерла слезы и пошла дальше. Дорога вела в гору, и к вечеру Анна очутилась в дремучем лесу. Вдруг она увидела что-то похожее на корявый засохший куст, но тут куст зашевелился и двинулся ей навстречу, и тогда Анна разглядела, что это вовсе не куст, а старая — престарая старушонка.

При виде её Анна оробела, да и немудрено было: лицо старушки потемнело от старости, как бурый осенний лист, и годы так иссушили её тело, что при каждом шаге слышен был скрип костей. Скрипучим голосом старушка спросила Анну, куда она держит путь и почему на ночь глядя забрела в глухую чащу.

— Ищу людей, которые взяли бы меня в услужение, — ответила девочка.

— Вот это кстати, — сказала ей старушка. — Потому что я как раз ищу себе служанку, которая взялась бы ухаживать за моим стариком, а то он стал совсем замарашкой.

Слабенький он стал, одряхлел мой голубчик, и по дому у нас работы разве что самая малость. Ступай за мной, и я покажу тебе, как славненько мы живем!

Анна согласилась, и старушка повела её дальше в глубь леса. Высоко-высоко на горе, под скалою среди диких камней, где рос один чертополох да терновник, жила старушка со своим стариком, и старичок оказался ни больше и ни меньше, как настоящим горным троллем. Свернувшись калачиком, он лежал на камнях в гуще колючих зарослей. Это был его диван. Голова у него была громадная, как старый пень, а волосы торчали во все стороны, как ветки терновника. У него был не рот, а ротище — огромный, красный и полный большущих желтых зубов, а уж глазищи, которыми он уставился на Анну, похожи были на два облупленных крутых яйца.

Старуха пощекотала ему в голове еловой шишкой и сказала:

— Вот погляди, моя радость, какую девчонку я привела, она будет за тобой хорошо ухаживать.

Пучеглазый тролль хихикнул и, глядя на Анну, сказал:

— Ладно, поживем — увидим, какая из неё работница.

Анна задрожала, но делать нечего, пришлось ей подойти к троллю поближе.

— А ну-ка, остриги мне ногти! — велел ей тролль. — Овечьи ножницы висят вон там, на скале.

У тролля были не ногти, а когти, и Анна тряслась от страха, пока их стригла, а тролль все время следил за нею, не сводя своих страшных вылупленных глаз.

— Молодец, хорошо справилась! — сказал он, когда девочка кончила свое дело. — А теперь причеши меня. Вон там, под елкой, лежат грабли.

Нелегкая это была работа расчесывать его патлы. Мало того, что они свалялись и перепутались, как ветки репейника, но в этих зарослях водилось еще много всякой живности. Анне пришлось напрягать все свои силы, и пот лил с неё градом.

— Ишь ты, какой я стал гладенький — волосок к волоску, — сказал тролль, проведя ручищей по своей голове. — А теперь пой мне колыбельную, пока не убаюкаешь.

Делать нечего! Анна села рядом с троллем и стала его тихонько баюкать: она пела песенку и притом должна была качать его, перекатывая с боку на бок, как бревно. Тролль сказал, что он только так и привык засыпать.

Анна тихонько напевала нежным своим голоском, а тролль урчал, как старый медведь, пока наконец не заснул.

— Уснул мой соколик! — сказала троллиха, которая и сама прилегла отдохнуть среди зарослей репейника. — Можешь и ты поспать.

Анна свернулась калачиком на сырой подстилке из мха под еловыми ветками, но как ни старалась, а заснуть так и не смогла. Лежа на земле, она смотрела на темный небосвод, а с высоты на неё глядел, мерцая сквозь завесу ветвей, ясный месяц.

«Знать бы только, как поживает моя сестренка! — думала Анна. — Знать бы только, что она лежит в шелковой постельке, тогда мне и на камнях хорошо бы спалось».

И тут ей показалось, что месяц широко улыбнулся ей с высоты и сказал:

— Будь покойна. Твоя сестричка спит в шелковой постельке, усни и ты.

И в тот же миг Анна заснула.

А Элисабет между тем подъехала в карете к замку герцога, который стоял на высокой горе, откуда было видно далеко кругом. Во дворце их встретили еще четыре девушки, они ласково приняли девочку; все восемь сестер стали её обнимать и целовать, называли её душечкой и говорили, что никогда не видели девочки милее. У дочек герцога была прежде младшая сестренка, но она умерла, когда ей было столько же лет, сколько Лийсе, поэтому сейчас у девушек было такое чувство, будто к ним вернулась их любимица, и они наперебой старались угодить малютке.

— Принесите-ка мне золотые ножнички, — говорила одна, — я подстригу ей ноготки.

— Подайте мне золотую щеточку, и я приглажу её золотистые волосики, — говорила другая.

Девочку накормили вишневым вареньем и сладкой кашкой с миндалем, а когда наступил вечер, её отнесли в башенную комнатку, где уже была приготовлена кроватка с голубой шелковой перинкой, и одна барышня взяла в руки лютню и стала играть на ней и петь колыбельную песенку.

Целый день Элисабет переходила с рук на руки, и все её целовали и миловали, а она щебетала весело, как синичка. Когда её уложили в шелковую постельку, она притихла и задумалась. Широко открытые глаза девочки смотрели на круглый месяц, который светил к ней в окошко с небесной вышины.

«Как-то поживает сестрица моя Анна? — молвила она про себя. — Надо мне поглядеть на сестрицу! Вот возьму да и пойду её искать».

Но тут ей почудилось, будто месяц ей ласково улыбнулся и сказал:

— Тебе нельзя, ты еще маленькая, зато я хорошо вижу Анну. Она сейчас спит сладким сном. Давай-ка и ты засыпай поскорее!

Тогда Элисабет крепко зажмурила глазки, и под музыку лютни она незаметно уснула.

Вот так Элисабет сделалась приемной дочерью герцога, а Анна служанкой горного тролля, и с тех пор зажили сестрички совсем по-разному.

Элисабет с каждым днем все хорошела, и если кто-то принимался хвалить красоту других барышень, те отвечали:

— А посмотрели бы вы на нашу маленькую сестричку Лийсу!

Все её любили, и она тоже всех любила. Лийса все озаряла вокруг себя, словно солнечный луч, и даже в тоскливую зимнюю пору, когда так хмуро и мрачно в природе и в душе человека, звонкий лепет и смех малютки напоминал журчание ручьев и щебетание птичек, и обитателям замка казалось, будто уже наступила весна, поэтому девочка слышала от всех, что она для них радость и утешение. Поначалу она часто вспоминала старшую сестру и скучала по ней, но шло время, и воспоминание становилось бледней и бледней. Лийсе так хорошо жилось в её новой семье, что прошлое скрылось, как туман, далеко за горами.

Между тем Анна жила у тролля и трудилась не покладая рук. Целый день она должна была троллю прислуживать, а он был злющий и гадкий-прегадкий. Особенно тяжко приходилось ей зимою. Спасаясь от холодов, её хозяева попрятались в глубокие расселины, а девочку посылали в лес и на озеро, и она должна была из-под глубоких сугробов добывать для них хворост и по скользкому льду ходить по воду, а в лесу было страх как темно!

Ни души нельзя было там встретить, ни один зайчишка ни разу не попался ей на пути, потому что звери чуют логово троллей и обходят его далеко стороной.

Летом вся гора покрывалась цветами и жизнь становилась веселее. Анна тешила себя тем, что сплетала ковры из мелких алых гвоздичек, лиловых фиалок, душистого тимьяна и украшала их каймой из желтых цветков зверобоя.

Но тролль всегда портил ей самые красивые ковры. Он, как слон, топтал их своими огромными ножищами, ворча, что нечего, мол, заниматься всякими глупостями. Вместо этого он заставлял девочку сидеть над ним и махать веткой, чтобы отгонять комаров. Но, как ни странно, маленькая Анна имела над горным троллем удивительную власть. Иногда он так злобствовал и ругался, что даже старая троллиха пряталась в кустах можжевельника, боясь попасться ему под горячую руку, однако стоило Анне только строго взглянуть на него, чтобы он утихомирился и спокойно улегся на свое место. Даже когда у тролля болел живот, он мирно засыпал, если рядом молча садилась Анна. Одного вида девочки и даже её тени было достаточно, чтобы успокоить тролля.

Но Анне давно наскучила такая жизнь. Пять долгих лет она прослужила у тролля, и с каждым днем все сильней тосковала по младшей сестренке. Не раз ей хотелось все бросить и убежать, но, подумав, она говорила себе: «Пока у меня нет ничего лучшего, можно и тут потерпеть».

Но вот однажды вечером, после того как они легли спать и старики решили, что девочка уже заснула, Анна вдруг услыхала, как тролль сказал троллихе:

— Знаешь, старуха, а я бы не прочь полакомиться девчонкой! Она, наверно, очень вкусненькая и сладенькая. Так бы, кажется, и сосал, как карамельку, на сон грядущий!

Анна так и похолодела от страха, и когда старики уснули, она тихонько встала и босиком, стараясь, чтобы ни один камушек не шелохнулся у неё под ногами, стала спускаться по каменистому склону; но, как она ни старалась, камни все-таки покатились вниз. Тут тролль проснулся и стал будить свою старуху:

— Ишь, расхрапелась, старая карга! А ну-ка, перестань сейчас же! Я спать не могу от шума.

Троллиха ужасно рассердилась:

— Сам храпеть горазд, старый хрыч! — закричала она. — У меня-то дыхание легкое, как у птички.

И тут они затеяли такую свару, что уже ничего не слышали, кроме своего крика. А девочка в это время под шумок сбежала с горы и скоро была уже далеко.

Стояла дивная весенняя ночь Кругом журчали, перебегая через камушки, выбравшиеся на волю ручейки. Воздух был напоен ароматом бальзамического тополя и берез, а в вышине, словно кораблик по воде, плыл среди ясного неба месяц.

Ночь навевала прохладу, и Анна шла быстро. Скоро лес кончился и впереди раскинулось чистое поле, широкое и раздольное, как морской простор, еще повитый ночным туманом.

Дорога вывела девочку на длинную гряду холмов, которая тянулась далеко через всю равнину. На холмах среди лугов стояли пастушьи хижины, там жили пастухи и пасли стада коз и овец.

Потом взошло солнце. Анна огляделась по сторонам и увидела, как на кочках и кустах все ожило и зашевелилось.

Вокруг бродили сотни овец и мохнатых коз, могучие бараны и белоснежные ягнята. На восходе солнца прозвонил колокол, сзывая овец и коз на дойку; со всех сторон плотной стеной побежали на этот звук стада и чуть не затоптали девочку.

Набравшись храбрости, Анна робко попросила одного из пастухов, чтобы он взял её в помощницы. Пастух согласился оставить её у себя, ему как раз нужна была глазастая и расторопная работница: только, мол, смотри, не проспи волка! И вот девочка осталась на пастбище и стала пасти овец. Ей дали толстый просторный плащ с капюшоном, которым пастухи и доярки закрывались от дождя и от ветра, узловатый посох, которым они подгоняли овец, и рожок, чтобы сзывать разбредающееся стадо.

Прошло немного времени, и Анна запомнила всех животных, которых ей надо было пасти. У неё в стаде было пять баранов, круторогих и крутонравых, которые то и дело принимались драться и бодаться. Была там сотня добрых и бестолковых овец, которые топтались в общей куче и дружно блеяли: «бе-е-е», то и дело какая-нибудь из них ни с того ни с сего пугалась, все остальные тоже начинали метаться, в этой толчее они, того гляди, могли переломать себе ноги. А кроме того, там было множество ягняток, мал мала меньше. Самые маленькие еще не могли ходить ножками и лежали на травке, они были прелесть как хороши — глазастенькие, с маленькими круглыми мордочками, и, глядя на них, никто бы не подумал, что со временем они станут такими же носатыми и бестолковыми, как их мамаши.

Анна бродила со своим стадом по холмам, перегоняя его с одного пастбища на другое, и внимательно следила за тем, чтобы овцы не забредали в низину. Она поила их водой, давала полизать соли, по вечерам доила, а в холодные ночи укрывала малышей кошмами.

С наступлением ночи она разжигала костры, чтобы отпугивать хищных зверей.

С вершины холма, куда ни глянь, открывался взору широкий простор, а вдалеке виднелись горы и чернел на скале рыцарский замок с высокими башнями. Вечером в замке зажигался огонь, он мерцал вдалеке, как звездочка. И вот после захода солнца Анна в окружении своего стада садилась на влажную траву, на которую уже пала роса, и, глядя на эту звездочку, думала: «Хотела бы я знать, кто живет в этом замке. Может быть, там сейчас бал?» И при этой мысли у неё почему-то щемило сердце.

А замок принадлежал герцогу, и в нем жила Элисабет. Ей уже исполнилось двенадцать лет, она стала большой девочкой, и ей часто разрешали участвовать в развлечениях старших. В замке любили повеселиться, там всегда толпился народ, от гостей не было отбою, двор гудел от лая собак и ржания коней. Часто из ворот показывалась целая кавалькада: это знатные дамы и господа с целой свитой слуг и оруженосцев выезжали на соколиную охоту. В просторных залах целый день раздавались песни и смех, с утра и до ночи не смолкали оживленные беседы. В этих стенах никогда не бывало тихо. А по вечерам в большом рыцарском зале зажигались факелы, и тогда начинались танцы. Маленькой Лийсе иногда тоже позволяли потанцевать со старшими. Но в разгар веселья, устав от духоты и шума, она выходила на галерею подышать свежим воздухом; прохаживаясь по ней взад и вперед, Лийса устремляла взор в темноту, окутавшую долину. Завидев вдалеке мерцающую звездочку костра, которым Анна отпугивала диких зверей, девочка думала: «Хотела бы я знать, кто зажег костер на холме. Неужели кто-то спит возле него на голой земле?»

Наглядевшись, она возвращалась в большую залу и опять танцевала.

Элисабет жила в замке затворницей и проводила дни в его покоях, пропитанных запахами юфти, благовонных курений и свечного воска. На прогулку её выпускали, когда светило солнце, обыкновенно она играла в мячик в розовом саду или садилась с вышиванием под раскидистыми липами, которые росли во дворе замка. Кожа у Элисабет была как алебастр, сквозь неё просвечивали голубые жилки; руки тонкие и белые, как лепестки лилии, а золотые волосы струились вокруг стройного стана.

Анна стала смуглой от загара. Её натруженные руки сделались большими и шершавыми, плечи широкими, и она была очень рослой для своих лет.

Живя на пастбище, она привыкла в любую погоду оставаться под открытым небом. В разгар лета землю нещадно палило солнце: буйные ветры гуляли по равнине и продували её насквозь, а коли уж начинался дождь, то казалось, будто хляби небесные разверзлись над головой.

Со своего места Анна видела весь небосвод, перед её глазами вставало из моря солнце и закатывалось за горами. Ночью над нею сияли миллионы небесных звезд, а осенью, когда землю заливал белый свет месяца, не раз Анна провожала глазами долгий полет падучей звезды.

Поговорить ей было не с кем, потому что пастухи разбредались каждый со своим стадом на далекое расстояние, а на вечернем водопое возле колодца между ними часто начинались свары, и Анна отмалчивалась, чтобы ни с кем не ссориться. Сперва она еще пыталась разговаривать с овцами, но старые бараны только фыркали на неё, овцы в ответ блеяли, а ягнятки тоненько мемекали — ничего другого от них нельзя было добиться. Так Анна поневоле научилась молчать и молча наблюдать за небесными знамениями и переменами, происходившими на земле. Но стоило ей захотеть, и по взмаху её посоха к ней сбегались её беспокойные питомцы и окружали плотным кольцом. При виде неподвижно сидящей пастушки в ниспадающем темном плаще, устремившей взор к вечернему небу, все козы и овцы укладывались кружком у её ног и мирно засыпали.

Пять лет Анна пасла овец и коз на холмах, но, когда настала шестая весна, она больше не захотела там оставаться. Однажды вечером она, как всегда, повернувшись к горам, терпеливо ожидала, когда наверху в замке загорится знакомый огонек, который там всегда зажигали с наступлением темноты. Однако на этот раз все было темно.

Анна ждала несколько вечеров подряд, но звездочке так и не вспыхнула на горе.

И тут ей отчего-то стало тревожно на душе, и она страшно затосковала по младшей сестренке.

«Хоть и велик белый свет, небось я её уж как-нибудь да разыщу», — подумала Анна.

Она обулась, завязала тесемки на башмаках, простилась со всеми овцами и козами, с пастухами и пастушками и пустилась в путь к морскому берегу.

В гавани у причала стояло много кораблей, готовых к отплытию, но один корабль был всех лучше. Его только недавно построили, и он должен был отправиться в свое первое плавание. Мачты и реи на нем были сверху донизу унизаны разноцветными флажками, а нос корабля украшала резная фигура, изображавшая женщину с венком в руке. Корабль назывался «Триумф», и путь его лежал в далекую заморскую страну.

Анна подошла к капитану и спросила, не найдется ли для неё на корабле скромного местечка, потому что ей как раз надо попасть в далекую заморскую страну. Капитан был так счастлив, так доволен своим кораблем, ему было так радостно от праздничного веселья, что он рассмеялся и предложил:

— Что же! Если ты согласна быть за корабельную кошку, то я, пожалуй, могу тебя взять.

— Зовите меня как угодно, мне все равно, — ответила Анна. — Только возьмите на корабль!

И вот ей отвели местечко для спанья, и корабль, распустив паруса, поплыл по морю.

Волны так и плясали вокруг, и Анне казалось, будто они ей говорят:

— Мы понесем тебя качая, мы принесем тебя к сестре, мы знаем, где она живет.

Дул попутный ветер, и корабль плыл, как лебедь, разрезая волны.

Но внезапно наступил мертвый штиль, все замерло в грозном предчувствии, и вдруг разразилась буря. Да такая, словно все четыре ветра разом сорвались с цепей. Волны вздымались все выше и выше. Вот они стали высотою с дом, потом с церковную колокольню, они бурлили и пенились, между волн открывались бездонные пропасти, они швыряли «Триумф» вверх и вниз, и он плясал и крутился, точно щепка.

Все люди попадали и лежали на палубе, а когда через неё перекатывала волна, они оглашали воздух воплями ужаса.

Анна тоже была на палубе вместе со всеми, но она молчала.

— Неужели тебе не страшно? — спрашивали люди. — Разве ты не понимаешь, что пришла наша погибель?

— Я в это не верю, — отвечала Анна. — Я отправилась в путь, чтобы отыскать младшую сестричку, и верю, что Бог мне поможет её найти.

— Ну и чудачка! — говорили люди. — Ты погляди, что кругом творится!

Тут вдруг раздался такой грохот, словно корабль разламывался на тысячу кусков. Капитан приказал рубить самую большую мачту, а скоро и две остальные. Мачты упали в воду и заплясали на волнах, как спички, а море словно выло и хохотало над перепуганными людишками. Рулевой еще удерживал руль, но и сам уже не знал, куда ему править среди непроглядного мрака.

Но тут вдруг яркий луч пронизал кромешную тьму. Блеснув, он исчезал и снова вспыхивал, словно мигающий глаз. Это был береговой маяк, а впереди лежала земля. Буря примчала корабль куда надо, и сейчас он устремился на свет маяка. Бушующий прибой разнес корабль в щепки, но Анна успела ухватиться за доску, и волны выбросили её на берег.

Анна, как мертвая, осталась лежать на камнях, нс потом очнулась, встала и огляделась кругом. Нигде не видно было ни души. Часть её спутников погибла в море, а те, кто спасся, сразу же пустились на поиски жилья.

Как только Анна почувствовала, что твердо стоит на ногах, она побрела к маяку, который горел на утесе. Она решила забраться наверх, чтобы поблагодарить за тот огонь, который спас ей жизнь. На самой вершине она увидела площадку, со всех сторон огражденную камнями, на которой горел большой костер, его зажигали там каждую ночь, чтобы указывать путь мореплавателям. За костром следил чернобородый и краснолицый человек а большущей кочергой, которой он ворошил жар и поправлял поленья. Увидев вынырнувшую из тьмы Анну, он очень удивился.

— Я пришла сказать спасибо маяку, который спас мне жизнь, — объяснила она.

Человек рассмеялся, и на чумазом лице сверкнули белые зубы.

— Ей-богу, не припомню такого случая, чтобы кто-то о нас подумал. Сторожить ночью костер — работа нелегкая, но, получив помощь, люди обыкновенно не задумываются, откуда она пришла.

— А я хочу остаться, чтобы помогать тебе. Вот увидишь, я не засну, костер у меня не погаснет, я умею хранить огонь.

Анна так и сделала — осталась на маяке помогать сторожу в его ночной работе.

Иногда ей доставалась первая вахта — от захода солнца до середины ночи, иногда она заступала в самый глухой час ночного мрака и поддерживала огонь до восхода солнца.

Взобравшись на вершину утеса, открытую всем буйным ветрам, Анна ворошила костер, чтобы он ярче горел, и алые искры снопами взлетали вверх, а у подножия утёса бушевали морские волны. Она вглядывалась в темноту, жалея людей, которые в это время боролись с бурным морем, потому что по себе знала, каково им приходится, и забывала тогда про холод и ночной мрак. Она старалась, чтобы костер горел пожарче, и просила у огня, чтобы он поярче освещал ночную тьму и чтобы все корабли нашли в море дорогу и доплыли до гавани.

Но в эти долгие бессонные ночи она непрестанно думала о сестре и не забывала, зачем отправилась в путь. Усталая после ночной работы, она повторяла себе: «Авось моей сестричке не приходится проводить ночи без сна! Авось моя сестричка может спокойно спать!»

Самое удивительное, что, вспоминая сестру, Анна видела её как живую, какой она была в детстве, когда они, взявшись за руки, вышли из осиротелого родительского дома и отправились куда глаза глядят бродить по белу свету. Она точно позабыла, что Элисабет уже выросла и тоже стала взрослой девушкой.

Но вот однажды ночью у костра ей вдруг почудилось, что кто-то её окликнул по имени. Чей-то голос жалобно звал её:

— Анна, Анна, где ты? Приди ко мне! — И она отчетливо узнала голос младшей сестры.

Тут у Анны кончилось терпение и она подумала: «Зачем я здесь осталась и каждую ночь разжигаю костер ради чужих людей, когда родная сестра тщетно ждет моей помощи?»

И вот она сказала черномазому сторожу, что ей пора в путь. Быстрым шагом пошла она прочь от морского берега и шла все быстрее. У неё было такое чувство, будто её кто-то ждет, и она боялась опоздать. Под конец она уже не шла, а бежала, неслась как на крыльях.

Она еще не знала, что в этой стране живет её сестра Элисабет.

А дело было так, что все дочери герцога одна за другой были выданы замуж и разъехались кто куда. Как воробьи, которые налетают со всех сторон, когда поспевают алые вишни, чтобы поклевать сладких плодов, так со всех сторон наезжали в замок рыцари и каждый увозил с собой красавицу невесту. А когда все дочери разъехались, герцогу стало до того тоскливо в опустевшем замке, что он забрал герцогиню и Лийсу, и они все втроём отправились в заморскую страну, где у герцога тоже были владения и другой замок.

Для этого снарядили прекрасный корабль, сели на него и поплыли к чужим берегам, и всю дорогу им светило солнце и дул ласковый попутный ветер. В заморской стране герцогу оказали почет и уважение, а в королевском дворце он стал бывать чуть ли не каждый день.

Старый король к тому времени умер, а молодому королю, который начал после него править страной и был добрым и отважным рыцарем, как раз пора было выбирать себе будущую королеву. Случилось так, что в это время король чуть ли не каждый день наведывался в дом герцога. Им надо было обсудить множество важных государственных дел. А герцог любил, чтобы Элисабет всегда была с ним рядом, и во время его бесед с королем Элисабет в той же комнате перематывала шелковую пряжу. Король, подперев голову рукой, слушал, о чем толковал ему герцог, а сам сквозь пальцы поглядывал на девушку. Никогда не доводилось ему видеть таких нежных губ и таких золотистых волос.

Заметив, что король за нею подсматривает, Элисабет смутилась, и пряжа в её руках запуталась.

— Дай-ка я тебе помогу! — сказал король. — Я могу подержать пряжу.

Король надел моток пряжи себе на руки, и Элисабет, потупив глаза, стала её перематывать; но когда клубок был готов, король потянул за кончик нити и привлек девушку к себе.

— Теперь я тебя никуда не выпущу! — сказал он. — Ты будешь моей королевой, потому что никакой другой, кроме тебя, мне не надо.

Элисабет считалась младшей дочерью герцога, поэтому король мог на ней жениться, и скоро они справили пышную свадьбу.

Они очень любили друг друга, и все было бы хорошо, если бы не дела и заботы, которые отвлекали короля и занимали все его время.

Самая большая напасть — это были войны. Король те и дело уезжал на войну и должен был с кем-то сражаться, а молодая королева обмирала от страха, дожидаясь его возвращения. Не находя себе места, она переходила от окна к окну и, ломая руки, высматривала, не покажется ли он на дороге.

Однажды он так долго не возвращался, что она совсем уверилась в его гибели и плакала и вздыхала целый день не переставая. Весь двор старался её утешить.

Придворные и пели, и играли на лютнях, танцевали и вертелись перед ней, и рассказывали ей длинные истории. Но чем больше они старались, тем отчаяннее она горевала. Она совсем перестала спать и, не в силах уснуть, вставала среди ночи и бродила по длинной галерее вокруг королевского дворца, тщетно вглядываясь в густую тьму. Пока она сиротливо дрогла на холодном ветру, ей вдруг стало так одиноко и бесприютно, как еще никогда не бывало в жизни, и тут она подумала о старшей сестре, о которой совсем не вспоминала уже много-много лет, и нестерпимая тоска переполнила её сердце. Ей казалось, что никто не сможет её утешить лучше родной сестры, и тогда Элисабет прошептала в ночной тьме:

— Анна, Анна, где ты? Приди ко мне!

Но она ничего не услышала в ответ на свой жалкий шепот.

С каждым днем она все худела и бледнела, и в конце концов так заболела, что, глядя на неё, все думали, что она умрет.

Наконец воротился король, живой и здоровый, но было уже поздно, ей ничего не помогало. Каждая кровинка в её теле так пропиталась страхом, что никакая радость не могла его больше развеять. Пока королева неусыпно ждала, она столько ночей провела на ногах, не смыкая глаз, что совсем разучилась спать. И вот теперь лежала с широко открытыми глазами и не могла ни заплакать, ни засмеяться.

Король велел созвать самых лучших докторов со всей страны, и они объявили, что королева останется жить, если она сможет заснуть, но все средства оказались бессильны, и королева не засыпала. В безнадежном отчаянии король молча сидел у её изголовья, а на площади перед дворцом было тесно от народу, и все глядели вверх на её окна. Люди стояли тихо, боясь пошелохнуться, и переговаривались между собой только шепотом. Все ждали, когда объявят одно из двух — либо: «Королева уснула», либо: «Королева умерла!» Все фрейлины и даже доктора были выставлены за дверь, потому что от малейшего вздоха королева испуганно вздрагивала. Король сидел безмолвно и только плакал, но даже это терзало королеву. Его тихие слезы стучали ей в уши, как град по стеклу, и стоило ему чуть шелохнуться, как она вздрагивала, потому что ей чудился топот надвигающегося войска.

Король молча гадал, о чем она думала. Может быть, она и думать больше не может?

Но внезапно она открыла глаза и, устремив взор куда-то вдаль, тихо-тихо прошептала:

— Видишь! Она идет! Она бежит бегом! Она летит!.. Сейчас она будет здесь.

«Это смерть! Она завидела смерть!» — подумал король, и сердце его замерло от горя.

Но в этот миг отворилась дверь, ведущая на галерею, и на пороге показалась простая девушка. Король не посмел выговорить ни слова, он не решился даже подать вошедшей знак, чтобы она не тревожила королеву. На пороге стояла рослая, широкоплечая черноглазая девушка со строгим взором, длинные черные волосы ниспадали ей на спину. Босыми ногами вступила она в королевскую опочивальню и направилась к постели, на которой лежала королева, но едва она переступила через порог, как Элисабет протянула к ней руки.

— Анна! — молвила она тихим голосом и со счастливым лицом поглядела на склонившуюся к ней девушку. — Ты пришла!

Анна же присела на край кровати и положила головку сестры к себе на колени. Она не говорила ни слова и только тихонько поглаживала её по волосам. И тут слабый румянец проступил на щеках молодой королевы. Она опустила длинные ресницы и откинулась на подушку. Она уснула. Много часов король просидел, не смея пошевелиться, и не сводил глаз с обеих женщин, наконец он тихонько встал и вышел из комнаты на балкон. Внизу перед дворцом стояли люди и, запрокинув головы, глядели на верхние окна. Все увидели заплаканное лицо короля и подумали, что прекрасная юная королева все-таки умерла.

Но вдруг… Что это? Король улыбается! Тихонько и осторожно он приложил палец к губам, а другой рукой показал на дверь у себя за спиной.

И тут все поняли, что случилось! Королева не умрет! Королева будет жить! Королева спит!

АННА ВАЛЕНБЕРГ

КОЖАНЫЙ МЕШОК

На камне в глухом бору сидел Никлас, а рядом с ним стояла корзина, полная древесной коры. Он собрал её, чтобы жене было что добавить к скудному запасу спорой ржаной муки [155], которую он получал в плату за поденную работу в господской усадьбе. А то разве хватило бы этой муки на все голодные рты в его лачуге! Однако же Никлас так устал и был в таком отчаянии, что не мог дальше идти, прежде чем немного не передохнет. И вот он сидел и думал о том, когда же придет конец великой нужде, что обрушилась и на него самого, и на его соседей, и на большую часть страны. Засуха-то погубила почти все посевы и всю траву. А там, где свирепствовала засуха, следом прокрадывались голод и нужда. Толпы людей и целые стада скотины умерли или пали с голоду, да и кто знает, скольким суждено пережить эту голодную зиму.

Вдруг он услыхал стук лопаты, которая, роя землю, наталкивалась на мелкие камешки. Сквозь кусты, под которыми он сидел, Никлас увидел старого тролля, вскапывавшего землю.

Тролль гнул спину и пыхтел, но работа у него спорилась, и вскоре он, взвалив лопату на плечо, подошел к высокой сосне, выкопал большой кожаный мешок и открыл его. В тот же миг совсем рядом с троллем на краю ямы приподнялся большой камень, и из земли высунула голову старая троллиха.

— Послушай-ка, муженек, — сказала она. — Ты ведь не забудешь, что тебе надо посеять шесть зернышек пшеницы вместо четырех. Мне ведь нужно побольше муки для праздничного пира.

— Хорошо, что ты напомнила мне об этом, — ответил, почесав голову, старик, — но я и сам бы не запамятовал.

Старая троллиха исчезла, закрыв лаз вместо творила камнем. А Никлас подивился: какой же добрый урожай можно получить из шести зернышек пшеницы?

Однако же старый тролль отсчитал шесть пшеничных зернышек из кожаного мешка, завязал его и снова спрятал. Затем он отправился в поле, посадил по одному зернышку в каждом его углу, а два — посередине. Потом тролль уселся в траву и, как видно, стал чего-то ожидать.

Никлас тоже стал ждать вместе с ним. Ему хотелось поглядеть, что из всего этого получится. И вскоре ему довелось увидеть настоящее чудо. Там, где были посажены зернышки, выросла уйма соломинок, которые вскоре распространились по всему полю. Но они росли и в вышину, и внезапно пред Никласом раскинулось и заколыхалось целое пшеничное поле. Пшеница тут же заколосилась. Колосья набухали, желтели и стали под конец такими тяжелыми, что свисали до самой земли.

Тогда старый тролль топнул ногой, и из-за каменных глыб и земляных куч выползло несметное множество маленьких троллят и давай вырывать с корнем колосья. Потом они стали отряхивать снопы колосьев в огромные мешки, которые притащили с собой. И посыпались из колосьев спелые, золотистые зерна. А когда все зерно было высыпано в мешки, троллята взвалили их на спину и исчезли, словно дым, вместе со старым троллем среди кочек и горных расселин.

— Вот это урожай так урожай! — сказал самому себе Никлас и отправился в поле — поглядеть, не достанутся ли ему какие-нибудь брошенные колоски.

Но троллята, видимо, поработали на славу — в поле не осталось ни единого зернышка. Там валялась лишь сухая, смятая солома.

«Пойду-ка я к той сосне и возьму мешок. Такой урожай мне по душе», — подумал Никлас.

Но, освободив корни сосны от мха и земли, Никлас не обнаружил ни малейших следов мешка, и сколько он ни разрывал землю руками и острым камнем, ему так ничего и не удалось найти.

Время шло, близился полдень, и в конце концов Никласу пришлось отправиться со своей корзинкой домой.

Пора было на поденщину. А поиски клада придется отложить до следующего дня. Так он и сделал, снова отправившись на рассвете в лес и взяв с собой лопату.

Но, когда он подошел к тому месту, где вчера было поле, оно уже исчезло, а хуже всего то, что он не смог узнать сосну, под которой лежал кожаный мешок. Никлас стал копать то под одной, то под другой сосной вокруг, но все напрасно. А он все же упрямо копал, не замечая времени, и опоздал на поденщину. Староста отругал его и урезал долю ржаной муки, которая причиталась ему в уплату за труды. Но это его ничуть не остановило. На другой день он уже снова был в лесу, снова опоздал на поденщину, и снова ему урезали долю муки. Жена плакала и сетовала, что он заставляет её и детей голодать, а сам слоняется по округе, словно бродяга с проселочной дороги. Ни словом не выдал Никлас, чем он занимается, потому что знал: тот, кто ищет клад, если хочет найти его, не должен об этом говорить.

Однажды утром, когда он, как обычно, рыл землю, увидал его случайно какой-то старый торпарь и давай насмехаться.

— Вот как, любезный мой Никлас, ты хочешь найти клад! — уязвил его старик. — Но скажу тебе, днем это не делается. Человеческим рукам никогда, кроме как ночью, не добраться до троллевых сокровищ.

— Ах так! — сказал Никлас и бросил лопату, потому как он знал, что старый торпарь был сведущ во всех тайных, скрытых от людей делах. — Тогда попытаю-ка я счастья ночью.

Но старик только засмеялся ему в ответ.

— Невелика от этого польза. Невелика польза, — повторил он. — Если кто и найдет клад, он не сможет вытащить его наверх, прежде чем взойдет солнце. За это время тролли так тебя запугают, что и клада не захочешь, а выпустишь сокровище из рук или же вымолвишь какое-нибудь словечко. И тогда не успеешь оглянуться, и сокровище раз — и исчезло. Тролли-то знают немало волшебных заклятий. Они нашлют на того, кто ищет клад, шипящих змей и прожорливых волков, так что тут гляди в оба — как бы ноги унести. Ищи, любезный Никлас, ищи клад, коли тебе это по душе. Только, боюсь, ничего тебе не найти.

С этими словами заковылял старый торпарь прочь, рассказывая всем встречным и поперечным, всем, кто только хотел его слушать, о том, что Никлас ищет клад в лесу.

Ну и смеялась же над Никласом вся округа! А жена его плакала и бранила мужа за все его глупости. И он и вправду перестал ходить в лес по утрам. Однако же вместо этого стал ходить туда по ночам, когда все другие спали. Днем же он бывал такой сонный и усталый, что не в силах был справляться с поденной работой и получал муки еще меньше обычного. В лачугу его пришла настоящая нужда, да и сам он голодал, так что остались только кожа да кости. И все-таки он продолжал искать клад, потому что, найди Никлас клад, стал бы этот клад счастьем и спасением не только для него самого, для его жены и детей, но и для всей страны.

Однажды ночью, только Никлас подошел к камню, где сидел, подсматривая за старым троллем, как взошел месяц. И тут вдруг будто пелена спала с глаз бедняка, и он тотчас узнал сосну, под которой старый тролль спрятал кожаный мешок.

Несколько ударов лопаты, и Никлас убрал слой земли и камни, а вскоре уже лопата его наткнулась на что-то круглое, толстое и гладкое.

Мешок! Ведь это кожаный мешок!

Никлас отчетливо видел его при свете месяца. И, дрожа от радости, начал окапывать мешок, чтобы легче было приподнять его. Потом он нагнулся, обхватил обеими руками мешок, приподнял его и стал тащить. Но не тут-то было — мешок прочно засел в земле.

Казалось, будто кто-то крепко-прекрепко держит его снизу.

Никлас изо всех сил тянул мешок, дергал его и рвал. Но все напрасно. У того, кто ему противился, была такая хватка, словно вместо пальцев у него были железные клещи.

«Ладно, — подумал Никлас, встав на колени возле ямы, — видно, ничего больше не остается, как простоять здесь до самого раннего утра. Только бы не напали на меня чудовища».

Вглядываясь в кустарник, он прислушивался к малейшему шороху. Вскоре он и вправду услыхал какой-то хруст и треск, и из кустов ринулся на него страшный, мерзкий волк с разинутой пастью.

Никласу стало не по себе, но он подумал: «Не все ли равно, умереть ли в пасти зверя или же медленной голодной смертью зимой. А раз так, троллям, если они прячутся за деревьями и смотрят на меня, не видать моего страха».

И Никлас, не отрывая острых глаз от чудовища, еще крепче обхватил руками мешок.

Волк скалил зубы и все шире разевал пасть, словно желая проглотить человека. Но внезапно он застыл на месте, словно острый взгляд Никласа был подобен направленному на него оружию. И волк пополз назад, а под конец исчез в зарослях кустарника.

Однако вскоре послышалось шипение, и на ветвях дерева, прямо над головой, Никлас увидел извивающееся змеиное туловище, а беспощадные сверкающие глаза на плоской голове неотрывно разглядывали его. Никлас содрогнулся от ужаса, но и тут не выпустил мешок из рук; пристально и бесстрашно смотрел он в сверкающие глаза чудовища. И глаза змеи словно медленно угасали под его взглядом, а потом потухли, и Никлас так и не увидел больше ни глаз змеи, ни её туловища.

«Слава Богу, — подумал Никлас, — теперь-то я знаю, как одолеть чудовище, если какое-нибудь еще явится».

Но никто больше не появился. Зато вскоре Никлас услыхал издалека какой-то человеческий голос. Казалось, кто-то кричит. И вскоре он понял, что зовут его и что это голос их соседки.

— Никлас! Никлас! — кричала она. — Иди домой! Твоя жена помирает!

Никлас задрожал так, что чуть не выпустил мешок из рук. Его дорогая жена умирает, и он, быть может, никогда больше её не увидит! Но, если он выпустит мешок из рук и побежит домой, его дети, пожалуй, тоже умрут с голоду. Зато, если он удержит мешок, и его дети, и тысячи других людей смогут жить счастливо. И Никлас держал мешок, хотя сердце в его груди разрывалось от горя.

Но тут до него снова донесся крик:

— Ау, отец! Ау! Ау!

Это старший сын Никласа кричал так, что эхо разносилось по всему лесу.

А следом раздался третий голос, голос маленькой дочери Никласа — Гудрун:

— Батюшка, батюшка, где ты? Где ты, милый батюшка?

«Только бы они меня не нашли, — думал он. — Хоть бы месяц закатился, чтобы они не увидели меня».

Но месяцу нужно было еще долго плыть по небу, прежде чем он снова добрался бы до лесных верхушек. Все отчетливей и отчетливей слышались голоса, и тут Никлас увидел, что все трое звавших его мелькают среди деревьев.

Он как можно теснее прижался к земле. Но у мальчика был соколиный взгляд, и он тотчас обнаружил отца.

— Вот он, вот он! — закричал сын.

И в тот же миг все трое — соседка, сын и дочь — уже стояли возле Никласа, рассказывая ему, как бедная умирающая лежит на смертном одре, тоскуя по мужу.

Но он не отвечал ни слова и только неотрывно смотрел в лицо соседке, сыну и дочери.

— Только бы нам раздобыть матушке какой-нибудь сытной еды, может, она и оправилась бы, — говорил мальчик. — Если ты дашь мне свой кафтан, батюшка, я смогу пойти к лавочнику и продать его.

Как ни хотелось Никласу отдать свой кафтан сыну, он все равно не мог бы этого сделать, потому что тогда ему пришлось бы выпустить из рук кожаный мешок. И он холодно покачал головой.

— Никласу его кафтан дороже жизни жены! — воскликнула соседка. — Всякому видно, что ему нет дела ни до жены, ни до детей. И не стыдно ему лежать здесь и прохлаждаться, когда в лачуге его полным-полно бед! А что это он держит в руках? Сдается, большой камень, сразу видно!

Мальчик с девочкой тоже наклонились, чтобы взглянуть.

— Да это всего-навсего большая гранитная глыба! — сказал мальчик.

— Господи Боже, он совсем ума решился! — вскричала соседка. — И хоть бы слово вымолвил! Тролли наверняка околдовали его! Надо спасти Никласа!

И она попыталась было оторвать его руки от кожаного мешка. Но тут он так дико взглянул на неё, словно собирался укусить, и соседка вместе с Гудрун испуганно отпрянули назад.

— Придется привести людей, которые спасут его от троллей, хочет он того или нет, — сказала соседка. — Пойдемте, дети, да побыстрее.

С этими словами она исчезла в кустах в сопровождении детей.

Никлас так испугался, что крупные капли пота градом покатились по его лбу. Неужто теперь, когда он так близок к тому, чтобы овладеть сокровищем, они явятся и выхватят мешок у него из рук?

Спустя некоторое время он услышал шорох в кустах и задрожал от ужаса при мысли о том, что кто-то идет вырвать сокровище у него из рук. Но это была всего лишь Гудрун, которая вернулась обратно.

При ясном свете месяца её маленькое личико сияло красотой и нежностью. Подойдя к отцу, она обвила руками его шею.

— Не бойся, милый батюшка! — сказала она. — Ты, ясное дело, думаешь, что нашел клад. Но никто больше не придет и не отнимет его у тебя. Скоро месяц скроется за тучами, и тогда трудно будет отыскать дорогу сюда. А я обману людей и уведу их в другую сторону. Ты же тем временем лежи здесь, пока солнце не встанет и ты сам не увидишь, что держишь в руках всего лишь камень.

Ни капельки не поверила она в то, что он нашел клад, но все равно хотела помочь ему. И оттого, что она беспокоилась о нем, Никлас почувствовал себя таким счастливым!

Слезы выступили у него на глазах, пока он молча лежал на земле и только глядел на неё. А она-то подумала, что это он об умирающей матушке горюет.

— Не печалься о матушке, милый отец, — сказала она. — Я пойду к лавочнику и продам мои длинные волосы, а он даст мне какой-нибудь сытной еды.

И, улыбнувшись ему, Гудрун исчезла в кустах. Никлас страшно испугался за неё. Каково там придется ей одной в дремучем лесу? Удастся ли ей уйти от волка, который караулит в лесной чаще? И в самом деле, через несколько минут он услыхал вдруг крик. Ему показалось, будто Гудрун кричит:

— Батюшка, помоги!

В отчаянии выпустил он из одной руки мешок, который тут же стал тяжелым как свинец. И тотчас же под землей послышался глухой смех.

«Тролли смеются надо мной, — подумал он. — Может, это вовсе и не Гудрун кричала, а всего лишь сова».

Он снова обеими руками вцепился в мешок. И все снова и снова слышал он крики. То ему казалось, что это Гудрун кричит, то сова. И он то вскакивал, то вдвое крепче держал руками мешок. Ведь он должен спасти жизнь стольких людей! Однако же ручьи пота от страха текли по его лицу.

Под конец он снова выпустил из одной руки мешок, а другая его рука тем временем сгибалась под тяжестью ноши, — собрал с камней мох, заткнул им уши, потом крепко закрыл глаза. Что бы ни случилось, он не хотел больше ничего видеть или слышать. Этой же ночью, как он заметил, было что и видеть и слышать. Хотя его глаза и уши были закрыты, он услыхал такой страшный шум, словно дикие охотники промчались мимо него.

А ещё он видел такие яркие молнии, будто все небо было объято пожаром.

Но он не обращал внимания: будь что будет. И он не знал, сколько времени пролежал так, держа клад своими онемевшими пальцами, хотя ему казалось, что сквозь его опущенные веки уже брезжит рассвет.

Между тем до него внезапно донесся шум, куда громче прежнего, и, несмотря на мох, затыкавший уши, он услыхал, как вперемежку с отчаяннейшими проклятиями выкрикивают его имя.

— Повесить его, сжечь, посадить на кол! — кричали голоса.

Казалось, сотни ног ринулись прямо к нему.

«Теперь-то уж они меня нашли. Они полагают, что это из-за меня жена умерла с голоду, и хотят, чтобы я поплатился за это. Настал мой последний час», — подумал Никлас. И когда ему показалось, что люди совсем рядом, — он открыл глаза.

И правда, к нему приближались все парни из их округи с кольями в руках. Вот они уже совсем близко! Вот замахиваются кольями, чтобы размозжить ему голову, но ни единого слова не вымолвил Никлас. Он только ждал, не выпуская мешка из рук.

Вдруг косой луч солнца прорезал лес. Он озарил лица парней, озарил он и кожаный мешок. И мешок в руках у Никласа сразу стал таким легким, что торпарь потерял равновесие и упал на спину.

Но все-таки поднялся и изумленно огляделся вокруг. Куда девались все эти парни с угрожающе поднятыми кольями? И тени их не мелькнуло перед его глазами. Неужто он недавно видел все в таком страшном ложном свете?

Никлас не стал больше задаваться вопросом, видел он их всех на самом деле или нет. Кожаный мешок-то уж все равно был у него в руках. Гордый, словно король, взвалил он мешок на спину и зашагал домой. Но, когда он отворял двери в горницу, сердце затрепетало у него в груди: он подумал, что увидит жену мертвой в кровати. А Гудрун?… Может, все уже сидят и оплакивают её?

Но то, что он увидел, заставило его застыть в изумлении на пороге. Ведь у очага стояла его жена и стряпала молочный суп к завтраку. За ручной же прялкой сидела Гудрун и пряла. А её длинные волосы сверкали, словно золото в лучах солнца.

И тогда он понял: все, что он видел в лесу, — только призрачные видения, с помощью которых тролли хотели заставить его выпустить сокровище из рук.

Но это им не удалось. И, швырнув кожаный мешок на пол, он рассказал жене и детям, какое счастье и богатство заключено в этом мешке.

И они, разинув рты от удивления, заплакали от радости.

Но внезапно Гудрун заметила, какой диковинный вид у отца: голова его словно побелела.

— А что, батюшка, разве нынче шел снег? — спросила девочка, желая отряхнуть белые снежинки с его волос.

Но снег не сходил. Просто волосы Никласа поседели за эту ночь, потому что никому не удается бесследно побеждать в битве с троллями.

АЛМАЗНАЯ ПТИЦА

Жил — был однажды король, который ужасно любил драгоценные камни, у него в сокровищнице стояла большая шкатулка с дорогими украшениями. Но самым редким его сокровищем был маленький белый попугай, у этого попугая на каждом перышке крыльев и хвоста росли алмазы.

Он купил попугая у купца, приехавшего с Востока, и тот сказал ему, как за ним надобно ухаживать. Кормить эту птицу нужно было один раз в день, но пищу ей следовало давать не дешевую — один брильянт чистой воды, чем крупнее, тем лучше. Если кормить попугая таким образом изо дня в день, то у него на каждом перышке крыльев и хвоста будут расти алмазы, как только они вырастут величиной с горошину, сразу опадут, словно созревшие ягодки, а на их месте вырастут новые алмазы.

Король велел посадить птицу в золотую клетку и поставил клетку в сокровищницу, потому что здесь надежнее всего было её хранить. Никому из своих приближенных не доверял он ухаживать за попугаем, а делал это собственноручно. Каждое утро он открывал клетку, собирал алмазы и давал один из них попугаю.

Но бедной птице невесело было сидеть одной дни и ночи напролет в темной сокровищнице с маленьким зарешеченным оконцем.

Попугай повесил голову, похудел, и под конец алмазы перестали расти. Они сидели у него на перышках, недоросшие и недозрелые, и, хотя король продолжал каждое утро по-прежнему совать в клюв попугаю один большой алмаз, проходила неделя за неделей, а птица не дала ему ни одного драгоценного камня в награду за все его хлопоты.

— Нет, так дело не пойдет, — сказал король.

Он велел придворному лекарю спуститься в сокровищницу и вылечить больную птицу.

Попугая поили микстурой, повязали ему бандаж на живот, но ничего не помогало. Под конец королю надоело кормить птицу большими прекрасными алмазами, раз она не давала взамен новых.

«Лучше уж убить её, — подумал он, — по крайней мере, я соберу те алмазы, что сидят у него на перьях».

Он спустился в сокровищницу, вынул маленькую птицу из клетки и вынес её на замковый двор, где его ожидал палач; ведь король хотел лично проследить, чтобы никто не украл ни один алмаз.

Король, протянув палачу попугая, неосторожно разжал руку, и птица мигом вырвалась на свободу, расправила крылья, распушила хвост и взлетела, а алмазы так и заиграли на солнце. Это было удивительное зрелище. Но король думал лишь о том, как бы не упустить свое сокровище.

— Ловите её! Ловите! — закричал он.

Все придворные бросились ловить беглянку, ведь она не могла взлететь высоко с тяжелыми алмазами на хвосте и крыльях. Они гонялись за ней по замковому двору, по полям и лугам, и вскоре один из придворных подбежал к ней так близко, что смог ухватить её за одно перышко. Птица уронила перо и полетела дальше. Потом у птицы вырвали второе перо, третье, четвертое, пятое… Каждый раз белый попугай, вырываясь, оставлял у своих мучителей по перу, украшенному алмазом. Когда у него вырвали все перья из хвоста, пришел черед крыльев. Просто удивительно, как птица могла еще летать! Но, даже потеряв все свои перья, она ни разу не упала на землю и продолжала парить в воздухе, как маленький комочек белого пуха.

Тогда король крикнул придворным, преследовавшим птицу, что охота кончена, что все алмазы у неё отобраны, а сама она ему не нужна — он успел уже с нею намаяться. Но, мол, если кто другой хочет ею завладеть, пусть попробует поймать её.

И тут король направился домой, а вслед за ним шли все его придворные длинной чередой. Лишь один юноша из королевской свиты не последовал за ним, это был Эсмунд, камер-юнкер короля. Ему до того понравился этот маленький комочек пуха, что он не удержался и решил попытаться завладеть им, раз королю попугай уже был ни к чему.

— Вот дурачина! — сказали придворные, смеясь ему вслед. — Стоит ли трудиться ради этой пичужки, ведь теперь от неё нет никакого проку.

Но Эсмунд не стал слушать эту болтовню, а побежал дальше догонять птицу, он было чуть-чуть не ухватил её, но попугаю каждый раз удавалось ускользнуть от него. И так они оказались далеко за пределами владений короля, в соседнем королевстве.

Эсмунд был не из тех, кто отступает от своих решений, а сейчас он вбил себе в голову, что ему непременно нужен этот попугай.

Под конец он упал, запнувшись о корень дерева, и, не в силах подняться, тут же заснул. Так он проспал всю ночь, а наутро проснулся оттого, что попугай, сидя у него на плече, клевал его в подбородок. Эсмунд устал бежать, а попугай устал летать, они вдвоем проделали столь долгий путь, что стали, можно сказать, товарищами по несчастью.

— Есть хочу! Есть хочу! — кричал голодный попугай. Он, как и все попугаи, умел говорить.

Эсмунд погладил этот маленький пушистый комочек. Он был рад, что завладел птицей, но всего приятней было то, что попугай сам прилетел к нему. Тут он, вспомнив про вчерашний бутерброд, который он прихватил с собой на завтрак, достал его из кармана и протянул птице.

Но попугай с презрением затряс головой:

— Хочу настоящей еды! Алмазов! Алмазов!

— Раз так, я съем бутерброд сам, — сказал Эсмунд и принялся грызть остатки бутерброда.

Птице ничего не оставалось делать, как сесть Эсмунду на руку и отщипнуть кусок хлеба.

— Плохая еда! Плохая еда! — крикнул попугай.

Но, хотя еда птице не понравилась, она за несколько минут уплела бутерброд, не оставив Эсмунду ничего, а после, доверившись ему вполне, залезла под камзол, чтобы согреться у юноши на груди. Как только к его груди прикоснулся этот маленький беспомощный комочек пуха, он тут же сам согрелся. Усталый и голодный, он вдруг почувствовал, как в его тело влилась удивительная сила.

«Нехитрое дело заработать нам двоим на хлеб!» — радостно подумал он.

Тут он направился в ближайшую крестьянскую усадьбу и спросил стоявшего на пороге дома крестьянина, не найдется ли для него какой-нибудь работы.

Крестьянин смерил его взглядом с головы до ног.

— Неужто такой барич станет справлять мужицкую работу? — спросил он Эсмунда.

Когда же Эсмунд стал уверять его, что может все делать, крестьянин велел ему идти в сарай и колоть пополам большие чурки.

— Как справишься с работой, приходи в дом, я накормлю тебя вволю.

Крестьянин ушел, а через полчаса Эсмунд уже вошел к нему в дом.

— Работа сделана, теперь накорми меня, — сказал Эсмунд.

Крестьянин и его жена глянули недоверчиво в окно и увидали, что сарай доверху набит дровами. Тут Эсмунда, как и было обещано, угостили. Он ел, а крестьянин на него дивился: мол, кто бы мог подумать, что этот господский сын такой богатырь. Но как же изумился хозяин, когда из-за пазухи у этого молодца выполз маленький пушистый комочек, бескрылый и бесхвостый, и, усевшись к нему на плечо, начал клевать еду из ложки и кричать при этом:

— Плохая еда! Плохая еда!

Хозяева и глазом не успели моргнуть, как еда была съедена, добрую половину склевала птица, хотя у неё хватило стыда охаять угощение.

Но Эсмунд сказал спасибо и пошел дальше искать работы, к королю он возвращаться не хотел. Ведь при дворе стали бы смеяться над ним: дескать, он старается ради пичужки, которая столько ест, а драгоценными камнями за его старания не платит, к тому же она, потеряв все перья на крыльях и на хвосте, стала просто безобразной. Никто из них не мог понять, что ему полюбилась эта птица и он никак не мог оставить её умирать от голода и холода.

Он ходил от одного крестьянского двора к другому, колол дрова, работал в поле. Подолгу на одном месте ему оставаться не хотелось — крестьяне косились на его странную пичужку, которая ела жадно и хаяла еду.

Однажды утром, когда Эсмунд гладил свою птичку, он вдруг с радостью заметил, что перышки у неё на крыльях и хвосте начали отрастать.

— Ура! — закричал он и от восторга подбросил в воздух шляпу. — Теперь мы с попугайчиком заживем на славу, ведь если у него вырастут перья, значит, вырастут и алмазы. Верно, они оттого не растут, что я не кормлю тебя алмазами?

Птица закивала головой.

— Попочке нужна хорошая пища, хорошая пища, — сказал попугай.

«Как бы мне заработать столько, чтобы хватило на один алмаз? — подумал Эсмунд. — Может, одного алмаза и не хватит на то, чтобы на перьях у попугая выросли драгоценные камни, но все же он смог бы хоть еще разок полакомиться». И тут он решил поступить на службу к местному королю, ведь при дворе ему, верно, положат хорошую плату.

В ту пору король как раз задумал пристроить флигель ко дворцу, и Эсмунда наняли на стройку. Ему велели копать землю под фундамент. Нужно было ворочать камни и складывать их один на другой. Юноша поднимал здоровенные бревна, и, глядя, как легко он поднимает тяжести, люди дивились его силе. Молва о нем переходила из уст в уста, дошла она также до короля и его дочери, принцессы Маринды. Они пожелали своими глазами поглядеть, как он работает. И вот в один прекрасный день они вместе с придворными дамами и господами пришли взглянуть, как он поднимает здоровенные камни и тяжеленные бревна. Когда Эсмунд положил на место огромный угловой камень, будто игрушку, король захлопал в ладоши и воскликнул:

— Браво! Браво!

Потом он сунул руку в карман и вытащил целую пригоршню золотых монет. Он дал их юноше в награду за усердные труды. Велел ему отдохнуть денек, хорошенько повеселиться и угоститься на славу.

Услышав про угощение, попугай вылез из-за пазухи Эсмунда и закричал:

— Хочу вкусной еды! Алмазов!

— Он ужасно любит есть алмазы, — сказал Эсмунд, кланяясь королю в знак благодарности за награду. — Может, мне хватит этих денег на один алмаз?

Тут король расхохотался, аж в горле забулькало. Чтобы птица ела алмазы? Такой чепухи он доселе не слыхивал.

— Это не так-то просто, как ты думаешь. В нашем королевстве есть лишь один алмаз, тот, что украшает корону моей дочери, — ответил он.

Эсмунд взглянул на прекрасную принцессу и увидел, что у неё в самом деле в короне был алмаз. Такой большой и красивый алмаз ему еще не доводилось видеть.

Но тут попугай тоже уставился на алмаз. В один миг он забрался Эсмунду на плечо, чтобы получше разглядеть этот прекрасный камень, потом тут же взлетел на корону принцессы, выломал алмаз острым клювом и проглотил его.

— Вкусная еда! Вкусная еда! — прокричал он, вспорхнул на ветку и огляделся вокруг, довольный.

Эта ужасная кража совершилась так быстро, что никто не успел и пальцем шевельнуть. Но тут сразу же поднялся переполох.

Король приказал немедля поймать попугая, убить его и достать алмаз. Тому, кто сумеет воротить алмаз, он посулил тысячу дукатов.

Тут все кинулись охотиться на птицу. Все придворные и слуги бросились ловить белую птичку и пытались забить её камнями.

Но попугай, у которого успели отрасти крылья, летал теперь быстрее прежнего. Он описывал круги высоко в небе и лишь смеялся над людьми, которым было никак не достать его.

Убедившись наконец, что птицу им поймать никак невозможно, король обратился к Эсмунду.

— Теперь мне ясно, в чем дело, — сказал он. — Это ты, злодей, научил птицу красть алмазы. Но теперь ты мне за это ответишь. Изволь сейчас же подманить попугая, чтобы мы смогли поймать его, не то не сносить тебе головы!

Эсмунд стоял перед королем, гордый и упрямый.

— Попугай — мой друг, и я ни за что не стану заманивать птицу на погибель.

Тогда король приказал страже схватить упрямца и бросить его во дворцовую тюрьму. Мол, там он просидит до следующего утра, а коли и тогда алмаз не будет возвращен, то он умрет позорной смертью.

Но принцесса Маринда с мольбой протянула к королю руки:

— О, нет, милый батюшка, отпусти его, я верю, что он не желал ничего худого. Не похож он на тех, кто ворует либо заставляет красть других.

Она молила отца со слезами на глазах, и до того она была в эту минуту добра и прекрасна, что Эсмунд, глядя на неё, забыл про свою беду.

— Ах, принцесса! — воскликнул он. — В свой смертный час я буду благодарить вас в душе своей за то, что вы пожелали защитить меня.

Однако король не внял мольбам дочери.

— А ну, ведите его в тюрьму! — приказал он.

И тут солдаты схватили Эсмунда за обе руки и поволокли в темную, холодную тюрьму с решетками на маленьких окошечках.

Принцесса Маринда до того огорчалась, думая о нем, что потеряла покой. Ночью она ходила взад и вперед по своей опочивальне, думая, как бы спасти его. Ей полюбился этот храбрый юноша, она ужасалась при мысли о том, что ему на рассвете придется распроститься со своей молодой жизнью.

Ходила она, ходила и вдруг услыхала слабый стук. Будто по стеклу стучала птица. И когда она поспешила взглянуть, кто же это стучит, то в самом деле увидала птицу, что стучала по стеклу клювом. И был это не кто иной, как белый попугай.

«Ах, — подумала Маринда, — хорошо бы он сидел, пока я успею схватить его! Тогда бы я тут же отнесла его к моему батюшке королю, а он приказал бы убить птицу и достать алмаз. И бедного юношу тут же освободили бы».

Медленно и осторожно, чтобы не спугнуть птицу, она открыла окно. Но птица тут же вспорхнула в комнату и села принцессе на плечо.

«Чудно, однако, — подумала Маринда, — что птица мне так доверяет. Жаль нести её батюшке моему, королю, чтобы лишить её жизни».

И она невольно погладила красивые белые перья попугая.

— Бедная пичужка, для чего же ты прилетела сюда, глупая?

Но птица была вовсе не глупа. Напротив, это был самый умный попугай на свете, он знал, что делал. Днем, летая по небу, он видел, как солдаты схватили его хозяина, и понял, что добра ему желает одна лишь принцесса Маринда, что спасти его может одна лишь она, поэтому-то он и отыскал её окошко.

— Попочка хочет к своему хозяину! — прокричал он.

Принцесса увидела, как верна была хозяину эта маленькая птичка, и сердце у неё защемило.

Ведь она знала, что попугай уже никогда больше не увидит своего друга.

— Он сидит в тюрьме, милая птичка! — ответила она. — А туда нам с тобой не попасть, два стражника с длинными мечами караулят у дверей его темницы, а еще два — у окошка.

— А вот и нет! А вот и нет! — заспорил попугай. Он подлетел к принцессе, схватил маленькие золоченые ножницы, висевшие у неё на поясе, потом вскарабкался по её платью и вложил ножницы ей в руку.

— Проделай дырку в стене! Пробуравь стену! А попугайчик туда проберется! — сказал он.

И попугай стал вертеть клювом, слегка царапая руку принцессы, показывая, что ей нужно делать. И до того забавным показалось это принцессе, что она едва сдержалась, чтобы не рассмеяться громко.

— Это мне никак не под силу, милый попугайчик! — отвечала она. — Не смогу я одолеть толстую стену.

Тогда попугай прыгнул к ней на грудь, залез под вырез платья, спрятался под кружевными воланами так, что торчала одна лишь его голова. И тут Маринда сразу же почувствовала, как в грудь ей влилась удивительная сила. Теперь ей казалось, будто сил у неё хватит, чтобы сдвинуть горы.

— Да, думается мне, что я справлюсь, — сказала она. Потом она набросила на плечи плащ и вышла твердой поступью на замковый двор.

А попугай так и сидел, спрятавшись у неё на груди. Она решила пробраться к темнице, где сидел Эсмунд. Может, он в самом деле придумает, как спасти себя и попугая. Пробираясь к темнице, она пряталась в кустах, чтобы стража её не заметила. Ей посчастливилось пробраться мимо стражей к глухой стене темницы. Тут не было окошка, через которое узник мог выбраться на свободу, и стража здесь не караулила.

— Буравь стену! Долби стену! — тихонько пропищал попугай.

Он вспорхнул с её груди, подлетел к стене и показал Маринде, как нужно буравить стену ножницами. Потом он снова спрятался у неё на груди, чтобы дать ей силу.

Маринда вонзила ножницы в трещину и принялась буравить стену. К своему великому изумлению, она увидела, как ножницы буравят камень. Трещина становилась все шире и глубже. Скоро она могла просунуть в дыру кисть руки, а после и всю руку.

Потом вдруг посыпалась известка и ножницы вонзились в пустоту. Дыра была проделана. В ту же секунду она услыхала шепот Эсмунда из темницы:

— Кто там?

— Это я, попочка, — тихонько пропищала пичужка и быстрехонько скользнула в дыру.

Эсмунд стоял в темнице, прислушиваясь, сердце у него сильно колотилось. Вот осыпалась известка и из стены высунулся желтый клюв попугая. Радости Эсмунда не было конца…

Он посадил птицу на руку и поцеловал её в голову.

— Кто помог тебе пробраться сюда? — спросил Эсмунд.

— Подойди к дыре и спроси! Подойди к дыре и спроси! — пропищал попугай.

Эсмунд опять подошел к дыре, приник к ней губами и прошептал:

— Кто там?

— Принцесса Маринда. Торопись, выбирайся отсюда. Я предупрежу тебя, коли стража покажется.

Эсмунд распахнул свой камзол и позволил попугаю спрятаться у него на груди, он знал, какую могучую силу могла дать ему эта удивительная птица. Он просунул руку в дыру, надавил на стену, и камни стали крошиться. Осторожно, не поднимая шума, чтобы не всполошить стражу, он стал вынимать из пролома камень за камнем. И, когда лаз стал столь велик, что можно было пролезть сквозь него, Эсмунд выбрался на свободу.

Увидев принцессу, прижавшуюся к стене, Эсмунд в знак благодарности опустился на колено и поцеловал подол её платья. Но она знаком велела подняться и следовать за ней. Они поспешили прочь потайными дорожками и тропками, ведомыми ей одной, что вели через задний двор в большой, тенистый дворцовый парк.

Здесь у ворот, за которыми начинался лес, она остановилась и открыла замок ключом, висевшим у неё на поясе вместе с ножницами.

— Прощай! — сказала она Эсмунду. — Уже так светло, что ты найдешь дорогу через лес.

И в самом деле стало совсем светло — ведь как раз в эту минуту взошло солнце.

Но Маринда пожелала проститься и с маленьким попугаем, которого уже успела полюбить. Она посадила его на руку и погладила белым пальчиком.

И тут она почувствовала, что на ладонь упало что-то твердое и холодное. Каково же было её удивление, когда она увидала у себя на ладони большой алмаз невиданной красоты, точь-в-точь такой же, какой украшал прежде её корону.

— Ах! — воскликнула она. — Ведь это алмаз, откуда он взялся?

В тот же миг птица расправила крылья и взмыла вверх. А Эсмунд и Маринда стояли будто околдованные, глазам их представилось столь ослепительное, столь великолепное зрелище, какого они отроду не видывали.

На каждом перышке крыльев и хвоста белой птицы, на каждом, кроме одного, сверкал такой же прекрасный алмаз, как тот, что Маринда держала в руке. Алмазы сияли и переливались в розоватых лучах утреннего солнца.

Эсмунд был сам не свой от радости.

— Ах ты, мой пушистый комочек! — воскликнул он. — Ты опять стал алмазной птицей.

И он рассказал Маринде про то, как король купил эту драгоценную птицу и хранил её в своей сокровищнице, как она вырвалась из рук короля, собравшегося её убить. Эсмунд взял её себе, когда она уже потеряла и алмазы, и перья и стала никому не нужна.

— А сейчас, драгоценнейшая из принцесс, алмаз из твоей короны снова превратил её в птицу счастья, и я тебе за то навеки благодарен.

И попугай, будто бы тоже желая сказать спасибо Маринде. уселся ей на руку и закивал головой. Потом он сел на руку Эсмунду и встряхнул перышки крыльев и хвоста.

И подумать только! В руке у Эсмунда оказалась целая пригоршня крупных алмазов. А маленький попугай прыгнул ему на грудь и спрятался у него под камзолом.

Принцесса улыбнулась Эсмунду.

— Знаешь, — сказала она, — мне думается, это вовсе не я превратила его снова в алмазную птицу. Кабы он съел мой алмаз в ту пору, когда король был его хозяином, проку в том никакого не было бы, ведь король толком не знал, что ему делать с этими алмазами. Этой птице хорошо лишь на груди друга, возле горячего сердца, тогда у неё и растут алмазы.

Она взяла его за руку и велела идти к её отцу, мол, теперь, когда драгоценный камень вернулся к ней, король и все придворные поймут, что он невиновен.

Но Эсмунд сказал спасибо и отказался. Не так-то просто было ему простить, что его сочли за вора и чуть не лишили жизни. Однако он обещал заглянуть к ним как-нибудь в другой раз, если она того желает.

— Желаю! — отвечала Маринда.

Они долго смотрели друг другу в глаза. В глазах у Маринды стояли слезы. Тяжко было ей расставаться с храбрым юношей, не загладив нанесенную ему обиду. Но Эсмунд быстро зашагал прочь, потом обернулся, помахал ей шапкой и вскоре скрылся из виду.

Принцесса Маринда воротилась во дворец, показала своему отцу большой алмаз и рассказала, как он у неё очутился. Тут король, подперев рукой подбородок, призадумался.

— Этот молодец не иначе как переодетый принц, раз он держит при себе драгоценную алмазную птицу, — сказал он. — Видно, сглупили мы, надо было обойтись с ним чуть повежливее.

А принцесса каждый день сидела у окна и глядела на дорогу, все ждала, не воротится ли юноша во дворец.

И в один прекрасный день она увидела, как ко дворцу скачет всадник на взмыленном коне.

Она решила, что это Эсмунд, и сердце у неё сильно застучало. Но тут же она поняла, что это вовсе не он, а гонец, прибывший с какой-то важной вестью.

Вскоре незнакомец вошел в зал, где сидели принцесса и её отец. Гонец низко поклонился и подал королю визитную карточку из чистого золота, на которой алмазными буквами было написано: «Король Галлидабада».

— Мой господин просит позволения вашего величества посетить вас, — сказал гонец.

Принцесса глянула на золотую карточку через плечо отца и воскликнула:

— Король Галлидабада! Подумать только, какая красивая визитная карточка!

— И в самом деле! — сказал король, её отец, дивясь на карточку и на гонца, разодетого в шелк и бархат. — Никак не пойму, откуда у него такие деньги?

Галлидабадом звалось маленькое убогое королевство, до того бедное, что его подданные пекли хлеб из гороховой ботвы, а сам король заложил мантию и корону и потому вот уже много лет не мог навестить соседей. А теперь, видно, у этого нищего короля завелись деньги: раздает золотые карточки с алмазными буквами, поди и корону выкупил, раз собирается в гости к соседнему королю.

— Передай от меня привет и скажи, что я его изволю принять, — сказал король.

Гонец вышел из дворца, вскочил на коня и помчался, чтобы передать ответ короля своему господину. И вскоре на дороге показалась золоченая карета, запряженная восьмеркой белых лошадей с золотыми уздечками.

Карета въехала в замковый двор, а король с принцессой вышли приветствовать гостя.

Когда гость в пышном королевском облачении вышел из золоченой кареты, принцесса просияла от радости — ведь гость был не кто иной, как Эсмунд, юноша, которого она поджидала, сидя у окна изо дня в день.

— Что за чудеса! — воскликнул король, её отец. — Король Галлидабада выглядел совсем иначе, когда я видел его в последний раз.

— Вполне возможно, — отвечал Эсмунд. — Но сегодня он выглядит вот так. Я купил королевство Галлидабад за сто миллионов дукатов. У меня есть государство, есть корона и скипетр, теперь мне не хватает только королевы. Её-то я теперь и ищу. Но я возьму в жены лишь ту принцессу, корона которой украшена точь-в-точь таким же алмазом, как моя.

С этими словами он снял корону и попросил принцессу сделать то же самое, чтобы сравнить алмазы. Король и придворные ювелиры стали разглядывать и сравнивать драгоценные камни в обеих коронах и нашли, что они схожи как две капли воды. Тут всем стало ясно, что Эсмунд и Марин да должны пожениться. И король-отец не стал противиться, ведь такого видного и богатого зятя, как молодой галлидабадский король, было не отыскать во всем свете.

Он принялся обнимать дочь и молодого короля и дал им свое благословение.

А белый попугай вылез из-под горностаевой мантии Эсмунда и стал кружить над ними, словно тоже желая их поздравить. И алмазы у него на перьях крыльев и хвоста сияли, искрились, будто падающие звезды. Зрелище это было прекрасно и торжественно, а старый король воскликнул:

— Что я говорил! Прав я был, утверждая, что он переодетый принц. Кто же еще позволит себе завести такую дорогую игрушку, как эта алмазная птица?

СОРОКА, КОТОРОЙ НАСЫПАЛИ СОЛИ НА ХВОСТ

Жил-был однажды мальчик, которому всегда чего-нибудь хотелось.

То ему ужасно хотелось маленькую лошадку, чтобы кататься на ней, то сани, то лодку, а то всего лишь складной ножик. Но так как его отец умер, а мать была бедной уборщицей, никогда ни одно из его желаний не исполнялось.

Однажды, когда у мальчика появилось новое желание, он получил хороший совет от знакомого умного старика. Ему надо было пойти в лес и насыпать щепотку соли на хвост сороки, тогда он получит то, что ему очень хочется. Но нужно поторопиться загадать желание, пока соль лежит спокойно, иначе все окажется напрасным.

С этого дня он всегда носил соль в карманах брюк. Мальчик уходил рано утром, возвращался поздно вечером, он видел много сорок, но ни к одной подойти не смог. Однажды утром он встретил сороку более общительную, чем остальные. Она позволила ему подойти так близко, что он мог схватить её, но, как только он достал щепотку соли, она тотчас отскочила в сторону, уселась на ближайшее дерево и стала смеяться над ним.

Она кружилась вокруг него целый день, и, когда наступил вечер, он так устал, что бросился навзничь под сосну и закрыл глаза, чтобы не видеть эту гадкую птицу, которая только дразнила его.

Потом он услышал, что сорока еще здесь и прыгает по голым ветвям. Вдруг кто-то прокричал его имя:

— Улле! Улле!

Он приподнял голову и увидел, что кричала птица и что она продолжает кричать:

— Улле! Улле!

— Что это значит? — произнес он. — Что ты хочешь сказать?

— Знай, что я — заколдованная принцесса, — сказала сорока. — И еще — ты сможешь получить все, что хочешь, если сумеешь мне угодить. Добудешь мне настоящий острый складной ножик, которым я могла бы почистить свои клюв и когти, я буду сидеть смирно, и ты сможешь насыпать мне соли на хвост.

Мальчик подумал, что ему представляется подходящий случай, и на следующее утро пошел собирать ягоды, чтобы затем продать их местным господам. Так он собирал ягоды каждый день, пока не накопил достаточно денег, чтобы пойти в город и купить настоящий острый ножик.

Потом он направился прямо в лес, чтобы встретить сороку и раскрыть перед нею ножик, который так и засверкает прямо перед её глазами.

Сорока сразу же прискакала и уставилась на ножик сначала одним глазом, потом другим.

— Фу, — сказала она. — Разве для такой прекрасной принцессы, как я, не нашлось какого-нибудь другого ножика? Вот если бы он, по крайней мере, был с золотой ручкой.

Но Улле так расстроился, что у него на глазах показались слезы.

— Хорошо, я достану тебе такой же, только с золотой ручкой, — сказал он.

— Нет, спасибо, теперь мне нет больше дела до какого-то ножа, — ответила сорока. — Вместо него можешь подарить мне красивые сани. Я буду забавляться зимой, катаясь с маленьких горок.

Ничего не поделаешь, Улле должен добыть ей салазки. Он принялся мастерить хлебные доски и деревянные ложки и так умело вырезал их своим новым ножом, что получал от этого одно удовольствие. Затем он продавал их в городе. Но у него ни разу не оставалось времени вырезать для себя маленькую лодку из коры. За полгода он заработал достаточно денег, чтобы купить великолепные сани с хорошими полозьями и многочисленными узорами, и тогда он поехал к сороке в лес.

— Вот сани! — весело закричал он, потому что уж тут-то она должна была только радоваться, ведь санки были так великолепны.

Сорока слетела вниз со своего дерева, постучала клювом по железу, прыгнула на подушки. И громко расхохоталась.

— Уж не думаешь ли ты, что эти сани под стать такой шикарной особе, как я? — спросила она и уселась на ветку, как на качели. — Нет, они должны быть из шелка и серебра.

Улле разразился слезами.

— Тогда я пойду и привезу сани получше этих, — сказал он.

— Не стоит, не стоит, — пропищала сорока. — Теперь я хочу иметь лошадей и экипаж, только нарядные, а иначе ничего не выйдет.

Бедный Улле ушел с тяжелым сердцем. Но он не пал из-за этого духом. Даже если потребуется его жизнь, он должен достать лошадь и повозку для сороки.

Он взял санки и поднялся на горку, с которой обычно катались господа. Там он сдавал их внаем всем, кто хорошо платил, и их было не так-то просто получить: ведь это были самые лучшие сани на много миль кругом. Но самому ему не удалось покататься ни единого дня. И когда он не стоял с салазками на горке, то, как и раньше, вырезал все более и более красивые вещи из дерева.

Наконец он скопил так много денег, что смог купить лошадь. Он её искусно выдрессировал и показывал за деньги до тех пор, пока не купил еще одну. Её он точно так же выдрессировал и стал зарабатывать так, что довольно скоро приобрел маленький красивый экипаж с серебряными спицами в колесах и серебряными застежками на полости. Грива у лошадей была заплетена в косички, на ушах были кокарды, а уздечки — серебряные. На этот раз к сороке в лес он поехал в экипаже.

Она сидела, вертясь, как и прежде, и качаясь на своей ветке.

— Это уже кое-что, — сказала она, когда увидела блестящее серебро.

Но, когда она подлетела ближе и оглядела экипаж сверху и снизу, когда ущипнула лошадей, чтобы узнать, молоды ли они, она резко повернулась спиной.

— Мне не нравятся открытые экипажи, — сказала она. — Я хочу ездить в крытом экипаже. И лошади должны быть не каурые, а белые.

— Ладно, — с грустью сказал Улле. Ему пришлось сесть на камень, чтобы успокоиться. Нелегко было встретить особу с большими претензиями, чем эта сорока. Но ведь она и была принцессой.

— Да, теперь я вижу, что ты ничего не понимаешь ни в лошадях, ни в экипажах, так что не стоит приходить ко мне снова с тем же самым, — сказала сорока. — Теперь ты должен подарить мне замок, и я смогу помочь тебе. Пусть в нем будет не меньше ста комнат, а рядом должны быть парк и сад.

Тогда Улле вздохнул еще глубже. Для этого нужно было раздобыть очень многое.

Но тут он вспомнил о своем экипаже. Он начал возить людей по городу.

Все хотели нанять его экипаж, потому что, хотя он и не понравился сороке, на самом деле он был лучший из всех. И скоро он заработал так много денег, что смог купить еще один экипаж, затем еще и еще. Наконец Улле занялся извозом и заработал уйму денег. Теперь построить замок было не очень сложно, и, когда прошло несколько лет, замок стоял уже готовый, сияющий, из прекрасного белого мрамора, с развевающимися флагами на башнях. Тогда Улле пошел в лес и принес оттуда сороку.

Она семенила за ним, прыгала по всем комнатам и заглядывала в кухню и кладовую, чтобы посмотреть, все ли там в порядке.

Но когда она все посмотрела, то уселась на стол в большом зале замка.

— Да, все это, пожалуй, годится, — сказала она. — Но здесь не хватает одной вещи — нужно три сундука золота, без них я не смогу сдержать свое обещание.

— Постыдись! — закричал Улле, ведь он стал почти взрослым и мог сказать сороке все, что думает.

— Да, а иначе никакой соли не будет, — сказала сорока и вылетела через окно. И была такова.

«Ну вот! Я уже сделал так много, стоит постараться еще самую малость!» — подумал Улле. Ведь теперь он знал, как следует поступать, чтобы заработать деньги. Итак, он трудился и трудился ещё пять лет, пока на полу в большом зале замка не появились три огромных сундука, доверху наполненных золотыми монетами.

В следующий раз он пошел в лес и принес сороку. Как только они появились в зале, она уселась на край среднего сундука и уставилась на золотые монеты.

— Да, — сказала она, — теперь как будто у тебя все получилось удачно. Сыпь же соль на мой хвост!

Наконец настал торжественный миг. Улыбаясь от удовольствия, Улле сунул руку в карман штанов и вынул оттуда щепотку соли. Сорока сидела совершенно спокойно, и он посыпал белые блестящие крупинки соли на её хвост.

— Ну что ты еще пожелаешь? — спросила сорока.

Да, в самом деле, чего ему еще желать? Он все время так торопился работать для исполнения своего желания, что совсем забыл, что можно пожелать еще что-либо.

— Раз, два! — сказала сорока.

— Подожди немного! Дай подумать!

Но он никак не мог решить, что ему в самом деле хотелось.

— Три! — сказала сорока и тотчас же улетела, а все крупинки соли скатились с её хвоста. И тогда она уселась на окно и стала смеяться над Улле так, что эхо прокатилось по залу.

Но кто действительно рассердился, так это Улле.

— Не дразни меня, — закричал он, — потому что теперь я знаю, чего я хочу! Я куплю ружье и застрелю тебя.

— Это нехорошо с твоей стороны, Улле, дорогой, — сказала сорока. — Неужто ты застрелишь меня, ведь я исполнила все твои желания, ты можешь больше не искать, чего тебе хочется. Разве у тебя нет ножика и санок, и лошадей с экипажем, и замка, и денег, что же тебе еще надо?

Так Улле и стоял, разинув рот и широко раскрыв глаза. Было поздно. У него было все, чего он желал, хотя он и не задумывался об этом. Оставалось только наслаждаться сделанным.

— Ну и ну! — воскликнул он и всплеснул руками. — Я-то ведь так старался, а это, оказывается, было не нужно.

— Вот именно, — сказала сорока, засмеялась злее, чем когда-либо, взмахнула крыльями и улетела.

А Улле не стал больше ломать голову над тем, что произошло. Он поселился в замке и счастливо прожил там всю свою жизнь.

АКСЕЛЬ ВАЛЛЕНГРЕН

ПОМПЕРИПОССА С ДЛИННЫМ НОСОМ

Много-много тысяч лет назад жила-была старая колдунья, звали её Помперипосса. Нельзя сказать, что это красивое имя, однако оно гораздо красивее, чем была она сама. У неё были маленькие красные глазки и огромный рот, а во рту только три зуба, руки усыпаны бородавками, а на спине большой горб. Но ужаснее всего был её нос длиной в целый локоть [156]. Можете представить себе, сколько ей нужно было нюхательного табака? Целый фунт на один раз!!

Но денег у Помперипоссы на это хватало, ведь она была ужасно богатая. Жила она одна в маленьком домике в лесу, и домик этот был построен из колбас, ветчины, а вместо кирпичей в нем были конфеты из патоки с миндалем. Вот какая богатая была Помперипосса!

Но ни один человек не смел прийти к ней в гости, даже тролли боялись её — такая она была злая. Стоило кому-нибудь прийти к ней, она тут же превращала его в стол, котел или грифель или еще во что-нибудь. Это была очень опасная ведьма. Но стоило ей кого-нибудь заколдовать, как нос у неё становился еще длиннее, и в этом была её самая большая беда. Такое ей было положено наказание.

Страной, где жила Помперипосса, правил король, а у короля были дети: маленький принц Пипи и маленькая принцесса Фифи.

В один прекрасный день дети прогуливались по парку вместе с придворным маршалом. Этот маршал был до того важный, что на все вопросы отвечал только «ах?» или «ха?».

— Хочу прогуляться по лесу! — сказал принц.

— Ах! — ответил маршал и пошел с детьми в лес. Вскоре они подошли к болоту, и придворный маршал промочил ноги, ведь на ногах у него были шелковые башмаки.

— Ха? — воскликнул он и немедленно пошел назад во дворец, чтобы надеть высокие сапоги.

Но, прежде чем пойти, он приложил палец к носу и сказал:

— Ба!

И это означало:

— Подождите здесь, принц Пипи и принцесса Фифи, я скоро вернусь, мне нужно надеть высокие сапоги?

Но королевские дети этого не поняли и пошли дальше в лес.

Это был тот самый лес, где жила Помперипосса. Все птицы тут же защебетали:

— Не ходите туда?

Но принц Пипи не понимал птичьего языка и сказал сестре:

— Давай отправимся искать приключения. Дома так скучно. Правда, у меня всего шесть эре. А сколько денег у тебя?

— У меня всего один эре, — ответила Фифи, — но зато я умею печь яблоки.

— Будем считать, что ты умеешь готовить. Значит, ты будешь моей поварихой, — решил принц.

И так дети отправились искать приключения в темном лесу. Шли они, шли и набрели на домик Помперипоссы, построенный из колбас, ветчины и конфет из патоки с миндалем.

— Давай поужинаем! — предложил принц Пипи, он ужасно проголодался и отломил от дома целую колбасу.

Тут Помперипосса высунула в окно свой длинный нос и увидела детей.

— Идите сюда? — сразу же позвала она их. — Я — добрая бабушка. Угощу вас блинчиками с вареньем.

Принц Пипи и принцесса Фифи поверили ей и вошли в дом, хотя им было очень страшно.

— Гм… — сказала Помперипосса, глядя на них. — Давненько я не ела гусятники!

Она помахала руками, и принц с принцессой тут же превратились в маленьких белых гусей, которые со страхом уставились друг на друга.

— Придворный маршал! — закричал Пипи, но у него получилось лишь: — Га-га-га!

Ведь теперь он не умел говорить, а мог только гоготать.

— Ай! — воскликнула Помперипосса, схватив себя за нос.

Ведь как только она превратила Пипи и Фифи в гусей, он у неё стал на целый локоть длиннее.

— Так ей и надо! — закричали все птицы в лесу.

— Ну погодите! — разозлилась Помперипосса и погрозила им кулаком. — Я напущу на вас своего волшебного кота!

— Мы полетим за помощью, — пропели птицы и улетели, решив попросить совета у аиста.

Ведь аист — самая умная из всех птиц, каждую зиму он отправляется в Египет изучать иероглифы на пирамидах.

— Сейчас вы поплывете у меня, гусятки мои! — сказала Помперипосса и погнала Пипи и Фифи к воде большой хворостиной. — Это вам полезно, вкуснее будете ведь вечером я вас зажарю.

И она пригнала их к озеру.

— Га-га-га! — плакались они.

Но ничего не поделаешь, пришлось им лезть в холодную воду.

— Вы говорите: «Га-га-га»? — смеялась над ними Помперипосса. — Может, вы хотите сказать: «пирога»?

Заколдованным гусям пришлось есть черных головастиков и мокрую траву, а это вовсе не то же самое, что пироги да блинчики с вареньем.

Помперипосса стояла на берегу, опираясь на свой нос, как на палку, ведь он теперь доставал до земли. Вдруг она услышала в лесу позади себя какой-то шорох й обернулась. Это был придворный маршал. Он сходил домой за ботфортами и теперь, огорченный, искал пропавших королевских детей.

— Ха! — воскликнул он, увидав Помперипоссу. — Ба! — и вынул из ножен длинный меч, чтобы отрубить ей нос.

Но Помперипосса тут же превратила его в старую ворону, которая в страхе принялась прыгать по берегу озера и кричать:

— Кар! Кар! Кар!

— Да, да, каркайте теперь и гогочите! — смеялась довольная Помперипосса. — Никто не сможет теперь снять с вас заклинание, покуда вы не услышите самый ужасный крик на свете, какой можно только вообразить! Потому что от этого крика все, кого я заколдовала, примут свое прежнее обличье, а я сама превращусь в камень. Но я надеюсь, что это случится через несколько миллионов лет… — сказала Помперипосса и запихала в нос целых два фунта нюхательного табака.

— Вот будет здорово! — закричали мелкие пичужки. Они вернулись, а вместе с ними прилетел мудрый аист.

— До чего же вы разозлили меня, — прошипела Помперипосса, — у меня даже нос стал горячий. — И она опустила нос в воду, чтобы охладить его.

Но этого ей ни за что не следовало делать. Потому что в озере жил большой рак, и он не ужинал уже три дня. Голодный рак схватил клешнями длинный нос Помперипоссы. А она закричала ужасно громко и от натуги посинела, как слива. Но рак все равно не выпустил нос.

Тогда Помперипосса закричала еще громче, так что её крик услышали даже в Африке.

— Это самый ужасный крик на свете, какой только можно вообразить, — сказал аист.

И это была чистая правда, ведь птицы не умеют лгать. И что бы ты думал! Вмиг спало колдовство с Пипи и Фифи, маленькие белые гуси снова стали принцем и принцессой. А старая ворона, прыгавшая с карканьем по берегу, превратилась в придворного маршала с орденами, в парике и ботфортах.

— Что? Ба! Прекрасно! — воскликнул он, взял принца Пипи и принцессу Фифи за руки и бросился бежать что было сил через лес во дворец, где их поджидал король. В одной руке он держал розгу вместо скипетра, а в другой — большое яблоко вместо державы. Он был очень сердит из-за того, что дети так долго не возвращались.

— Ба! — сказал придворный маршал, успокаивая короля.

И король сразу же понял, что это означало: «Мы вовсе не виноваты, нас заколдовала Помперипосса». Король растрогался и воткнул розгу маршалу в петлицу, как особо высокую награду. А принцу Пипи и принцессе Фифи он дал по половине яблока.

А Помперипосса превратилась в большой камень. Ты и сейчас можешь его увидеть, если придешь на берег этого озера, правда, теперь он до того оброс мхом и кустарником, что похож на горушку.

А один раз в год, в тот самый день, когда она превратилась в камень, она принимает прежнее обличье. Тогда рак снова впивается ей в нос, и она кричит так ужасно, что эхо отдается в горах. Но в какой день это происходит, знаю только я, и тебе я этого не скажу. Это тебе вовсе ни к чему, ведь тогда твой маленький носик станет таким же длинным, как у Помперипоссы. А ведь ты этого не хочешь, не правда ли?

ЭЛЬСЕ БЕСКОВ

ДЕВОЧКА С ЦВЕТУЩИМИ ВОЛОСАМИ

Жила — была маленькая пастушка, которая сторожила коров в глухом лесу. Звали её Малин, но все в округе называли её Блумме-лина, что значит Лина-Цветолюбица, потому что она без памяти была влюблена в цветы и, возвращаясь из леса со своим стадом, всегда приносила с собой букетик лесных цветов. Маленькая пастушка любила своих коров, и ей хорошо было в большом молчаливом лесу. Лишь одна из всего стада причиняла ей много хлопот. То была телка по имени Бленда. Бленда, как и Малин, была влюблена в цветы, только очень уж чудно, по-дурацки, потому что хватала любые цветы, какие попадались ей по пути. Малин только и было дела — вечно отгонять Бленду от всех красивых лесных бугорков, поросших цветами.

Однажды, когда время подходило к полудню, Малин привела своих коров на солнечную прогалинку, и там они паслись, сонно жуя траву и наслаждаясь обеденным покоем. Малин растянулась на мшистом лесном покрове, чтобы тоже чуточку вздремнуть, но её разбудил слабый жалобный вскрик. Оглядевшись, девочка увидела, что Бленда пасется возле какого-то бугорка, поросшего белыми цветами.

Малин быстро вскочила на ноги и прогнала телку. И тут, к величайшему своему удивлению, она увидала маленькую эльфу [157], которая, обхватив голову руками, сидела на мшистом бугорке и горько плакала.

— Телка дергала тебя за волосы? — спросила Малин.

— Да, она вырвала почти все цветы из моих волос, — пожаловалась эльфа и вытряхнула несколько прядей со стебельками из своих длинных волос.

Но тут же засмеялась и встряхнула головой.

— Но это ничего! — сказала она. — Скоро в волосах вырастут новые цветочки. Вот уже и пошли новые, новые стебельки с листочками!

И тут Малин, к величайшему своему удивлению, увидела, что волосы эльфы и вправду цвели. С той стороны, где паслась корова, виднелись только стебельки, а все остальные волосы были окутаны, словно облачком, мелкими белыми, благоухающими цветами, похожими на астрочки.

— Твои волосы цветут? — спросила Малин.

— Ясное дело, цветут, — ответила эльфа. — Ты даже не представляешь, как это чудесно! Спасибо тебе, что спасла меня от коровы. Я умудрилась заснуть на этом бугорке, после того как протанцевала всю ночь напролет. Если бы не ты, телка, может, съела бы и меня!

Малин в изумлении смотрела на эльфу. Никого красивее она в жизни не видела!

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Витблумма — Белоцвета, — ответила эльфа. — Но теперь я хочу отблагодарить тебя за мое спасение. Загадай какое-нибудь желание. Только поскорее, мне пора уходить!

— Хочу волосы, которые цвели бы точь-в-точь, как у тебя, — сказала Малин.

— Хорошее желание, — сказала эльфа.

И, кивнув головкой, исчезла, словно белый лучик в лесной мгле.

Малин стояла, глядя ей вслед. Внезапно голова у неё закружилась от радости.

Корни её волос весело потрескивали, и, не успела она опомниться, как голова её уже покрылась цветами.

— Я цвету, я цвету, — пела она, танцуя на мшистой лесной почве. А цветущие волосы белым облачком окутывали голову девочки.

Но тут прибежала, брыкаясь, Бленда и ткнулась мордой в волосы Малин. Испуганная девочка поспешно отогнала корову и вырезала себе деревянную палку, чтобы держать Бленду на расстоянии.

Когда в тот вечер Малин, веселая и гордая, возвращалась с коровами домой, а вечернее солнце освещало цветы в её волосах, люди таращили на неё глаза, думая, что Лина-Цветолюбица совсем уж не в своем уме и вырядилась как чучело, украсив волосы цветами.

А её хозяйка-крестьянка тотчас же велела ей вытащить весь этот сор из волос, чтобы быть как все люди.

— Не могу, — сказала Малин. — Это мои собственные волосы цветут.

Хозяйка думала сперва, что пастушка шутит, и схватила её за волосы, чтобы стряхнуть цветы. Но, увидев, что девочка сказала правду, испугалась и попросила Малин рассказать, как все произошло.

Малин с радостью рассказала ей обо всем. Она не могла вдоволь наговориться, расписывая, как прекрасна была маленькая эльфа, которая сидела на поросшем мхом бугорке и плакала.

Но крестьянка страшно испугалась.

— Неужто ты не понимаешь, что тебя заколдовали? — спросила она. — И ты уж, верно, вовсе из ума выжила, если загадала такую несусветную глупость! От этих цветущих волос у тебя пойдут одни беды.

Тут хозяйка взяла огромные ножницы, состригла все красивые белые цветочки и выбросила их вместе с остриженными волосами в огонь. Затем причесала мокрым гребнем короткие волосы, которые остались у девочки, и заплела их в две коротенькие тугие косички.

— Ну вот, теперь ты такая, как все люди, — сказала она. — И никому только, пожалуйста, не рассказывай, что случилось с тобой в лесу.

В тот вечер маленькая пастушка плакала, пока не заснула. Опечалилась она так оттого, что лишилась своих цветочков. Но, проснувшись утром, когда всходило солнце, она почувствовала такую же удивительную радость, как и накануне. Вся её крошечная каморка благоухала лесными цветами. Когда же она посмотрелась в осколок зеркала, висевшего на стене, то обнаружила, что волосы её снова в цвету. Косички ночью распустились, и будто настоящий венок из белых астрочек и мелких, нежных, светло-синих колокольчиков обвивал её голову.

«На этот раз никто уже не срежет мои волосы», — подумала Малин.

И, прежде чем выйти на кухню, она взяла большой клетчатый платок и обвязала им волосы.

— Ну вот и ладно, — сказала хозяйка. — Теперь у тебя вполне пристойный вид!

Малин отправилась в лес со своим стадом и, как только углубилась далеко-далеко в лесную чащу, сняла головной платок и встряхнула волосами, чтобы дать цветам подышать и насладиться воздухом и солнечным светом.

Теперь каждый день в лесу был словно праздник для маленькой пастушки. Свежий цветочный аромат струился вслед за ней, куда бы она ни шла, бабочки и пчелы жужжали вокруг неё, и радость постоянно переполняла душу девочки. И коровы заражались радостью маленькой пастушки и становились добры и приветливы, как и она. Даже Бленда стала более обходительна и оставляла в покое цветочки в волосах у Малин.

Но никогда больше не показывалась она в селении с непокрытой головой.

В первый же свой свободный день Малин отправилась домой, на крошечный торп, где жили её родители и маленькие братья с сестрами. Ну и обрадовались же они, когда Малин пришла домой, и все запотели, чтобы она рассказала им, как ей живется на службе у хозяйки.

Но только когда маленькие сестры и братья вечером уснули, сняла Малин головной платок и показала родителям свои цветущие волосы. А потом рассказала им о маленькой эльфе.

Отец с матерью очень удивились. Но если торпарь лишь улыбнулся, глядя на сияющее личико дочери и на её прекрасные цветущие волосы, то жена его, закрыв лицо руками, запричитала:

— Беда-то какая! Нашу маленькую дочку заколдовали!

— Не беспокойся, матушка! — сказала Малин. — Когда я выхожу на люди, я всегда прикрываю волосы платком. Если бы ты только знала, как я счастлива, ты бы так не горевала!

— А как это красиво! — подхватил торпарь. — Если бы ты смогла достать мне семена этих цветочков, я посадил бы их на своем клочке земли.

И он повел Малин к лачуге — показать ей новые цветочные клумбы, которые разбил с южной стороны.

Когда Малин возвращалась обратно в крестьянскую усадьбу, отец, проводив её немного по дороге, сказал:

— Больно молода ты, чтобы служить. Не будь у нас так туго с хлебом, лучше бы ты жила дома и помогала мне в моем садике.

— Я бы тоже очень этого хотела, — ответила Малин. — Но не печалься, батюшка, из-за меня. Мне так хорошо с моими коровами в лесу.

Однажды теплым солнечным днем, когда Малин пришла с коровами к лесному ручью, ей захотелось вдруг вымыть волосы в ручье — освежить цветочки. Встав на колени, она окунула волосы в воду, а потом стала танцевать, чтобы их высушить. Коровы пили воду из ручья и не заметили, что она танцует. И все-таки нашлись две пары глаз, которые удивленно рассматривали девочку. Это были глаза двух мальчиков, которые отправились в лес разыскивать удравшего жеребца. Один мальчик был сыном хозяина усадьбы, другой — сыном кучера.

Сын кучера, удивленно вскрикнув, шагнул было к танцующей девочке, но она тут же скрылась в кустарнике. Когда же мальчики опомнились и пустились следом за ней. Малин была уже далеко.

Сначала мальчики подумали, что увидели лесовицу [158], и когда, спустя некоторое время, они встретили пастушку с клетчатой косынкой на голове, они спросили её, не попадалась ли ей лесовица.

— Нет, не попадалась, — ответила пастушка.

И мальчики пошли дальше.

Когда они вернулись домой с жеребцом, сын кучера рассказал о плясунье-лесовице с цветущими волосами. История эта обошла всю округу. Однако же Сикстен, сын хозяина усадьбы, никому не рассказывал о своем видении, хотя постоянно думал о красивой девочке-плясунье с цветущими волосами.

Молва о плясунье-лесовице летела все дальше и дальше и разукрашивалась, как это часто бывает, все новыми и новыми подробностями. А под конец рассказывали уже о сверкающих зеленых глазах лесовицы и о том, как её украшенный цветами хвост развевался наперегонки с её длинными волосами, когда она отплясывала перед мальчиками, пытаясь заманить их в глухую дремучую чащобу.

Когда слухи об этом дошли до родителей Малин, они и не подумали, что речь идет об их дочери. Жена торпаря со слезами на глазах просила Малин, чтобы она остерегалась злой волшебницы, когда пасет коров на диких лесных пустошах.

А под конец историю о лесовице стали рассказывать я в крестьянской усадьбе, где Малин служила в пастушках. Хозяйка не вымолвила ни слова, однако подозрительно поглядела на пастушку. Когда же они остались одни в доме, она быстрым рывком сорвала платок с головы Малин.

Ну и разозлилась же она, увидев цветы в волосах пастушки.

— Ты навлечешь беду на усадьбу своим колдовством, — сказала она. — Берегись, не то тебя сожгут как ведьму!

— Я ничего не могу поделать со своими волосами, — возразила Малин. — Они все равно цветут, хочу я этого или нет!

— Отправляйся сию минуту в лес и отыщи эту самую эльфу, — приказала пастушке старуха хозяйка. — Может, она освободит тебя от заклятия. И не смей показываться мне на глаза, пока в волосах у тебя останется хотя бы один цветок!

Малин отправилась в лес. Путь был неблизкий, а солнце уже село. Маленькая пастушка шла и думала о том, что, потеряй она свое место, она потеряет и жалованье. А как она радовалась, принося домой, батюшке и матушке, деньги. Нет, надо во что бы то ни стало разыскать эльфу.

Когда же наконец Малин пришла на лесную прогалинку, где встретила эльфу, среди стволов деревьев уже сиял месяц. И в лунном сиянии, словно серебристо-белый туман, плыл и колыхался танец эльфов.

Сидя на поросшем мхом бугорке, Малин любовалась пляской эльфов, такой прекрасной, что девочка почти забыла, зачем сюда явилась. Но потом она вспомнила про свое дело и начала тихонько напевать, как тогда, когда приманивала коров:

Белоцвета, Белоцвета, помнишь ли меня?

Белоцвета милая, приди, вспомни меня!

И вдруг, откуда ни возьмись, из тумана вынырнула маленькая белая тень и направилась к Малин.

— Что тебе надо? — спросила Белоцвета. — У тебя такой печальный голос.

— Я горюю оттого, что не могу больше сохранить в волосах цветы, — пожаловалась Малин.

И она обо всем рассказала эльфе.

— До чего чудные эти люди! — удивилась эльфа. — Никогда нам, эльфам, их не понять!

— Может, тебе под силу сделать мои цветы невидимыми, — попросила Малин. — Тогда бы я смогла их сохранить.

— Это я могу, — пообещала эльфа, — но тогда ты и сама их не увидишь.

— Неважно, — возразила Малин. — Зато я буду по-прежнему радоваться, что волосы мои цветут. Этого у меня никому не отнять.

— Во всяком случае, — объяснила ей эльфа, — один человек на свете сможет увидеть твои цветы.

— Кто же? — спросила Малин.

— Этого я не знаю, — ответила эльфа. — Но помни, что с тем, кто увидит твои цветы-невидимки, ты сможешь обручиться. Только с ним, и больше ни с кем другим.

С этими словами эльфа легонько прикоснулась к волосам Малин и поспешила туда, где плясали другие эльфы.

Пастушка не поняла, что имела в виду эльфа, но на душе у неё стало легко и радостно, когда она возвращалась домой при свете месяца.

Наутро хозяйка увидала, что в пастушкиных волосах нет больше цветов, и осталась очень довольна.

— Гляди только, чтобы не угодить под новое заклятие, — сказала она.

Малин было так хорошо с непокрытой головой без теплого головного платка. И стоило взглянуть на неё, как сразу было видно, что она веселее обычного. Аромат лесных цветов сопровождал её, куда бы она не шла, и словно легкое сияние струилось от её светлых волос. Немало юношей в округе хотели бы жениться на Лине-Цветолюбице, когда она станет взрослой девушкой.

Среди них был и сын хозяина усадьбы, где она служила в пастушках. Малин-то ничего об этом не знала, но матушка его все приметила, а уж эту-то пастушку в невестки она никак не хотела. «Кто его знает, вдруг в ней все еще сидит колдовство», — думала она. И потому хозяйка все круче и резче разговаривала с Малин. А как настала осень и скотину уже не выпускали из хлева, она приставила пастушку к самой трудной и грязной работе, какую только могла придумать. Она думала, что черная работа сделает Малин такой грубой и неуклюжей, что сын не захочет больше и думать о пастушке.

Однако же Малин ходила по усадьбе, погруженная в свои мечты о цветах, и, какую бы работу ни справляла, была все такой же веселой, радостной и вольной. Когда она входила в темный хлев, казалось, от неё исходит еще большее сияние, чем когда она пасла коров в лесу. Она едва замечала неприветливость хозяйки, точь-в-точь как не видела, что взгляд хозяйского сына преследует её всюду, где бы она ни появлялась.

Но всё же Малин тосковала порой о лете и о прохладе зеленого леса.

А как настала весна, хозяйка наняла себе другую пастушку.

— Вот тебе твое жалованье, — сказала она Малин, — Не хочу больше терпеть тебя в доме. Колдовство, поди, ещё сидит в тебе. Ничто тебя не берет — ни работа, ни ругань. Ходишь тут по усадьбе, и вид у тебя такой, будто ты всему миру хозяйка.

Ну и опечалилась же Малин!

— Я старалась справлять свою работу как нельзя лучше, — сказала она.

— Да, работать ты умеешь, — сказала старуха. — Только по тебе ведь никогда не видно, что работа тебе в тягость. Не иначе тут колдовство замешано. Прощай пока.

И Малин вынуждена была уйти.

С тяжелым сердцем отправилась она домой. Трудно будет ей сказать родителям, что ей отказали от места. Они-то думали, что она останется в крестьянской усадьбе по меньшей мере еще два года! И ей казалось позорным то, что пришлось уйти.

Когда же Малин вернулась домой, матушка её была больна и так обрадовалась дочери! Довольна была она и тем, что цветы исчезли из волос Малин, — ведь матушку очень тревожило это непонятное колдовство.

— Теперь я умру спокойно, — говорила она. — Сдается мне, теперь все будет с тобой ладно.

— Нет, матушка, ты не умрешь, — сказала Малин, стараясь как можно лучше обихаживать её.

Позаботилась она и о доме, да и младших сестер и братьев стала приучать к работе. «Так светло и весело в доме, когда тут Малин», — думали они. Да и отец был доволен, что старшая дочь снова с ними. Жаль ему было лишь прекрасных цветочков, которые исчезли из её волос!

Вскоре матушка снова встала на ноги, и тут Малин принялась помогать отцу в садике. Сам-то он не успевал помногу там трудиться из-за весенних полевых работ. Зато Малин работала за двоих. «Просто удивительно, — думал её отец. — Какая у неё легкая рука ко всему, что растет. К чему ни прикоснется, все расцветает!» Вскоре его садик уже пестрел всеми красками, всеми цветами радуги. Садовые и полевые цветы росли там вперемешку, и молва о роскошных, диковинных цветах на бедняцком торпе облетела всю округу.

На торп стали приходить люди и покупать цветы ко всем праздникам и торжествам. Торпаря просили также продавать рассаду. И он думал, что, если так пойдет и дальше, у него в конце концов появятся средства построить теплицу. Об этом он мечтал всю жизнь.

Правда, жене торпаря казалось странным, что Малин не желает сидеть чинно и шить, как другие девочки. Малин бы только копаться в земле. И жене торпаря казалось, что уж больно много растет у них цветов; ни к чему это, лучше бы выращивать побольше овощей. Но, когда она увидела, сколько денег приносят эти цветы, обрадовалась и она!

Хозяйка помещичьей усадьбы также услыхала о том, что на лесном торпе есть прекрасный сад. И вот однажды она поехала туда вместе с сыном — купить немного цветов. Ей так надоели чопорные цветы в господском саду.

Когда они приехали на лесной тори, Малин как раз садовничала. Сбросив с себя грубый передник, она вышла к господам и поклонилась.

Пока торпарь показывал хозяйке цветочные грядки, Сикстен удивленно смотрел на Малин.

— Какие красивые цветы у тебя в волосах! — сказал он.

Испуганно схватившись за голову, Малин быстро убежала в горницу.

— Дай мне какой-нибудь платок, милая матушка! — попросила она.

— Да, это разумно! — похвалила её мать. — В платке ты будешь выглядеть куда опрятней при господах.

Малин обвязала волосы платком, вышла из дому и снова принялась за работу.

Сикстен же между тем все думал о девочке с цветущими волосами. Где он видел её?

И вдруг он вспомнил лесовицу, которая плясала прошлым летом у ручья в глухом лесу. Это наверняка была та самая девочка! Он подошел к Малин, желая потолковать с нею, но она так низко наклонила голову, что он не мог видеть её лица. И что бы он ни говорил, кроме «да» и «нет» ничего добиться от неё он не смог.

Когда господа собирались уже ехать и хозяйка прощалась со своим торпарем, она обронила несколько ласковых слов о том, как удачно все получилось, какие чудесные он выращивает цветы.

— Это все заслуга моей девочки, — сказал осчастливленный торпарь. — У неё такая легкая рука!

Стоит ей сунуть щепку в землю, как тотчас же вырастает цветок. Ну чистое колдовство, да и только!

Малин страшно испугалась, услышав слова отца. <А если госпожа и её сын и вправду подумают, что я умею колдовать», — подумала она. Ведь молодой господин так чудно глядел на неё, да и он видел её цветочки в волосах. Что, если он расскажет об этом матери! Может, они поймут: это она, Малин, плясала тогда у ручья в лесу! Тогда сочтут, что она и есть та самая лесовица, и прогонят её с отцовского торпа.

Садовничая, Малин даже чуточку всплакнула. Но тут, сияя от радости, появился её отец и рассказал, что хозяйка обещала помочь ему раздобыть стекло для теплиц. И тогда Малин утерла слезы и тоже обрадовалась.

Сикстен не мог забыть красивую девочку с цветами в волосах и частенько находил для себя дела на торпе. Но ему редко удавалось заметить даже тень Малин, потому что стоило ей увидеть, как он идет, и она тотчас же пряталась.

Он уговорил матушку взять дочь торпаря на службу в господскую усадьбу. Однако же, когда госпожа предложила это торпарю, он ответил, что без Малин ему не справиться. Ведь все цветы на торпе растут только благодаря ей.

«Неужто мне не перемолвиться с девочкой хоть словечком?»- подумал Сикстен. И вот, встретив однажды на дороге неподалеку от торпа точильщика, он обменялся с ним платьем и хорошенько заплатил ему за то, что тот на минутку одолжил ему точильный камень.

Когда он явился на торп, Малин вместе с младшими братьями и сестрами собирала яблоки со старой, поросшей мхом яблони на дворе у дома. Солнце освещало цветочки в её волосах, и Сикстен думал, что прекрасней этой картины он ничего не видел.

— Не нужно ли вам что-нибудь наточить? — спросил он.

— Нет, отец сам точит ножи и ножницы. Но отдохни малость и выпей стакан молока, — сказала Малин, подойдя к точильщику.

И тогда он тихим голосом сказал:

— Не бойся меня, Лина, и не убегай. Ведь я не желаю тебе зла. Ответь мне только на один вопрос. Это ты плясала прошлым летом у ручья в глухом лесу?

— Да, — дрожа ответила Малин. — Но никакая я не лесовица. Я плясала только для того, чтобы высохли волосы.

— У тебя такие красивые цветочки в волосах, — сказал Сикстен. — Откуда они у тебя?

— Как ты можешь видеть мои цветочки? — спросила Малин. — Ведь эльфа сделала их невидимыми.

— Какая эльфа? — удивился Сикстен.

— Я не смею говорить тебе об этом, — призналась Малин. — Если я скажу, ты тоже подумаешь, что я — заколдована.

— Расскажи мне обо всем, — попросил Сикстен. — Меня тебе бояться нечего.

И тут Малин рассказала ему обо всем. А когда она упомянула о том, что эльфа сказала, будто её цветочки останутся невидимы для всех, кроме одного, Сикстен воскликнул:

— Это, верно, речь шла обо мне!

— О тебе? — переспросила Малин.

— Да, ведь только я их вижу, — сказал Сикстен. — И потому ты должна обручиться только со мной. Неужто ты этого не понимаешь?

Да, Малин это понимала. Но она понимала также не то, что никогда сыну помещика не жениться на дочери торпаря. И если Сикстен поведет об этом речь со своими родителями, они наверняка прогонят торпаря и его семью с торпа. И тогда конец всем отцовским радостям. Не будет у них ни цветов, ни новых теплиц, ни оранжереи, о которых он мечтал. Поэтому Малин попросила Сикстена, чтобы он подождал и не говорил о ней с родителями. Сикстен обещал.

Назавтра Малин сказала отцу с матерью, что она хочет поискать себе новое место на зиму. На дворе ведь уже осень, а какая же работа для неё зимой в саду. Родители пытались уговорить её остаться. Но все было напрасно. Уложила она свои платья в маленький узелок и отправилась в путь. Стоял прекрасный осенний день, и деревья сверкали золотом. Малин подумала, что ей все равно придется пройти через лес, где она прошлым летом пасла коров. Что, если удастся еще раз увидеть Белоцвету!

Подойдя к прогалинке в лесу, она остановилась и огляделась.

— Прощай, милая Белоцвета. Ухожу куда глаза глядят.

Зашелестели тут желтые листья березы, и оттуда высунулась голова маленькой эльфы.

— Куда ты идешь? — спросила она. — Будешь искать того, кто может увидеть твои цветочки?

— Его я уже нашла, — сказала Малин. — Оттого-то я и отправляюсь странствовать по белу свету.

— Да, люди такие странные! — снова сказала Белоцвета. — Никогда нам, эльфам, не понять людей!

Малин попыталась объяснить Белоцвете, почему ей теперь нужно уйти из дому.

— Там в дуплистом пне есть золото и серебро, — внезапно произнесла эльфа. — Люди любят золото. Может, твой отец сможет откупить торп за это золото.

Подбежав к старому дуплистому пню, эльфа стала сгребать листву, прикрывавшую дупло. И к своему великому удивлению, Малин увидела, что в дупле засверкало и золото и серебро.

— Оно лежит здесь уже давным-давно, со времен бабушки моей прабабушки. Оно попало сюда во время одной из войн, которые время от времени ведут люди. И тогда они кое-что здесь спрятали. Теперь ты можешь все это взять.

Малин страшно обрадовалась:

— Спасибо тебе, Белоцвета! Я готова плясать от счастья!

И вместе с Белоцветой они радостно пустились в пляс. И плясали до тех пор, пока Белоцвета снова не исчезла в березовой листве.

Малин захватила с собой из дупла столько золота и серебра, сколько смогла унести, и пошла домой к отцу. Он вернулся с ней обратно в лес и захватил остаток клада в свой заплечный мешок. Потом отец отправился в господскую усадьбу и спросил, не может ли он откупить торп. И ему, ясное дело, продали торп. И всего лишь часть золота и серебра из его мешка понадобилась на это дело.

Потом торпарь построил новый красивый дом и большую чудесную оранжерею и так благоустроил свой торп, что его просто нельзя было узнать.

Сикстен же приходил туда каждый день и во всем помогал торпарю. А родителям он сказал, что поскольку они желают, чтобы когда-нибудь он стал хозяином усадьбы, то теперь самое время обучиться ему садовничать. А лучшего учителя, чем этот торпарь, ему не найти. Родителям Сикстена показались разумными его речи. И они очень радовались, что он выказал такое рвение. Никогда раньше за ним этого не замечали.

Когда же Сикстен под конец явился рука об руку с Малин к родителям, они тотчас поняли, почему он хотел научиться садовничать. И они иначе и не думали, что Сикстен сделал хороший выбор, хотя невеста была всего-навсего дочерью простого торпаря.

И вот начали готовиться к свадьбе. Малин вся сияла от радости и была так счастлива, так приветлива со всеми. Только одно происшествие чуть не омрачило её счастья в день свадьбы. Когда невесте надо было надевать свадебный наряд, к ней пришла цирюльница с горячими щипцами и хотела уложить её волосы большими буклями, как тогда носили. Тут Малин вскочила и закричала!

— Вы что, ума решились! Хотите сжечь мои цветочки!

Цирюльница от испуга так и выронила горячие щипцы из рук. Они упали на ковер и прожгли там дыру. А цирюльница решила, что Малин не в себе.

Но Малин ласково сказала!

— Прости меня!

И сама надела миртовый венец себе на голову. А невесты красивее Цветолюбицы Лины никто никогда не видел. Но только один жених видел мелкие, нежные, благоухающие цветочки в волосах своей невесты.

КАК ТРОЛЛИХА СТИРАЛА КОРОЛЮ БЕЛЬЕ

Неуютно стало троллям в Большой горе.

Люди стали все сильнее досаждать им. Когда папа-тролль был молодым, на семь миль вокруг не было ни одного человеческого жилья, а теперь на краю леса вырастал один дом за другим, новоселы без устали рубили лес и очищали землю под пашню. Люди вовсе осмелели и подходили все ближе к владениям троллей. Стук топора, дым угольных ям, запах жареной свинины и кофе вокруг маленьких домишек сердили папу-тролля до боли в печенке. Правда, мама-троллиха про себя думала, что пахнет довольно вкусно, но каждый раз, когда папа-тролль говорил про этот запах, она с возмущением восклицала: «Тви-вале!», но в темноте она частенько прокрадывалась к домам понюхать вкусный запах и поглядеть в маленькие оконца: что там делают люди.

К тому же для троллей настала голодная пора. В доброе старое время в лесу было не перечесть волков, медведей и лисиц, и в троллиной горе каждый день угощались медвежьим окороком, котлетами из волчатины, супом из лисьих хвостов, теперь же зверь в лесу повывелся.

Хитрые людишки понаставляли капканы да ловушки. Когда мама-троллиха намедни подкралась к ближайшей овчарне поглядеть, нельзя ли тут запастись чем-нибудь к завтраку, то сама застряла в ловушке, которую люди называют «лисьими ножницами», и чуть не осталась без хвоста! Немудрено, что зверям такое не понравилось, и они подались прочь.

Кабы у людей не было собак то еще можно было бы терпеть, ведь тогда папа-тролль мог бы без труда подобраться к вкусным овечкам, а попробуй тут подберись, когда презлющие псы лают, рычат, хватают тебя за пятки и кусают за хвост! Нет, этого стерпеть было никак нельзя! И тролли потихоньку стали подаваться на север.

И вот в Большой горе остался лишь папа-тролль со своей старухой и сынком, да и они не ушли лишь потому, что папа сильно ушиб спину. Мол, неужто он не может остаться в своей собственной горе, где его семья прожила три тысячи лет! Стоило его старухе завести речь о том, что пора уходить, он приходил в ярость, аж искры от шерсти летели. Время шло, а тролль становился все злее и упрямее, под конец он решил вовсе не выходить из горы, и старухе с мальчонкой пришлось самим добывать еду где придется.

И тут однажды случилось неслыханное: люди начали взрывать гору папы-тролля. Один парень, который жег дрова на уголь неподалеку от Большой горы, решил, что в горе есть медная руда; он позвал других парней, и они принялись сверлить гору. Когда прогремел первый взрыв, папа-тролль до того разъярился, что сам разорвался на мелкие кусочки, которые превратились в кучу камней и хвороста. Остались мама-троллиха и её сын одинокими и бесприютными, ведь в горе они остаться не могли, раз люди задумали взрывать её.

— Пойдем-ка, матушка, в дальние дремучие леса, — сказал сын.

Но троллиха и слышать о том не желала. У неё были свои задумки, давно она затаила мечту, да не смела и намекнуть о ней папе-троллю. Чем больше она принюхивалась к аппетитному запаху кофе и аромату вкусной свинины, чем дольше глядела в окна домов, тем сильнее одолевало её желание жить так же, как люди. И постепенно в её троллином мозгу созрел план.

В полумиле от Большой горы на берегу лесного озера стоял заброшенный домишко. Вот уже шесть лет, как там никто не жил, с тех пор как умер старик, его хозяин. Туда она и решила перебраться с сыном Друлле. Мол, они хорошенько подвяжут хвосты и наденут человеческую одежду. А такой одежды у неё скопилась целая куча — слоняясь в темноте возле домов, она таскала её потихоньку у людей. А самое приятное, что она теперь станет варить кофе и жарить вкусную свининку, ну точно как люди. Но сперва им придется раздобыть такие кругленькие штучки, которые люди называют деньгами, а как это сделать, троллиха знала. В двух милях к северу на хуторе Каменистая Горушка жила женщина, которая зарабатывала на себя и детей, стирая людям белье. Троллиха часами глядела украдкой в окно поварни, где эта женщина стирала, и теперь ей было точно известно, как это делается. Она видела также, как женщина с хутора получала за стирку кругленькие штучки, а после посылала детей в лавку обменять их на кофе, муку и свинину. Глаза у троллихи были зоркие! Она и в лавку заглядывала, подсмотрела, как там нужно себя вести. В большом троллином котле стирать будет куда как удобно, а если посыпать в него щепотку троллиного порошка, белье станет белее снега — трудиться не надо. Ведь недаром она родилась троллихой. Вот как славно они заживут, теперь им не придется больше сидеть в троллиной горе да грызть тощую заячью лапу!

Сын троллихи не привык думать зараз о том, о сём и об этом. Планы матери до того удивили его, что он обхватил голову обеими лапами, не зная, что делать. Но под конец желание есть жареную свинину победило и отогнало прочь все сомнения. И под вечер троллиха с сыном вышли из своей горы. Они надели троллиный котел на шест, чтобы было сподручнее нести его, взвалили на спину узлы с прочими пожитками и отправились к домишке на берегу озера, чтобы зажить, как настоящие люди.

На другой день в сумерках кто-то постучал в кухонное окно на пасторском дворе, и на порог ступила старая безобразная женщина. Платок у неё был надвинут до самых бровей, а руки спрятаны под передник. Она остановилась у дверей и поклонилась.

— Я бедная женщина, — жалобно сказала она, — живу с сыном в лесном домишке, кормиться нам нечем. Не даст ли мне, милостивая госпожа, какое белье постирать?

Случилось, что на пасторском дворе как раз в эту пору была уйма хлопот — ждали гостей издалека, надо было варить пиво, жарить и печь, и пасторша просто не знала, как тут быть с большой стиркой на этой неделе. Кухарка поспешила позвать хозяйку, и тут же порешили, что бедная женщина, которой нужно заработать, постирает белье с пасторской усадьбы и что пасторша сама назначит плату, когда получит белье и поглядит, хорошо ли оно постирано и не порвано ли.

Тут троллиха сама не своя от радости воротилась домой, а на следующее утро, покуда еще не рассвело, привезла с сыном на пасторскую усадьбу выстиранное белье на старой тележке, которую они нашли в сарае возле дома пастора.

Благодаря троллиному порошку, стирка удалась на славу, и пасторша сильно удивилась, получив так быстро все свое белье, белоснежное, сухое. Эта прачка была просто находкой! И как дешево она берет за стирку! Хозяйка сама назначила цену, ведь старуха не умела считать и была до смерти рада любым деньгам.

Пасторша рассказала об этой прачке ленсманше, купчихе и хозяйкам богатых крестьянских домов, и скоро у троллихи от заказов отбоя не было.

Веселые денечки настали для троллей. Кофейник стоял на огне целыми днями, а на сковороде шипела свинина.

От работы им сильно уставать не приходилось. Надо было лишь налить воды в котел, бросить в него порошок да развести огонь. Стоило только положить белье в котел, как оно становилось белее снега, его тут же отжимали и вешали на просушку. Троллихе даже полоскать его не требовалось! Если погода не годилась для сушки, троллиха махала разок-другой своим троллиным передником, что остался у неё с добрых старых времен среди немногих прочих вещиц, и откуда ни возьмись поднимался прекрасный ветер, так что через несколько часов белье высыхало. Они до того разбогатели, что обзавелись лошадью и телегой — возить белье, и Друлле купил себе зеленый галстук в красную крапинку.

Случилось так, что король повелел построить дворец в лесу, чтобы слабая здоровьем королева дышала свежим лесным воздухом, и как только настало лето, королева поселилась в нем с крошкой принцессой, которой было всего несколько месяцев от роду. В один прекрасный день пасторшу навестила гофмейстерша, и хозяйка завела речь о старухе с сыном, мол, они безобразны видом, нелюдимы и до смешного боятся собак, но стирают быстро и до того хорошо и дешево, что теперь дома затевать стирку вовсе не к чему.

Слова пасторши сильно заинтересовали гофмейстершу: она вела все хозяйство короля, для чего ей на весь год выдавали деньги, ей, ясное дело, хотелось сэкономить из них как можно больше для себя. И, когда пасторша уверила её, что этой удивительной прачке можно доверить самое лучшее, самое тонкое белье, что она его не порвет и не испортит, гофмейстерша милостиво заявила, что и она согласна дать бедной женщине заработать.

Можно представить себе, что чего удивились тролли, когда им велели явиться во дворец. Молодой тролль вовсе не обрадовался, ведь он боялся королевских охотничьих собак, но делать было нечего, он надел новый галстук в крапинку, надвинул шапку поглубже на черные космы и поехал во дворец в своей дребезжащей телеге, а после благополучно, без всяких приключений, воротился домой с королевским бельем.

Но, когда троллиха увидела прехорошенькие маленькие платьица принцессы, она чуть не помешалась от восторга. Никогда прежде она не видела таких премиленьких крошечных шелковых пеленочек, таких малюсеньких вышитых распашонок и рубашечек! Она долго стояла, повесив одежду маленькой принцессы на свой длинный крючковатый палец, а после кликнула сына, чтобы он пришел полюбоваться, но сын в таких вещах мало разбирался.

— Послушай-ка, Друлле, такую крошечную одежду и твоему малышу надо будет носить, ну, когда ты женишься, — сказала троллиха, толкнув сына в бок.

— Тви! — воскликнул с горечью сын. — Такая одежда как раз для троллят!

— Для троллят! — завопила троллиха. — Неужто ты собираешься искать невесту троллиной породы, ведь мы теперь почти что настоящие люди? Нет, у тебя будет красивая беленькая жена с золотыми волосами, и дети у вас народятся светловолосые и кудрявые! Баю-бай, баю-бай, — проскрипела старуха, баюкая принцессино белье, словно малое дитя.

— Ах, не выдумывайте, матушка, — сердито прошипел молодой тролль и пнул лапой бочку с водой, — кто это захочет взять меня в мужья?

Но раз троллиха задумала что-то, это крепко засело у неё в голове, и она припрятала несколько маленьких платьев принцессы в свой сундук.

— Ты им отведи глаза-то, когда они станут считать белье! — велела она сыну, когда он собрался везти назад королевское белье. — Ведь хоть немного троллиной смекалки у тебя, поди, еще осталось.

Молодому троллю пришлось повторить заклинание, которое он должен был пробормотать, когда гофмейстерша станет считать белье.

И все шло благополучно. Каждую неделю сын троллихи ездил за грязным бельем во дворец, и каждый раз его мать припрятывала что-нибудь из крошечной одежды принцессы, но когда выстиранное белье возвращали, гофмейстерша ничего не замечала.

Так прошло несколько недель, но вот няня принцессы заявила гофмейстерше, что дорогие маленькие платьица принцессы стали каким-то странным образом пропадать. Видно, их воровал кто-то из дворцовой прислуги, ведь прачки возвращали все в полном порядке.

Подозрение пало на Ингу, совсем молоденькую сиротку, которая чинила белье принцессы, пришивала пуговицы и ленты на крошечную одежду. Как она ни уверяла, что ничего не брала, все было напрасно. Никто, кроме неё, одеждой принцессы не занимался, и, когда в её комнате нашли несколько рубашечек принцессы, которые Инга взяла починить, сочли, что это она виновата, и девушку с позором выгнали из дворца.

В полном отчаянии побрела она по дороге. Она шла куда глаза глядят, лишь бы уйти как можно дальше от дворца и от всех людей, которые считали её воровкой.

Под конец, поздним вечером, Инга пришла к лесному озеру, где стоял домишко троллей. Она подошла к берегу и наклонилась над зеркальной водяной гладью. Как хотелось ей нырнуть глубоко в прохладную, прозрачную воду и никогда больше не видеть людей!

Тут она почувствовала, что кто-то тянет её за юбку, Инга обернулась и увидела безобразную старуху в черном платке. Старуха широко улыбалась, и глаза её глядели ласково на испуганную девушку.

— Ни к чему тебе здесь стоять на холоде поздним вечером, — сказала она скрипучим голосом, — пошли ко мне в дом, там тебе будет уютно и тепло!

Хотя девушка побаивалась этой старухи, но всё же пошла за ней — как-никак приятно, что кто-то тебя ласково зовет к себе домой.

Войдя в дом и увидав парнишку с черными космами, она поняла, что это всего лишь прачка из леса, и перестала бояться. Когда старуха предложила Инге остаться у них и помогать понемножку по хозяйству, та с благодарностью согласилась — больше идти ей было некуда. По правде говоря, старуха с сыном казались ей странными, но ведь они жили в такой глухомани и, видно, одичали, не видя людей, решила она. Они были добры к ней. Инга хотела было помочь старухе стирать, та ей не позволила: мол, руки у девушки слишком нежны и белы для такой работы. Пусть лучше готовит еду, такую, как варят в деревне, и они будут рады и довольны.

И девушка принялась варить крутую кашу и размазню, печь блины и булки, а старуха с сыном ели и похваливали. Она как могла приукрасила дом, прибрала в своей маленькой горнице и в кухне, где спали старуха и её сын, так что у них и в самом деле стало уютнее.

С первого взгляда, когда старуха увидала тоненькую и светловолосую девушку возле блестящего, гладкого, словно зеркало, озера, она решила, что это как раз подходящая невеста её сыну, и сказала ему о том. Молодой тролль не стал слушать мать, но чем дольше он глядел на Ингу, тем больше желал, чтобы слова матери сбылись. Целыми часами мог он сидеть в углу кухни и глядеть, как она хлопочет по хозяйству. Девушке было не по себе, когда его черные глазки безотрывно следили за ней. Инге казалось, что он похож на безобразного пса, который привык к пинкам и скучает по ласке, но ей было бы легче приласкать собаку, чем быть приветливой с этим парнем, к которому она питала отвращение, сама не зная почему. А он изо всех сил старался угодить ей. Не успеет она пожелать чего-либо, как он тут же кидается исполнять её желание. Ей это даже было в тягость.

Гуляя однажды по лесу, она задумалась над тем, что означали странные ужимки и подмигивания старухи.

— Тяжко будет мне жить у них, долго я не выдержу, — решила она. — Но куда мне податься?

И тут нежданно-негаданно повстречался ей на лесной тропинке молодой королевский охотник. Раньше, когда она сидела и шила в дворцовом саду, он заговаривал с ней так весело и обходительно, а теперь, верно, думает, что она воровка. Она поглядела в другую сторону и свернула на другую тропинку. Но юноша нагнал её.

— Здравствуй, фрекен Инга, — сказал он, — я давно ищу тебя, чтобы сказать, что ты вовсе не виновна в том, в чем тебя винили!

Она остановилась, поглядела на него, и на глазах у неё выступили слезы. Стало быть, нашелся все же хоть один-то человек, который верил в её невиновность.

— Пойдем со мной, — продолжал он, — я отведу тебя к своей матушке, а через несколько лет, когда я стану на ноги, мы с тобой поженимся!

Но Инга покачала головой.

— Твоя мать не захочет такую невестку, — сказала она, — ведь я осрамлю тебя, коли ты женишься на мне. Но всё же спасибо, что ты веришь в мою честность!

Молодой охотник хотел удержать её, просил, чтобы она хотя бы сказала, где живет, но Инга никак не согласилась.

— Не ходи за мной, — сказала она и быстро исчезла в лесу.

Молодой тролль по привычке прокрался за девушкой, держась поодаль и спрятавшись за камень, слушал её разговор с молодым охотником. Сильно опечаленный побрел он назад, к своему дому.

Тем временем троллиха вне себя от радости разглядывала платьице принцессы из дорогих кружев, тонких и нежных, как паутинка.

— Глянь-ка на это платьице! — сказала она сыну. — Как ты думаешь, пойдет оно вашей с Ингой малышке?

— Не смей мне говорить больше об этом! — сердито прошипел сын в ответ. — Неужто она захочет взять в мужья такого, как я? Нет, она выберет парня статного и осанистого, в зеленой бархатной шляпе с перьями. Погляди только на мои черные космы, широкую морду да большие, покрытые шерстью лапы! — закричал он и горестно уперся головой в стенку дома, да так сильно, что стена заскрипела.

— Полно, полно! — сказала старуха. — Положись во всем на меня. А сейчас отправляйся-ка поскорее с бельем во дворец да не забудь поколдовать, когда они станут его считать, ведь это платьице я им не собираюсь отдавать!

Тут она положила платье в сундук и захлопнула крышку. Она слышала о том, что во дворце поднялась суматоха из-за пропавшей одежды принцессы, и теперь не смела оставить у себя несколько платьев зараз, но это, самое красивое, не могла не припрятать.

Молодой тролль уехал, и вскоре воротилась Инга.

— Послушай-ка, моя милая, — сказала старуха, умильно склонив голову набок. — Не правда ли, из вас с Друлле вышла бы хорошая парочка?

И, увидев, как испугалась при этом Инга, быстро продолжала:

— Поди-ка сюда, погляди-ка на то, что я тебе покажу.

С таинственным видом она подняла крышку сундука, решив, что уж теперь-то девушка станет сговорчивее.

— Видала ли ты когда-нибудь такую красоту? Вот выйдешь за Друлле, и твои малышки станут носить эти платьица!

— Да ведь это одежда принцессы! — в страхе закричала девушка.

— Ну и что с того! — отвечала старуха, довольная-предовольная. — Как раз подойдет твоим детям.

— Так разве вы не понимаете, матушка, что их нельзя брать, ведь это кража!

— Кража! — разозлилась старуха. — Люди придумали такие странные слова! Надо брать то, что само идет в руки.

— Да неужто вы не знаете, что красть скверно? — с ужасом спросила Инга.

— И слышать не хочу, — прошипела старуха и, метнув на девушку злобный взгляд, вырвала у неё из рук платья и швырнула их в сундук.

От такого сильного рывка подвязанный хвост выскользнул и опустился, а когда троллиха нагнулась над сундуком, девушка его заметила.

Окаменев от страха, Инга опустилась на скамью. А старуха со злостью хлопнула крышкой сундука и пошла к двери, волоча за собой хвост.

— Да смотри, чтобы кофе был готов, когда я ворочусь! — крикнула она в дверях. — Недосуг мне тут толковать с тобой, стирать надобно.

Как только старуха ушла, Инга выскользнула из дома и убежала в лес. Прочь, прочь, подальше от троллей! Как только она могла жить у них так долго! Она все еще дрожала от страха. Всхлипывая, пустилась она бежать по лесу. И тут нежданно-негаданно повстречался ей молодой охотник, который печально бродил по лесу, оттого что Инга покинула его. Но на этот раз девушка не побежала от него прочь, а, вся дрожа, склонила голову ему на плечо и стала бормотать что-то про страшных троллей. Когда же он схватился за меч и спросил, где она видела этих троллей, она опомнилась.

— Нет, нет, не делай им худого, — сказала она. — Они были так добры ко мне, только они одни пожалели меня, бесприютную.

Тогда он снова предложил отвести её к своей матушке, и она на этот раз уже не противилась и согласилась — уж слишком она устала. Мать молодого охотника была женщина умная и добрая. Она сразу поняла, что Ингу надо успокоить, и не стала ни о чем её расспрашивать, уложила в постель и стала ухаживать за девушкой, как за своей дочерью.

Тем временем сын троллихи ехал во дворец в мрачном расположении духа, молодой охотник не выходил у него из головы, и, когда считали белье, он позабыл пробормотать волшебное заклинание. Он лишь тогда очнулся от своих печальных дум, когда гофмейстерша сердито спросила, куда девалось нарядное платьице принцессы. Тут он понял: что-то неладно.

— Не хватает? — спросил он, пытаясь пригладить свои космы. — Так я, верно, забыл его, придется ехать за ним домой.

Когда молодой тролль, проехав две мили, воротился домой, то не застал там ни Инги, ни старой троллихи. Он открыл сундук и стал рыться в нем.

— Кто их знает, — пробормотал тролль, — какой там вещицы они хватились изо всего этого вороха! Пожалуй, нужно взять несколько штук — и таких и сяких.

Он выбрал несколько маленьких кофточек и платьев и отправился назад во дворец. Войдя в королевскую кухню, он достал одно платьице.

— Этого, что ли, недостает? — спросил он.

А когда повариха с удивлением уставилась на него, он наугад вытащил еще несколько платьев.

— Может, какое-нибудь из этих?

Тут повариха подала незаметно знак поваренку, чтобы тот позвал гофмейстершу, которая тут же явилась в кухню. Тролль ничего не замечал, покуда на его плечо не опустилась тяжелая рука. Это подоспела стража, чтобы схватить вора и посадить в башню. Тут только тролль понял, что он попался. Внезапно разъярившись, он пнул одного стража, ударил кулаком другого, да так, что оба отлетели в стороны, потом прыгнул в телегу и покатил так быстро, что только искры летели из-под лошадиных копыт.

Прежде чем они опомнились и бросились догонять его, он уже исчез из виду, и когда всадники прискакали к домишку на берегу озера, он был пуст и заброшен, покосившаяся дверь скрипела, раскачиваясь на ржавых петлях, а висевшее на веревке непросохшее белье развевалось на ветру.

Тем временем во дворце вспомнили про бедную девушку, которую выгнали ни за что, ни про что. Королева раскаялась в своей жестокости и велела отыскать её. Она очень обрадовалась, когда охотник сказал, что он знает, где находится Инга. Королева тут же приказала ему седлать лошадь и скакать за ней. Узнав, что вора нашли и что тролль с троллихой исчезли, Инга от радости тут же поправилась и поспешила отправиться вместе с охотником во дворец.

Королева приняла её с распростертыми объятиями и расцеловала в обе щеки. Все наперебой старались выказать ей свою дружбу. Королева велела девушке рассказать обо всем, что с ней приключилось.

— Я думала взять тебя с собой в город и выучить на придворную даму. Но ты, верно, хочешь выйти замуж за моего охотника? Выбирай сама, — сказала она, выслушав Ингу.

И девушка ответила, что желала бы стать женой охотника. Тогда королева назначила его лесничим и велела построить для них уютный домик на берегу лесного озерца. А избушку троллей сровняли с землей.

Прошло уже больше года, как Инга и охотник поженились. И вот однажды осенним вечером сидели они вдвоем в своем домике и смотрели на малыша, спавшего у Инги на коленях. Малыш был такой красивый! Счастливая Инга улыбнулась ему, и тут за окном послышался тяжкий вздох.

Она повернула голову к окну и увидела, что сквозь стекло на неё таращились мрачные глаза тролля. Инга в страхе закричала, и её муж выбежал поглядеть, нет ли там кого и в самом деле.

— Кто тут? — крикнул он.

Но в ответ ему раздалось лишь завывание ветра. Когда же он собрался войти назад в дом, то увидал: что-то белеет на крыльце. Это был узелок с маленькими настиранными платьями принцессы!

В последний раз дали тролли знать о себе в этих краях. Видно, они подались в дремучие леса, а Инга, вспоминая иногда про троллиху и её сына, все же желала им добра. Мол, пусть себе безбедно живут там и поживают вместе с другими троллями.

ИЗОБРЕТЕНИЕ ДОКТОРА УМНИКУСА

Слыхал ли ты, что есть на свете страна Выкрутасия? В твоем учебнике географии о ней ничего не сказано, ведь она расположена далеко, далеко на краю света, так далеко, что нужно семь раз объехать вокруг Земли, чтобы до неё добраться. Люди в той стране далеко во всем нас обогнали. Все наши мудреные изобретения: телеграф, телефон, граммофон, аэропланы, кино и все такое прочее — в Выкрутасии появились сотни лет назад. Люди до того наловчились придумывать хитроумные машины, что почти все делают машинами.

Сто лет тому назад жил в Выкрутасии один ужасно ученый человек, звали его доктор Умникус. Он был самый ученый и самый мудрый человек во всей стране и славился своими открытиями и изобретениями. Этот доктор был первым советником короля, и жил он в большом доме совсем рядом с королевским дворцом. В этом доме всем приходилось ходить в волшебных тапочках, чтобы не мешать доктору Умникусу, вдоль стен повсюду стояли стеклянные шкафы, а в шкафах длинными рядами выстроились баночки и коробочки, ну прямо как в аптеке. Жена доктора Умникуса умерла, и был у него один-единственный сын Петрус — самый непослушный мальчишка на свете. У доктора голова была битком набита изобретениями, а у Петруса — проказами.

У доктора Умникуса, разумеется, никогда не было времени подумать о Петрусе, у него были дела поважнее, и к тому же Петрусу было строго-настрого запрещено вертеться под ногами и трогать пробирки и машины отца. А Петрусу вовсе и не хотелось ходить, как все в доме, на цыпочках в войлочных тапочках, и поэтому он не сидел дома, а болтался где вздумается.

Когда Петрус начал ходить в школу, учителя просто пришли в отчаяние от его непослушания и упрямства. Они решили рассказать доктору Умникусу, как ведет себя его сын, но у доктора не нашлось времени их выслушать. Когда же они писали Петрусу замечания в дневник, он ухитрялся подсунуть отцу дневник как раз тогда, когда тот был ужасно занят каким-нибудь новым изобретением, и он подписывал дневник, даже не взглянув на замечания.

Хуже всего было то, что непослушание Петруса заразило его товарищей. Через год-другой уже целая компания озорников безобразничала в стране Выкрутасии, и во главе этой компании стоял Петрус.

В один прекрасный день доктор Умникус получил из школы письмо, в котором сообщалось, что Петруса исключили из школы, так как он подавал дурной пример всем своим товарищам. Доктор Умникус очень удивился, огорчился и хотел было задать Петрусу трепку, но мальчик исчез. Дело в том, что Петрус видел, как отцу принесли письмо, и решил спрятаться подобру-поздорову, подождать, покуда доктор займется новым изобретением.

Доктор Умникус, ужасно взволнованный, мерял шагами свой огромный кабинет длиной в сорок метров и с двенадцатью окнами вдоль стены. Он старался придумать, как ему быть с Петрусом, ведь ректор написал, что во всей Выкрутасии не найдется такой школы или такого учителя, которые согласились бы взяться за его воспитание. Доктор заложил руки за спину, в правой руке он держал трость, которой собирался отлупить Петруса, как только тот покажется. А Петрус лежал под одним из больших шкафов и подглядывал за доктором. Он решил, что, как только доктор задумается над одним из своих новых изобретений, можно будет незаметно улизнуть из кабинета.

Пройдя три с половиной раза взад и вперед по кабинету, доктор Умникус ударил себя по лбу: придумал наконец-то! Он изобретет воспитательную машину! И тогда в Выкрутасии не понадобятся больше ни школы, ни учителя. Детей будут запускать в машину, и они будут выходить из неё обученными, без всяких хлопот для учителей и родителей.

Это была гениальная идея, и доктор Умникус бросился к чертежному столу, чтобы набросать проект машины.

Петрус осторожно высунул голову из-под шкафа и собрался было выскользнуть из своего убежища, но тут слуга распахнул двери и объявил:

— Его величество король Выкрутасии!

Лишь один только король мог побеспокоить доктора в любое время дня. Взглянув на растрепанные волосы доктора, король сразу понял, что у него родилась абсолютно новая идея, и начал расспрашивать его.

И доктор Умникус с большим энтузиазмом рассказал королю про свою идею.

— Эта наша с вами беседа, доктор, имеет значение, — заметил король. — Я как раз на днях выслушал так много жалоб на безобразное поведение школьников, скоро в нашей стране Выкрутасии не останется ни одного человека, который согласился бы учить детей.

И король посулил выдать доктору Умникусу сколько угодно денег из государственной казны, чтобы он поскорее осуществил свою идею, ведь время терять было нельзя.

Да, с этим доктор был вполне согласен. Он с головой окунулся в новую работу и в течение нескольких месяцев знать, кроме неё, ничего не хотел. Про Петруса он в это время вовсе позабыл. А Петрус слонялся без дела, в школу ему запретили ходить. Но безобразничать он теперь стал меньше, потому что ужасно заинтересовался воспитательной машиной. Ведь в тысячу раз лучше ходить в школу, чем ждать, что тебя запихнут в машину. Первый раз в жизни он пожалел, что не вел себя в школе как следует, и завидовал своим товарищам, которые продолжали учиться.

И в то же время ему было ужасно любопытно узнать все про эту машину, и он пользовался каждым удобным случаем, чтобы взглянуть на записи и чертежи отца. Надо сказать, что Петрус довольно хорошо в них разбирался, — ведь он выучился кое-чему самостоятельно, когда тайком от отца слонялся по кабинетам и заглядывал в шкафы, где ему строго-настрого было запрещено до чего-либо дотрагиваться.

Вскоре чертежи были готовы, но, прежде чем начать сооружать большую воспитательную машину, доктор сделал маленькую экспериментальную, упрощенную и гораздо меньшего размера. Он запустил в неё пятерых маленьких крольчат, когда через месяц выпустил их, они были совершенно одинаковые и умели выполнять одинаковые штуки. Самое удивительное было то, что, когда их запустили в машину, один из них был целиком белый, один черный и один серый, а когда их выпустили, все пятеро стали пятнистые.

— Это просто великолепно! — сказал король, наблюдая с большим интересом за выскочившими из машины крольчатами. — Подумать только! Вот если бы все мои солдаты были одинакового роста, не такие, как сейчас: один выше, другой ниже, до чего было бы здорово!

К тому же гораздо справедливее, чтобы все люди выглядели одинаково, а то одни красивые, другие уродливые.

И вот доктор Умникус принялся строить большую машину. Она должна была быть гораздо сложнее маленькой, и он взял в помощь опытных инженеров и строителей… И какая же замечательная получилась машина! Хотелось бы мне описать её тебе подробно; но ведь я никогда её не видела, мне только рассказывали о ней, к тому же её построили так давно, да и страна Выкрутасия. лежит так далеко от нас, что выяснить подробности просто невозможно.

Однако мне известно, что снаружи эта машина напоминала обыкновенную школу, хотя окошечки у неё были очень маленькие и расположены высоко от земли. Внутри было много маленьких комнат, абсолютно одинаковых, со стенами, облицованными кафелем. На кафельных плитках были запечатлены подробные правила и расписание на каждый день недели. В каждой комнате имелся будильник, который через каждый час громко выкрикивал, что именно сейчас следовало делать. Если тот, кто жил в комнате, смел ослушаться будильника, его тут же обдавало ледяным душем.

Каждое утро ровно в шесть во всех комнатах раздавался звонок будильника, и как только он переставал звонить, кровати переворачивались и убирались в стену. Тут из пола поднималась ванна, и нужно было быстренько мыться, чтобы тебя опять не окатило холодным душем. Потом из стены выдвигалась полочка с завтраком, которая через полчаса задвигалась обратно. А ровно в семь начинались уроки. Ученик должен был сесть за парту на середине комнаты, и тут граммофон начинал бубнить один и тот же урок, до тех пор, пока ученик не затвердит его и не повторит громко, без запинки. Тогда начинался следующий урок. Ученику задавались также задания по счету и письму. И пока задача не была правильно решена или текст не был написан без единой ошибки, граммофон не переставал повторять одно и то же задание, с короткими промежутками. Каждый день ученики должны были по полчаса заниматься гимнастикой. С потолка спускались канат и трапеция, и граммофон принимался объяснять, какие движения следует делать, а через полчаса гимнастические снаряды убирались в потолок. Два раза в неделю показывались слайды и фильмы. Тут можно было увидеть много интересного, например, как нужно кланяться, как следует двигаться, как держать нож и вилку, когда ешь.

А в положенное время из двери выдвигался в меру горячий обед или ужин. Пока ученик ел, граммофон читал ему назидательные речи и поучительные истории.

Итак, все было очень хорошо продумано. Если ученику было одиноко и хотелось о чем-нибудь поговорить, то в определенное время вечером ему такая возможность предоставлялась. Если он задавал вопрос в трубку, висевшую на стене, потом нажимал кнопку, то граммофон давал ему ответы, иной раз просто замечательные.

В конце дня, когда появлялась ванна, а потом кровать, нужно было поторапливаться, потому что ровно в 9 часов в маленьких комнатках гасли все лампы, часы кричали: «Спокойной ночи!», и граммофон пел вечерний псалом.

Король с восторгом осматривал все эти приспособления, иной раз его сопровождали знатные дамы и господа. Все они задавали ужасно много вопросов:

— А не могут дети простудиться от ледяного душа?

— Конечно нет, — отвечал доктор Умникус, — в каждой комнате есть приспособление, регулирующее влажность, оно всасывает всю излишнюю влагу.

— А что будет, если дети заболеют?

— Это абсолютно исключено, — пояснил доктор, — комнаты очищены от микробов химическим способом, и в потолке имеется маленький стерилизатор, гарантирующий полное отсутствие микробов в воздухе. В этом воздухе микробы не могут существовать. Даже микробы непослушания — самые стойкие из всех микробов, которым подвержены дети, могут жить в нем не более двенадцати часов.

И знатные дамы восторженно улыбались, восхищаясь великолепной машиной.

Доктор Умникус показал им также пылесос, который каждое утро высасывал всю пыль в комнатах, и автомат для чистки одежды; каждую субботу дети складывали грязную одежду в одно его отделение, и тут же из другого отделения она выходила вычищенная. Показал им доктор и автомат для стрижки волос, похожий на кресло зубного врача. Этот автомат подстригал волосы с такой легкостью, будто чистил картошку.

Спустившись в кухонный этаж, дамы пришли в совершеннейший восторг при виде сервировочного автомата, который раскладывал готовую пищу в баночки, а потом в ячейки для каждой комнаты, для каждого ребенка на целую неделю.

Еда подогревалась автоматически и поступала в определенные часы, каждая баночка к своему школьнику.

Как объяснил доктор Умникус, благодаря безмикробному воздуху, прекрасному граммофонному обучению и отличной организации (ведь машина использовала каждую минуту учебного дня), дети могли успеть за год научиться тому, на что в обычной школе ушло бы пять лет. Таким образом, дети должны были через несколько лет стать вполне благовоспитанными и образованными, машина будет главным средством обучения в Выкрутасии, и эта страна станет самой сверхцивилизованной в мире, если она уже не стала ею.

Король был ужасно доволен, он хлопнул доктора по плечу и сказал, что ему хотелось бы снова стать ребенком и учиться в этой замечательной школе. То же самое сказали все знатные дамы и господа.

Однако детям Выкрутасии, как ни странно, никак не хотелось сидеть в воспитательной машине. Может, это из-за кроликов, которые вылезли оттуда такими пятнистыми, знаю только наверняка, что эта машина наводила на них ужас. Они изо всех сил старались быть послушными и прилежными в школе, надеясь, что тогда им не придется сидеть в машине. Но Петрус был уверен, что его засадят туда, хочет он, того или нет, и ломал голову над тем, как потом удрать оттуда.

И вот машина была готова. Петрусу и его приятелям, самым отчаянным озорникам, предстояло первыми занять 12 мест в машине.

Доктор Умникус сказал, что они должны просидеть там целый год, и лишь после этого можно посмотреть, что из них получилось. А не то опыт не получится, это всё равно что открыть духовку раньше положенного времени, когда печешь бисквит. Ведь бисквитное тесто может сесть как раз тогда, когда поднялось высоко и начало выпекаться. И вот состоялось торжественное открытие машины, с длинными речами, криками «ура!» и оркестром. Каждого из детей проводили в свою комнату, и доктор Умникус запер все двенадцать дверей одним ключом. Потом он спустился вниз, в главное машинное отделение, и пустил машину в ход одним поворотом гаечного ключа. Самое удивительное было то, что все: обучение, укладывание спать и побудка, кормежка, умывание и уборка комнаты и стрижка — включалось при помощи одной-единственной гайки. И сразу в машинном отделении все застучало, завертелось, закрутилось, а доктор Умникус стоял и улыбался, глядя на то, как дружно вцепились друг в друга зубчатые колесики, как слаженно работала машина.

Вот закрылись большие ворота, и люди снова прокричали «ура!» доктору Умникусу и отправились по домам, довольные тем, что эти шалопаи целый год будут в хороших руках, или, как я бы сказала, в хороших машинах.

А Петрус и другие мальчишки сидели каждый за своей партой, каждый в своей комнате, слушали граммофон, решали примеры, писали и делали гимнастические упражнения. А когда пришло время разговаривать с граммофоном, они принялись выкрикивать в трубку такие немыслимые вопросы, что граммофон отвечал невпопад. Ведь на такие странные вопросы ответов у граммофона не было. Но именно это и показалось мальчикам самым забавным из всей программы дня.

Часа через два после того, как мальчики улеглись спать и свет погас, Петрус поднялся с постели, прокрался к двери, освещая путь карманным фонариком, и достал ключ, спрятанный в подкладке пиджака.

За несколько минут он успел открыть все двенадцать дверей, выстроившихся в коридоре в один ряд. И из каждой комнаты вышел на цыпочках заспанный мальчик. Все они спустились вслед за Петрусом вниз по лестнице в кухонный этаж, где Петрус завязал большие узлы с продуктами. Потом он открыл ворота, и они оказались на свободе.

Дело в том, что Петрус тайком сделал оттиски ключей и изготовил их сам. Он решил, что им будет удобнее всего спрятаться в развалинах старого заброшенного замка, расположенного на острове неподалеку от города. Люди там появлялись редко, ходила молва, что там бродят привидения.

Ребята осторожно спустились к берегу, столкнули в воду лодку и поплыли к острову.

И, только очутившись в безопасности в погребе замка, они могли наконец вволю посмеяться.

Петрус заранее привез сюда все, что им могло понадобиться: матрацы, набитые соломой, старые одеяла, кастрюли и дрова. Поначалу им жилось здесь прекрасно. Они купались, рыбачили, варили еду, играли в индейцев и разбойников.

Тем временем в машинном отделении воспитательной машины крутились все колеса и колесики, а граммофон бубнил один и тот же урок, потому что ни один ученик его не повторял, часы отдавали приказы, а ледяной душ то и дело обливал непослушных мальчишек, которых в комнатах вовсе не было, еда выдвигалась из стен и задвигалась нетронутой, кровати раскладывались и убирались. Да, все шло как по маслу, вот только мальчиков там не было.

Через несколько дней еда у мальчиков кончилась, но Петрус и об этом подумал. Он знал, что повариха каждую субботу расставляет миски с едой в ячейки сервировочного автомата. Поэтому он каждую неделю отправлялся туда на лодке, прихватив нескольких ребят, и они забирали еду и ставили в автоматы пустые миски.

— Ну и ну, вот это аппетит! — восклицала повариха. — Все подчистую подъедают, ни одной котлетки, ни ложки каши не оставят. Видно, нехудо чувствуют они себя в этой воспитательной машине.

Ничего не скажешь, весело жилось мальчикам на острове, но время шло, и им такая жизнь потихоньку стала надоедать, иногда им даже хотелось почитать книжки. Правда, несколько книжек про индейцев они с собой прихватили, но их они уже почти выучили наизусть. Они пытались чем-нибудь заняться, чтобы убить время. Ну, например, размалевали друг друга под татуировку и стали походить на настоящих индейцев, законопатили стены и сделали настоящую печь, набрали хворост на дождливое время.

Конечно, переплывать озеро на лодке ночью по пятницам и возвращаться обратно незамеченными, прихватив съестное, было увлекательным приключением, но больше ничего особенно интересного у них не происходило. Досадно было и то, что одежда на них вовсе поизносилась. Из дыр на носках торчали уже и пальцы, и пятки, подошвы ботинок оторвались. Для починки одежды у них было лишь немного шпагата и ржавое шило. Проделают дырочки шилом, протянут сквозь них шпагат, глядишь, дыра на пиджаке или брюках кое-как зашита. Только красивого в этом было мало. Мыла и зубных щеток у них на острове тоже, разумеется, не было. Под конец они стали походить на настоящих дикарей — чумазые от грязи и копоти, загорелые, размалеванные под татуировку, длинноволосые и косматые.

Пока было тепло, ещё куда ни шло, они большей частью бегали нагишом, но когда пришло дождливое время, они стали мерзнуть — ведь рваная одежда почти не грела. И вот однажды вечером, прожив на острове уже семь месяцев, они стали держать военный совет.

Уже двенадцать дней подряд лил дождь, и даже развалины крепости не спасали их. Ребята промокли и озябли, и все им ужасно надоело.

— Поехали домой, — сказал один из них.

— Ну нет уж! — ответил Петрус. — Нас опять засадят в машину на целый год. Тогда уж нам оттуда не выбраться, ведь ключ-то они у нас точно отберут. Пожалуй, нужно вернуться в машину, залезть в свои стойла и переждать дождливое время. Уж пару-то недель всяко можно вытерпеть! А потом снова вернемся сюда, подстриженные, вымытые, в новой одежде, и опять сможем неплохо провести здесь время.

С этим предложением согласились все. Каждому хотелось поспать в настоящей кровати в чистой рубашке, даже для разнообразия послушать, что там будет болтать граммофон. И вот поздней ночью в пятницу двенадцать мальчишек прокрались через кухню в машину. Лодка плыла против ветра, им пришлось грести изо всех сил, и теперь они были сонные и усталые. Каждый из них в чем был рухнул врастяжку на кровать, но Петрус вначале запер все двери, чтобы никто не мог выйти из комнаты и натворить бед. Они спали так крепко, что, когда через час-другой начал звонить будильник, никто из них даже не пошевелился. Кровати перевернулись, но мальчики продолжали спать, лежа на полу, выдвинулась ванна, полил душ, граммофон принялся бубнить, а мальчики продолжали крепко спать, и казалось, ничто на свете не могло их разбудить.

В субботу утром повариха пришла, как обычно, расставить миски со свежей едой в сервировочный автомат. Увидев, что еда за всю предыдущую неделю была не тронута, она ужасно удивилась. Ведь мальчики в пятницу не успели, как всегда, заменить миски.

— Ну и ну! Что же это стряслось с мальчишками, отчего же они ничего не ели? — воскликнула она.

Кухарка тут же позвонила доктору Умникусу и другим родителям. И они примчались без промедления поглядеть, что случилось с их детьми. Явился сюда и король.

— Ничего страшного с ними не могло случиться, — успокоил доктор взволнованных родителей. — У них все время был такой прекрасный аппетит! Они наверняка так растолстели, что вполне могли прожить неделю за счет своего жира.

Тем не менее, они с большим волнением ожидали, когда распахнут двери комнат в машине.

И что же они увидели? Вместо чисто вымытых, хорошо воспитанных мальчиков они увидели на полу размалеванных, оборванных, лохматых, полуголых дикарей, спавших под аккомпанемент граммофона, непрерывно бубнящего один и тот же урок.

Доктор Умникус стоял в комнате Петруса, запустив все пять пальцев в волосы, что означало у него крайнее замешательство. И тут его обдали струи ледяного душа, — ведь начался урок письма, а никто не садился за парту.

— Помогите! Прекратите! — закричал доктор и выбежал в коридор, а стоявший тут же машинист опрометью пустился в машинное отделение и остановил механизм.

Граммофон замолчал, наступила такая необычная тишина, что мальчики тут же проснулись. Заспанные, уставились они на своих родителей и друзей, а те были счастливы, что дети были живы, а не умерли с голоду, как им сказала кухарка.

Мальчишки силились придумать, что бы им сделать, как бы половчее обмануть родителей, как вдруг доктор Умникус воскликнул:

— Я наконец все понял, машина дала задний ход!

Король и все присутствовавшие сразу же догадались, что это было единственно верное объяснение. Вместо того чтобы идти вперед по пути прогресса, машина отбросила бедных мальчиков назад и приблизила к первобытному состоянию.

Подумать только, какое счастье, что машину удалось остановить, прежде чем они дошли до периода людоедства!

Тут родители забрали своих детей домой, начисто оттерли их с мылом, подстригли и велели надеть чистую одежду. А мальчики были послушны, как овцы, и не промолвили ни словечка наперекор, даже когда мыльная вода щипала им глаза. Все же пребывание в машине пошло им на пользу, решили родители. И учителя подумали то же самое, когда дети вернулись в школу. Даже Петрус, которому позволили ходить в школу, пока не починят воспитательную машину, даже неисправимый Петрус вел теперь себя вполне прилично.

А доктор Умникус никак не мог взять в толк, что же все-таки случилось с машиной, отчего она дала задний ход. И так ему пришлось ломать голову над этой загадкой всю свою жизнь, — ведь неисправность в машине найти было нельзя, потому что её не было.

А тем временем эта замечательная машина стояла без употребления, о чем жители Выкрутасии весьма сожалели.

— Ведь раз эта машина сумела принести такую пользу, даже давая задний ход, какое прекрасное дело она бы сделала, если бы шла вперед! — рассуждали они.

ХЕЛЬГЕ ЧЕЛЛИН

ПРО ЛОСЯ СКУТТА И ПРИНЦЕССУ ТУВСТАРР[159]

Может быть, ты бывал когда-нибудь в дремучем лесу на горе и видел удивительное лесное озеро в густой чаще? Оно кажется заколдованным и страшным. Вокруг царит тишина — ели и сосны обступили озеро со всех сторон и молча смотрят в него. Иногда они наклоняются к нему робко и осторожно — им хочется узнать, что прячется в его темной глубине. Здесь растут и огромные развесистые деревья, но с молодым ельником и сосняком они никогда не шепчутся. Это очень странно, не правда ли?

У самой воды приютились мягкие кочки, поросшие медвежьим мхом. А на кочках белеют маленькие пушистые болотные цветы. До чего же здесь тихо, ни звука — птица не пролетит, ветерок не подует. Лес словно затаил дыхание и слушает. Слушает, а сердце стучит: скоро, скоро, скоро…

Но вот верхушки высоких сосен начинают тихо шептаться, кроны их склоняются друг к другу и расходятся, тихо напевая: «Мы видели его далеко, далеко отсюда, но скоро он будет здесь, он бежит, бежит сюда».

Шепот и шелест спешат дальше по лесу, шелестят листья кустов, передавая друг другу новость, а белые звездочки склоняют головки навстречу друг другу: «Он спешит сюда, спешит сюда». Вот слышится далекий стук копыт, стук приближается, растет, вот затрещали ветки кустов и деревьев, топот копыт замедлился, и из чащи на берег выходит, тяжело дыша, большой лось.

Он останавливается, мотает головой из стороны в сторону и принюхивается. Рога его слегка покачиваются, ноздри дрожат, от вспотевшей холки идет пар. С минуту он стоит тихо, но вдруг делает один, другой, третий прыжок через зыбкие кочки и исчезает в лесу на другом берегу лесного озерца.

Это быль, а теперь начинается сказка.

Солнце льет золотые лучи на лужайку перед дворцом Дрёмслоттет. Стоит жаркое лето, и на лугу пестреют тысячи душистых цветов. На траве сидит девочка и расчесывает свои длинные золотые волосы, они струятся словно золотые лучи солнышка между её пальцами. Свою золотую корону девочка положила на траву. Эта девочка — принцесса из дворца Дрёмслоттет, она убежала тайком из большого зала, где сидят на троне король с королевой. Она любит играть на лугу. Здесь ей легко и привольно.

Принцесса еще совсем маленькая. Она сидит в белоснежном платье из шелка и кисеи. Зовут принцессу Тувстарр. Маленькими пальчиками она расправляет золотистые кудри. Вот заревел большой лось, пробегающий мимо. Принцесса подняла голову:

— Ты кто такой?

— Я — длинноногий Скутт. А как тебя зовут?

— Я — принцесса Тувстарр. — Она поднимает корону с травы и показывает ему.

Лось останавливается, опускает голову и долго смотрит на принцессу.

— А ты красивая, малышка!

Принцесса встает, подходит к лосю, прикладывает щеку к лосиной морде и осторожно гладит её.

— Это ты большой и красивый. И у тебя тоже есть корона. Возьми меня с собой. Посади к себе на спину. Покажи мне белый свет!

Лось не решается её послушать.

— Мир большой и холодный, а ты такая маленькая. Вдруг с тобой приключится худое?

— Пустяки! Я никого не боюсь. Я добрая и другим хочу делать добро.

— Лес темен и дремуч?

— Но ведь ты со мной. Ты большой и сильный, ты можешь защитить нас обоих.

Лось вскидывает голову, тряхнув огромными рогами. В глазах у него вспыхивают искры. Тувстарр хлопает в ладоши.

— Вот и хорошо! Вот и славно! Только ты очень высокий, нагнись, и я влезу к тебе на спину.

Лось послушно опускается на колени, и Тувстарр усаживается поудобнее на его спине.

— Ну вот, я и готова. Поехали, ты покажешь мне весь мир.

Лось медленно поднимается, словно боится стряхнуть девочку.

— Держись крепче за мои рога!

И вот он уходит прочь большими шагами. Никогда еще не было принцессе так весело. Сколько нового и красивого вокруг! Раньше она не была нигде дальше дворцовой лужайки. А сейчас она едет по холмам и пригоркам, по долинам и лугам.

— Ты куда меня везешь? — спрашивает Тувстарр.

— К себе домой, на Лесную мшистую поляну. Там очень красиво. Только путь туда неблизкий.

Близится вечер. Тувстарр проголодалась и хочет спать.

— Ты, верно, уже пожалела, что поехала со мной? — подшучивает над ней лось. — Но возвращаться уже поздно. Да ты не бойся. Во мху растет сладкая морошка. Пробегу еще чуть-чуть, и устроимся на ночлег.

Вот лес редеет, и перед ними открывается большая мшистая равнина. Куда ни глянь, только кочки да ямки, только кое-где торчат невысокие кустики.

— Здесь мы и передохнем, — говорит Скутт и нагибается, чтобы Тувстарр могла спрыгнуть на землю. И они принимаются ужинать.

Тувстарр забыла про сон и прыгает с кочки на кочку, как научил её Скутт, набирает целые пригоршни крупных сочных ягод. Сама ест и Скутта угощает.

— Надо торопиться, чтобы добраться до дома засветло, — говорит лось, и Тувстарр снова забирается ему на спину.

Скутт уверенно скачет по мшистым кочкам. Он не боится оступиться и попасть ногой в трясину, ведь он родился в этих краях.

— Кто это там танцует?

— Это эльфы. Берегись их! Они красивые и на вид добрые. Но верить им нельзя. Слушай, что я скажу тебе: не отвечай им и только крепче держись за рога. Делай вид, будто не замечаешь их.

Тувстарр обещает быть послушной. Но вот эльфы снова увидели их. Они кружат вокруг неё, танцуя, поднимаются ввысь, опускаются вниз, подлетают к лосю, дразнят Тувстарр, водят хороводы совсем близкому неё перед глазами.

Она помнит о том, что ей сказал Скутт, ей страшно, она крепче сжимает рога лося.

— Кто ты? Кто ты? — шепчут эльфы, обдавая её холодным дыханием. Но Тувстарр не отвечает.

Маленькие эльфы в белоснежных покрывалах становятся все смелее, осторожно дотрагиваются до её длинных золотистых волос, красивого платья. Лось фыркает и бежит быстрее. Но вдруг Тувстарр чувствует, что корона сползает у неё с головы. Что скажут король с королевой, если она потеряет корону, которую они ей подарили? От страха она забывает, что ей велел Скутт, и хватается рукой за голову. И тут эльфы берут над ней власть, правда, еще не совсем — ведь другой рукой она держится за рога лося. Со злорадным смехом срывают они корону с её головы и быстро улетают прочь.

— Они отняли у меня корону! — плачет Тувстарр.

— Сама виновата. Надо было слушаться меня. Корону тебе уже не вернуть. Скажи спасибо, что легко отделалась, могло бы быть хуже.

«Хуже некуда!» — думает Тувстарр.

Лось бежит еще быстрее. Вот впереди показалась маленькая роща посреди мшистой поляны.

— Это мое жилище. Здесь мы переночуем, — говорит Скутт.

Вот они уже добрались до рощицы, она растет на небольшом холме, который возвышается над мшистым болотом. Здесь под соснами и елями сухо и уютно.

— Спокойной ночи, — говорит Тувстарр и целует своего друга.

Она снимает платье, вешает его на ветку и укладывается спать, а длинноногий лось стоит и караулит её. Ночь темная, небо затянуто тучами, лишь кое-где блестят редкие звезды.

Наутро Скутт будит Тувстарр, прикоснувшись мордой к её лбу. Она быстро вскакивает, потягивается навстречу утреннему солнышку, собирает в ладошки росинки с листьев и пьет их. На шее у неё висит на цепочке золотое сердечко. Оно горит огнем под лучами солнца.

— Сегодня жарко, — говорит она. — Я не надену платье, расстелю его у тебя на спине. Ну давай я заберусь к тебе на спину, и ты повезешь меня еще куда-нибудь.

И лось слушается её. Он ни в чем не может отказать ей. Всю ночь он не спал — стоял и смотрел на эту удивительную малышку, а когда наступило утро, на глазах у него показались слезы.

Он сам не знает, откуда они взялись. Только ему вдруг захотелось встретить опасности на пути, и драться с врагами, и больше никогда не оставаться одиноким. Он быстро срывается с места. И вот они уже в глухом лесу. Тувстарр трудно удерживаться на спине лося. Ветки хлещут её по лицу, по рукам, золотое сердечко раскачивается и подпрыгивает.

Но понемногу Скутт успокаивается и бежит медленнее. Вот они в огромном мрачном лесу. Еловые ветви обросли длинной пушистой бородой, корни деревьев извиваются по земле словно змеи, у дороги лежат большущие, одетые мхом камни. Такого леса она никогда не видала.

— Кто это показался в лесной чащобе? Волосы длинные, зеленые. Зачем она машет руками? — спрашивает Тувстарр.

— Это лесовица, — отвечает лось. — Отвечай ей приветливо, только не спрашивай больше ни о чём да держись крепче за мои рога.

— Ладно, — обещает Тувстарр.

Лесовица подходит все ближе и ближе. На глаза им не хочет показываться, а выглядывает осторожно из-за деревьев. Тувстарр боится глядеть на неё, однако она заметила, что глаза у лесовицы холодные, а рот ярко-красный.

Лесовица бежит за ними, перебираясь от ствола к стволу. Скутта она давно знает. Но что это за беленькая малышка с золотыми, как солнце, волосами? Любопытство не дает ей покоя.

— Как тебя зовут? — кричит она вдруг.

— Я — принцесса Тувстарр из дворца Дрёмслоттет, — отвечает девочка робко, но сама не смеет спросить лесовицу, как её зовут.

— Что это лежит у лося на спине? опять спрашивает лесовица.

Это мое самое лучшее платье, — отвечает, осмелев, Тувстарр.

— Дай-ка мне посмотреть! — просит лесовица.

— Пожалуйста! — Девочка одной рукой берет платье и показывает его лесовице.

А вот этого ей делать было не надо, потому что лесовица тут же выхватывает платье из руки девочки и скрывается в лесу.

— Я велел тебе держаться за рога обеими руками, — бормочет лось. — Почему ты не послушалась меня? Кабы ты отпустила и другую руку, она бы и тебя с собой забрала, и тогда не быть бы тебе живой!

— Милое мое платьице, мое самое любимое! — плачет навзрыд Тувстарр.

Но понемногу девочка начинает успокаиваться.

Проходит еще один день. Снова наступает ночь. Тувстарр ложится спать под елочку, а Скутт стоит рядом и караулит её.

На следующее утро Тувстарр просыпается и видит, что лось исчез.

— Скутт! Длинноногий Скутт, где ты? — кричит она в страхе и вскакивает.

И тут в кустах раздается фырканье. Он просто поднялся на горку оглядеться. И что же он увидел? Лось молчит. Он сильно вспотел, и шкура его слегка подрагивает.

Скутт спешит отправиться в путь и торопит девочку. Она взбирается ему на спину, и лось пускается бежать на восток.

Он, видно, не слышит, что ему кричит Тувстарр, потому что не отвечает на её слова, только весь дрожит и бежит, ломая ветки густого кустарника.

Вот он поднимается в гору и входит в дремучий темный лес.

— Ты куда везешь меня? — спрашивает Тувстарр.

— К лесному озерцу.

— А что это за озерцо?

— Такая темная вода в лесной впадине. Я часто прихожу туда осенью. Там не бывал еще ни один человек. Ты первая увидишь его.

Вот деревья редеют, и между стволами блестит темно-коричневая вода, а на ней плавают золотые кувшинки с ярко-зелеными листьями.

— Держись крепче! — говорит лось. — Озеро это непростое. Береги золотое сердечко.

Девочка подходит к берегу.

— Какая странная темная вода! — говорит она и нагибается к воде. И тут цепочка с золотым сердечком соскальзывает с шеи Тувстарр, через голову падает в воду и исчезает в глубине.

— Где мое сердечко, золотое сердечко? Ведь его подарила мне мама, когда я родилась на свет. Что же мне теперь делать?

Слезы капают у неё из глаз, а она сидит и смотрит в глубину. Сейчас она ступит на зыбкие мшистые кочки, войдет в воду и станет искать сердечко.

— Идем отсюда, — уговаривает её Скутт, — здесь опасно оставаться.

Но Тувстарр не уходит. Она должна найти золотое сердечко.

— Уходи, Скутт, верный мой друг. Оставь меня одну. Я найду сердечко.

Он наклоняет к ней голову, а она обнимает его за шею, гладит и целует морду лося. Потом девочка идет и садится на кочку.

Долго стоит лось и смотрит на девочку, будто спрашивает, что ему делать. Но она не замечает его. Потом он поворачивается и несмелыми, неторопливыми шагами уходит в лес.

С тех пор прошло много, много лет. А Тувстарр все еще сидит на берегу и вглядывается в темную воду — ищет свое сердечко. Принцессы уже нет, остался лишь цветок, который зовется Тувстарр, — маленький белый цветок на берегу лесного озера.

Вот лось снова выходит на берег и смотрит на малышку. Он один знает, что это не цветок, а принцесса Тувстарр. Она улыбается и кивает старому другу. Но возвратиться с ним домой она уже не хочет, да и не может, покуда с неё не снято колдовство. А колдовские чары спрятаны в воде лесного озера, где глубоко, глубоко на дне лежит потерянное сердечко.

СИРУС ГРАНЕР

ПРО ЧЕТЫРЕХ ТРОЛЛЕЙ-ВЕЛИКАНОВ И МАЛЕНЬКОГО ВИЛЯ-ПОДПАСКА

Было это давным-давно, когда на высоких горах, в дремучих лесах водились одни тролли. В каждой горной расселине сидел тролль, и под извивающимися, словно змеи, корнями огромных деревьев таились землянки и берлоги троллей. Одни тролли жили в одиночку, другие обзаводились семьей, жены и дети у них, ясное дело, были тоже троллиной породы.

Троллей самых разных водилось великое множество: от троллей-великанов до троллей-малюток.

Разумеется, тролли-великаны считали себя самыми главными. А из них главнейшими были четверо самых старых троллей: Буль-Буль-Бульсери-Буль, что жил на севере, Друль-Друль-Друльсери-Друль с востока, Клампе-Лампе с юга и Трампе-Рампе, что любил побывать то здесь, то там, но чаще всего обретался на западе.

Жили они далеко друг от друга, но для троллей-великанов это был сущий пустяк. Один шаг у такого тролля был километров в двадцать, так что за полдня они могли успеть побывать в гостях друг у друга. Однако встречались они не так уж часто — больно не ладили они меж собой.

Каждый из них хотел быть главнее всех, и потому смотрели они косо друг на друга, и то и дело один норовил ущипнуть да уколоть другого.

Буль-Буль-Бульсери-Буль жил на скалистой горе Буннерфьелль, и жилось ему там совсем не худо. У подножия горы лежало озеро, не большое, не маленькое — как раз хватало троллю места искупаться и порыбачить.

Озером этим он очень гордился — ведь он сам его и сделал. В один прекрасный день он обвязал кусок земли крепкой троллиной веревкой и велел троллиным быкам тянуть её и вырвать эту землю. Потом он уговорился с троллем Белая Борода, хозяином Снежной горы, что тот будет давать ему воду круглый год. И Белая Борода наполнял ему эту яму водой, чистой, как хрусталь, прохладной, как утренний ветер на Высокой горе.

Друль тоже жил не тужил. Он устроил себе жилище на Крутой горе и было ему там распрекрасно. В горе было много-премного глубоких пещер, а на вершине лежал огромный камень-валун, а с камня открывался величественный вид на бескрайние еловые леса.

Клампе-Лампе вырыл себе огромную землянку под семью соснами-великанами. Здесь ему было тепло и уютно. Сидел он все больше дома да караулил свой очаг, где огонь горел вот уже тысячу лет.

А вот Трампе-Рампе редко сидел на месте. Он то и дело скакал по горам и равнинам. Возьмет и примчится туда, где его меньше всего ждут. Услышат вдали его песню-вьюгу, а он — глядь — уже промчался мимо с посвистом и гиканьем.

Малых же троллей было в ту пору не перечесть. Однако Виля-подпаска назвать нам должно.

Чуть ли не самый маленький из троллей-малюток, был он, однако, мал, да удал. Служил он у троллей-великанов: погонял троллиных быков Буля, троллиных коз Друля да непослушных баранов Клампе, объезжал ретивых жеребцов Рампе. Не всякий мог бы управиться с такой работой. Из троллиных батраков ему, однако, было никак не выбиться. Да только он об этом не шибко печалился. Он ладил берестяной рожок и камышовую дудочку и играл на них так звонко, что эхо звенело далеко вокруг над лесами и болотами. И был он весел и в вёдро, и в непогоду.

И еще жила-была в ту пору троллиха, мудрее которой не было никого на всем белом свете. Когда тролли собирались сделать что-нибудь важное, а сами не могли придумать, как им поступить, они всегда шли к ней за советом. Звали её Уггла-Гуггла, и жила она в старой избе в глухой-преглухой чащобе.

Итак, четыре тролля-великана меж собой не ладили, иногда одному из них удавалось провести другого, бывал он сам не свой от радости.

«До чего же я ловкий да хитрый», — бормотал он, ухмыляясь, себе под нос. Но тут другой брал над ним верх, ухитрившись в свой черед раздосадовать его. Веселья как не бывало, рассерженный тролль принимался шипеть и рычать, как девятнадцать северных штормов.

Было время, когда четверо великанов вроде бы надолго помирились, но тут случилось такое, отчего они рассорились пуще прежнего.

Пронесся по лесу слух, что добрый старый король троллей с Высокой горы, господин над троллями и гномами на всем белом свете, вошел в Темную пещеру в Черной горе, и дверь захлопнулась за ним навсегда. Сказывали, что больше им его не видать, не пожать ему лапу, не услышать его мудрых слов. Три тысячи лет правил он в своем огромном королевстве и был самым почитаемым изо всех троллиных королей до него.

Предстояло выбрать нового короля троллей. Охотников занять место старого короля было много. Править троллями-великанами, троллями-малютками, гномами и эльфами, жить в Высокой горе в семистах богатых покоях, владеть золоторогими быками, среброрунными овцами, золотогривыми жеребцами и прочим богатством — что может быть лучше? Такое счастье не променяешь ни на солнце, ни на луну с небес. Четыре тролля день и ночь мечтали занять королевский трон. Буль считал, что трон ему как раз впору, Друль думал, что достоин чести править троллями, как никто другой. Клампе-Лампе всем давал понять, что лучшего короля, чем он, им не сыскать, пройди они хоть пятьсот раз по троллиному миру. А Трампе-Рампе готов был прозакладывать свой длинный нос, которым он так гордился, что станет королем.

Теперь они при встрече даже не глядели друг на друга. Они до того возненавидели друг друга, что готовы были измолоть один другого в мелкие крупинки, кабы только могли. Чем меньше дней оставалось до выборов короля, тем злее они становились, думая, как бы усесться на заветный трон на Высокой горе.

Когда пришел день выборов, тролли никак не могли решить, кого же им избрать. Они разошлись по домам и думали целых семь дней. Но так ничего и не придумали. Подумали еще семь дней и решили, что остается лишь идти за советом к Уггле-Гуггле, мудрее которой нет никого на белом свете.

Услышав про это, Буль понял, что нужно поладить со старухой, и отправился к ней в гости.

Чтобы легче было добраться до её дома в чащобе, он взял с собой посох. Шел он осторожно, озираясь по сторонам, — боялся, кабы кто не увидел, куда он идет. Добравшись наконец до избы старухи, Буль постучал в дверь, и Уггла-Гуггла сама отворила ему.

— Какой важный гость ко мне пожаловал! — сказала она.

— Да вот, проходил мимо и решил зайти, навестить, поди, скучаешь одна.

Тут стали они толковать о том о сём, и речь зашла о королевских выборах.

— Ведь ты у нас самая мудрая на свете. Коли поможешь мне в этом деле, дам тебе лучшую золоторогую корову с Высокой горы. Ты мое слово знаешь.

Тут послышался громкий стук в дверь.

— Вот незадача! Спрячь меня поскорее, матушка Уггла-Гуггла! Никто не должен знать, что я был здесь.

Троллиха затолкала его на чердак и пошла отпирать дверь.

На пороге стоял Друль. Пришел он за тем же, что и Буль.

— Важный гость у меня сегодня! — сказала старуха.

— Да вот, проходил здесь неподалеку и решил узнать, матушка, про твое здоровье.

Тут он завел речь о том о сём, а после приступил к делу:

— Поможешь мне сесть на трон — получишь лучшую золоторогую корову. Чтоб мне не быть Друлем, коли обману!

Только ему повезло не больше, чем Булю. Не успела старуха ответить, как снова постучали в дверь. Еще у кого-то было дело к троллихе.

Друль аж голову потерял от страха, что его здесь увидят, и стал просить сжалиться над ним, спрятать его. Уггла-Гуггла открыла крышку подпола, и он спустился вниз.

Потом старуха отворила дверь.

В дверях стоял Клампе-Лампе. Он тоже вбил себе в голову, что ему нужно идти к старухе за помощью. Он, конечно, думал, что такая мысль пришла в голову ему одному, и радовался своей хитрости.

— Важный гость изволил пожаловать ко мне! — сказала старуха.

— Да вот, — ответил Клампе-Лампе, — погода стоит хорошая, вздумал прогуляться да заглянул к тебе, матушка.

Тут он завел речь про всякую всячину, а под конец приступил к тому же, что и другие:

— Поможешь мне занять королевский трон на Высокой горе — получишь самую большую, самую красивую золоторогую корову.

Но Клампе-Лампе, как Буль и Друль, так и не узнал, что думает о том старуха, потому что дверь в ту же минуту зашаталась от громкого стука.

— Вот беда! Спрячь меня скорее! Никто не должен знать, что я был здесь.

Старуха запихала его в печь и с громким шумом захлопнула дверцу.

— Верно, это Трампе-Рампе в дверь барабанит, — пробормотала троллиха. — Не иначе как и ему приспичило навестить меня.

Это и в самом деле был Трампе-Рампе.

— Важный гость ко мне пожаловал сегодня! — сказала старуха.

— Да вот, забрел я сегодня далеко да устал маленько. Вздумал отдохнуть немножко, да и дальше в путь. Раз уж я здесь, хочу потолковать с тобой об одном важном деле. Нужен мне твой совет, ведь ты у нас умнее всех на свете.

И тут Бульсери-Буль, Друльсери-Друль и Клампе-Лампе услыхали, как Трампе-Рампе лебезил перед старухой, сулил ей злато-серебро, коли она замолвит за него словечко на королевских выборах.

И вдруг случилось то, чего никто не ожидал. В дверь снова постучали, а на крыльце послышались громкие голоса. Это были тролли, которых послали спросить у старухи совета.

Когда они вошли в дом, Трампе-Рампе, как и три тролля до него, уже исчез. Уггла-Гуггла спрятала его в сарае во дворе. Он сидел там и ждал, когда можно будет удрать.

Посланцы троллей рассказали, зачем пришли.

— Ты знаешь сама, что старого короля у нас больше нет. Теперь нам нужно выбрать правителя всех троллей — больших и маленьких, гномов и эльфов. Трон на Высокой горе ждет нового короля. Только мы не знаем, что делать. Подскажи нам, кому быть королем троллей, хозяином Высокой горы.

Уггла-Гуггла — троллиха из лесной чащобы, самая мудрая на свете, — помедлила с ответом. Она села в самый темный угол избы, открыла книгу Мудрости, надела троллиные очки на нос и принялась бормотать странные слова.

Никто не смел мешать ей. Наступило торжественное молчание, слышалось лишь бормотание старухи.

Наконец она встала, и все уставились на неё, ожидая, что она скажет. Посланцы троллей в избе, Буль на чердаке, Друль в подполе, Клампе-Лампе в печи и Трампе-Рампе в сарае — все навострили уши, чтобы не пропустить ни словечка.

— Слушайте, что говорит Уггла-Гуггла. Вот что я прочла в книге Мудрости: «Я знаю то, что я знаю. И пока это останется тайной. На троне Высокой горы мечтают усесться многие, и многие мечтают властвовать в королевстве троллей. Один наверху, один внизу, один в избе, другой во дворе. Да есть и другие — большие и малые тролли и эльфы… Но то, что я знаю, останется пока тайной. Королем троллей, господином Высокой горы, станет тот, кто знает, что надо делать в вёдро и в ненастье, в бурю и непогоду. Через семь дней сядет на трон тот, кто достоин стать властелином троллей».

Тут посланцы троллей ушли, и все — большие тролли и малые, гномы и эльфы — стали гадать, кто же это такой, кто знает, что надо делать в вёдро и ненастье, в бурю и непогоду.

Четыре старых тролля давно притомились — сиди скорчившись и не смей шелохнуться. Клампе-Лампе было до того неудобно в печи, что ноги у него занемели. Только он не смел даже мизинцем пошевелить. Хуже всего было, когда в нос к нему попали остатки муки из угла печи. Залетела она к нему в нос, когда он глубоко вздохнул, чтобы не задохнуться. И тут ему захотелось чихнуть. Он зажал нос пальцами изо всех сил.

Буль на чердаке тоже притомился — пол скрипел под ним, стоило ему хоть чуть-чуть шевельнуться, и грозил вот-вот обрушиться.

Друль, сидя в подполе, наткнулся в темноте на бочки да кадки и от страха не смел шелохнуться, чтобы вся эта утварь не загремела.

У одного лишь Трампе-Рампе полегчало на душе — ведь он не знал про других троллей, которых спрятала старуха. Веселый и довольный вошел он со двора в избу, решив еще разок потолковать с троллихой.

Но тут Клампе-Лампе никак не смог удержаться и чихнул. Если бы даже ему предложили сокровища Высокой горы и трон в придачу, это бы не помогло. Ему надо было чихнуть, и он чихнул так громко, словно в носу у него была огромная медная труба. При этом он дрыгнул обеими ногами и выбил печную заслонку.

Теперь ноги у него больше не немели, потому что они торчали из печи.

Что тут было! От этого престрашного чиха Буль с Друлем, и без того перепуганные, вовсе позабыли про осторожность. Буль высоко подпрыгнул, пол под ним рухнул, и он упал прямо на руки приятелю Трампе-Рампе. Друль тоже подпрыгнул, да так, что бочки и кадки покатились и загремели. Он решил, что весь дом рушится, откинул крышку подпола и выскочил наверх как угорелый. Все четверо стояли теперь и сердито таращили глаза друг на друга. Ни один из них не промолвил ни словечка, и скоро тролли, поджав хвосты, отправились восвояси, разбрелись в разные стороны, каждый пошел к себе домой коротким путем.

Сидя дома, тролли призадумались. Каждый понимал, что они стоят друг у друга на пути и что решить загадку старухи им будет нелегко. Уггла-Гуггла, самая мудрая троллиха на земле, сказала, что королем станет тот, кто лучше всех знает, что делать в вёдро и непогоду, в бурю и в ненастье. Теперь самое важное для каждого из них было избавиться от соперников.

Друльсери-Друль ходил взад и вперед по комнатам своего жилища на Крутой горе, точно медведь в клетке, и все думал, думал…

Потом он забрался на камень-валун, чтобы оглядеться вокруг. И вдруг он увидел Буля, который ловил сетью рыбу в озере. Помутилось в глазах у Друля от злости, обхватил он тут камень-валун своими огромными ручищами и швырнул его изо всех сил прямо на скалистую гору Буннерфьелль, чтобы разом покончить с одним из соперников.

— Вот я и расправился с тобой, буннерфьелльский старик, — пробормотал он сквозь зубы.

Камень угодил в цель. Правда, в тролля он не попал, а ударил о берег озера. Раздался страшный шум. Грохот был слышен на семнадцать миль на земле и под землей. Скалистый берег обрушился, и в расселину хлынула вода. Казалось, будто вода давно хотела освободиться от тесных берегов, и теперь она мчалась с ревом и грохотом, устремляясь вниз, разливаясь все шире и шире. Тысячи троллей и гномов, что жили в долине у подножия горы, в страхе повыскакивали из своих домишек и увидели, что вода грозит затопить их. Буль топал ногами от ярости, рвал на себе волосы-до того жаль ему было озера, которое служило ему и корытом и рыбным садком. Однако чем помочь беде, он так и не придумал.

Д и все тролли и гномы вовсе растерялись, не зная, что делать. Но тут, когда вода уже подступала к долине, прискакал Вилль-подпасок. Ехал он на троллиных быках Буля с пастбища у лесного озерца. Увидев, что тут стряслось, он сразу понял, как помочь беде. Билль велел всем троллям сбегать домой за лопатами и заступами и прорыть большую канаву для стока воды. Тысячи троллиных рук быстро вырыли огромную канаву, и вода потекла к морю, не причиняя больше никакого вреда.

— Никто из нас не додумался до этого, — сказали тролли, — мал наш подпасок, да удал.

Тем временем Бульсери-Буль догадался, кто сыграл с ним злую шутку. Он рассмотрел хорошенько камень и узнал его. В последний раз он видел его на вершине горы Друля.

— Ты у меня заплатишь за это, старик с Крутой горы, — сказал он, фыркнув, и отыскал валун еще больше, чем камень Друля.

В ярости с силой швырнул он камень и, злорадно ухмыляясь, следил за тем, как тот быстро описал дугу по воздуху. Камень упал на Крутую гору с такой страшной силой, что половина горы обрушилась.

Друль едва успел спастись и теперь сидел в своем разрушенном жилище, не зная, что делать. Он ужасно замерз, потому что все холодные горные ветры стали играть, заглядывая в тысячи щелей и провалов. И тут у Друля до того разболелись зубы, что он завыл, как тысяча двести волков, и все тролли в округе поспешили к Крутой горе услышать, что тут приключилось. Но добиться от него не могли ни словечка. Друль только выл, кричал, прыгал и дрыгал ногами. Его стали успокаивать, но все было напрасно.

Ранним утром поднялся Виль-подпасок на Крутую гору выгнать коз Друля на пастбище. Увидев, что стряслось со старым троллем, он достал свои ножницы и остриг шерсть у всего овечьего стада. Сначала он обмотал Друлю голову мягкой теплой шерстью. Боль унялась, и тролль успокоился. Потом он заткнул шерстью все щели и дыры в пещере, и горным ветрам пришлось оставить свои озорные игры. А после он взял свою камышовую дудочку, заиграл веселую песню и погнал овец вдоль болота. Овцы бежали, подпрыгивая от радости, так легко было им теперь резвиться на просторе.

— Друль бы до этого не додумался, — сказали тролли, — да и мы тоже. А вот Виль-подпасок знает, как помочь любой беде.

Не успели тролли успокоиться, как вдруг с юга послышались страшные крики, а после показались огромные клубы дыма. На этот раз Трампе-Рампе натворил бед. Гулял он по лесу, как всегда, и вдруг увидел, как Клампе-Лампе тащит бревна для своего очага, что горел вот уже тысячу лет. И тут охватила его злоба. Он вспомнил, как он, не удержавшись, чихнул в печи у старухи, зная, что Клампе-Лампе может жить да радоваться на белом свете, покуда горит его очаг. Трампе-Рампе решил погасить огонь в очаге. Вздохнув поглубже, он дунул на огонь изо всех сил, да только дул он понапрасну. Огонь разгорелся еще сильнее. Когда же он поднатужился и дунул во второй раз, искры и угольки полетели во все стороны и запалили лес. Огонь побежал по лесу, словно на крыльях летел, и грозил спалить все вокруг. Тролли помчались туда наперегонки, но горю помочь не могли. А Клампе-Лампе, ополоумев, переступал с ноги на ногу. Но тут опять на помощь пришел Виль-подпасок. Он пас стадо неподалеку и, увидев клубы дыма, поспешил туда, где горел лес. Потом он быстрее ветра помчался назад, прихватил четырех лучших коней, запряг их в огромный плуг и распахал вокруг горящего леса такую широкую борозду, что огонь не мог перепрыгнуть через неё. Скоро огонь погас сам по себе, и беда миновала.

Тут все тролли — большие и малые, гномы и эльфы — бросились к Вилю и стали наперебой пожимать ему руку.

— Какой же ты у нас молодец! — кричали они. — До этого никто из нас не мог додуматься!

А Виль-подпасок похлопал по спинам вспотевших коней, весело протрубил в берестяный рожок и отправился на пастбище к стаду.

Клампе-Лампе прослышал, что обидел его бродяга Трампе-Рампе. Кто-то из троллей видел, как он удирал от пожарища. Теперь Клампе-Лампе только и думал о том, как бы ему отомстить злодею. Зная, что Трампе-Рампе любит бродить по Высокой горе, он тут же отправился туда. И в самом деле, он сразу же повстречал своего недруга. Сперва они заспорили, а после дело дошло до драки. Поднялся тут такой шум да грохот, какого доселе никто не слыхал. Высокая гора дрожала от подножия до макушки, и земля вокруг тряслась. Тролли повыбегали из своих нор и пещер, решив, что земля того и гляди расколется. Расколоться бы она не раскололась, только Высокая гора могла не выдержать и обрушиться. К тому же старым почтенным троллям никак не пристало драться, а они грызлись, словно волки в чащобе, катались, как два огромных клубка, сшибая камни и корни, и шипели, как разъяренные драконы.

Никто не мог уразуметь, что приключилось со старыми троллями. Что за страшные времена настали, раз самые главные тролли учиняют одну беду хуже другой?

Пытались было разнять драчунов, да не смогли. Пуще всех печалились старик и старуха, что жили в большой расселине Высокой горы. Они привыкли к шуму и треску: бури в горах бушевали нередко, но такого страшного грохота они отродясь не слыхивали. Старик кричал, просил троллей пощадить его гору, но те ничего не слышали и колошматили друг друга злее прежнего. Дрались они день и другой без передышки, и ни один не уступал и не сдавался.

Кто знает, как долго длилась бы эта драка на Высокой горе, кабы и тут не пришел на помощь наш друг Виль-подпасок.

Виль поспешил к Белобородому старику со Снежной горы и, весело подмигнув, шепнул что-то ему на ухо. Старик кивнул и дал Вилю большой мешок. А подпасок взял мешок под мышку и пошел. Это был самый большой волшебный мешок Белобородого старика, а в мешке сидели миллионы миллионов снежинок, которых старику хватало на сто лет. Вернувшись на Высокую гору, развязал Виль все узлы и разом выпустил снежинки. Обрадовались снежинки, что вырвались на свободу, и закружились в быстром хороводе, ударяя в глаза Клампе-Лампе и Трампе-Рампе, что дрались без передышки. Сотни сотен, тысячи тысяч снежинок плясали и кружились, ослепляя драчунов. Вскоре снежинки вовсе залепили глаза старикам троллям, и им пришлось прекратить драку. В ярости они забыли обо всем на свете и не заметили, сколько троллей собралось поглядеть на них. Когда же они вырвались из снежного облака и огляделись вокруг, то устыдились, уж поверь мне. Тролли, гномы и эльфы изо всей округи собрались здесь. Тут Клампе-Лампе и Трампе-Рампе поняли, что осрамились и потеряли всякое уважение. Не говоря ни слова, поспешили они прочь.

А старик со старухой с Высокой горы подошли к Вилю, пожали ему руку и сказали спасибо.

— Дорогой наш Виль, — молвили они, — хоть и мал ты, а ума у тебя больше, чем у всех нас, кто живет на севере и юге, востоке и западе. Из многих бед выручил ты нас, потому как знаешь, что надо делать и в вёдро и в непогоду.

— Ты знаешь, что надо делать и в вёдро, и в непогоду, — зашумели тролли. — Вспомните, что сказала нашим посланцам Уггла-Гуггла, самая мудрая на свете: «Королем троллей, хозяином Семимильной горы, главным надо всеми большими и малыми троллями, гномами и эльфами станет лишь тот, кто знает, что надо делать в вёдро и в непогоду».

Тут тролли подсчитали, что с той поры, как они посылали гонцов к старухе в чащобу, прошло ровно семь дней.

Тут снова поднялся на Высокой горе шум и гам. Но на сей раз тролли шумели от радости. Те, что стояли рядом с Вилем, подняли его на плечи и понесли к Семимильной горе, а за ними с песнями и плясками понеслись длинной вереницей все тролли. Торжественно посадили Виля на троллиный трон, и тысячи тысяч троллей прокричали, возвещая имя нового короля, и имя это прозвучало над горами и долами, над лесами и озерами.

Так стал Виль-подпасок королем лесного народа, вождем и повелителем троллей. Долго и счастливо правил он, и все говорили про него: «Наш король знает, что делать и в вёдро и в непогоду».

Эту сказку рассказал мне водопад Бульсери-Буль тихой летней ночью, когда солнце золотой короной стояло над гребнем Высокой горы. Водопад этот и сегодня бежит, обрываясь с крутизны и пенясь у камня, который с яростью швырнул когда-то Бульсери-Буль. И по сей день стремится к морю река, прорытая троллями в старые годы. И сегодня можно видеть Крутую гору с растрескавшейся скалой и огромный валун, который разбил её. И в наши дни не растет ни один кустик на равнине, где огонь Клампе-Лампе выжег лес, а на макушке Высокой горы лежит снег из мешка Белобородого старика, и снег этот никогда не тает.

СИГФРИД ЛИНДСТРЁМ

ПРИНЦЕССА И ПОЛКОРОЛЕВСТВА В ПРИДАЧУ

Жил — был один паренёк, и вот он однажды задумался, как ему выйти в люди, чтобы не быть простым деревенщиной, а стать кем-нибудь поважнее. Сперва он хотел сделаться священником. В своих способностях он нисколько не сомневался. Парень он был смекалистый, в школе ему все легко давалось — и катехизис, и таблица умножения, а уж как загадки загадывать или штраф выдумать, когда играли в фанты, тут с ним и вовсе никто не мог потягаться. Но, поразмыслив немного, он сообразил, что ведь священнику полагается и в будни, и в праздники носить черное платье и все время сохранять серьезное выражение. А парень-то охоч был прифрантиться, и его серьезности едва хватало, чтобы высидеть церковную проповедь.

Нет, решил парень, не мое это дело быть священником! Дай-ка, думает, я лучше буду ленсманом. Надену яркую фуражечку, мундир с блестящими пуговицами, стану начальником, и другие будут меня слушаться. Он уж знал, что ленсман из него получится хороший, какие могут быть сомнения! Небось на позапрошлой неделе, когда в матушкином курятнике случился переполох, он сам, без подсказок, сразу дознался, что лучшую несушку загрызла соседская собака. А еще однажды сороки стащили серебряную ложку, он и ту сыскал. Ох, и туго же придется ворам, когда он станет ленсманом!

Только ленсман в той округе попался такой неудалый, что никто о нем доброго слова не мог сказать, вот парнишка наш и подумал, что, наверно, все ленсманы таковы, и, глядя на такое дело, у него прошла охота становиться ленсманом.

«Делать нечего! Коли я не гожусь ни в священники, ни в ленсманы, значит, ни так, ни этак мне в люди не выбиться, — подумал парень. — Остается только одно — выйти в короли».

И вот он стал умом раскидывать, с какого боку за это приняться. Понятное дело, на священника и на ленсмана люди учатся, для этого надо сесть за парту, перечесть груду ученых книг. А что же надо делать тому, кто хочет стать королем? Тут он и вспомнил сказки, которые слышал. Ведь как там бывает — простой бедный парень убил великана или дракона, освободил принцессу, женился на ней, и на тебе — получай в придачу королевство! Обрадовался парень, что нашел верный способ, потому что все у него сходилось — он был простой крестьянский парень, к тому же бедный, чего еще надо! Оставалось только убить великана или дракона. Неподалеку от его дома была Медвежья гора, прозванная так за то, что там, бывало, водились медведи, а в другой стороне лежал валун — Великаний швырок, который так назывался, потому что его в старину забросил туда великан. Вот только все медведи и великаны давненько в тех местах перевелись, о чем наш парень всегда очень сожалел, хотя матушка с батюшкой говорили, что, мол, и слава богу. Но парень знал понаслышке, что где-то в других краях еще водятся медведи. Раз так, то он рассудил, что и великаны, поди, еще где-то остались. А уж заколдованная принцесса и подавно найдется. Мало ли на свете принцесс, вон их сколько в альманахе записано! Правда, там не было сказано, которая из них заколдована, но, может статься, об этом просто не принято объявлять. Впрочем, невелика беда, коли среди тех принцесс и нет ни одной заколдованной. Такая непременно где-нибудь сыщется. Как говаривал батюшка, несчастье ищет того, кто высоко вознесся. Словом, чего тут особенно голову ломать — дело верное! Одно только смущало парий — женитьба на заколдованной принцессе.

Принцесса, конечно, будет красавица и кротка, как голубица: только такие и доставались смельчакам, которые убивали драконов. Да вот незадача-уж больно приглянулась нашему пареньку другая девушка, никакая не принцесса, а такая же бедная крестьянка, как он!

И жила она по соседству, по другую сторону горы, на склоне которой прилепился его отчий дом. Эх, кабы устроить так, чтобы и полкоролевства получить, а жениться бы на этой девушке. Вот было бы здорово! Лучше всего, если бы она сама превратилась в принцессу. Могло бы такое случиться? Парень задумался. В сказках бедные девушки сплошь и рядом становятся принцессами, но для этого им нужно было выйти замуж за принца. А вот чтобы простой деревенский парень и бедная девушка стали: он — принцем, а она — принцессой, а после бы поженились, такого он что-то не слыхивал и знать не знал, как это делается. «Экая жалость!» — подумал парень. Уж больно нравилась ему соседская девчонка, что жила за горой. Однако, жалей не жалей, а делать нечего, до девушек ли тут, когда он твердо задумал получить полкоролевства! И он решил завтра же отправиться в путь-дорогу, чтобы убить дракона или великана — кто первым подвернется. По правилам, ему полагалось бы скакать на добром коне, но коня у него не было. «Ничего! Раз нету коня, пойду пешком, — сказал себе парень. — Верхом оно бы, конечно, быстрее, но зато я смогу как следует оглядеться по дороге, а это очень кстати, я узнаю много полезного. После женитьбы-то, как заживешь домоседом, ничего уже не увидишь, а королевством править — дело нешуточное, для этого нужна опытность». Кроме коня нужны были парню боевые доспехи — меч, щит, шлем и кольчуга, а у него ничего этого в помине не было. Тут ему пришел на память рассказ, который он слышал от сына священника: что был в стародавние времена один человек сильнее всех на свете, одной палицей он расправлялся со всякими чудовищами и совершил множество подвигов. «Вот и с меня довольно будет одной палицы», — подумал парень. Он пошел в дровяной сарай и справил себе из ясеня такое оружие: не палицу с тонкой рукояткой и толстым навершием, а легкую и прочную дубинку из цельного куска дерева, с одного края немного толще, чем с другого. Как ударил он дубинкой с размаху об стену — по всему сараю звон пошел. Тогда он пробуравил на конце дырочку и продел в неё шнурок, чтобы можно было подвесить дубинку к штанам, зацепив за пуговицу; и вот дубинка закачалась у него на боку и при каждом шаге колотила его по ноге, как настоящий меч. Снаряжение было готово.

«Отправлюсь-ка я в путь завтра спозаранку, так будет лучше всего, — подумал парень. — Кто знает, сколько придется пройти, пока набредешь на великана?»

Сказано — сделано. Парень встал на рассвете, взял большой мешок, свернул его поплотнее и запихал себе за спину под рубаху. Мешком он запасся, чтобы складывать в него золото, когда убьет дракона. А в карман он засунул самое лучшее, что у него нашлось, — большой ярмарочный леденец, это был его свадебный подарок для принцессы. И вот он отправился в путь.

Первым делом попалась ему по дороге большая змея. Он решил, что это — добрый знак, ведь змеи сродни драконам, и, наверно, это значит, что ему предстоит сегодня повстречать дракона. Но против такой мелкой, ползучей твари ему жаль было пускать в ход боевое оружие, предназначенное для дракона, и он взял палку, зашиб змею и пошел дальше.

Долго ли коротко ли он шел, вдруг смотрит — идет ему навстречу прегадкая старушонка.

«По всему видать, ведьма, — подумал паренек. — Заговорить, что ли, с ней? Авось ничего не случится».

— Здравствуй, бабушка! — сказал он. — Не видала ли ты поблизости великана, или дракона, или змея крылатого, или еще кого в этом же роде?

— Как не видать! И великанов, и драконов, и змеев огнедышащих я столько перевидала, сколько ты даже людей не встречал за всю свою жизнь. А для чего ты про них спрашиваешь?

— А для того, что я хочу сразить великана или дракона, освободить принцессу, жениться на ней и в придачу получить полкоролевства.

— Ну, коли так, — отвечает ему старуха, — тогда я тебе помогу: ты высоко метишь, а я люблю таких, как ты, — удалых да непоседливых. Знай, что я добрая и могущественная фея, и, хотя меня заколдовали в дряхлую старуху, могущества своего я не утратила.

— Так ты — добрая фея? — удивился парень — Крепко же тебя заколдовали! С виду ты, не в обиду будь сказано, ни дать ни взять — чертова бабушка.

— Ну и что такого! С лица, как говорится, не воду пить, — укоризненно сказала старуха. — И коли уж ты хочешь стать принцем, то не мешало бы тебе поучиться хорошим манерам. Но так и быть, я тебе помогу, только обещай, что во всем будешь слушаться моего совета.

— Как скажешь, так и сделаю, — пообещал парень.

Тут старушонка как-то по-особенному шикнула, и, откуда ни возьмись, перед ними оказалась большущая змея.

— Убей её, — сказала старуха, и парень убил змею.

Тогда старушка подобрала змею, свернула её в кольца, как пекарь из теста свивает крендели, и упрятала в свою кошелку.

— А теперь пойдем ко мне домой, — сказала бабка, и они пошли через лес и скоро вышли к крутой скале, в которой оказалась дверь.

Дверь была медная, узорчатая, и были в этих узорах самые разные звери, а на месте замка сидела выпуклая медвежья морда. Старуха поплевала на неё, и с третьего плевка из пасти высунулся длинный язык червонного золота. Старуха дернула за него, и дверь отворилась. Они вошли внутрь и очутились на кухне, и парень подумал про себя, что этак, чем черт не шутит, угодишь, пожалуй, вместо принцев в поварята.

— Не горюй, дружок, что с черного хода вошел! — утешила его старуха. — Потерпи немного. Станешь принцем, будешь ходить с парадного. Ну а сейчас мы первым делом выпотрошим нашу золотую рыбку.

С этими словами старуха взяла золотой ножик, очистила змею, зажарила и подала на золотом блюде:

— Откушай, гость дорогой! Подкрепись хорошенько! Против драконов нет средства полезнее этого.

Парню угощение пришлось совсем не по нутру, он вообще терпеть не мог змей и охотно верил, что черт должен быть похож на змею. Но для пользы дела он переборол свое отвращение и кое-как справился, давясь и улыбаясь через силу.

— Да тебе, видать, с непривычки-то показалось невкусно! Погоди! Сейчас я дам тебе для аппетита настоечки, — сказала старуха.

Она отошла в угол кухни, где стояла бронзовая статуя великана, чиркнула ножичком по его мизинцу, подставила чарку и нацедила в неё крови; когда чарка наполнилась до краев, старуха поднесла её гостю:

— Вот тебе, пей на здоровье, чтобы силы прибавилось! Это — великанья кровь.

«Коль я смог есть змеиное мясо, отчего мне не выпить великаньей крови», — подумал парень и выпил, но ему стало так противно, что он сделался белым как мел.

— А теперь прочитай «Отче наш» задом наперед — это хорошо помогает от живота, — сказала старуха.

Парень послушался, и ему в самом деле полегчало, но на середине он запутался и кое-что произнес в обыкновенном порядке (а в этом случае действие, как известно, бывает не в пример слабее), поэтому он очухался только наполовину.

— Ну вот! Поели, попили — теперь надо поразмяться, — сказала старуха. — Пойдем прогуляемся! — С этими словами она отворила боковую дверцу, и они вышли на дорогу, которая вела через поле.

Скоро они нагнали старичка с мешком, который еле ковылял, сгибаясь под тяжелой ношей.

— Пожалей меня, добрый человек! Пособи мешок нести! — попросил старик.

А старуха шепнула парню:

— Недосуг тебе помогать всякому встречному. Впереди у нас дорога дальняя.

Парень обернулся к старику и бросил ему через плечо:

— Уж ты не обессудь меня, дедушка! Спина у меня плоха, не могу я носить тяжелого.

Сказал, и пошли они со старухой дальше, а старуха его похвалила:

— Молодец, ловко нашелся! Ума тебе не занимать.

Шли они, шли и набрели на нищего, который лег поспать при дороге. Сума его лежала рядом на земле, а сверху сидела собака и сторожила.

— Убей собаку и забери суму, только побыстрее, пока нищий не проснулся!

— Ну уж нет! — сказал парень. — Нехорошо это.

— Что ты понимаешь! — рассердилась старуха. — Делай, что тебе говорят, — не пожалеешь!

Парень и убил собаку, и суму забрал, а нищий ничего не заметил. В суме оказались сухие корки хлеба, два драных башмака на одну ногу, денег шесть медяков да одна фальшивая серебряная монета.

— Запомни этот урок — даже мелкой поживой не надо брезговать, — сказала старуха.

Опять они пошли дальше и повстречали на дороге молодого рыцаря в великолепных доспехах. Осанка его была так величава, в лице было столько благородства, что наш парень воскликнул:

— О, доблестный рыцарь! Можно мне быть твоим соратником, хотя все мое оружие — эта дубинка?

— Отчего же! Коли в душе ты рыцарь, я буду рад взять тебя в товарищи, — ответил рыцарь.

Но старуха опять стала нашептывать парню:

— Он выехал на поиски твоей принцессы. У него конь, и он тебя обскачет, а ты плюнь три раза коню под ноги, конь в бою начнет спотыкаться, и придется молодцу воротиться домой несолоно хлебавши.

— Как же так? Ведь это будет не по-рыцарски, а мы с ним как раз побратались, — сказал парень.

— Хочешь ты стать королем или нет? — спросила старуха.

Ну, парень и плюнул.

— Зачем ты это делаешь? — спросил его рыцарь.

— А это такая примета, чтобы конь не спотыкался.

Рыцарь сказал парню спасибо и добавил:

— Я поскачу вперед. Встретимся на постоялом дворе. К твоему приходу я постараюсь купить для тебя коня. Расплатишься, когда сразишь первого дракона.

И с этими словами рыцарь пустился вскачь.

А парень и старуха опять пошли по дороге и скоро дошли до большого леса. Там на опушке сидел ужасный великан, на коленях у него лежал совсем маленький ребеночек, и злодей уже занес над ним большущий нож.

— Вот удача так удача! Наконец-то я смогу полакомиться христианским мясцом! — приговаривал великан. — Давненько мне ничего не перепадало, кроме воров да разбойников, да и те две недели проболтались на виселице, никакого смаку в этом кушанье!

Тут парень схватился было за дубину, но старуха повела такую речь:

— Жаль, конечно, бедного ребенка, и твой порыв делает тебе честь; меня бы очень огорчило, если бы ты не бросился на помощь. Но видишь ли, дружочек, мир устроен гораздо сложней, чем ты по молодости лет думаешь. Я желаю тебе добра, и для того, чтобы ты смог получить полкоролевства, мне пришлось заключить договор с этим великаном. Поверь, он мне так же отвратителен, как и тебе, но ради тебя я пошла на этот союз. Ты — прирожденный король по духу, в тебе дремлют великие силы. Ты станешь таким королем, каких свет не видывал уже много веков. Но, если ты причинишь ущерб великану, моему могуществу придет конец, и уж не знаю, удастся ли тебе без моей поддержки достигнуть успеха.

— Ну и пускай! Тут уж не до королевства, пропади оно пропадом! А сейчас быть сражению. У меня такая славная дубинка, а я вместо доблестных подвигов только и убил несчастную змею и честную собачонку. Сражаться с великаном куда веселей, чем с утра до ночи восседать на троне и править королевством; это так же скучно, как протирать штаны за партой. Не отдам я христианского младенца на съедение, покуда в моих силах помешать людоеду!

С этими словами он трахнул великана дубинкой по лбу, и великан вдруг лопнул со страшным треском точно надутый пузырь, из которого выпустили воздух, и от него ничего не осталось. А старуха стала на глазах уменьшаться и, превратившись в ящерицу, убежала подобру-поздорову, а младенец превратился в ночную фиалку. Тогда парень огляделся вокруг и увидал, что лес стал совсем другим, а сам он очутился на вершине горы, на склоне которой стоял его родной дом. Он посмотрел вниз и разглядел в долине соседскую девушку, она в это время занималась стиркой. Заметив парня, девушка очень обрадовалась и помахала ему передником с красной каемкой, она как раз собиралась положить его в корыто. Он тоже замахал в ответ и крикнул ей: «Иди сюда! Я подарю тебе полкоролевства и половину распрекрасного ярмарочного леденца!»

СТРАНА СОЛНЕЧНОГО ЗАКАТА

Жил — был на свете один мальчик. И так ему плохо жилось, что просто жалость берет, как подумаешь! Мальчик не знал, кто его мама, мама не знала, кто его отец, и где был её сын, она тоже не знала, а мальчик жил один в глухом лесу у чужой бабки.

Бабка не умела колдовать, потому что была слишком глупая, а так она была сущая ведьма, до того вредная, что даже кошки у неё не уживались; не успеет бабка завести кошку, глядь, её уже нету — удрала. «Кошки привыкают к дому и возвращаются на старое место, — думала бабка. — Вот почему они от меня удирают. Возьму-ка я котенка, пускай он вырастет у меня, тогда небось приживется».

Она пошла к людям, у которых только что окотилась кошка, и попросила у них котеночка.

— Не хочется мне давать тебе котеночка. Не по-христиански это. Лучше бы, кажется, утопить, чем тебе отдавать, — жалко живую тварь! — сказала хозяйка кошки. — Разве что для мальчонки — плохо ему все с тобой да с тобой. Ладно уж, бери себе котенка.

И котенок прожил-таки в бабкином доме восемь дней, а на девятый, когда у него открылись глазки и он увидел бабку, он со всех ног пустился наутек — только его и видели.

Мальчик долго смотрел вслед котенку, он бы тоже с удовольствием убежал отсюда, если бы знал, куда ему податься, и кроме того, ему было страшно — мало ли какие опасности могут встретиться на пути. У кошки, говорят, девять жизней, ей не так важно потерять одну или две, а у мальчиков есть только одна, поэтому он за свою боялся, хотя порой ему казалось, что если и дальше все пойдет, как сейчас, то, пожалуй, радоваться особенно нечему.

Мальчику никогда не приходилось загадывать, что сегодня будет на завтрак и на обед, потому что бабка давала ему всегда одно и то же: селедку с картошкой, прокисшее снятое молоко да черствый, заплесневелый хлеб, ну а если в доме случайно оказывалось парное молоко или свежий хлеб, тогда она просто оставляла мальчика без завтрака и без обеда. Зато каждый день он с утра загадывал, будет ли бабка его пороть, или щипаться, или давать затрещины; бывало, что бабка сама терялась перед выбором, и тогда она награждала мальчика и тем, и другим, и третьим.

Бабкина избушка стояла на горе среди леса, внизу перед нею была поляна, поэтому стена деревьев не мешала рассмотреть того, что было вокруг. Далеко на краю земли высилась большая и широкая гора. Мальчик много раз видел, как за неё закатывается солнце, и думал, что там оно живет. Конечно, ему казалось странным, что солнце восходит не там, где садится, и однажды, выбрав минуту, когда бабка показалась ему не такой злющей, как обычно, он решился спросить у неё, почему так бывает. И вот что она ему ответила:

— Так это, мое сокровище, оттого, что солнце — оно вроде тебя; вас тоже не там находят, где потеряли. Брось-ка лучше думать о солнце, это не твоя забота, а ступай картошку чистить, неслух, как я тебе велела, и не суй свой нос в божий промысел.

Из её ответа мальчик так ничего и не понял и стал думать сам, в конце концов он дошёл-таки своим умом до объяснения, что солнце по утрам занято какими-то делами, для которых ему надобно обойти кругом леса, а уж потом оно восходит и подымается в небе.

Мальчик очень любил солнышко, только солнечный лик и улыбался ему и смотрел приветливо; корова и коза ему тоже нравились, но уж очень они были грустные, хотя в этом, конечно, не было ничего удивительного.

Мальчику казалось, что красивее всего солнце делается на закате. Когда оно опускалось, то небо и все облака вокруг загорались чудесными красками, как будто там кто-то ждал его возвращения и украсил солнечный дом к хозяйскому приходу. Мальчик не знал, что такое солнце на самом деле, потому что ни разу не видел его вблизи, — похоже ли оно на человека, и с ним можно разговаривать, или на собак и лошадок, которые не говорят, но понимают дружбу, или оно совсем что-то другое, непохожее ни на животных, ни на человека. Но, сам не зная почему, мальчик был уверен, что если солнце не говорит, то уж петь умеет непременно. И он думал, что, если бы ему попасть туда, где живет солнце, он был бы счастлив.

А время шло, и бабка становилась все хуже и злее, и вот как-то раз, когда она вытащила из кувшина с молоком дохлую крысу, она сказала мальчику так:

— Это все ты виноват, скверный мальчишка! Все мои кошки разбежались, оттого что ты их замучил. Так вот! Теперь ты сам и будешь у меня за кошку, увидишь, как это приятно. Бери палку и отправляйся в погреб, будешь там сидеть и сторожить еду. Лови себе крыс и лопай, если хочешь. Можешь их даже жарить в печке. Да не вздумай таскать из моих припасов, у меня ни одна кошка не смела ничего трогать!

Мальчик решил, что это уж слишком. Он рассердился и ответил:

— Будь вы крысой, я бы охотно стал кошкой. А так, по мне, пускай уж лучше крысы сожрут всю еду, чтобы вам не досталось.

Старуха хотела наброситься на него и побить, но он успел выскочить вон и начал бегать от неё вокруг колодца, и бабка, как ни старалась, не могла его схватить, тогда она перестала за ним гоняться и начала его поливать отборной бранью, она знала такие словечки, которых, надеюсь, тебе никогда не приходилось слышать.

Мальчик спокойно выслушал все, а когда бабка совсем выдохлась и замолчала, он сказал:

— Ну, коли вы еще не все мне сказали, то доругивайте прямо сейчас, потому что я ухожу и больше никогда не вернусь.

С этими словами мальчик опрометью бросился бежать, а бабка совсем выбилась из сил от злости и не могла его поймать, тогда она уселась на край колодца, сняла деревянные башмаки и стала в него швыряться, да не попала.

Мальчик подобрал башмаки и крикнул ей напоследок:

— Спасибо, бабушка, что вы не хотели меня отпустить босиком, жаль только — башмаки мне великоваты!

Он кинул бабушке её башмаки, но так, чтобы в неё не попасть; он не был вредным, как она, даже когда сердился.

Улепетывая от старухи, он мчался во весь дух, так, что только пятки сверкали, пока не скрылся из виду; он так торопился убежать, потому что все время помнил, как она старалась угодить в него деревянным башмаком.

Углубившись в лесную чащу, он пошел шагом и прошагал весь день, забыв, что с утра ничего не ел. Он был так рад, что удрал от бабки, что даже дохлую крысу, которая была причиной его бегства, вспоминал чуть ли не с благодарностью. Кроме того, ему не терпелось поскорее добраться до горы, за которой жило солнце, и к вечеру он оказался у её подножия. Очутившись вблизи, он огорчился, так как не увидел на ней ничего особенного: гора была как гора, похожая на всякую другую, и единственный дом, который, на ней стоял, был маленькой ветхой избушкой. «Наверно, дом, в котором живет солнце, не здесь, а по другую сторону. Не верится, чтобы в такой лачуге могло жить солнце, — подумал мальчик. — Но на всякий случай я все-таки спрошу».

На крылечке дома сидела девочка его лет. И волосы у неё были совсем золотые, как солнечные лучи; глядя на них, мальчик подумал, уж не приходится ли она сродни солнышку. Тут он заметил, что девочка вертит какую-то вещицу. Не успел мальчик рассмотреть, что это такое, как вдруг вещица вспыхнула у девочки в руках и ослепительно сверкнула ему в глаза. Это было зеркальце, и девочка пускала солнечных зайчиков. Мальчик никогда еще не видел зеркал, и он подумал, что девочка, может быть, служит в няньках у солнышка, а блестящая штучка у неё в руке — хозяйский ребеночек или солнёночек, которого она укачивает. Он подошел к девочке и спросил:

— Скажи, пожалуйста, не здесь ли живет солнце?

Девочка от неожиданности вытаращила на него глаза, а потом звонко рассмеялась. Мальчик смутился, но ему приятно было слушать, как смеется девочка. «Так и есть! Она, конечно, родня солнышку», — подумал он про себя. Дело в том, что мальчику частенько казалось, что солнце смеется, и вот, когда девочка засмеялась, он подумал, что солнышко должно смеяться очень похоже.

Перестав смеяться, девочка сказала:

— Ну, знаешь ли! Кабы солнышко жило в этом доме, оно бы так не блестело; солнышко каждое утро встает, будто оно только что начисто вымылось, а здесь живут такие грязнули, что даже от кошки отворачиваются, когда она лапкой умывается.

— Как же так! Если солнышко тут не живет, то куда оно прячется на ночь? Ведь оно сюда опускается.

— Сюда, к нам? — удивилась девочка. — Да что ты! Оно садится далеко-далеко за горой. Пойдем-ка, я тебе покажу.

Мальчик поднялся на гору и увидел, что лес тянется еще далеко, а потом начиналась холмистая равнина с рощами и перелесками, среди которых блестели озера, а там, где кончалась широкая равнина, почти касаясь края земли, стояло заходящее солнце.

— Ну, вот видишь, — сказала девочка.

— Вот это да! — отозвался мальчик. — Надо же, как далеко мне еще идти до той страны, где живет солнце!

— Ты хочешь туда пойти? — спросила девочка.

И мальчик рассказал ей, как плохо ему жилось у старухи и как он полюбил солнце, а полюбив его, понял, что больше всего ему хочется попасть туда, где живет солнышко, там он был бы счастлив. Девочке тоже несладко жилось у мачехи, у которой были свои дети; она тоже любила солнце, и вот девочка решила пойти вместе с мальчиком. В тот день все куда-то ушли, а её оставили дома одну. Поэтому никто не остановил девочку. Дети взялись за руки и отправились вместе искать страну солнечного заката.

Дети провели в пути много дней, и вот кончился лес, и они вышли на открытую равнину. Каждое утро позади них вставало солнышко, и детям казалось, что оно говорит: «Идите и не останавливайтесь. Не бойтесь, я вас догоню!» А вечером оно оказывалось далеко впереди и словно бы говорило им: «Поторапливайтесь, мне некогда вас дожидаться!»

Долго шли дети, но все никак не могли прийти в страну заходящего солнца, и тогда девочка приуныла. Однажды вечером она сказала:

— Ничего не поделаешь, мой милый! Напрасно мы пошли искать страну заходящего солнца, все равно нам её никогда не видать. Давай лучше вернемся назад!

— Нет! — сказал мальчик. — Когда я в первый раз встретился с тобой, то подумал, что ты дитя солнца, потому что ты так похожа на солнышко. А сейчас ты, как бесприютная странница, бродишь со мною по белу свету и поутру не знаешь, где остановишься на ночлег. Как знать! Может быть, солнышко, как и ты, моя бедняжка, такая же бесприютная царевна, а месяц и солнце — брат и сестра или жених и невеста, и вот они ищут друг друга и не находят. Если мы наберемся терпения и продолжим наше странствие, то в один прекрасный вечер набредем, наверно, как раз на то место, куда садится солнце отдохнуть после дневного пути. И все-таки наши поиски веселее, и мы счастливее солнца и месяца. Они никогда не сходятся, а мы с тобою всегда вместе, и мне даже кажется, что без тебя я теперь не был бы счастлив, попади я даже в дом, в котором живет солнце.

Тут девочка утешилась и повеселела. Они выбрали место для ночлега, потом сплели себе два венка из ярко-желтых, похожих на маленькие солнышки, одуванчиков, а потом легли спать. Наутро они снова отправились в путь и, пройдя немного, увидели впереди полоску воды и поняли, что это — море. Они шли с утра до вечера, море все приближалось и становилось все шире, и вот они очутились на вершине холма, у подножия которого начинался песчаный берег. Наступил вечер, и солнце стояло низко над дальней кромкой моря. Тут оба сели и заплакали. Они шли так долго, дошли до самого моря, но туда, где живет солнце, им уже не было пути — оказывается, солнышко прячется в море и живет под водой, и человек не может побывать в его доме. И тогда мальчик сказал:

— Если бы не ты, я бы бросился в море и поплыл по солнечной дорожке. Я бы плыл и плыл, пока не утонул.

Но рядом на холме стоял домик, а в саду между грядок прохаживалась старушка с лейкой и поливала цветы. Её русые волосы давно потускнели и покрылись сединой, румянец на щеках побледнел. Лицо у неё было строгое, но взгляд светел и приветлив, и вся она напоминала собою бледное декабрьское солнце: бедное солнце знало, что стареет, и с каждым днем ему приходилось все раньше ложиться и все позже вставать, оно понимало, что в мире день ото дня становится всё холоднее, но готово было до последнего дня изливать свет и тепло, ему было в радость видеть рядом с собой румяные щечки и блестящие глаза, в которых не погасли яркие краски и свет горячего лета.

Завидев детей, женщина поставила лейку, подошла к ним и сказала:

— Милые детки! Кто вы такие и о чем вы кручинитесь в такой прекрасный и благостный вечер?

И тут они всё ей поведали: как они были одиноки, как повстречали друг друга, как они полюбили солнышко и как отправились в путь, чтобы найти его дом.

— Скажите на милость, чего только не придумают дети! — сказала старушка. — Пойдёмте-ка ко мне на крылечко. Сядем рядком да потолкуем.

Старушка села посередине, дети примостились по бокам, уткнулись лбами в её колени и щека к щеке залились горючими слезами. Старушка ласково гладила обе головки, приговаривая:

— Понимаете, детки, у солнца нет своего жилища, и оно никогда не заходит, нам только кажется, что оно закатилось. Видали вы когда-нибудь, как садовник поливает грядки в большом саду, когда бывает засуха? Сад — большой-пребольшой, а все растения еще такие маленькие, и вот, когда садовник их польет и уходит в другую сторону, чтобы полить другие грядки, маленьким растениям кажется, что он ушел из сада. А на самом деле он пошел к другим грядкам. Когда садовник с лейкой обойдет все грядки, оказывается, что первые уже высохли и снова просят пить, тогда он возвращается и снова поливает — их из лейки. Круглая крышечка с отверстиями, надетая на носик лейки, блестит и сверкает в лучах вечернего солнца, как будто это другое маленькое солнышко, и тонкие струйки, которые вытекают из дырочек, похожи на лучики. Вся земля похожа на этот большой сад, и мы с вами как будто его растения, а солнышко — блестящий кружок на лейке садовника, и его лучи проливают на нас свет, тепло и дают силу всему живому на земле. Садовник то уходит к другим растениям, то возвращается к нам, а сад у него такой большой, что нельзя отдохнуть ни минутки. Так вот, отыскать дом, где живет солнце, и посмотреть, какое оно вблизи, так же невозможно для человека, как для растения выскочить из земли и побежать следом за лейкой.

Мальчик вздохнул и сказал:

— Значит, мы напрасно проделали весь этот путь?

— Мне кажется, что не совсем, — ответила старушка. — Ведь раньше вы были одиноки, а теперь нашли друг друга, вы избавились от гадких людей, которые воспитывали вас, и, если хотите, можете остаться и жить у меня. Вы полюбили солнце — и правильно сделали.

И по — моему, кое-какую награду за эту любовь вы все-таки получили. Постарайтесь и дальше его любить, постарайтесь брать — пример с моих подсолнечников — они всегда поворачивают головки за солнцем и находят его даже тогда, когда оно прячется за тучами. И еще я надеюсь, что вы когда-нибудь поймете, что солнце и при восходе, и на закате всегда одинаково прекрасно. Потому что любить солнце на восходе, и в полдень, и на закате — вот самая большая мудрость, которой может вас научить такая простая и неученая старуха, как я.

Дети внимательно выслушали все, что им сказала старушка. Не всё они сразу поняли, что слыхали, зато очень хорошо расслышали, что голос у неё был ласковый и добрый, и очень обрадовались, когда она предложила им остаться с нею. Они перестали плакать, и скоро так и уснули рядом с ней, головой на её коленях.

А женщина тихо сидела и смотрела вдаль на море. И заходящее солнце, которое закатывалось за горизонт, чтобы завтра снова взойти на небе, освещало старушку, чье солнце скоро уж должно было закатиться навеки, и детей, чье солнце еще не пробилось сквозь предрассветный туман. Но солнце одинаково ласково смотрело на всех троих — на детей и на старушку, и закат его был величествен и прекрасен.

ГУСТАВ САНДГРЕН

ПЕСНЬ МЕЛЬНИЧНОГО КОЛЕСА

Нильс — так звали молодого сапожника, который мастерил деревянные башмаки и собирался стать местным скрипачом после Андерса с Водопада. Пальцы Андерса так свело подагрой, что он перевирал мелодии самых головокружительных полек, когда порой по вечерам случалось ему играть на танцах у мельника. Нильс был надеждой и печалью Андерса, потому что быть скрипачом удел, который выпадает лишь на долю избранных. Нильс играл бойко. Нильс играл хорошо. Но Андерс с Водопада слушал его с грустью.

— Ты слишком скован, — говорил Андерс, поставив одну ногу на скамейку и отбивая ею такт. — Отрешись от всего, малыш! Забрось все мирское в омут и оставайся лишь скрипачом!

— Пожалуй? — отвечал Нильс, не отводя взгляда от мерно покачивавшихся верхушек берез на другом берегу реки. — Играть, что это значит? — размышлял он. — А сапожничать, что значит это? Выстругивая деревянные башмаки по колодке, я часто режу руки ножом и отец клянет все на свете… Мне же всегда хотелось чего-то иного.

— Отрешись от всего мирского! — повторил Андерс с Водопада. — В один прекрасный день ты расслабишься и услышишь, как скрипка поет у тебя под смычком. У тебя есть ритм, ты владеешь смычком, не фальшивишь.

И всё же есть что-то истощающее душу в твоей игре.

Нильс перешел вброд реку и очутился в мерно покачивавшейся березовой роще именно в тот час, когда туман навис над прибрежными лугами. Там его ждала Гудрун.

Окружавшие их колонны берез были белы, а старый осиновый пень, на котором они обычно сидели, блестел, как полированный. Ночной ветерок заиграл в кронах берез, и они зашептали, как тысяча эльфов.

— Ну когда же, когда? — спросила Гудрун и посмотрела вниз на реку.

— Никогда, — ответил Нильс. — Никогда не пойдет сапожник в усадьбу твоего отца и не станет подвергаться унижениям. Этого он не сделает!

— Может, мне бросить свой дом? — спросила Гудрун. — Я охотно пойду на это. Нет ничего на свете, чем бы я не пожертвовала ради тебя.

Но Нильс покачал головой, и на душе у него помрачнело.

— Я же скрипач, — пояснил он, — хижина, которую я построю, будет невелика. Когда сапожник ненавидит свое ремесло, начинают хромать его заказчики; и вскоре он сам останется ни с чем, без работы.

— Вон, взгляни на березки! — сказала ему Гудрун, показывая на деревья. — Они клонятся друг к дружке. Я часто любуюсь ими, они тоже, как мы с тобой, любят друг друга.

— А видишь свежую рубку на березовой коре? — спросил Нильс. — Они уже мечены, к осени их срубят!

Тут гул прошел по бескрайним лесам и перекинулся на березовую рощу. Это к ним издалека донесся шепот водопада.

— И все равно, — сказала Гудрун. — И все равно я приду к тебе! Хочешь?

— Не могу на это решиться, не смею, — ответил он. — Крыша над головой, пожалуй, у нас будет, но, когда нет хлеба, одной любовью не проживешь.

Гудрун сидела молча.

— Теперь на скрипке играет Дух водопада, — сказала она. — Послушай!

Нильс прислушался. Ему показалось, что из шумного водопада до него доносятся отрывки какой-то дикой, гнетущей музыки. Она проникла ему в самое сердце, и его охватил страх. Взглянув на него, Гудрун сказала:

— Стоит ли жить! Когда я была маленькой, бабушка рассказала мне однажды о лесной красавице-троллихе, похожей сзади на пень.

Она сказала, что прекраснее лесовицы никого на свете нет. У неё нет ни забот, ни дома, и ей не надо умирать. Тогда я закричала: «Хочу быть лесовицей!» С тех пор мне стали класть у изголовья молитвенник и перебрасывать через мою голову монеты, чтобы отогнать зло, преследующее меня за грешные мои слова. Теперь я снова повторяю: «Я хочу уйти! К тебе или же… головой в омут!»

— Гудрун! — закричал Нильс и крепко прижал её к себе.

Их окутывал холодный туман, медленно поднимавшийся с реки; в березах шуршал предрассветный ветерок, небо было бездонным и пустынным. Они расстались, и Гудрун пошла к своей усадьбе, к распахнутому окну горницы, через которое она обычно незаметно выскальзывала из дома.

Нильс спустился вниз к водопаду. Грохот падающей воды показался ему прекрасным. Пенящаяся и трепетная вода звучала в ту ночь на тысячу разных голосов. Он сел между двух валунов и стал глядеть на водопад. Теперь вода походила на поток стремительно несущихся маленьких-премаленьких существ, связанных друг с другом нерасторжимыми узами. Они кричали удивительно тонкими голосами, которые в свою очередь также сливались воедино. На темной поверхности воды то вырисовывалось лицо со струящимися седыми волосами, то миллионы душ, которые, словно бьющие крыльями птицы, скользили все вниз и вниз, в пучину. И вдруг он услышал, как играет Дух водопада. И увидел в водовороте нагого человека, остервенело, с перекошенным лицом водившего смычком по струнам. Вдруг человек этот вырос, приблизился, лицо у него было словно выковано из железа, а скрипка поблескивала и извивалась в его руке наподобие плещущихся за плотиной волн, а струны скрипки вскипали белой пеной.

— Так вот как ты играешь! — поразился Нильс. — А что дает тебе музыка?

— Покой, — ответил Дух водопада. — В остальное время я верчу мельницу. Разве тебе не доводилось слышать, как я скрежещу зубами и причитаю в мельничном колесе?

— Ах, это, оказывается, ты? — удивился Нильс. — Да оставь ты это колесо! — бросил он свысока, поскольку настроение у него было мрачное.

— Сам оставь! — огрызнулся Дух водопада. — Ведь ты тоже вертишь свое колесо! Вертишь, вертишь!

Всё вертится — понял? Трудись, жалуйся. А когда тебе станет невмоготу, играй! Хочешь послушать песнь мельничного колеса?

«Мне снится сон, — подумал Нильс. — Я уснул у водопада, и мне снится сон».

Дух водопада прижался к скрипке подбородком, он был одновременно и человеком, и рекой. Тут скрипка запела, а вместе с ней и душа Нильса. Вот как надо играть! Нильс почувствовал, что музыка рванула его сердце и швырнула его в водопад.

— Научи меня играть, — попросил Нильс, Когда скрипач закончил играть.

— А чем заплатишь за науку? — поинтересовался Дух водопада.

— Чего ты хочешь?

— Твою возлюбленную!

— Бери её, бери её, — зашептал Нильс. — Бери всё, бери, бери!

И вот он снова остался один при свете зари, а рядом грохотал водопад. Но теперь ему показалось, что в пене водопада вырисовывались силуэты обнаженных русалок, извивавшихся в глубине, в едином сплошном танце живота. Он видел их смеющиеся рты, трепетавшую грудь, стройные бедра. Казалось, что плотская любовь всего мира плывет бурлящим потоком в водопаде. Его охватил страх, и он бросился прочь. Но песнь мельничного колеса звучала в его ушах, не выходила у него из головы.

Целый день и целую ночь провел он в покинутой сторожке угольщика, а затем пошел к Андерсу с Водопада. Он тосковал по скрипке. Но домой он идти не решался. Там, среди вороха стружек и деревянных башмаков, ждал его разгневанный отец. Лицо Андерса просветлело, когда Нильс появился в дверях его дома.

— Теперь я могу сыграть новую песню! — крикнул он и рванул со стены скрипку. — Вот послушай!

Андерс с Водопада смотрел на него и кивал самому себе.

Таким бледным, с горящими дикими глазами был однажды и он, когда провел ночь у водопада.

— Наконец-то ты отрешился от всего! — воскликнул он.

Андерс слушал, как скрипка поет в руках Нильса, и еще больше убеждался в своей правоте. Когда Нильс закончил играть и стоял, с трудом переводя дыхание и дрожа, Андерс с Водопада спросил его:

— И что тебе пришлось отдать взамен?

— Взамен? — удивился Нильс. — Отдыхая у реки, я задремал, и мне приснилось, что я слышу Духа водопада… и вот тогда-то я и сочинил этот вальс. Он словно низвергающийся водопад, все вниз и вниз — там и русалки, и души, и крики: «Крути колесо, крути колесо?…»

— И чего же потребовал от тебя тот, чье имя лучше не упоминать? — настаивал Андерс.

Нильс вдруг побледнел и отложил в сторону скрипку.

— Об этом я как-то не подумал, — сказал он. — Это что, всерьез?

— Он никогда не шутит, — ответил старый скрипач. — Он получил свое, а ты — свое, вот вы и заключили торговую сделку.

— Я отдал возлюбленную! — ужаснулся Нильс.

— Я так и понял, — ответил Андерс с Водопада. — Зато ты кое-что получил взамен. Я в свое время перепугался — отдал немного, да и получил мало. Я был слишком жаден, чтобы стать большим мастером. Ни в чем я никогда так в жизни не раскаивался, как в этом.

— Моя возлюбленная… — пробормотал Нильс снова. — Моей матери нет в живых… Отец так и не занял места в моем сердце. Не может же Дух водопада отнять у меня еще и мою любимую?

— Кто она? — спросил Андерс с Водопада. Он стоял сгорбившись в своем кожаном переднике и перебирал струны скрипки, которую взял у Нильса.

— Гудрун! — прошептал Нильс.

Андерс смолк.

— Где же ты был? — немного погодя спросил он. — Два дня ты таился от людей.

— Я отсыпался в лесу, слушал и лес и водопад, — ответил Нильс.

— Понятно, — сказал Андерс с Водопада и робко коснулся пальцем скрипичных струн. — Ты посулил щедро уплатить за великое искусство — и ты добился своего.

— Что ты там бормочешь? — спросил Нильс. — Что случилось?

— Гудрун бросилась в омут, — сказал Андерс с Водопада. — Уговор выполнен.

Нильс почувствовал, что он больше не в силах находиться под крышей у Андерса, и ушел. Он бродил по лесам. Вдруг с запада налетела буря. Он лежал в это время во мшанике и смотрел на верхушки деревьев, которые раскачивались, словно желая его утешить. Иногда в их ветвях что-то шелестело и жалобно шуршало: «Крути колесо, крути!»

А когда сгустились сумерки, лес наполнился разными чудищами, которые, проведав о его несчастье, отважились подойти к нему. Там были и сероухие тролли. Они торопливо шагали в темноте с большими мешками мокрого белого мха, из которых сочилась вода, стекая по их волосатым спинам.

— Фу-ух, — отдувались они, противно гнусавя ему в самое ухо: — Крути колесо, крути! Обычно-то колесо приходится крутить нам. И едим мы за семерых, а не то отощаем и умрем!

Приходили и другие тролли, фыркая, обнюхивали ноги Нильса, кряхтели и бормотали:

— Все гниет, все гниет. Нам не дают есть ни свежатины, ни гнили, такова уж наша участь! Потому по весне мы такие крохотные, что ветер поднимает нас и уносит, как пылинки. Все гниет! Все гниет!

Светлячки, словно мерцающие огоньки, витали над кочками и шептали:

— Без отца, без матери! Без отца, без матери! Но жить надо, жить до дня Страшного суда!

От всех этих голосов Нильс беспокойно ворочался на своем травяном ложе. Наконец он встал и спустился вниз, к реке, в надежде встретить Дух водопада еще раз. Река была темна, словно бродящее в чане пиво. В шуме водопада ему слышался перестук вращающихся мельничных жерновов; день-то был не воскресный, а будничный. Подойдя ближе к мельнице, Нильс увидел, что Дух водопада сидит в большом колесе и все вращает его, вращает, расплескивая воду зелеными от слизи лопастями. «Крути колесо, крути! — доносилось из колеса. — Земная жизнь подобна мельничному жернову, а он скрипит и вращается, скрипит и вращается, перемалывая сердца, перемалывая сердца!»

Тут Нильс бросился бежать в горы. К утру посветлело, и Нечистый исчез, так что на зорьке Нильс смог прилечь и выспаться в зарослях вереска.

Когда Нильс проснулся, словно впервые в жизни услыхал он, как резвится в соснах утренний ветерок. Белое облачко скользило над гордыми верхушками сосен. И он смотрел на него, будто только что родился и видел впервые. Им овладело какое-то странное сильное и глубокое чувство смятения; и в душе у него даже похолодело. Под шум бескрайних лесов он увидел вдруг себя и свою судьбу. Гудел орган, торжественно и проникновенно. И вдруг в его душе словно забил источник. Он сверкал и брызгал, и его струи превращались в мелодии:

«Лесную польку», «Вальс березовых листьев»… Тогда он решил сходить в селение за скрипкой.

— Ты только послушай! — сказал он, появившись в дверях дома Андерса с Водопада. — Это «Лесная полька»!

Андерс прислушался и заморгал, в глазах у него стояли слезы. И впрямь, это было великое искусство! Уметь самому сочинять музыку, самому!.. Он слушал и впитывал в себя мелодию, потому что давным-давно не слышал такой новой и прекрасной песни.

— А теперь «Вальс березовых листьев»! — предложил Нильс и заиграл. — Дай мне берестяной короб со съестным, и я уйду в лесную глушь!

Андерс с Водопада дрожащими руками снял свою собственную скрипку с гвоздя.

— Мне достаточно прослушать эти мелодии три раза, чтобы и я смог их сыграть, — сказал он. — Подражать-то я смогу, а вот большого мастерства я не достиг, потому как был трусоват. Ни в чем я никогда в жизни так горько не раскаивался, как в этом!

Нильс ушел в лес с берестяным коробом на спине и со скрипкой в мешке. Он спал в покинутых сторожках угольщиков, слушал и играл. Однажды, закусив бараньей косточкой с хлебом, он сидел на дне бывшей угольной ямы и играл. Ему почудилось, будто что-то белое мелькнуло меж стволами деревьев. Видение то исчезало, то светилось вновь. То исчезало, то светилось вновь.

«Лесовица! — подумал он. — Попляшет она у меня, да так, что я увижу её спину, нечистая ты сила!»

Но это была Гудрун, прятавшаяся за деревьями. И тут словно сильный ветер унес прочь все его мысли, и он заиграл совершенно новую мелодию. Чтобы не спугнуть Гудрун, он сидел не двигаясь, а она медленно приближалась. Но до края угольной ямы она не дошла, а спряталась в тени деревьев.

— Подойди! — закричал он.

— Не смею! — послышался ответ, такой тихий, словно шепот елей над его головой.

— Ты непременно подойдешь, — закричал он, бросив скрипку и вскочив на ноги. — Иди сюда!

— Не смею! — снова ответила она.

А когда он побежал, чтобы поймать её, она исчезла. Он вернулся к угольной яме, где лежала скрипка. Нильс глянул на вечернее небо и рой пляшущих комаров и подумал:

«Как же мне добиться её нынче, коли я не отважился на это прежде! Брошусь я в омут!»

«Нет, — шумел лес. — Её там нет».

И он сочинил в честь Гудрун польку. Она начиналась в миноре. Он вспомнил их последнюю встречу в березовой роще; как они роняли слова, как дрожали их голоса, как окружали их раненые березы, за которыми стояла злосчастная усадьба отца Гудрун, со злосчастным его богатством! И еще песнь Духа водопада! Сочиняя и играя, он думал о том, что значит быть человеком, о том, что многое в жизни связывает и обрекает каждого. И о том, что есть еще и радость, которая, словно стая перелетных птиц, взмывает высоко к небу и плывет над головой, а понятна она лишь бездомным и придавленным страхом, которые черпают в ней утешение. Полька кружила дальше. Теперь Нильс сам лежит между двумя жерновами, ему, как и всякому, суждено быть перемолотым и оплаканным. Но все равно нельзя уходить с мельницы, надо работать, надеяться и не роптать. Есть глубокий смысл в том, чтобы просто сидеть и вырезать деревянные башмаки по колодке. Они с Гудрун не хотели гнуть спины, впрягшись в ярмо, потому-то им и не довелось насладиться покоем в березовой роще, когда там резвился летний ветерок. Теперь в польке зазвучали мажорные тона, но и они оборвались после долгого пассажа, как и жизнь в конце концов заканчивается тишиной.

И вот прошло много лет. Нильс одаривал своими песнями лесные хутора и селения. Когда он возвращался из странствий, деревенские музыканты окружали его, чтобы перенять те новые песни, которые он сочинил. Однажды вечером, возвращаясь со свадьбы, усталый и грустный, он спустился к водопаду и прислушался. Вскоре вода вскипела пеной, там замелькало множество обитателей водопада. Бесконечная цепь судеб развернулась перед ним в водовороте: кричали бескровные рты, тянулись руки, вылезали из орбит глаза — но все неотвратимо неслось вниз, вниз, вниз. Нильс отчетливо ощущал все это. «Да, это Великая мельница, — подумал он. — Так вечно крутится колесо жизни, поднимая свои лопасти из мрака смерти, чтобы снова погрузить их туда. Все живое движется только в одном направлении, — вниз, вниз, вниз, и никогда ничего не возрождается».

Прижав скрипку к подбородку, он заиграл. Тотчас между лопастями колеса появился Дух водопада, и колесо остановилось.

— Ну, теперь ты настоящий мастер, — молвил Дух водопада голосом, который был сродни шуму падающей воды. — На этот раз ты выбрался из-под колеса, и мы можем сыграть дуэт.

И Дух водопада принялся подыгрывать ему. Мелодия чуть звенела и трепетала, это слабый стон вырывался из груди закованных в цепи. Как туман, поднимался стон от водопада к темным деревьям на берегу. Вдруг Нильсу показалось, что в мельничном колесе он увидел Гудрун, она тянула к нему руки. И тогда, оборвав игру, Нильс бросился в омут. Колесо вновь завертелось, темная вода поглотила его вместе со скрипкой, ему же казалось, будто это руки Гудрун обнимают его и влекут в пенящуюся бездну.

С того дня Нильс исчез, а его скрипка проплыла мимо селения, где её и подобрали. Она долго висела на стене, прежде чем отыскался музыкант, отважившийся прикоснуться к ней. Сказывают, что она не издавала ни звука до тех пор, пока на ней не стали исполнять сочиненные Нильсом песни. Тогда она зазвучала дико и могуче, будто играла сама по себе.

АСТРИД ЛИНДГРЕН

В СТРАНЕ МЕЖДУ СВЕТОМ И ТЬМОЙ

Мама иногда так печальна!

А всё из-за моей ноги: болит уже целый год. Да, ровно год я лежу в кровати. Я совсем не могу ходить, а мама так печальна из-за меня. Один раз я даже слышал, как она говорила папе: «Знаешь, по-моему, Йёран никогда больше не сможет ходить». Ясное дело, она не думала, что слова эти дойдут до моих ушей.

И вот я целыми днями лежу в кровати, читаю, рисую или что-нибудь строю при помощи моего конструктора. А когда начинает смеркаться, мама приходит и говорит:

— Зажжем лампу, или тебе хочется, как всегда, посумерничать?

Я отвечаю, что хочу, как всегда, посумерничать. Мама снова выходит в кухню. Вот тут-то и стучит в окошко господин Лильонкваст. Живет он в Стране Сумерек, в Стране Между Светом и Тьмой. Еще она называется — Страна, Которой Нет. Каждый вечер сопровождаю я господина Лильонкваста в Страну Между Светом и Тьмой.

Никогда не забуду, как он взял меня с собой туда в первый раз. Тем более, что произошло это в тот самый день, когда мама сказала папе, что я никогда больше не смогу ходить. Вот как все это случилось.

Смеркалось. В углах было совсем темно. Зажигать лампу мне не хотелось: ведь я только-только услышал, что мама сказала папе. Я лежал и думал: неужто я и вправду никогда больше не смогу ходить?

Еще я думал про удочку, которую мне подарили на день рождения и которой, быть может, мне никогда не придется удить рыбу. И пожалуй, я даже чуточку всплакнул. Вдруг кто-то постучал в окно. Мы живем на четвертом этаже в доме на улице Карлбергсвеген. Потому-то я и удивился. Вот так штука! Кто бы это мог забраться на высокий четвертый этаж и постучать в окно? Ну, конечно же, то был господин Лильонкваст, он, и никто иной. Он прошел прямо через окно, хотя окно было закрыто! Господин Лильонкваст был очень маленький человечек в клетчатом костюмчике с высоким черным цилиндром на голове. Сняв цилиндр, он поклонился. Я тоже поклонился, насколько это возможно, когда лежишь в кровати.

— Меня зовут Лильонкваст — Букет Лилий, — представился человечек в цилиндре. — Я расхаживаю по наружным жестяным подоконникам и смотрю, не найдутся ли в городе дети, которые захотят побывать в Стране Между Светом и Тьмой. Может, ты хочешь?

— Я не могу нигде побывать, — ответил я, — ведь у меня болит нога.

Господин Лильонкваст подошел ко мне, взял меня за руку и сказал:

— Это не имеет ни малейшего значения. Ни малейшего значения в Стране Между Светом и Тьмой.

И мы вышли из комнаты прямо через окно, даже не отворив его. Очутившись на подоконнике, мы огляделись по сторонам. Весь Стокгольм тонул в сумерках, мягких, совершенно голубых сумерках. На улицах не видно было ни души.

— А теперь полетим! — предложил господин Лильонкваст.

И мы полетели. До самой башни церкви Святой Клары.

— Я только перекинусь словечком с петушком флюгерным на колокольне, — сказал господин Лильонкваст.

Но петушка флюгерного не оказалось.

— В сумерки он отправляется на прогулку, — объяснил господин Лильонкваст. — Он облетает на своих крыльях весь квартал вокруг церкви Святой Клары, чтобы посмотреть, не найдется ли там какой-нибудь ребенок, которому очень нужно попасть в Страну Между Светом и Тьмой. Летим дальше.

Мы приземлились в Крунубергском парке, где на деревьях росли карамельки — красные и желтые.

— Ешь! — стал угощать меня господин Лильонкваст.

Я так и сделал. Никогда в жизни не ел я таких вкусных карамелек.

— Может, тебе хочется поводить трамвай? — спросил господин Лильонкваст.

— Я не умею, — ответил я. — Да я никогда и не пытался.

— Это не имеет ни малейшего значения, — повторил господин Лильонкваст. — Ни малейшего значения в Стране Между Светом и Тьмой.

Мы полетели вниз на улицу Санкт-Эриксгатан и влезли на четвереньках в вагон с передней площадки. В трамвае людей не было, вернее, я думаю, там не было обыкновенных людей. Зато там сидела тьма-тьмущая удивительных старичков и старушек.

— Они все из народца Страны Сумерек, — сказал господин Лильонкваст.

В трамвае сидело и несколько детей. Я узнал девочку, которая училась в моей школе, классом младше меня, в те времена, когда я еще мог ходить. У неё, помнится, всегда было такое доброе лицо. Да и сейчас оно таким и осталось.

— Она уже давно бывает у нас, в Стране Между Светом и Тьмой, — объяснил господин Лильонкваст.

Я повел трамвай. Это оказалось совсем легко. Трамвай грохотал на рельсах так, что только в ушах свистело. Мы нигде не останавливались, потому что никому не надо было выходить. Все просто катались, потому что это было весело. И никто не собирался выходить на какой-нибудь определенной остановке. Мы переехали мост Вестербру, и тут трамвай спрыгнул с рельсов и нырнул в воду.

— Ой, что будет! — воскликнул я.

— Это не имеет ни малейшего значения, — сказал господин Лильонкваст. — Ни малейшего значения в Стране Между Светом и Тьмой.

По воде трамвай ехал, может, еще лучше, чем по суше. И до того весело было вести его! Мы причалили чуть ниже моста Норрбру, и здесь трамвай снова выпрыгнул на берег. Людей по-прежнему не было видно. И такими чудными казались и пустые улицы, и эти удивительные голубые сумерки!

Господин Лильонкваст и я вышли из трамвая у королевского дворца. Кто потом вел этот трамвай, я не знаю.

— Поднимемся наверх и поздороваемся с королем, — предложил господин Лильонкваст.

— Ладно, — согласился я.

Я думал, что речь идет об обычном короле, но это было не так. Мы прошли через ворота замка и поднялись по лестнице в большой зал. Там на двух золотых тронах сидели король с королевой. На короле была золотая корона, на королеве — серебряная. А глаза их… Нет, никто не в силах описать их глаза! Когда король с королевой посмотрели на меня, мне показалось, будто огненно-ледяные мурашки забегали по моей спине.

Господин Лильонкваст глубоко поклонился и сказал:

— О, король Страны Между Светом и Тьмой! О, королева Страны, Которой Нет! Дозвольте мне представить вам Йёрана Петтерсона с улицы Карлбергсвеген!

Король заговорил со мной. Казалось, заговорил огромный водопад, но я ничего не помню из того, что он сказал. Вокруг короля и королевы вереницей толпились придворные дамы и кавалеры. Внезапно они запели. Такой песни никто никогда в городе Стокгольме не слыхал. И, когда я слушал эту песню, казалось, будто огненно-ледяные мурашки еще сильнее забегали по моей спине.

Кивнув головой, король произнес:

— Вот так поют в Стране Между Светом и Тьмой. Так поют в Стране, Которой Нет.

Через час мы с господином Лильонквастом снова стояли внизу на мосту Норрбру.

— Теперь ты представлен ко двору, — объяснил господин Лильонкваст, а немного погодя добавил: — Теперь мы поедем в Скансен. Тебе хочется поводить автобус?

— Не знаю, сумею ли, — ответил я. Ведь я думал, что это еще труднее, чем водить трамвай.

— Это не имеет ни малейшего значения, — повторил господин Лильонкваст. — Ни малейшего значения в Стране Между Светом и Тьмой.

Миг — и перед нами уже стоит красный автобус. Я влезаю туда, сажусь за руль и нажимаю педаль. Оказывается, я совершенно замечательно умею водить автобус. Я еду быстрее, чем ездил когда-либо кто-либо другой, и я нажимаю на гудок так, что кажется, будто мчится машина «скорой помощи».

Когда въезжаешь в ворота Скансена, то немного в стороне, по левую руку, на холме возвышается усадьба Эл ьв рус горден. Это удивительно уютная старинная усадьба, где со всех сторон тянутся дома под одной крышей, а перед ними раскинуты приветливые зеленые лужайки. В стародавние времена эта усадьба находилась в провинции Хэрьедален.

Когда мы с господином Лильонквастом приехали в Эльврусгорден, там, на крыльце, ведущем в сени, сидела девочка. Мы подошли и поздоровались.

— Здравствуй, Кристина, — сказал господин Лильонхваст.

На Кристине было такое чудное платье.

— Почему на ней такое платье? — спросил я.

— Такие платья носили в Хэрьедалене в стародавние времена, когда Кристина еще жила в усадьбе Эльврусгорден, — ответил господин Лильонкваст.

— В стародавние времена? — переспросил я. — Разве теперь она здесь не живет?

— Только в сумерки, — ответил господин Лильонкваст. — Она тоже из народца Страны Сумерек.

В усадьбе слышались звуки музыки, и Кристина пригласила нас войти. Там было трое музыкантов, которые играли на скрипке, и множество людей, которые плясали. В открытом очаге горел огонь.

— Что это за люди? — спросил я.

— Они все жили в усадьбе Эльврусгорден в стародавние времена, — сказал господин Лильонкваст. — А теперь они встречаются и веселятся здесь только в сумерки. Кристина плясала со мной. Подумать только! Как хорошо! Я умею плясать! Это я-то, с моей больной ногой!

Наплясавшись вволю, мы съели тьму-тьмущую всяких разных лакомств, которые стояли на столе. Хлеб, сыр из сыворотки, оленье жаркое — чего-чего там только не было! Все казалось необыкновенно вкусным, потому что я был Голоден.

Но мне очень хотелось получше осмотреть Скансен, и мы с господином Лильонквастом пошли дальше. Как раз перед самой усадьбой бродил лось.

— Что случилось? — спросил я. — Он вырвался на волю?

— В Стране Между Светом и Тьмой все лоси свободны, — сказал господин Лильонкваст. — Ни один лось не живет взаперти в Стране, Которой Нет.

— И это не имеет ни малейшего значения, — добавил лось.

Я ни капельки не удивился, что он умеет говорить.

В кафе у «Высокого Чердака», где мы с мамой и папой иногда по воскресеньям, когда у меня еще не болела нога, пили кофе, появились вразвалочку два забавных маленьких медвежонка. Они уселись за стол и громко закричали, что хотят лимонаду. И тут в воздухе промчалась огромная бутылка лимонада и приземлилась прямо под носом у медвежат.

И они по очереди стали пить из бутылки. А потом один из медвежат взял да и плеснул изрядную порцию лимонада другому на голову. Но хотя тот весь промок насквозь, он только смеялся и говорил:

— Это не имеет ни малейшего значения. Абсолютно ни малейшего значения в Стране Между Светом и Тьмой.

Мы с господином Лильонквастом долго бродили вокруг и глазели на всех животных и зверей, которые разгуливали повсюду, где им вздумается. Людей по-прежнему не было видно, я имею в виду обыкновенных людей.

Под конец господин Лильонкваст спросил, не хочу ли я посмотреть место, где он живет.

— Конечно хочу, спасибо, — ответил я.

— Тогда полетим на мыс Блокудден.

Так мы и сделали.

Там, на мысу, в отдалении от других домов стоял маленький-премаленький, выкрашенный в желтый цвет домик, окруженный изгородью из сирени. С дороги домик было совсем не видать. Узкая дорожка спускалась от веранды вниз к озеру. Там на берегу был причал, а у причала стояла лодка. Весь дом, и лодка, и все вокруг, ясное дело, было гораздо меньше обычных домов и лодок. Потому что и сам господин Лильонкваст был такой маленький человечек. И только теперь я впервые заметил, что я и сам был таким же маленьким.

— Какой уютный маленький домик, — сказал я. — Как он называется?

— Этот домик называется Вилла Лильонру — «Отдых Лилий», — ответил господин Лильонкваст.

В саду так чудесно благоухала сирень, светило солнце и волны плескались о берег, а на причале лежала удочка. Да, солнце светило, не правда ли, чудно?! Я выглянул из-за сиреневой изгороди и увидел, что за нею по-прежнему были все те же голубые сумерки.

— Солнце всегда светит над Виллой Лильонру, — объяснил господин Лильонкваст. — Там вечно цветет сирень. Окуни постоянно клюют у причала. Хочешь приходить сюда — удить рыбу?

— О да, очень хочу, — ответил я.

— В следующий раз поудишь, — обещал господин Лильонкваст. — Сумерки подходят к концу. Нам пора лететь к тебе домой, на улицу Карлбергсвеген.

Так мы и сделали. Мы пролетели над дубами парка Юргорден, над сверкающими водами залива Юргордсбруннсвикен и высоко над городом, где во всех домах уже начали зажигаться свечи. Я никогда не знал, что на свете может быть что-либо более прекрасное, чем этот город, лежавший внизу.

Там, под улицей Карлбергсвеген, строят туннель. Папа иногда подносил меня к окну, чтобы я увидел большие грейферные ковши, которые черпают камни и гравий из глубочайших недр земли.

— Хочешь зачерпнуть немного гравия ковшом? — спросил господин Лильонкваст, когда мы вернулись домой на улицу Карлбергсвеген.

— Мне кажется, я не справлюсь с этой машиной, — сказал я.

— Это не имеет ни малейшего значения. Ни малейшего значения в Стране Между Светом и Тьмой.

И я, разумеется, смог справиться с подъемным краном. Это было так легко. Я черпал один большой ковш гравия за другим и нагружал им грузовик, стоявший рядом. До чего же было весело! Но внезапно я увидел несколько чудных маленьких, красноглазых старичков, выглядывавших из пещеры, расположенной глубоко-глубоко внизу, где должна была проходить линия метро.

— Это — подземные жители, — объяснил господин Лильонкваст. — Они тоже из народца Страны Сумерек. У них внизу большие просторные залы, сверкающие золотом и бриллиантами. В следующий раз мы сходим туда.

— Подумать только, а что если линия метро ворвется прямо в их залы? — спросил я.

— Не имеет ни малейшего значения, — повторил господин Лильонкваст. — Не имеет ни малейшего значения в Стране Между Светом и Тьмой. Подземные жители могут передвигать свои залы в любую сторону, когда это нужно.

Затем мы пролетели прямо через закрытые окна нашей квартиры, и я шлепнулся в свою кровать.

— Встретимся завтра в сумерки, — пообещал господин Лильонкваст.

И исчез. В ту же самую минуту вошла мама и зажгла лампу.

Так было в самый первый раз, когда я встретил господина Лильонкваста. Но он прилетает каждый день и берет меня с собой в Страну Между Светом и Тьмой. О, какая это диковинная страна!

И до чего прекрасно там бывать! И там не имеет ни малейшего значения, если у тебя больная нога. Ведь в Стране Между Светом и Тьмой можно летать!

СОЛНЕЧНАЯ ПОЛЯНА

Давным-давно, в тяжкие времена, в пору бед и нищеты, жили-были брат с сестрой.

Остались они одни-одинешеньки на свете.

Но маленькие дети не могут жить одни, кому-то их надо опекать. Оттого-то Маттиас с Анной из Солнечной Поляны и оказались у хозяина хутора Торфяное Болото. А взял их он к себе вовсе не потому, что они сильно горевали после смерти своей матери. И вовсе не потому, что глаза у них были ясные и добрые, а маленькие руки верные и надежные. Нет, взял он их для того, чтобы ему был от них прок. Детские руки могут хорошо работать, если не давать им вырезать лодочки из бересты, мастерить дудочки и строить игрушечные шалаши на склонах холмов. Детские руки могут доить коров и чистить стойла у волов на Торфяном Болоте; все могут делать детские руки, надо только держать их подальше от берестяных лодочек, игрушечных шалашей и от всего того, к чему лежит душа у детей.

— Видно, не дождаться мне радости на свете! — сказала Анна и заплакала.

Сидела она в это время на скамеечке в хлеву и доила коров.

— Нет, здесь, на Торфяном Болоте, все дни серые, будто мыши-полёвки, что бегают на скотном дворе, — подхватил Маттиас.

В тяжкую пору, в дни бед и нищеты, в крестьянских домах бывало голодно, а хозяин Торфяного Болота думал, что с них, ребятишек, довольно и картошки, сдобренной селедочным рассолом, чтобы набить животы.

— Знать, недолго мне на свете жить! — сказала Анна. — На картошке с селедочным рассолом мне до зимы не дотянуть.

— Нет уж, доживай-ка до зимы, — велел ей Маттиас. — Зимой в школу пойдешь, и дни тогда не покажутся серыми, как мышки-полёвки на скотном дворе.

А как пришла на Торфяное Болото весна, Маттиас с Анной не стали строить водяные колеса на ручьях и не пускали берестяные лодочки в канавах. Они доили коров, чистили стойла у волов в хлеву, ели картошку, сдобренную селедочным рассолом, и частенько плакали, когда никто этого не видел.

— Только бы дожить до зимы и пойти в школу, — говорила Анна.

А как настало на Торфяном Болоте лето, Маттиас с Анной не стали собирать землянику на выгонах, не строили они шалаши на склонах холмов. Они доили коров, чистили стойла у волов в хлеву, ели картошку, сдобренную селедочным рассолом, и частенько плакали, когда никто этого не видел.

— Только бы дожить до зимы и пойти в школу, — говорила Анна.

А как настала на Торфяном Болоте осень, Маттиас с Анной не стали играть в прятки на дворе в сумерки, они не сидели под кухонным столом по вечерам, не нашептывали друг другу сказки. Нет, они доили коров, чистили стойла у волов, ели картошку, сдобренную селедочным рассолом, и частенько плакали, когда этого никто не видел.

— Только бы дожить до зимы и пойти в школу, — говорила Анна.

В тяжкие времена, в пору бед и нищеты, было так, что дети ходили в школу всего лишь несколько дней в году. Неизвестно откуда в приход являлся учитель, селился в каком-нибудь домишке, и туда стекались со всех сторон дети — читать да считать учиться.

А хозяин Торфяного Болота называл школу «преглупой выдумкой». Будь на то его воля, он, верно, заставил бы детей остаться дома, на скотном дворе. Но не тут-то было! Даже хозяин Торфяного Болота сделать этого не мог. Можно держать детей подальше от берестяных лодочек, игрушечных шалашей и земляничных полянок, но нельзя отлучить их от школы. Случись такое, придет в селение пастор и скажет:

— Маттиасу с Анной нужно идти в школу.

И вот настала на Торфяном Болоте зима, выпал снег, а снежные сугробы поднялись почти до самых окон скотного двора. Анна с Маттиасом давай от радости друг с другом на сумеречном скотном дворе плясать! И Анна сказала:

— Подумать только, я дожила до зимы! Подумать только, завтра я пойду в школу!

А Маттиас как закричит:

— Эй вы, мыши-полёвки со скотного двора! Конец теперь серым дням на Торфяном Болоте!

Вечером пришли дети на поварню, а хозяин и говорит:

— Ну ладно, так и быть, ходите в школу. Но только упаси вас бог на хутор к сроку не воротиться! Упаси вас бог оставить коров недоенными!

Утром Маттиас с Анной взяли друг друга за руки, да и пошли в школу. Путь туда был не близок — в ту пору никто не заботился, далеко ли, близко ли в школу идти. Маттиас и Анна мерзли на холодном ветру, да так, что пальцы сводило, а кончики носов покраснели.

— Ой, до чего у тебя нос красный, Маттиас! — закричала Анна. — Повезло тебе, а не то быть бы тебе таким же серым, как мыши-полёвки со скотного двора!

Они-то оба, Маттиас с Анной, были серые, будто мыши-полёвки: нищенски-серыми были их лица, нищенски-серой — одежда, серым был платок на плечах Анны, и серой же — старая сермяжная куртка Маттиаса; она ему досталась от хозяина Торфяного Болота.

Но теперь-то они шли в школу, а уж там, верно, никакой серости не будет, думала Анна. Уж в школе наверняка одна только радость с утра до вечера. А радость эта — яркая, алая! И что с того, что они с Маттиасом бредут по лесной дороге, будто две маленькие мыши-полёвки, и так жестоко мерзнут в зимнюю — стужу! Это вовсе не страшно!

Только ходить в школу оказалось не так уж радостно, как думалось Маттиасу с Анной. Весело было сидеть кружком вокруг очага вместе с другими детьми из селения и читать по складам. Однако на другой день учитель хлестнул Маттиаса розгой по пальцам за то, что он не мог сидеть смирно. А как стыдно стало Маттиасу с Анной, когда пришло время завтракать! У них-то с собой, кроме нескольких картошек, ничего не было. Другие же дети принесли с собой хлеб с салом и сыром, а у Йоеля — сына бакалейщика — были даже пряники. Целый узелок с пряниками! Маттиас с Анной засмотрелись на эти пряники, у них даже глаза заблестели. А Йоель сказал:

— Ах вы, попрошайки, никак вы еды в глаза не видали?

Еще пуще застыдились Маттиас с Анной, отвернулись в сторону и ни слова не сказали ему в ответ.

Нет, не избавиться им, видно, от серой жизни.

Но всякий день шли они упорно в школу, хотя снег сугробами лежал на лесной дороге, а холод сводил им пальцы, и хотя были они всего-навсего нищими сиротами и хлеба с салом и сыром да пряников в глаза не видали. Хозяин же Торфяного Болота каждый день повторял:

— Упаси вас бог на хутор к сроку не воротиться! Упаси вас бог оставить коров недоенными!

Где уж там Маттиасу с Анной к сроку не воротиться! Мчались они лесом, словно две маленькие серые мыши-полёвки по дороге в норку, — до того хозяина боялись!

Но вот однажды Анна остановилась посреди дороги, крепко взяла брата за руку и говорит:

— Видно, не дождаться мне радости на свете, и до весны мне не дотянуть!

Только Анна вымолвила эти слова, как дети вдруг увидали алую птичку. Сидела эта птичка на дороге, такая алая на белом снегу, такая яркая-преяркая! И так звонко пела, что снег на ветвях елей рассыпался тысячами снежных звездочек. А звездочки те тихо и мирно падали на землю…

Протянула Анна руки к птичке, заплакала и сказала:

— Птичка-то алая! Глянь-ка, она алая!

Заплакал тут и Маттиас:

— Она, верно, и не знает, что на свете водятся серые мыши-полёвки!

Взмахнула тут птичка алыми крылышками и полетела. Тогда Анна крепко взяла Маттиаса за руку и говорит:

— Коли эта птичка улетит, я умру!

Тогда Маттиас схватил сестренку за руку, и они побежали за птичкой. Словно яркий пламенеющий факел, мчалась птичка меж елей. И куда бы она ни летела, всюду от её звонкого пения на землю тихо и мирно падали снежные звездочки… Вдруг птичка помчалась прямо в лесную чащу; то туда, то сюда снует, а дети — за ней, и все дальше и дальше от дороги отходят. То в сугробах увязают, то о камни, что под снегом прячутся, спотыкаются, то ветки деревьев их по лицу хлещут! А глаза Маттиаса и Анны так и горят!

И вдруг птичка исчезла!

— Коли эта птичка не найдется, я умру! — сказала Анна.

Стал Маттиас сестренку утешать, по щеке гладить, да и говорит:

— Слышу я, птичка за горой поет.

— А как попасть за гору? — спросила Анна.

— Через это темное ущелье, — ответил Маттиас.

Взял он Анну за руку и повел её через ущелье. И видят вдруг брат с сестрой — лежит на белом снегу в глубине ущелья блестящее алое перышко. Поняли дети, что они — на верном пути.

Ущелье же все уже и уже становится, а под конец таким тесным стало, что можно только ребенку сквозь него протиснуться.

— Тропка-то узкая, — сказал Маттиас, — только мы еще уже!

— Да, хозяин Торфяного Болота печется о том, чтобы мне в любую щель можно было пробраться, — усмехнулась Анна.

И тут они оказались за горой в зимнем лесу.

— Вот мы и за горой, — сказала Анна. — Но где, же моя алая птичка?

Постоял тихонько Маттиас, прислушался.

— Птичка за стеной, — ответил он. — Она за этой стеной поет.

И видят брат с сестрой стену, высокую-превысокую, а в стене — ворота. Ворота эти полуоткрыты, словно кто-то недавно тут прошел, да и забыл их за собой закрыть. Кругом снег сугробами лежит, мороз, стужа, а над стеной вишневое дерево цветущие ветви распростерло.

— Помнишь, Маттиас, — молвила Анна, — и у нас дома в Солнечной Поляне вишня была, только она и думать не думала зимой цвести.

Тогда Маттиас взял Анну за руку, и они прошли в ворота.

И видят вдруг брат с сестрой — на березе, покрытой мелкими зелеными кудрявыми листочками, сидит алая птичка. И они мигом поняли — кругом весна: тысячи крохотных пташек поют на деревьях, ликуют, ручьи весенние журчат, цветы весенние пестреют, на зеленой поляне дети играют. Да, да, детей там было видимо-невидимо. Берестяные лодочки вырезают, а после пускают их плавать в ручьи и канавы, дудочки мастерят и на них играют. Вот и кажется, будто скворцы весной поют. А одеты дети в алые, лазоревые да белые платья. И кажется, будто это тоже весенние цветы в зеленой траве пестреют.

— Дети эти, верно, и не знают, что на свете водятся серые мыши-полёвки, — печально сказала Анна.

И видит она тут: на Маттиасе платье — алое, да и на ней самой — тоже! Нет, больше они не серые, будто мыши-полёвки на скотном дворе!

— Да, таких диковин со мной в жизни не случалось, — сказала Анна. — Куда это мы попали?

— В Солнечную Поляну, — ответили им дети; они играли рядом, на берегу ручья.

— В Солнечной Поляне мы жили раньше, до того, как поселились у хозяина Торфяного Болота, — сказал Маттиас. — Только в нашей Солнечной Поляне все иначе было.

Тут дети засмеялись и говорят:

— Верно, то была другая Солнечная Поляна, не волшебная.

И позвали они Маттиаса и Анну с ними играть. Вырезал тогда Маттиас берестяную лодочку, алое же перышко, что птичка потеряла, Анна вместо паруса поставила. И пустили брат с сестрой лодочку в ручей. Поплыла она вперед — самая веселая среди других лодочек. Алый парус пламенем горит. Смастерили Маттиас с Анной и водяное колесо: как зажужжит, как закружится оно на солнце! Чего только не делали брат с сестрой, даже босиком по мягкому, песчаному дну ручья бегали.

— По душе мне мягкий песок и шелковистая травка, — сказала Анна.

И слышат они вдруг, как кто-то кричит:

— Сюда, сюда, детки мои!

Маттиас с Анной так и замерли у своего водяного колеса.

— Кто это кричит? — спросила Анна.

— Наша матушка, — ответили дети. — Она зовет нас к себе.

— Но нас с Анной она, верно, не зовет?! — сказал Маттиас.

— И вас тоже зовет, — ответили дети. — Она ведь мать всем детям.

Тут Маттиас и Анна пошли с другими детьми по поляне к маленькому домику, где жила Мама. Сразу видно, что это была Мама. Глаза у неё были материнские и руки тоже — материнские. А глаза её и руки ласкали всех детей, те вокруг неё так и толпились.

Мама испекла им пряники и хлеб, сбила масло и сварила сыр. Дети уселись в траву и наелись досыта.

— Лучше этого я ничего в своей жизни не едала, — сказала Анна.

Тут вдруг Маттиас побледнел и говорит:

— Упаси нас бог на хутор к сроку не воротиться! Упаси нас бог коров оставить недоенными!

Вспомнили тут Маттиас с Анной, как далеко они от Торфяного Болота зашли, и заторопились в обратный путь.

Поблагодарили они за угощение, а Мама их по щеке погладила и молвила:

— Приходите скорее опять!

— Приходите скорее опять! — повторили за ней все дети.

Проводили они Маттиаса с Анной до ворот. А ворота по-прежнему приотворены.

Смотрят Маттиас с Анной, а за стеной снежные сугробы лежат!

— Почему не заперты ворота? — спросила Анна, — Ведь ветер может нанести в Солнечную Поляну снег.

— Если ворота закрыть, их никогда уже больше не отворить, — ответили дети.

— Никогда? — переспросил Маттиас.

— Да, больше никогда, никогда! — повторили дети.

А на березе, покрытой мелкими кудрявыми зелеными листочками, которые благоухали так, как благоухает березовая листва весной, по-прежнему сидела алая птичка. За воротами же лежал глубокий снег и темнел замерзший студеный сумеречный зимний лес.

Тогда Маттиас взял Анну за руку, и они выбежали за ворота. И тут вдруг стало им до того холодно и голодно. Казалось, будто никогда у них ни пряников, ни кусочка хлеба во рту не было. Алая же птичка летела всё вперёд и вперед и показывала им дорогу. Однако в зимней сумеречной мгле она не казалась больше такой алой. И одежда детей не была больше алой: серым был платок на плечах у Анны, серой была старая сермяжная куртка Маттиаса; она ему досталась от хозяина Торфяного Болота.

Добрались они под конец на хутор и стали быстрее коров доить да в хлеву на скотном дворе чистить.

Вечером пришли дети на поварню, а хозяин и говорит:

— Хорошо, что школа эта не на веки вечные.

Маттиас же с Анной долго сидели в тот вечер в углу темной поварни и все о Солнечной Поляне толковали.

Так и шла своим чередом их серая, мышиная жизнь на скотном дворе хозяина Торфяного Болота. Но всякий день шли они в школу, и всякий день в снегу на лесной дороге их алая птичка поджидала. И уводила она Маттиаса с Анной в Солнечную Поляну.

Они пускали там в канавах берестяные лодочки, мастерили дудочки и строили игрушечные шалаши на склонах холмов. И всякий день кормила их Мама досыта.

— Не будь Солнечной Поляны, недолго бы мне на свете жить! — говорила Анна.

Однажды вечером пришли они на поварню, а хозяин и говорит:

— Хорошо, что школа эта не на веки вечные. Ничего, насидитесь еще на скотном дворе!

Глянули тогда Маттиас с Анной друг на друга и побледнели.

Но вот настал последний день: последний день школы и последний — Солнечной Поляны.

— Упаси вас бог к сроку не вернуться! Упаси вас бог оставить коров недоенными! — повторил в последний день хозяин Торфяного Болота те же самые слова, что говорил и раньше.

В последний раз сидели Маттиас и Анна с детьми вокруг очага — буквы складывали. В последний раз поели они свою холодную картошку и лишь улыбнулись, когда Йоель сказал:

— Ах вы, попрошайки, никак вы еды в глаза не видали?

А улыбнулись они потому, что Солнечную Поляну вспомнили: скоро-скоро их там накормят досыта.

В последний раз пробежали они по лесной дороге, словно две маленькие мыши-полёвки. Стоял самый студеный зимний день, дыхание белым паром струилось у детей изо рта, а пальцы рук и ног сводило от холода.

Закуталась Анна поплотнее в платок и сказала:

— Мне холодно и голодно! Никогда в жизни не было мне так худо!

Стоял жгучий мороз, и дети так по алой птичке затосковали! Скорее бы она их в Солнечную Поляну отвела! А вот и птичка — алая на белом снегу. Такая яркая-преяркая!

Увидела её Анна, засмеялась от радости и сказала:

— Все-таки доведется мне напоследок в Солнечной Поляне побывать!

Близился к концу короткий зимний день, уже надвинулись сумерки, скоро-скоро наступит ночь. Но птичка, словно ярко-красный факел, летела меж ветвей и пела, да так, что тысячи снежных звездочек падали на землю в студеном примолкшем лесу… Было тихо, и слышалось лишь пение птички. Стояла такая ледяная стужа, что лес молчал: а шумливую песню сосен стужа заглушила.

То туда, то сюда летела птичка; Маттиас с Анной изо всех сил пробивались за ней через сугробы — неблизкий был путь в Солнечную Поляну!

— Вот и конец моей жизни! — сказала Анна. — Стужа погубит меня, и до Солнечной Поляны мне не добраться!

Но птичка летела все вперед и вперед! И вот они уже у ворот. До чего же знакомы им эти ворота! Кругом сугробами лежит снег, а вишневое дерево над стеной свои цветущие ветви простирает. И ворота полуоткрыты!

— Никогда ни о чем я так не тосковала, как о Солнечной Поляне, — сказала Анна.

— Но теперь ты здесь, — утешил её Маттиас, — и тебе больше незачем тосковать!

— Да, теперь мне больше незачем тосковать! — согласилась Анна.

Тогда Маттиас взял сестренку за руку и повел её в ворота. Он повел её в волшебную Солнечную Поляну, где была вечная весна, где благоухали нежные березовые листочки, где пели и ликовали на деревьях тысячи крохотных пташек, где в весенних ручьях плавали берестяные лодочки и где на лугу стояла Мама.

— Сюда, сюда, детки мои!

За спиной у них в ожидании зимней ночи застыл морозный лес. Глянула Анна через ворота на мрак и стужу, да и задрожала.

— Почему ворота не закрыты? — спросила она.

— Ах, милая Анна, — ответил Маттиас, — коли ворота закрыть, их никогда уже больше не отворить. Разве ты не помнишь?

— Да, ясное дело, помню, — отозвалась Анна. — Их никогда, никогда больше не отпереть.

Маттиас с Анной глянули тут друг на друга и улыбнулись. А после тихо и молча закрыли за собой ворота в Солнечную Поляну.

«ЗВЕНИТ ЛИ МОЯ ЛИПА, ПОЕТ ЛИ МОИ СОЛОВУШКА…»

Давным-давно, в нищие и голодные времена, в каждом приходе была своя богадельня.

Это был дом, где под одной крышей ютилась местная беднота: разорившиеся хозяева, немощные старики, калеки и хворые, и дурачки, и сиротки, которых никто не брал на воспитание, — все они попадали в это скорбное пристанище.

В приходе Нурка тоже была богадельня, и девочка Малин попала туда, когда ей было восемь лет. Папа и мама у неё умерли от чахотки; осиротевших детей обычно отдавали на воспитание, а её никто не согласился взять даже за плату, лишние деньги всегда пригодятся в хозяйстве, да страшно занести в дом заразу — и вот девочку отправили в богадельню.

Дело было в начале весны, в субботу вечером, и все богадельщики глазели из окошка на дорогу, это было их единственное субботнее развлечение. Смотреть там, по правде сказать, было не на что. Проехала запоздалая мужицкая телега, возвращающаяся из города; прошли мимо несколько деревенских мальчишек, отправляющихся на рыбалку, а потом показалась Малин со своим узелком, на неё все так и уставились.

«Бедняжка ты, Малин! — подумала про себя девочка, подымаясь на крыльцо. — Вот уж горе-то — жить в богадельне. Бедная Малин!»

Она отворила дверь, и на пороге её встретила Помпадулла. Помпадулла была в богадельне за главную и вела себя как начальница.

— Добро пожаловать в приют бедноты, — сказала Помпадулла. — Теснота у нас, видишь, такая, что дальше некуда. Да уж ладно! Авось ты много места не займешь, вон какая худышка!

Малин потупясь молчала.

— Смотри, не вздумай тут бегать или скакать! У нас баловаться нельзя, — продолжала Помпадулла. — Это я тебе наперед говорю.

По краям избы сидели богаделы и богаделки и печально глядели на девочку.

«Кому уж тут захочется бегать и скакать, — подумала Малин. — Никому, наверно. А мне уж и подавно!»

Малин хорошо знала всех бедняков, которые жили в богадельне. Изо дня в день они с сумой обходили приход, выпрашивая Христа ради милостыню. Да, всех тут знала Малин. Вон сидит Страшила — такой урод, что детишки боялись его точно пугала, хотя на самом деле он был добрый и смирный человек и ни разу никого не обидел. А вот и Юкке Киис, которого бог лишил разума, и ненасытный Ула из Юлы, которому ничего не стоит съесть в один присест десять кровяных лепешек, вот Старичок-Летовичок на деревянной ноге, и Хильма — Куриная Слепота с вечно слезящимися глазами, и Костылиха, и Милушка-Голубушка, и Анна Перкель, и самая главная из них — великая и могучая Помпадулла, которую приход назначил за старшую в богадельне.

Остановившись у порога, Малин оглядела избу, увидела все нищету и все убожество богадельни и поняла, что вот здесь ей придется жить, пока не станет взрослой, потому что она еще так мала, что никто её не возьмет в прислуги.

Сердце у неё сжалось при одной мысли, что тут ей надо жить. А как проживешь в таком месте, где нет нисколечко радости и красоты!

У себя дома она привыкла к бедности, но там всё же была и красота, и радость. Стоит только вспомнить, как весною за окном расцветала яблоня! И рощу с ландышами! И шкаф, расписанный розанами! И большой голубой подсвечник с сальной свечой! И румяные лепешки, которые мама с пылу с жару подавала на стол! И свежевымытые полы на кухне, которые по субботам посыпали мелко рубленным можжевельником! Ах, как было красиво и радостно дома, пока не вошла в него болезнь! А здесь, в богадельне, все было так гадко, что впору заплакать, а за окном виднелось только тощее картофельное поле — ни тебе яблоньки, ни рощи с ландышами.

«Бедная Малин! — думала девочка. — Будешь ты теперь самой маленькой богаделкой в приходе Нурка. Прости-прощай, радость и красота!»

Спать её уложили в уголке на полу, и она долго не могла уснуть под сопение и храп остальных обитателей богадельни. Им полагалась одна кровать на двоих, так они отсыпались после дневных трудов и странствий! Страшила со Старичком-Летовичком, Юкке Киис с Улой из Юлы, Хильма — Куриная Слепота с Милушкой-Голубушкой, Костылиха с Анной Перкель. Одна Помпадулла жила отдельно в чердачной каморке и делила постель только с клопами.

Малин проснулась, когда утро еще только занималось, и в предрассветных сумерках увидала на обоях целые полчища ползущих клопов. Они спешили спрятаться по укромным местам, чтобы на следующую ночь снова выползти изо всех щелей и трещин и вволю попить кровушки у спящих бедняков.

«На месте клопов я бы тут не осталась жить, — подумала Малин. — Наверно, клопам не нужно красоты и радости, с них довольно четырех кроватей, на которых спят восемь бедняков.

А тут еще и на полу маленькая богаделочка завелась!»

Со своего места Малин увидела, что делается под кроватями. Все, что беднякам удавалось выклянчить, обходя приход, они рассовывали по сундучкам и мешочкам и прятали под кровать; каждый отдельно хранил свой хлеб, свой горох и крупу, свой кусочек сальца, свою горсточку кофейных зерен и котелок со старой кофейной гущей.

Но вот старики начали один за другим просыпаться и сразу же принялись ссориться, кому после кого ставить на огонь свой кофейник, — каждому хотелось быть первым. Все толклись вокруг очага, ворчали и хныкали, но тут явилась сама Помпадулла, всех распихала и первая поставила свой котелок с треногой на огонь.

— Сперва будем пить кофе мы с моей девчушкой, — заявила Помпадулла.

За ночь Помпадулла успела поразмыслить и поняла, что вдвоем с девочкой ей проще будет собирать подаяние. Уж теперь-то народ скорее расщедрится на милостыню — постыдятся небось уморить голодом невинного ребенка! Поэтому Помпадулла ласково погладила девочку по щечке, дала ей на завтрак чашечку кофе с корочкой хлебца, и с этой минуты Малин раз и навсегда стала девочкой Помпадуллы.

Пока пили кофе, погрустневшая Малин с тоскою поглядывала по сторонам в надежде отыскать среди окружающего убожества и нищеты хоть что-нибудь красивое, но сколько ни искала, так ничегошеньки и не углядела.

И вот она отправилась с Помпадуллой в свой первый поход по крестьянским усадьбам. Они заходили на двор, и Малин просила хлебушка. Она собрала богатое подаяние, так что Помпадулла осталась довольна своей помощницей и в награду поделилась с ней лучшими кусочками, а после хвасталась своей удачей перед другими обитателями богадельни, которым неоткуда было взять себе девочку.

Но Малин была доброй девочкой и всякому старалась услужить, как родная дочка. Бывало, Хильма — Куриная Слепота никак не может своими распухшими от работы пальцами завязать башмаки, а Малин возьмет да и завяжет; или у Милушки-Голубушки вдруг закатится куда-нибудь клубок, а Малин найдет и подаст; а не то еще Юкке Киис испугается голосов, которые звучат у него в голове, — кому же еще, как не Малин, его утешить и успокоить! И только для одной себя девочка не находила утешения: ведь она не могла жить без красоты, а в богадельне ей нечем было утешиться.

Однажды, во время своих странствий, они пришли с Помпадуллой в пасторскую усадьбу, хозяйка подала им Христа ради хлебушка, а потом позвала на кухню и налила обеим похлебки. А еще в тот день случилось для Малин самое важное: на пасторской кухне она нежданно-негаданно получила утешение, потому что встретила там красоту, которая так нужна была её сердцу. Ни о чем таком она не думала, не гадала, когда села за кухонный стол есть похлебку, как вдруг через приоткрытую дверь до неё из горницы донеслись слова — до того красивые, что у Малин от них мурашки пробежали по спине. В горнице пасторским детям кто-то читал сказку, и чудные слова сквозь щелку донеслись до девочки. Она раньше и не знала, что слова, оказывается, тоже бывают красивы. Эти слова освежили ей душу, как утренняя роса освежает лужайку. Увы! Малин думала, что сохранит их в душе и вовеки уж не забудет, но не успели они с Помпадуллой вернуться в богадельню, как все услышанное бесследно изгладилось из её памяти. Запомнился ей только совсем коротенький кусочек, где были самые красивые слова, и Малин без конца повторяла их про себя наизусть:

Звенит ли моя липа,

Поет ли мой соловушка?…

Вот какие слова повторяла Малин, и перед их ослепительным сиянием исчезало убожество нищенского приюта. Отчего так получалось, она и сама не знала, но радовалась этому чуду.

А жизнь в приходе Нурка шла своим чередом. В тоске и вздохах, в голоде и лишениях уныло тянулись дни бедных богаделок, полные тоскливого ожидания. Но Малин знала теперь слова, которые приносили утешение её сердцу, эти слова помогали ей сносить все горести. А горестей в богадельне хватает — чего только там не навидаешься и не наслышишься! Бывало, сидит Милушка-Голубушка со своим клубочком: с утра до ночи она перематывает один и тот же клубок, не давая себе ни минуты отдыха, целый день она занята совершенно бесполезной работой. И вдруг вспомнит, сколько ниток за всю свою жизнь перемотала, сколько разных вещей из них навязала, да и заплачет тихонько. А Малин-то смотрит, видит!.. «Звенит ли моя липа, поет ли мой соловушка?» Или вдруг Юкке Киис испугается, потому что ему почудились какие-то голоса, и давай биться головой о стенку и просить, чтобы кто-нибудь с ним головами поменялся, а все вокруг смеются — все, кроме Малин: «Звенит ли моя липа, поет ли мой соловушка?»

А каково было им без свечки проводить долгие вечера! Сидят бедняки в потемках, и вспоминается им прошлая жизнь, один бормочет, другой охает и вздыхает, кто-то причитает, а Малин все слушает… «Звенит ли моя липа, поет ли мой соловушка?»

И вот со временем Малин поняла, что одними словами еще не утешиться. В её душе зародилась мечта, которая не давала покоя ни днем, ни ночью. Теперь Малин знала, чего ей надо. А надо было ей настоящего соловушку и звенящую липу, как у сказочной королевы. И решила Малин, что надо посадить на картофельном поле семечко — вдруг да и вырастет из него липа!

«Вот только бы мне семечко найти! — думает Малин. — Будет у меня тогда липа, будет и соловушка, а уж как соловушка появится, так небось и в богадельне станет красиво и радостно».

Как-то раз, проходя мимо чужого сада, Малин спросила у Помпадуллы:

— А где можно найти липовое семечко?

— Там, где липы растут. Да не сейчас, а по осени!

Но девочке некогда было осени ждать. Ведь соловьи весною поют, и липы звенят весною, а весенние деньки быстро бегут, как вода в ручейке, — были и нету, и если сейчас не найти семечка, то потом уж будет поздно.

Однажды поутру Малин проснулась раньше всех: может быть, клопы помешали спать, а может быть, её разбудило солнышко, заглянувшее в окошко богадельни. Не успела девочка со сна хорошенько почесаться, как вдруг солнечный лучик скользнул под кровать Старичка-Летовичка, и Малин увидала там что-то маленькое, желтенькое, кругленькое. Это была всего лишь горошина, которая выкатилась из рваной сумы Старичка-Летовичка, но Малин подумала, отчего бы не взять горошинку вместо семечка. Как знать, может быть, на её счастье, один-единственный раз из горошинки все-таки вырастет липа!

«Надо только верить и как следует захотеть, — подумала Малин, — тогда все получится».

Вышла она в огород и посреди картофельного поля выкопала голыми руками ямку и посадила свою горошину, чтобы выросла из неё липа.

Малин не забывала своей мечты и верила, что она сбудется. Она верила так горячо, так страстно мечтала! Чуть проснется утром, еще встать не успела, а уж прислушивается, не зазвенит ли на картофельном поле липа, не запоет ли соловушка.

Но сколько ни прислушивалась, в избе раздавался только храп богадельщиков, а за окном чириканье воробьев.

Что поделаешь! Так сразу ничего не бывает. Надо верить и не забывать своей мечты, тогда все сбудется.

И Малин заранее радовалась тому, как красиво и хорошо станет потом в богадельне. Однажды, когда Юкке Кииса до слез довели его голоса и он принялся колотиться головой об стенку, Малин взяла да и рассказала ему, как хорошо у них скоро станет.

— Вот увидишь — как зазвенит липа да запоет соловушка, так и голоса твои замолчат.

— Это правда? — спросил Юкке Киис.

— Правда. Надо только хорошенько захотеть и крепко верить, тогда все сбудется, о чем мечтаешь.

Юкке Киис рад был без памяти. И он в тот же час начал верить и ждать и каждое утро прислушивался, не зазвенит ли на картофельном поле липа, не запоет ли соловей. И однажды он возьми да расскажи Уле из Юлы о том, какая скоро наступит радость. Ула так и покатился со смеху и сказал, что ежели, мол, среди картофельного поля вырастет липа, то он её сам срубит.

— Нам нужнее картошка, — сказал Ула. — Да и не вырастет там никакая липа!

Тогда Юкке Киис со слезами прибежал к Малин и сказал:

— Послушай, правду ли говорит Ула, что нам нужна картошка и никакая липа там не вырастет?

— Была бы вера да хотение, тогда все будет как надо, — отвечала Малин. — А когда зазвенит липа и запоет соловушка, тогда и Ула забудет про картошку.

Но Юкке Киис все не мог успокоиться и стал спрашивать дальше:

— А когда зазвенит липа?

— Может быть, завтра, — ответила Малин.

В эту ночь она долго не могла уснуть. Малин верила и мечтала так горячо и так сильно, как еще никогда и никто не мечтал и не верил; перед такой силой даже земля не может устоять, а должна расступиться, чтобы повсюду, во всех лесах и рощах, выросли липы.

Наконец девочка заснула, а когда проснулась, солнышко стояло уже высоко в небе. Малин сразу поняла, что произошло, потому что богадельщики сгрудились у окошка, смотрели во все глаза и дивились. Посреди картофельного поля и в самом деле появилась липа: такое хорошенькое деревце, что лучше и пожелать нельзя.

У него были нежные зелененькие листочки, хорошенькие маленькие веточки и тоненький стройный ствол. Малин до того обрадовалась, что у неё сердце чуть не выпрыгнуло из груди! Смотрите! Липа появилась!

Юкке Киис себя не помнил от восторга, он совсем ошалел от радости. И даже Ула перестал хохотать, а сказал:

— В Нурке случилось чудо… Смотрите! Появилась липа!

Липа-то появилась, да только она не звенела. Нисколечко. Липа молчала, и ни один листик на ней не шелохнулся. На девочкино счастье из простой горошинки взяла и выросла липа. Но, ах! Отчего же она стоит будто неживая?

Все вышли из дому и собрались на картофельном поле, все богаделки ждали, когда же зазвенит липа, когда же запоет соловушка, как обещала Малин. Но липа молчала. Малин в отчаянии стала трясти липу. Ведь если липа не зазвенит, тогда и соловушки не будет. Малин это знала. Соловья не обманешь. Но липа молчала.

Весь день Юкке Киис просидел на крылечке, все прислушивался и ждал, а вечером в слезах прибежал к девочке и сказал:

— Ты обещала, что липа будет звенеть! Ты говорила, что прилетит соловушка!

А Ула из Юлы уже и вовсе не верил, что липа волшебная.

— На что нам липа, которая не звенит, — сказал он. — Завтра я её срублю. Нам нужнее картошка.

Тут Малин заплакала, потому что не знала, как быть дальше и откуда тогда взять радость и красоту для богадельни.

Все богадельщики улеглись спать, никто уже не ждал, что появится соловей, все ждали только клопов. А клопы, затаившись по щелям и трещинам, только и ждали своего часа.

Наконец весенняя ночь спустилась на Нурку.

Во всей богадельне только Малин не могла спать. И вот она встала и вышла в огород. Чистое, светлое весеннее небо простиралось над мрачной лачугой, над молчащей липой, над спящими хуторами.

Наверно, в приходе Нурка все спали, кроме Малин, но отовсюду в ночной тьме неслись к девочке живые голоса. В каждом листке и цветке, в каждом кустике и деревце так и играла жизнь, каждая былинка жила и дышала. И только липа была мертва.

Стоит она посреди картофельного поля — такая красивая и совсем мертвая. Малин дотронулась рукой до деревца и вдруг почувствовала, как тяжко липе оттого, что она одна такая безжизненная и не может зазвенеть. И Малин вдруг поняла, что может вдохнуть жизнь в деревце, если не пожалеет себя и отдаст ему свою душу. Тогда оживут зелененькие листочки и тоненькие нежные веточки, и липа от радости зазвенит, и соловьи со всего света, во всех рощах и лесах, услышат её.

«Да, тогда зазвенит моя липа, — подумала Малин. — Тогда запоет мой соловушка, и в богадельню придет радость и красота».

И еще она подумала: «Меня уже не будет на свете, раз я отдам свою душу. Но в липе будет жить моя душа. Всегда, пока есть жизнь на земле, я буду жить в моем прохладном зеленом доме, и весной соловьи будут петь для меня всю ночь до рассвета. Вот будет радость!»

Во всем приходе Нурка все люди спали, поэтому никто так и не узнал, что случилось на самом деле в ту давнюю весеннюю ночь в местной богадельне. Наверняка стало известно только то, что на рассвете обитателей богадельни разбудила чудная музыка, которая доносилась с картофельного поля. Это звенела липа и пел соловушка, и потому ко всем пришла радость. Липа звенела так чудесно и так прекрасно пел соловушка, что в избушке стало красиво и люди в ней могли радоваться.

А Малин исчезла, с тех пор её больше никто не видал. Все очень горевали о ней и гадали, куда бы это она могла исчезнуть. Один только Юкке Киис, полоумный дурачок, говорил, что, когда липа звенит, у него в голове раздается один и тот же голосок. И голосок этот шепчет ему: «Это я! Малин!»

«СТУК-ПОСТУК!»

Давным-давно, в нищие и голодные времена, по всей стране водились волки.

И вот однажды на хутор Капелу напал волк и задрал всех овец. Проснулись утром хуторяне, глядь, а курчавые овечки и ласковые ягнятки лежат на лугу мертвые, и кругом разбрызгана кровь — всех волк загрыз, ни одной не оставил.

Худшего несчастья для бедных людей невозможно и представить. Ах, как горевали, как плакали обитатели Капели! Как проклинала вся округа кровожадного убийцу! Мужики собрались и с ружьями, с ловчей сетью отправились на охоту, выгнали зверя из логова и поймали в сеть. Там волку и смерть пришла. Поделом ему, злодею. Не будет больше овец губить! Да только плохое это утешение: пропали овечки — назад не воротишь! Ужасное горе случилось в Капеле.

Все горевали, но больше всех двое: дедушка да внучка Стина-Мария, самый старый и самая малая из обитателей Капелы. Сели они на пригорке позади овчарни и заплакали. Сколько раз они любовались отсюда, как на лужайке пасутся овечки, и всегда все было тихо и спокойно, никаких волков в помине не было. Все лето дедушка и внучка каждый день сюда приходили: дед грел на солнышке старые косточки, а Стина-Мария строила среди камней игрушечные домики и слушала дедушкины рассказы. Дедушка много сказывал такого, про что знают только старые люди. Про хульдру — чешет хульдра золотым гребешком свои длинные волосы, а сама спину закрывает, потому что сзади она пустотелая; и про эльфов сказывал дедушка — к эльфам близко не подходи, эльф дохнет на тебя, порчу наведет; еще сказывал дедушка про водяного — водяной живет в речном омуте и на арфе играет; от дедушки узнала Стина-Мария про троллей — тихо бродят тролли в лесной чаще, и про подземных жителей — эти прячутся в глубоких норах, и даже имя их нельзя произносить вслух. Обо всем этом и толковали дедушка с внучкой, сидя за овчарней, — старый да малая. Потому что лучше всех в этом разбирается тот, кто долгий век прожил, либо тот, кто совсем недавно на свете живет.

Иной раз дедушка говорил Стине-Марии заветный стих, такой же древний, как хутор Капела:

Стук-стук-постук!

Для овечек тучный луг,

Сколько было — столько есть,

Тучек на небе не счесть.

В такт этим словам дедушка ударял посохом в землю, а под конец подымал его над головой, чтобы Стина-Мария поглядела, как в вышине пасутся тучки; поэтому, дескать, небеса хранят всех овечек и ягняток, которые живут в Капеле.

Но сегодня дедушка со Стиной-Марией оба плакали, потому что нынче никак нельзя было сказать: «Сколько было — столько есть»; овечки погибли все до единой, и небеса, хоть и пасутся на них тучки, не уберегли земных овечек и ягняток от волка.

— Кабы овечки были живы, мы бы их завтра стригли, — сказала Стина-Мария.

— Да, — вздохнул дедушка, — кабы живы были овечки, мы бы их завтра стригли.

Стрижка овец бывала для Капелы праздником. Конечно, для овец и ягняток никакой радости в этом не было, зато радовались Стина-Мария с дедушкой и все остальные обитатели хутора. Сначала на холм возле овчарни притаскивали большую бельевую лохань, потом доставали большие овечьи ножницы, которые в остальное время висели на стене в сарае, а мама Стины-Марии выносила из дому нарядные красные ленты, которые она соткала своими руками; этими лентами овцам опутывали ноги, чтобы не разбежались. Потому что овцы трусили и не хотели купаться в лохани, им не нравилось, когда их связывали и переворачивали вверх ногами, им неприятно было прикосновение холодных железных ножниц. И они совсем не желали расставаться со своей мягкой, теплой шубой, для того чтобы обитатели Капелы могли сделать себе зимнюю одежду. Овцы отчаянно блеяли у дедушки на коленях, не понимая, зачем их стригут. Дедушка всегда сам стриг овец, никто не умел так ловко управляться с ножницами. А пока дедушка стрижет, Стина-Мария держала голову ягненочка и пела ему песенку, которой выучилась у дедушки:

Ох ты, мой ягненочек,

Бедненький малыш!

Ах, бедные ягнятки! То, что с ними теперь случилось, было куда страшнее. Волчьи зубы злее, чем ножницы, а обливаться собственной кровью, конечно, гораздо хуже, чем искупаться в большой лохани.

— Никогда уж, наверно, не будет больше овечьей стрижки в Капеле, — сказала Стина-Мария.

Но, как говорится, поживем — увидим…

Наступил вечер. Дедушка уже отправился спать в свою каморку, но вдруг спохватился, что забыл где-то свой посошок.

Остался, поди, лежать за овчарней, — сказал дедушка. — Сбегай, внученька. Да смотри поторопись, чтобы похлебку без тебя не съели.

Дело было уже к осени, и когда Стина-Мария пустилась бегом за дедушкиным посохом, на дворе начинали сгущаться сумерки; кругом было тихо-тихо, нигде ни шороха.

Странное чувство охватило девочку, ей вдруг сделалось очень страшно. Вспомнила она тут все, что слыхала про хульдру и троллей, про эльфов и водяного и про подземных жителей. И начало ей всякое мерещиться. Скирды хлеба в поле чернели так угрюмо! Никак это тролли? Сейчас подкрадутся неслышными шагами! Вот плавают над лугом пряди вечернего тумана. Нет! Это эльфы потихоньку слетаются все ближе, чтобы дохнуть на девочку и навести порчу. А хульдра в лесу! Не она ли затаилась среди деревьев? Так и зыркает огненными очами на девочку, которая вздумала одна бродить среди ночи! А что затевают подземные жители? Те, кого нельзя называть по имени?

Но за овчарней на пригорке, на том месте, где сидел дедушка, нашелся его посох. Стина-Мария подняла его с земли и едва почувствовала в руке гладкое дерево, как сразу перестала бояться. Присела Стина-Мария на камушек и снова окинула взглядом поле и луг, лес и усадьбу. Увидала девочка, что все это — её родной хутор Капела, что в поле стоят скирды, из которых потом намолотят хлеб, увидала, как на лугу, колыхаясь, подымается вечерний туман, как чернеют в лесу деревья, увидала, как светятся в доме окошки, озаренные изнутри приветливым пламенем очага: и все это — милая, родная Капела; тут уж все страхи Стины-Марии точно рукой сняло.

Даже камень, на котором сидела Стина-Мария, был частью Капелы. Лисьим камнем называл его дедушка, потому что под камнем в земле была дыра. Дедушка говорил, что это — лисья нора, но никто на хуторе уже не помнил, чтобы тут когда-нибудь водились лисы. Стина-Мария подумала про лису, вспомнила про волка, но нисколько не испугалась. Она подняла дедушкин посох и постучала по земле, точно как дедушка. А потом взяла и сказала старинный стих, такой же старый, как старинный хутор Капела:

Стук-стук-постук!

Для овечек тучный луг.

Сколько было — столько есть,

Тучек на небе не счесть.

И вдруг в тот же миг что-то произошло. Откуда ни возьмись появился перед Стиной-Марией маленький человечек, весь сумеречно-серый и смутный, как вечерний туман. И глаза у него были старые-престарые — как земля и камни; и голос был старый, словно журчание воды в реке или шорох ветра.

Старичок заговорил так тихо, что Стина-Мария еле различала его слова.

— Кончились все овечки, — бормотал он, — кончились овечки, и «стук-постук» кончился. Не будете барабанить у нас над головой. Кончились ваши овечки!

После этих слов Стина-Мария поняла, что перед нею стоит один из подземных жителей. И тут ей стало так страшно, так страшно, как никогда еще не бывало! Она не могла ни слова сказать, ни пальцем пошевелить — так и застыла, сидя на камне, и только слушала шепот и бормотание.

— Сама говоришь: «Сколько было — столько есть»! А вот и нету у тебя овец! Мы видали ночью, как их волк всех придушил. Но если ты обещаешь, что не будешь больше делать «стук-постук», тогда я дам тебе новых овец.

Стина-Мария вся дрожала от страха, но, услышав, что ей дадут новых овец, разом перестала дрожать и выговорила шепотом:

— Ты и взаправду дашь мне новых овечек?

— Дам, если сама за ними придешь, — ответил серый человечек.

Не успела Стина-Мария опомниться, как человечек одним махом снял её с Лисьего камня, будто пушинку откатил камень в сторону, а потом подхватил девочку, и они провалились в темный подземный лаз, такой длинный, что, казалось, конца не будет этой дороге, она тянулась, точно долгая черная ночь, и Стина-Мария подумала: «Вот уж никогда не видала таких лисьих нор. Верно, смерть моя пришла!»

И вот она очутилась в подземном царстве. Там, где дремлют окутанные сумраком дремучие леса, где ветер никогда не колышет ветвей, где густой туман неподвижно висит над сумрачными водами, в которые никогда не заглядывают ни солнце, ни луна, ни звезды, — там вечно царит первозданная древняя тьма, и там в глубоких пещерах и гротах живут подземные жители. Но сейчас они все повылезали из своих нор и толпою теней окружили Стину-Марию.

Седой старичок, который привел Стину-Марию в подземное царство, сказал подземным жителям:

— Мы дадим ей овец — столько, сколько у неё было. А ну-ка, овцы! Сколько было, когда вас волк задрал, все идите сюда!

И тут Стина-Мария услыхала, как зазвенели колокольчики, смотрит она и видит — выходят из лесу друг за дружкой овечки и ягнятки. Только не беленькие, как в Капеле, а серые, и у каждой овцы за ушко подвешен золотой колокольчик.

— На тебе твоих овец и возвращайся в Капелу, — сказал серый человечек.

И тут все подземные жители расступились, чтобы пропустить Стину-Марию и её овечек. И только одна женщина не сошла с дороги. Стала и стоит перед Стиной-Марией — серая, словно тень, и старая, как земля и камни. И вот женщина-тень берет в руку русую косу Стины-Марии и шепчет:

— Какая ты беленькая, какая светленькая! Красавица моя, солнышко! Давно я мечтала о такой девочке.

Потом женщина-тень ласково провела невесомой рукой по лбу девочки, и в тот же миг Стина-Мария позабыла все, что раньше любила.

Позабыла она про солнце, про луну и звезды, забыла голос родимой матушки, забыла имя отчее, забыла милых братцев и сестричек, забыла дедушку, который качал её на руках, — никого больше не помнила Стина-Мария, вся Кипела в один миг изгладилась из её памяти. Одно только и запомнила девочка, что стала она хозяйкой овечек с золотыми колокольчиками. И начала Стина-Мария гонять овечек в дремучий лес на пастбище и водить на водопой к сумрачному озеру, а самого маленького ягненочка она брала на руки и укачивала, напевая песенку:

Ох ты, мой ягненок,

Бедненький малыш!

Эти слова девочка помнила; а когда она пела, ей почему-то казалось, что и сама она маленькая овечка, отбившаяся от дома; как запоет, так, бывало, и всплакнет немножко. Но она все про себя забыла и не знала, кто она такая на самом деле. Ночевать девочка приходила в пещеру, где жила женщина-тень; Стина-Мария звала, эту женщину мамой. Овечек она тоже приводила на ночь в пещеру и укладывала спать рядом с собой, ей нравилось слушать, как в темноте позванивают их колокольчики.

Сменялись дни и ночи, проходили месяцы и годы, а Стина-Мария все пасла своих овечек в сумрачном лесу, мечтала да пела песенки на берегу сумрачного озера, а время все шло.

Безмолвная тишина царила в подземном мире. Ни звука не слышала тут Стина-Мария, кроме собственного тихого пения да тонкого звона золотых колокольчиков; разве что иногда над сумрачным озером, куда она приводила на водопой своих овечек, вскрикнет в тумане какая-то птица.

И вот однажды сидела она в молчании и забытьи на бережку, глядела, как овцы пьют воду, и, окунув руку, от нечего делать плескалась в озере. Как вдруг раздался такой грохот, что все кругом вдрогнуло и всколыхнулись сумрачные воды; потом раздался голос, такой громкий, что все деревья в сумрачном лесу приклонились к земле, и на все подземное царство прогремели старинные слова, такие же старые, как старинный хутор Капела:

Стук-стук-постук!

Для овечек тучный луг.

Сколько было — столько есть,

Тучек на небе не счесть.

Стина-Мария вздрогнула и будто проснулась.

— Слышу, дедушка! Я — здесь! — закричала она.

Тут уж она опамятовалась и все припомнила. Вспомнила дедушку, вспомнила голос родимой матушки, вспомнила имя отчее, вспомнила, кто она такая, и поняла, что родной дом её на хуторе Капела.

И вспомнила Стина-Мария, что она живет в плену у подземных жителей в том темном царстве, где не светят ни солнце, ни луна, ни звезды. И вот пустилась Стина-Мария бежать со всех ног, а овцы и ягнята за ней; казалось, что серая речка течет следом за Стиной-Марией по сумрачному дремучему лесу.

А подземные жители, услыхав грохот и громкий голос, повылезали из своих пещер и гротов, злобно зашептались, а глаза у них от злости налились чернотой. Все смотрели на Стину-Марию и бормотали все громче и показывали пальцем на девочку. И тогда серый старичок, который привел сюда Стину-Марию, кивнул головой.

— Пускай поспит в сумрачном озере, — пробормотал он. — Не будет нам тишины и покоя, покуда её род живет в Капеле. Пускай она поспит в сумрачном озере.

И сразу же подземные жители, словно тени, обступили Стину-Марию и схватили её, и повлекли к озеру, над которым стелился густой туман.

Но тут женщина, которую Стина звала своей мамой, вдруг как закричит во весь голос! Никогда еще в подземном царстве не слыхали такого крика.

— Красавица моя! — кричала женщина-тень. — Солнышко мое!

Она ворвалась в толпу и обхватила Стину-Марию своими легкими руками, посмотрела на подземных жителей почерневшими от гнева глазами и крикнула им срывающимся голосом:

— Только я, и никто другой, уложу мое дитя спать, когда настанет для этого время!

Она подняла Стину-Марию на руки и понесла её к озеру. Все подземные жители стояли молча и ждали.

— Пойдем, красавица моя! — бормотала женщина, — Пойдем, спать пора!

Над сумрачным озером клубился туман. Женщина с девочкой на руках скрылась за его густой завесой. Увидев, как внизу блеснула вода, Стина-Мария всплакнула и подумала: «Ох ты, мой ягненочек, не видать тебе больше Капелы».

Но женщина-тень, которую она звала мамой, погладила её легкой рукой по головке и шепнула:

— Беги вслед за овечками, красавица моя!

И тут Стина-Мария очутилась совсем одна. Туман вокруг был такой густой, что ни зги не видать, только слышно было, как звенят золотые колокольцы, и девочка пошла за ними. Колокольчики вели её сквозь мрак и туман, она шла долго-долго, не понимая, куда идет. И вдруг она почувствовала, что ступает по траве. Это была короткая травка, какая бывает на выгоне, где её щиплют овцы.

«Вот уж не знаю, куда я попала, — подумала Стина-Мария. — Но трава тут растет такая же, как у нас дома».

В тот же миг туман пал росою, и девочка увидала месяц. Месяц светил над хутором Капела, он как раз выглянул из-за крыши овчарни. А на Лисьем камне сидел дедушка и держал в руках свой посох.

— Где же ты так долго пропадала? — спросил дедушка. — Пойдем скорее домой, пока похлебка не остыла.

Но тут он замолчал, потому что увидел овец. Красивые белые овечки паслись на лугу вместе с малыми ягнятами, дедушка ясно разглядел их на лугу в свете месяца и услышал нежный звон колокольчиков.

— Вот уж правда, старость — не радость, — сказал дедушка. — У меня в ушах звенит, и я вижу овец, которых загрыз волк.

— Это не те овцы, которых волк загрыз, — сказала Стина-Мария.

Тогда дедушка посмотрел ей в глаза и понял, где побывала Стина-Мария. Тот, кто побывал у подземных жителей, на всю жизнь остается меченым. Даже если ты пробыл там ровно столько времени, сколько надо, чтобы похлебка сварилась и месяц успел подняться над овчарней, метка все равно останется у тебя на всю жизнь.

Дедушка поднял Стину-Марию на руки и посадил её к себе на колени.

— Ох ты, мой ягненочек, — сказал дедушка. — Сколько же времени ты пропадала, бедная овечка?

— Много, месяцев и много лет, — ответила Стина-Мария. — И если бы ты не позвал меня, я бы там и осталась.

Но в старых дедушкиных глазах светилась радость при виде овечек. Он всех пересчитал и убедился, что их столько же, сколько сгубил волк.

— Похоже, что в Капеле все-таки будет стрижка, — сказал дедушка Стине-Марии. — Похоже, что надо мне с вечера наточить овечьи ножницы. Если, конечно, лунные овечки — твои.

— Мои они, чьи ж еще! — сказала Стина-Мария. — Сейчас они беленькие, а были серые, когда мне их дали…

— Тс-с. Молчок! — перебил дедушка.

— Дали те, кого нельзя называть по имени, — закончила Стина-Мария.

Месяц все выше поднимался над крышей овчарни и озарил своим светом луг, на котором паслись овцы и ягнята хутора Капела. Дедушка взял свой посох и постучал по земле: «Стук-стук-постук…»

— Тс-с! Молчок! — остановила его Стина-Мария.

И шепотом, дедушке на ушко, сказала стих, который был так же стар, как старинный хутор Капела:

Стук-стук-постук!

Для овечек тучный луг.

Сколько было — столько есть,

Тучек на небе не счесть.

РЫЦАРЬ НИЛЬС ИЗ ДУБОВОЙ РОЩИ

Случилось это давным-давно, в пору бед и нищеты. На маленьком хуторе, затерявшемся в глухом лесу, лежал в постели больной мальчик.

Мальчика звали Нильсом, а хутор прозывался Дубовой рощей. Таких маленьких, сереньких, бедных хуторков было в то время много. Одно богатство и было в них — малые ребятишки. Но такие, как Нильс, встречались редко.

И вот он тяжко захворал, мать боялась, что он умрет, и уложила его в постель в чистой горнице, куда по будням детям и носа сунуть не давали. За всю свою жизнь он в первый раз занимал один целую кровать. Его трясло, как в лихорадке, голова горела, и он едва понимал, что с ним творится, однако знал, что спать одному в постели — большая роскошь. Чистая горница казалась ему настоящим раем. Штора в горнице была опущена, и в ней царили прохлада и полумрак. Окно было распахнуто, и из сада до него, словно сквозь сон, доносились звуки и ароматы лета. Стоял июнь, вокруг хутора цвели сирень и ракитник, и кукушка без устали куковала в лесу. Мать со страхом слушала, как кукует кукушка, а когда вечером воротился домой отец, она встретила его с побелевшим лицом.

— Нильс покидает нас, — сказала она — Слышишь, кукушка кукует, предвещает покойника в доме.

Ведь в те времена считали: если кукушка кукует рядом с домом, быть в доме покойнику. Никогда еще не куковала кукушка прямо на хуторе, да еще так громко и неистово, как в этот июньский день. Младшие братишки и сестренки, стоя у закрытой двери в горницу, тоже прислушивались к крикам кукушки и печально говорили:

— Слышишь кукушку? Наш братик скоро умрет.

Но Нильс ничего об этом не знал. Он лежал в жару и с трудом мог открыть глаза. Лишь иногда, слегка приподнимая веки, он видел сквозь ресницы чудо — он лежит в чистой горнице. И вдруг Нильс заметил дворец на шторе.

Единственной ценностью на этом бедном хуторке была штора, купленная на аукционе в господской усадьбе. Эту штору, на радость и удивление детям, повесили на окно в горнице. На шторе был выткан рыцарский замок с зубчатыми стенами и башнями. Ничего прекраснее этого замка хуторские ребятишки в своей жизни не видели.

— Кто же может жить в таком замке? — спрашивали они Нильса. — И как он называется?

Ведь Нильс, старший брат, должен был все знать. Но Нильс этого не знал, а теперь он так сильно захворал, что сестрам и братьям, верно, не придется больше его ни о чем спрашивать.

Вечером семнадцатого июня Нильс остался один в доме. Отец еще не вернулся домой, мать доила на выгоне корову, братья и сестры пошли в лес поглядеть, поспевает ли земляника. Нильс лежал один в горнице в полузабытьи от сильного жара.

Он не знал, что было семнадцатое июня и что земля вокруг зеленая-презеленая, что на большом дубе возле дома кукует кукушка. Она-то и разбудила его. Нильс открыл глаза, чтобы поглядеть на замок на шторе. Замок стоял на зеленом острове посреди синего озера, вздымая свои зубцы и башни к синему небу. От этой синевы в горнице было прохладно и темно, и потому здесь так хорошо спалось. Нильс задремал… Ветерок слегка колыхал штору, и замок дрожал…

О, темный замок, полный тайн, чьи флаги развеваются под ветром на твоих башнях? Кто живет в твоих залах? Кто танцует в них под звуки скрипки и флейты? Кто этот узник, что сидит в западной башне, которому суждено умереть завтра утром на рассвете?

Смотри-ка, он просунул тонкую королевскую руку сковозь решетку башенной бойницы и машет — зовет на помощь. Ведь он молод и ему так не хочется покидать белый свет. «Послушай, Нильс из Дубовой рощи, послушай! Неужто ты, королевский оруженосец, забыл своего господина?»

Нет, рыцарь Нильс ничего не забыл. Он знает: часы бегут, и он должен спасти своего короля. Скоро, ах как скоро будет уже поздно. Ведь сегодня семнадцатое июня, и, прежде чем взойдет солнце, короля лишат жизни. Кукушка про то знает. Она сидит на дубе в замковом дворе и неистово кукует, ей ведомо, что кому-то в замке суждено умереть.

Но на берегу синего озера в камышах спрятана лодка. Не робей, молодой король, твой оруженосец спешит к тебе. Вот на зеленые берега и тихое озеро опускается легкий сумрак июньской ночи. Медленно скользит лодка по зеркальной глади, неслышно опускаются весла в воду, чтобы не разбудить стражу. Ночь полна опасностей, а судьба королевства — в руках гребца. Еще медленнее, еще тише, еще ближе… О, мрачный замок, ты грозно царишь на зеленом острове и бросаешь такую темную тень на воду, но знай же, что к тебе приближается тот, кто не ведает страха: рыцарь Нильс из Дубовой рощи, запомни это имя, ведь в его руках судьба королевства! Может быть, чьи-то глаза вглядываются в ночной сумрак и видят, как светится копна его белых волос. Если тебе дорога жизнь, рыцарь Нильс, плыви скорее к тени, которую бросает замок, спрячься в темноте, причаль прямо под окном темницы, где сидит король, прислушайся и жди…

Слышишь, волны бьются о нетесаные каменные стены, а больше не слышно ни звука.

Но вот узник бросает из башни письмо, и оно летит белоснежным голубем и падает в лодку. А на письме написано кровью:

«Рыцарю Нильсу из Дубовой рощи!

Мы, Магнус, божьей милостью законный король сего королевства, лишились мира и покоя по милости родича нашего — герцога. Да будет тебе ведомо, готовит он Нам нынешней ночью страшный конец. И посему спеши немедля Нам на помощь. Как помочь Нам, поразмысли сам, однако не мешкай, ибо Мы пребываем в сильном страхе за Нашу жизнь.

Писано в замке Вильдгавель в ночь июня семнадцатого.

Магнус, король».

Рыцарь Нильс хватается за кинжал, царапает себе руку и пишет алой кровью письмо своему господину. Потом он натягивает тетиву, и стрела его летит молнией к узнику в башне и несет ему утешительную весть:

«Мужайся, король Магнус! Жизнь моя принадлежит тебе одному, и я с радостью отдам её, чтобы спасти своего короля. Да будет со мной удача».

Да будет с тобой удача, рыцарь Нильс! Кабы ты был столь же быстр и тверд, как стрела, и мог лететь, как она, то без труда пришел бы на помощь королю. Но как проникнуть оруженосцу в темницу короля в эту последнюю ночь его жизни? Разве не грозил герцог казнить страшной смертью всякого, кто осмелится приблизиться к замку до рассвета? Ворота заперты, и подвесной мост поднят, двести вооруженных стражников караулят этой ночью замок Вильдгавель.

А герцог танцует в рыцарском зале, ему не до сна. Светла июньская ночь, и тому, кто задумал злодейство, не уснуть. Поскорее бы светало, ведь на рассвете король лишится жизни, и в королевстве не станет короля. Кому, как не герцогу, знать, кто ближе всех стоит к трону? Ах, как нетерпеливо он ждет рассвета, но до той поры он хочет танцевать. Веселее играйте скрипка, флейта и свирель, веселей пляшите юные девицы, ножки у вас маленькие и быстрые. Герцог хочет танцевать и веселиться. Но тому, кто творит зло, нет ни мира, ни покоя, страх грызет его, словно червь кожу. Король пленен и заперт в башне, но у него есть верные люди, может, тысяча всадников уже скачет сейчас к замку Вильдгавель. В страхе обрывает герцог танец, идет к окну, вслушивается и вглядывается в ночь.

Что это — стук копыт или бряцание вражеских копий и мечей? Нет, это всего лишь деревенский музыкант, он бредет по берегу озера меж дубов и бренчит на лютне, и песня его, звонкая, как птичья песнь, летит над узким проливом Вильдгавельсунд:

Королевская конница скачет.

Я дорогой лесною бреду.

Как печально кукушечка плачет,

Предвещая кому-то беду.

Королевская конница скачет…

Тут герцог побледнел.

— Поди-ка сюда, музыкант, расскажи, какую это конницу ты видел нынче ночью!

— Ах, милостивый господин, слова бедного певца сыплются, как горох, кто их разберет. Дозволь мне идти с миром дальше и играть на лютне. Ночь так прекрасна, озеро спокойно, цветы цветут, и кукушка кукует. Поверь мне, земляника поспевает, я сам видел этой ночью в лесу.

Герцог разгневался.

— Да знаешь ли ты, певец, что в замке Вильдгавель есть подземелье, где музыкант поспеет быстрее, чем земляника в лесу, а когда он созреет, то расскажет все, о чем его спрашивают?

— Ах, милостивый господин, я хотел бы тебе поведать обо всем, да только крепостные ворота заперты, а мост поднят, и ни единой душе не пробраться в замок Вильдгавель.

Герцог угрюмо кивает.

— Правда твоя, музыкант, но для тебя я велю опустить мост и открыть ворота. Входи же, дружок, мне надобно знать, кто это скачет в лесу нынче ночью.

Вот заскрипели цепи: «книрк-кнарк»- подъемный мост опускается, дубовые ворота отворяются. Бродячий музыкант перебирает струны лютни, звучит печальная песенка. Бедняга музыкант одет в лохмотья, но белая копна его волос светится в полумраке. Подумать только, он входит в замок Вильдгавель один-одинешенек… Да будет с тобой удача, рыцарь Нильс. Запахни свои лохмотья поплотнее, чтобы не виднелось сквозь них золотое шитье, опусти глаза, сгорбись, прикинься дурачком, помни, ты не в своем уме и сам не знаешь, что говоришь.

— О, милостивый господин, там их целая тысяча, я точно знаю. Правда, не более сотни, это точно. Все они ехали на лошадях, и лошади били копытами. Хотя иные сидели верхом на волах, а кто и на свинье. У каждого было по мечу и копью, а у многих одни лишь метлы.

Они везли лестницы — штурмовать замок Вильдгавель — и корыта, чтобы переправиться через пролив Вильдгавельсунд. Право слово, милостивый господин, земляника скоро поспеет, я сам видел ночью в лесу.

Речь музыканта привела в бешенство и напугала герцога. Сеять страх в его черной душе все равно что бросать зерна во вспаханную землю. Подумать только, является вдруг бродячий музыкант, совсем еще юнец, и поет песенку про то, что он видел королевских конников в лесу. Из таких зерен в душе герцога вырастают дремучие кусты страха, ведь тот, кто творит зло, не знает ни мира, ни покоя.

И тут в замке поднимается суматоха. Всем быть настороже! Приготовить пращи! Встать у бойниц! Укрепить охрану подъемного моста в десять раз! Того и гляди, начнется штурм, коли в словах музыканта есть хоть крупица правды.

А как же быть с узником в западной башне? Приказал ли герцог усилить охрану? Ведь у темницы короля стоит один-единственный стражник — Монс-Секира, верный пес герцога.

Нет, охрану в западной башне герцог усиливать не станет, ведь он замышляет собственными руками лишить короля жизни, если замок попытаются взять штурмом. Хотя злодею охота, чтобы узник прожил до рассвета, как порешил совет, которому герцог велел приговорить короля к смертной казни. Герцог знает лишь одно: живым королю из западной башни нынче ночью не выбраться. Но тот, кто творит зло, хочет сделать это тайно. Пусть Монс-Секира один караулит узника, этот страж будет нем, как каменные стены, его дело лишь не давать лазутчику пробраться во дворец Вильдгавель!

Ни одному лазутчику? А знаешь ли ты, могущественный герцог, что один из них уже в стенах замка. Ты хлопочешь, чтобы твои лучники и метатели пращи были наготове, а о светловолосом бродячем музыканте позабыл! Этот бедняга забился в угол, сел на пол и грызет жадно цыплячью ножку, он придурковат и никак не возьмет в толк, отчего среди ночи подняли такой шум. Видно, у него полно насекомых, то и дело чешется и разглядывает свои лохмотья. Поглядите-ка, кого это он поймал, неужто вошь? Нет, бродяга точно спятил: бросает вшей в пивную кружку. Но кому дело до этого дурня? Даже собакам, что лежат у очага, безразлично, что он делает, куда идет. А ему вдруг втемяшилось в дурацкую голову пойти к Монсу-Секире и угостить его пивком.

Он неслышно выходит в дверь, неуклюже карабкается по замковым лестницам, но кружку с пивом держит крепко, а повстречается ему кто-нибудь, музыкант улыбается кротко… Мол, приказ герцога, несу пиво Монсу-Секире!

Монс — здоровенный бык. Ему нипочем выпить и десять кружек. А тут приходится стоять всю ночь напролет у королевской темницы, и в горле так пересохло, что терпеть нет мочи. И вдруг откуда ни возьмись — пиво, да еще и подают ему кружку бережно, обходительно.

— Ишь, какой белоголовый. Ты откуда взялся? Я тебя прежде не видал в замке.

Белоголовый кротко улыбается, видно, придурковат.

— Герцог посылает тебе пиво. А я не пролил ни единой капельки. Не раз спотыкался и чуть не свалился, а кружку держал крепко, вот какой я молодец.

Монс-Секира жадно подносит кружку ко рту. Ну и пиво, хорошо промочил горло. Довольный, треплет он музыканта за белые вихры.

Хороши волосы, чистый лен, как у короля. Можно подумать, что вы — братья. Однако тебе надобно благодарить бога, что этот бедняга — не твой брат, иначе и тебе пришлось бы вскорости сложить голову.

Больше Монс-Секира ничего не говорит этой ночью. Он шлепается на пол, как мешок с мукой, и тут же засыпает, видно, та «вошка», которую музыкант бросил в пиво, принесла пользу!

А теперь, рыцарь Нильс, не плошай! Торопись, торопись, ищи ключ, пошарь у Монса в карманах и за поясом… Вот вдалеке слышатся шаги. Неужто идет кто-то? Торопись, не то будет поздно, бери ключ, открывай скрипучую дверь, быстрей подымайся по лестнице в темницу короля, быстрей… а теперь медленнее! Теперь тише! Входи к королю! Как долго он ждал, как долго печалился. Он стоит у бойницы, бледный и жалкий, глаза большие и скорбные, волосы светлые и пушистые. Увидев своего оруженосца, он принимается молча лить слезы.

— Рыцарь Нильс, дорогой ты мой. Все же есть у меня друг на свете.

Два долгих года сидел король Магнус в этой мрачной темнице, щеки его поблекли, и взгляд потух.

— Все пропало, рыцарь Нильс, — говорит он, — настал мой смертный час. Останешься ли ты со мной до конца, до самого страшного испытания?

— Ах, ваше величество, не надо отчаиваться. Бежим отсюда! Да побыстрее!

Но Магнус испуганно качает головой.

— Куда нам бежать, рыцарь? Ворота заперты, моет поднят, а людей герцога повсюду полным-полно, славно пчел в улье. Ни одна живая душа отсюда не выберется. Все кончено, настал мой смертный час.

Король Магнус, видно, не знает про тайный ход, а Нильс все разузнал. Ведь он в детстве играл в этом мрачном и страшном замке. Его матушка была в ту пору придворной дамой фру Эббы, тетки короля, матери герцога. Это была знатная и жестокая госпожа, она заправляла всем в замке железной рукой, покуда сын её воевал в чужих краях. Нильс тогда был маленьким непослушным сорванцом, и однажды фру Эбба велела посадить его в наказание в восточную башню. Теперь она в том раскается. Ведь у мальчишки руки так и чешутся, ему надо все знать, все потрогать! Вот он и нащупал потайную кнопку, открывающую потайную дверь в потайней ход, что проложен под Вильдгавельсундом и ведет прямо в лес.

Видишь, король Магнус, еще не все потеряно. Однако не мешкай, торопись, если жизнь тебе дорога! Ночь на исходе, а как взойдет солнце над зеленым лесом и синим озером, тебя не станет. Таково решение герцога. Глянь-ка, толстопузые господа в пышных одеждах уже собираются во дворе, палач наточил меч и ждет тебя. Сейчас в башню придет досточтимый святой отец — исповедать беднягу перед смертью. Подумать только, что будет, если он увидит Монса-Секиру лежащим на полу. Священник завопит, и эхо разнесет его крик по всему замку. Тогда бежать будет поздно. Торопись, король Магнус, коли жизнь тебе дорога. Путь будет труден и опасен, придется петлять по длинным ходам и коридорам через весь замок к восточной башне, а повсюду расставлены караульные. Но не падай духом, Нильс тебе поможет!

— Торопись же, король Магнус, снимай красный бархатный наряд, облачайся в лохмотья. Коли нам не повезет, встретим стража, он подумаем, что это я — король, а ты — музыкант. Он схватит меня и покуда опомнится, ты успеешь убежать. Поймает воробья, а король-орёл вырвется на свободу.

Но король печально качает головой:

— А что будет после с тобой, мой любезный друг? Что сделает с тобой герцог, узнав, что ты помог мне бежать?

Нильс смотрит в глаза королю:

— Я спасу тебя даже ценой своей жизни.

Что проку медлить? Быстрей переодевайся, спускайся вниз по лестнице, где лежит и стонет во сне Монс-Секира. Вот он слегка пошевелил руками и ногами, словно хотел проснуться. Нет, спи сладко Монс, так крепко ты еще никогда не спал! Ты, простой тюремный страж, не знаешь, какой чести удостоился, ведь ты не видел, как сам король переступил через твое налитое пивом брюхо! Властитель королевства бежит, спасаясь от смерти.

Вот на дворе зазвучали трубы, забили барабаны, послышались голоса собравшихся.

Выходит герцог, и всё смолкает.

Он ликует при мысли о том, что этим самым утром на этом крепостном дворе он под глухие удары барабанов впишет кровью свое имя в книгу истории.

Но тут из западной башни раздается пронзительный и страшный крик:

— Узник исчез! Король бежал!

О злые вести! Герцог бледнеет, холодеет и дрожит всем телом. Охваченный дикой яростью, он кричит:

— Все сюда, ко мне! Обыскать замок, каждый уголок, каждую залу, каждую лестницу и башню! Поймать короля, живого или мертвого!

Слышишь, как бьет колокол тревоги, по лестницам замка стучат подбитые железом сапоги, герцогские кнехты вышли на охоту, они охотятся на королевскую лань, которая бежит, спасая свою жизнь.

— Где бы он ни был, от нас не уйдет. Глянь-ка, вон там мелькнула его белая голова! Глянь-ка, вон там показался его красный кафтан! Глянь-ка, вот он юркнул в восточную башню. Ну и хитрец, хлопнул дверью у меня перед носом, да только сейчас мы топором да копьем достанем оттуда нашего премиленького короля!

Тот знатный господин, что повелел построить замок на берегу протоки, имел, верно, лисьи повадки. Лис роет много ходов из своей норы, так и этот господин велел вырыть потайной ход под Вильдгавельсундом, чтобы спастись на случай битвы и осады. Про этот потайной ход не ведала, кроме него, ни одна живая душа, и тайну эту он унёс в могилу. А умер он двести лет тому назад. Как хорошо, что на земле есть любопытные мальчишки, которым надо все потрогать! Как хорошо, что Нильса в детстве заперли однажды в восточную башню.

Однако сможет ли он еще раз найти потайную кнопку? Торопись, Нильс, ведь дверь уже трещит под ударами топора, а Магнус с каждым ударом бледнеет все сильнее. Король не был в детстве озорным и любопытным, он не находил потайных кнопок.

От страха холодный пот выступает у него на лбу, покуда его оруженосец ощупывает на деревянной обшивке стены все кнопки и бляшки. Король не верит, что Нильс отыщет ту заветную кнопку, которая может им помочь. Магнус слышит, как эхо разносит стук топора, как дверные доски разносит в щепки, и самое страшное — слова герцога:

— Схватить короля живым или мертвым…

Тут король белеет, как полотно. Ах, как боится он потерять свою молодую жизнь.

— Да полно же тебе, рыцарь Нильс, не ищи больше. Все пропало, не жить мне более на свете.

Но руки мальчика не могут позабыть то, что нашли однажды. Погляди-ка, дверь медленно отворяется, указывая им путь к свободе.

Рыцарь Нильс хватает короля за руку:

— Бежим, король Магнус, не бойся, что там темно!

В подземелье холодно и сыро, вода из Вильдгавельсунда просачивается тоненькими струйками меж скользких камней. Не поскользнись, король, теперь каждая секунда дороже золота твоей короны. Слышишь яростный крик за твоей спиной? Это злодей-герцог увидал, что добыча ускользнула из его когтей. Сейчас он стоит в башне и не может понять, куда делся король. Злость пробкой сидит у него в горле, он того и гляди лопнет от злости. Вдруг он замечает приоткрытую дверь. Это что еще такое? Потайной ход, о котором он раньше не ведал? Будь ты неладен, прапрадедушка, схоронивший эту тайну от всех родичей! Но герцог и не думает сдаваться:

— Стража! Ко мне! Все бегом в темноту, он там! Схватите его, рвите на части, вытащите на свет божий! Отыщите живым или мертвым! А вы, мои лучники, седлайте быстрых коней, опускайте мост, скачите в лес! Потайной ход, верно, ведет туда, отыщите выход из него. А коли увидите, что король Магнус бежит меж деревьями, пустите стрелу ему в спину. Поймать его, найти живым или мертвым!

Ласково плещут и переливаются под лучами утреннего солнышка волны Вильдгавельсунда. Резвятся в воде рыбешки, им весело, они не знают, что глубоко под ними дрожит за свою молодую жизнь король Магнус.

Рыцарь Нильс, рыцарь Нильс, не спеши! Король долго сидел в темнице и сильно ослабел. Он тяжело дышит, того и гляди, упадет, потайной ход темен и длинен. А позади он слышит стук подкованных сапог, стук этот всё громче, шаги все ближе.

Король Магнус белее полотна. О, как он дрожит за свою молодую жизнь!

— Хватит с меня, рыцарь Нильс, не пойду дальше. Пришел мой смертный час.

— Не бойся, король! Прячься быстрее в расселину, стой тихо в темноте, затаи дыхание и жди! Вот они нагоняют нас, люди герцога, слепые звери. Мчатся, будто свиньи по дубовой роще за желудями, не глядя по сторонам, туда, куда повернуты их тупые рыла. Сейчас они мчатся туда, где светит слабый свет в конце потайного хода. По дурости своей они решили, что король уже выбрался на свет божий, на белый свет, которого по воле герцога ему больше не видать. Они несутся туда со всех ног.

Король Магнус стоит, спрятавшись за большим камнем, и слышит, как стучат кованные железом сапоги, сердце его бешено колотится. Страшно одному в темноте, но ты не один, король, рядом с тобой верный друг. Он стоит во мраке рядом с тобой, ты не видишь его, но слышишь его дыхание и чувствуешь его руку на своем плече.

— Погоди здесь еще немного, король, люди герцога снуют повсюду, кони у них быстрые, как ветер. Но я спрятал двух лошадей здесь рядом, в кустах, пойду приведу их!

Два долгих года сидел король в темнице… Какое счастье снова оседлать коня и скакать под зелеными кронами дубов! До чего же прохладно и светло июньское утро! Вокруг тишина, лишь птицы поют, шмели жужжат. На цветах и травах блестят росинки. Вот скачут король Магнус и его оруженосец. Их пушистые светлые волосы блестят на солнце.

Пришпорь коня, король Магнус, гони его вовсю, торопись поспеть в Высокий замок. Там ты укроешься надежно, там собралась вся королевская конница. Они увидят, что король на свободе, и пойдут за ним в бой. Тогда трепещи, злой тиран, коварный герцог, близится твой последний час!

Ах, король Магнус, рано ты ликуешь! Слышишь стук копыт о землю, страшнее этих звуков тебе ничего слышать не доводилось. То мчатся герцогские лучники на быстрых, как ветер, конях, станешь свободен, как они пустят тебе в сердце острые стрелы.

Король Магнус бледнеет, лицо его белее полотна. О, как дрожит он за свою молодую жизнь!

— Довольно с меня, рыцарь Нильс, не поеду дальше. Все пропало, настал мой смертный час!

Но рыцарь Нильс твердой рукой хватает королевского коня за уздечку.

— В этой скале есть пещера, укроемся в ней!

Пещера эта была в скале с незапамятных времен, еще с тех пор, когда земля была молодой и людей на ней не было. Тогда-то и повалились эти тяжелые валуны друг на друга, и появилась здесь пещера с высокими каменными стенами. С незапамятных времен была она безымянной, но с этого самого дня стала называться Королевской пещерой. Год побежит за годом, и все, что случилось здесь, позабудется, но пещера будет навечно зваться Королевской. Мальчишки станут часто играть здесь в веселую игру «прятки» и называть это место Королевской пещерой, не зная, что когда-то, давным-давно, ранним июньским утром, в этой пещере прятался король со своим оруженосцем.

А сейчас король Магнус стоит здесь, и сердце у него сильно колотится. Тяжело прятаться в пещере, словно зверю лесному, но ты не один, Магнус, у тебя есть друг. Он стоит рядом с тобой во мраке, ты не видишь его, но слышишь, как он дышит, чувствуешь его сильную руку на своем плече.

— Кажется, мы с тобой провели их. Подождем немного и поскачем дальше. Через час поспеем в Высокий замок.

Не успел он сказать это, как из леса послышалось громкое ржание, а королевский конь заржал в ответ. Вот так может несмышленая животина предать своего хозяина.

Ах, какая беда, вот в лесу послышались громкие голоса:

— Скорее, скорее, сюда, в пещеру! Здесь только что ржал конь, сейчас мы вытащим отсюда короля!

Король Магнус бледнеет, лицо его белее полотна. О, как дрожит он за свою молодую жизнь!

— Довольно с меня, рыцарь Нильс, не поеду дальше. Все кончено, настал мой смертный час! Там, у входа в пещеру, караулит меня злосчастная моя судьба.

Рыцарь Нильс утешает короля:

— Твоя судьба, король Магнус, править королевством, а моя — спасти своего короля.

Но король Магнус печально качает головой.

— Ах, рыцарь Нильс, ты честно служил мне, только все понапрасну, видно, суждено мне умереть. Прощай же, мой самый верный друг на земле!

Рыцарь Нильс отвечает:

— Я с радостью спасу своего короля. Да будет со мной удача! Прощай, король Магнус, мы более не свидимся с тобой, вспоминай же меня иногда, когда будешь править королевством.

Пятеро лучников нетерпеливо поджидают короля у входа в пещеру. Радостно и жестоко горят их глаза. Герцог обещал набитый золотом кошелек тому, кто вернет короля в темницу.

— Ясное дело, король прячется в пещере. Сейчас мы его выманим оттуда!

Поглядите-ка, он сам выходит из этой норы и ведет коня под уздцы, а конь его громко ржет. До чего же красив король, копна его белых волос так и светится на солнце, красный бархатный камзол поистрепался, однако всякому видно, что это королевская одежда. Радуйтесь, лучники, вот ваш узник, хватайте его! Что же вы смутились и уставились в землю?

Нелегко поднять руку на короля, да и глядит он на них так смело и отважно. Но вот он протягивает вперед руки:

— Вяжите меня, везите в замок Вильдгавель, видно, родичу моему герцогу не терпится со мной повстречаться.

Чему быть, того не миновать. Стыд и срам всему королевству принес злодейский замысел герцога, и он будет за то в ответе. Шлите к нему гонца с вестью, что друг его схвачен, пусть палач наточит меч поострее! Ведь меч прождал понапрасну целых два часа, покуда король скрывался от палача. Поглядите, вот едет пленник обратно в герцогский замок, он сидит в седле со связанными руками прямо и спокойно… А вокруг в лесу до того красиво! Он слышит, как поют птицы, как жужжат шмели, слышит в последний раз. Он видит, как искрятся росинки на цветах и травах, как блестят и плещутся волны Вильдгавельсунда. Ах, видит он всю эту красоту в последний раз! Вот уже опускается со страшным скрипом замковый мост, открываются тяжелые дубовые ворота, узник въезжает во двор замка Вильдгавель.

А где же прячется герцог, отчего не встречает он своего любезного родича? Герцог занемог и лежит в постели за тяжелым пологом. От лютой злобы дурная кровь прилила к голове. Хоть и болен герцог, а обрадовался вести, что король пойман. Герцог тут же повелел палачу быть наготове, а советникам своим — собраться во дворе. Одно лишь сильно печалит его, что сам он, сломленный недугом, лежит в постели в тот час, когда ему суждено начертать кровью свое имя в книге истории.

Ах, как нетерпеливо он ждал этого часа, хоть бы скорее он настал. Песок в песочных часах сыплется так медленно, и на дворе все тихо. Ах, как тяжко герцогу ждать, но тот, кто творит зло, не ведает всю жизнь ни сна, ни покоя.

Наконец-то на дворе затрубили трубы, забили барабаны. Дождался герцог заветного часа. Тело его колотит в ознобе, но он должен встать и подойти к окну. В последний раз хочет он взглянуть на друга своего — короля Магнуса.

Он видит залитый солнцем двор, расфранченных толстопузых советников, видит своих кнехтов с поднятыми копьями, они выстроились вокруг красного ковра, а на ковре стоит кто-то… — Ну конечно, это его родич король Магнус. Ах, эта светлая копна золотистых волос, как она сияет на солнце! На глазах у него черная повязка, а руки связаны! Как же он дрожит сейчас, мой любезный родич, король Магнус, как страшно ему потерять свою молодую жизнь!

Нет, тот, кто стоит сейчас на красном ковре, не боится потерять свою молодую жизнь. Ему вовсе не страшно, он рад отдать свою жизнь за друга.

Кукушка кукует на дубе во дворе, а глухой стук барабанов смолкает.

Мужайся, рыцарь Нильс, будь храбрым до конца.

Меч падает, и в тот же самый миг из леса доносится звук боевой трубы. Как страшно разносится он над лесом и озером, как страшно вторит ему эхо в горах. Слышишь стук копыт, ржание коней, слышишь бряцание копий и мечей? То скачут королевские конники, колышутся перья на шлемах, блестят доспехи на солнце. Берегись коварный герцог, готовься к битве! Со страхом смотрит герцог на королевское войско, он хохочет, и хохот его страшен:

— Опоздали, люди добрые, опоздали, нет больше короля Магнуса. Поворачивайте коней да скачите домой. Теперь я король этого королевства.

Едва он успел вымолвить эти слова, как увидел такое, отчего у него кровь застыла в жилах. Святая сила, кто это едет впереди всех на белом как снег жеребце? Чьи это волосы светятся золотой шапочкой на солнце? У кого такие печальные глаза? Неужто он воротился с того света, неужто передо мною привидение?

Нет, вероломный герцог, перед тобой родич твой, король Магнус, жив и невредим. Трепещи же, черная душа, моли небеса о прощении!

Жестокой была битва в то кровавое июньское утро, когда пал замок Вильдгавель, и герцога постигла кара. Стрелы летят так густо, что небо потемнело, к крепостным стенам приставляют осадные лестницы, разгоряченные кони плывут через пролив. Звонит осадный колокол, вот замок загорелся, дым закрыл солнце. Герцог умирает со стрелой в груди… Так окончил жизнь этот жестокий злодей!

Замок должен исчезнуть до захода солнца. Его разберут камень за камнем и сровняют с землей. О, мрачный замок, пришел конец твоей саге! Исчезни с этого зеленого холма!

Но вот бой окончен, и все затихло. Король Магнус стоит, роняя слезы, на том месте, где рыцарь Нильс отдал свою молодую жизнь за жизнь короля. Вокруг столпились рыцари, одолевшие врага. Плача, король говорит им:

— Рыцарь Нильс из Дубовой рощи. Запомните навсегда это имя! В его руках была судьба королевства!

Жил-был мальчик в лесном хуторе. Мальчика звали Нильсом, а хутор прозывался Дубовой рощей. Однажды этот мальчик тяжело заболел. Семнадцатого июня под вечер его оставили в доме одного. Ему стало совсем плохо, и когда мать вернулась с выгона, где доила корову, он лежал в бреду. Мать решила, что он умрет и никогда больше не увидит восход солнца и цветущую землю. Всю ночь он лежал, точно неживой. Но ранним утром восемнадцатого июня он открыл глаза совсем здоровый. То-то радости было в бедном домишке торпаря! Мать, отец, младшие братья и сестры столпились у его постели в чистой горнице, радуясь, что он жив. Мать подняла штору и впустила в горницу утреннее солнце. Братишки и сестренки принялись потчевать его земляникой, они нарвали её в лесу и нанизали на соломинку, радуясь» что Нильс живой и может съесть первые земляничинки.

— Мы нашли их на пригорке подле Королевской пещеры, — рассказали они. — А теперь возьмем лодку и поплывем на Вильдгавельхольмен поглядеть, может и там ягода поспела. Помнишь, Нильс, сколько её было там прошлым летом?

Ничего Нильс не помнит, — сказала мать, — ведь он так сильно хворал.

Окно было распахнуто, и в горницу струились ароматы и звуки лета, стоял июнь, вокруг хутора цвели сирень и ракитник. И опять без устали куковала кукушка. Но теперь её плач доносился издалека, она куковала где-то по другую сторону озера, на острове Вильдгавельхольмен.

ГУДРУН ЭРИКССОН

ЧЕРНИЧИНКА, КОТОРЫЙ НЕ ЗАХОТЕЛ СТАТЬ ВАРЕНЬЕМ

В лесу было прекрасное летнее утро. Солнечные лучики играли с цветочками и листочками, но не так-то просто было им пробраться сквозь листву и узловатые ветки, чтобы пригреть маленькую скромную линнею, прятавшуюся во мху. Всюду сверкали утренние росинки, а зеленые стебельки травинок блестели после утреннего умывания. Муравьишки уже прилежно работали, а шмели еще не совсем проснулись и, полусонные, барахтались вокруг цветков клевера.

Проще говоря, было чудесное летнее утро той поры, когда землянички, высунувшиеся на своих стебельках, были уже собраны и съедены.

На солнечной прогалине было много черничника, но еще не было видно ни одной спелой ягодки, всюду были только зеленые, чуть-чуть начинавшие синеть.

На самом солнечном месте этой прогалины рос куст, который был больше всех других кустов, и зеленые ягоды на нем тоже были крупнее, чем другие. На верхушке этого большого куста сидела Мама Черничка и думала. Она ведь была мамой столь многих черничек-детишек, что не могла даже их всех сосчитать, а для настоящей мамы это всегда очень хлопотно. Но у неё была другая забота, которая её особенно беспокоила.

Дело было в следующем.

Ровно неделю тому назад она заметила, что именно на её кусте было необыкновенно много зеленых ягод.

Они сидели, тесно-тесно прижавшись друг к другу, и кажется, все были очень хорошо сложены. Этому действительно можно было порадоваться, и потому она произнесла серьезную вдохновляющую речь.

— Мои дорогие дети! — сказала она. — Если я не ошибаюсь, то наш куст в этом году побьет рекорд. Разумеется, очень хорошо, что вас так много, но имеется одна вещь, которая по существу своему является более важной. Вы должны следить за тем, чтобы стать не только крупными, но и синими. Всасывайте в себя как можно больше питания, пусть солнышко светит на вас, а дождевые капли сделают вас блестящими и красивыми.

— А зачем мы должны стать большими и синими? — пропищал самый маленький зеленый шарик, сидевший ниже всех на кусте.

— Разумеется, для того, чтобы нас собрали люди и сварили из нас варенье! Долг каждой чернички — стать вареньем.

На минуту наступило молчание. А потом что-то случилось! Маленький хилый шарик в самом низу закричал так громко, что многие кусты вокруг услышали его:

— Я не хочу быть вареньем! Я не хочу питаться и стать большим и синим, не хочу, чтобы на меня светило солнце. А от глупых дождевых капель я спрячусь!

Наверное, ни одна Мама-Черничка никогда не слышала ничего подобного. Она пыталась уговорить своего непослушного малыша и даже пугала его, но ничто не помогло.

Прошла целая неделя, а маленький негодник по-прежнему был крохотным, в то время как его братья и сестры росли и наливались. Вот так! Поэтому Мама-Черничка все время была очень озабочена. Да к тому же совсем недавно приходила Майя-Лийса из деревни Розенбю — проверяла черничник — и сказала, что через пару недель придет собирать ягоды. Эта прогалинка была секретным черничником Майи-Лийсы, и всем ягодкам очень нравилось быть вареньем для пирогов Майи-Лийсы из Розенбю.

Но что, же будет с этим упрямым малышом? Так он и будет сидеть здесь всю осень один, а когда наступят морозы, замерзнет до смерти?

А зеленый шарик, Черничинка, сидел в самом низу и презрительно смотрел на своих лиловых братьев и сестер.

— Вот хорошо-то мне будет, когда вас всех соберут, — сказал он. — Тогда я стану черничным королем на всей прогалине и буду командовать брусникой, а муравьям запрещу проходить здесь и…

— Ну, тебе скоро все это надоест, — прервала его одна сестренка. — Ты только подумай, как замечательно лежать в большой банке и быть вареньем! Это в тысячу раз лучше, чем быть королем этой прогалины.

Бедная Мама-Черничка, как она расстроилась! Она не слышала щебетания птиц и совсем не радовалась чудесному летнему утру.

Через пару недель черника поспела, и Майя-Лийса пришла с двумя большими корзинами и наполнила их доверху блестящими ягодами. Зеленого малыша она оставила.

— Бедняжка, ты останешься здесь совсем один, — сказала она. — Я уверена, что здесь ты слишком в тени.

И к великому негодованию малыша, она оборвала листья вокруг него, чтобы на него светило солнышко и чтобы дождик сделал его блестящим.

— Через неделю я вернусь и посмотрю, созрел ли ты, — сказала она.

Черничинка не мог больше прятаться от солнца, и не прошло и двух дней, как он стал лиловато-красным. А однажды вечером, когда шел дождь, дождевые капли падали прямо на него, и не было ни одного, хотя бы маленького, листочка, под которым он мог бы спрятаться. Кроме того, он очень проголодался из-за солнцепека, а поэтому жадно всасывал в себя питание, хотя вовсе этого не хотел.

— Ну уж вареньем-то я все равно не буду! — бормотал он.

На следующей неделе пришла Майя-Лийса взглянуть на него.

— Ты все еще очень маленький. Через несколько дней я снова приду, и тогда ты, наверное, совсем созреешь! Будь большим и синим, помни об этом!

Черничинка так разозлился, что готов был лопнуть от злости. Он был зол на Маму-Черничку, на солнце и на тучи на небе. Но больше всего он был зол, конечно, на Майю-Лийсу, которая приходит и распоряжается здесь! Он, Черничинка, не хочет быть вареньем, и он собирается доказать это.

— Что это ты всегда в таком плохом настроении? — спросила его одна старая Муравьиха. — Всё это лето я замечала, что ты не был таким веселым и приятным, как другие ягодки. Почему?

— Эх! — сказал Черничинка.

И он рассказал Муравьихе всё как было. Она была очень умная, эта старая Муравьиха. Она ползала по этой прогалине вперед и назад уже много лет и знала многое такое, чего не знал Черничинка.

«Упрямые дети требуют особого обращения», — подумала она и сделала вид, что надолго и серьезно задумалась.

Наконец она сказала:

— Мы их обманем, ты и я. Тебе не придется быть вареньем, раз ты не хочешь. Однажды летом, несколько лет тому назад, когда ягоды были необыкновенно крупные, Майя-Лийса сказала…

И Муравьиха что-то прошептала Черничинке, а когда они закончили перешептываться, то Черничинка был вне себя от счастья.

— Вот это ты здорово придумала, — сказал он. — Я проведу за нос и Маму-Черничку и Майю-Лийсу!

Й он начал есть с раннего утра до позднего вечера. И с каждым днем он становился все крупнее и синее.

Когда пришла Майя-Лийса, он был величиной со сливу. Она даже всплеснула руками от удивления, а по дороге домой показывала его всем, кого встречала.

Но Черничинка все-таки немножко нервничал. Он ведь точно еще не знал, что собирается с ним делать Майя-Лийса. Муравьиха, правда, заверила его, что он не будет вареньем, если вырастет очень большим.

Дело заключалось в том, что Муравьиха рассказала Черничинке, как однажды летом, когда ягоды черники были необыкновенно крупные, Майя-Лийса сказала, что сделает из ягод вместо варенья черничный компот. А компотом быть гораздо почетнее, чем вареньем. Поэтому Черничинка ел и ел, чтобы стать большим, как слива! Только бы не ошиблась старая Муравьиха!

Но она не ошиблась! Майя-Лийса сказала своей маме, что из такой красивой ягодки нужно обязательно сделать компот. Она немножко поварила его в сахарном сиропе и вылила в маленькую хорошенькую баночку, которую поставила в погребе рядом с банками варенья, в которых были Мама-Черничка и его братья и сестры. Ах, как обрадовалась Мама-Черничка, а все братья и сестры кричали «ура»!

— Ты пришел все-таки, — сказали они.

— Но я же не варенье, — сказал Черничинка. — Я компот. А между вареньем и компотом большая разница.

Мама-Черничка улыбнулась и подумала, что он все-таки очень милый, этот её упрямец.

И уж в этом-то она была права!

ТАГЕ ДАНИЕЛЬССОН

СКАЗКИ ДЛЯ ДЕТЕЙ СТАРШЕ 18 ЛЕТ

Посвящается

добрейшему нашему папаше —

королю, само существование которого

подтверждает,

что мы живем в сказочной стране

ВСТУПЛЕНИЕ

Взрослые склонны вести себя, как дети: они забавляются автомобилями, карандашами и огнестрельным оружием; они топают ногами, если не получают того, чего им хочется. И, представьте себе, они частенько не доедают того, что положено им на тарелку.

Самое веселое для них времяпрепровождение — рассказывать друг другу сказки: сказки о высокой пенсии для престарелых, об аде и чистилище, о принцах, которые женятся на принцессах, о домовых, троллях, великанах, карликах и простофилях.

Поэтому разве не естественно, что взрослые любят дарить друг другу на Рождество книжки сказок, которые потом читают холодными зимними вечерами, когда дети улягутся спать?

На этот вопрос существует лишь один ответ:

— Конечно, очень естественно!

О СТРАШИЛЕ МАНФРЕДЕ

Жил-был парень двадцати шести лет, которого звали Манфред. Вы не поверите, до чего было его жаль! Жил он у своей мачехи вместе с двумя злыми сводными братьями — Кнутом и Никласом. Кнут и Никлас убегали по вечерам из дому и встречались с девушками. Манфред же никогда не встречался с девушками, потому что, во-первых, ему не разрешали выходить из дому, а во-вторых, лицо его было так уродливо, так изрезано морщинами, что девушки в его сторону даже не глядели. Так и повелось: пока братья наслаждались благами жизни, Манфред сидел дома и выполнял самую грязную домашнюю работу, готовил бутерброды по кулинарным рецептам телевизионной компании и вытряхивал пепельницы.

Но случилось так, что король задумал устроить в замке бал, желая выдать младшую принцессу замуж. Сначала у него дело не клеилось, но потом, по крайней мере, удалось-таки раздобыть подходящих женихов хоть для старших принцесс. Осталась одна младшая. И не в том дело, что трудно было подыскать жениха, которому бы она приглянулась: отнюдь нет, ведь хороша она была, как ясный день, а голова её начинена всякой премудростью, как календарь на целую неделю. Нет, сложность заключалась в том, что сама принцесса была страшно разборчива. Никто ей не нравился, да оно и понятно: если уж ты истратил уйму денег и времени на наряды и образование, то хочешь, по крайней мере, чтоб труды твои не пропали даром.

И вот король устраивает бал, и все самые прекрасные юноши из хороших семейств приглашены в замок. Приглашены были и братья Манфреда, потому что отец их был когда-то кем-то вроде королевского развлекалы, поскольку знал множество веселых историй, которые нравились королю. Когда выписывали пригласительные билеты, произошло недоразумение, и Манфреда тоже пригласили. Сначала Манфред страшно обрадовался, а потом с огорчением подумал: «Ну как же я пойду на бал в замок, ведь я такой урод, и лицо все в морщинах, и платья красивого у меня нет».

А братья еще подлили масла в огонь:

— Ха-ха, Страшила Манфред, куда тебе в замок! Принцесса со смеху умрет, глядя на твои прыщи да морщины!

Ночью Манфред заснуть не мог. Как ему хотелось увидеть прекрасную принцессу! Он тихо всхлипывал, лежа на своей узкой жесткой кровати.

И тут, как передают, внезапно Манфреду явилась фея и шепнула на ухо:

— Бриолин! Бриолин!

Манфред прямо подскочил на кровати. И как он не подумал об этом раньше! В ту ночь жизнь приобрела для него новый смысл. Он с трудом дождался утра.

Едва открылись магазины, Манфред отправился за покупками, вытряхнув из мешочка все медные монетки, которые братья разрешали ему добывать из карманов их брюк, так как боялись, что монетки в пять эре испортят изящную линию бедер. Теперь деньги оказались кстати. Как зачарованный ходил Манфред по сказочной стране торговой рекламы. Он накупил разных кремов, мазей, притираний, смокинг, а также зубную пасту двойного действия (у одних зубы от неё белеют, у других — желтеют). С чувством благодарности к доброй фее раздобыл он также бриолин. И — конец венчает дело — баночку «магических капель Елены Куртис», которые на целых пять часов сглаживают все морщины и прыщи на лице.

Насвистывая веселую песенку, отправился Манфред домой, заперся в своей жалкой каморке и принялся мыться, чиститься, растирать лицо, мазать его кремом, массировать, опрыскиваться одеколоном и одеваться. В семь часов вечера Манфред был готов. Осторожно нанес он «магические капли Елены Куртис» на свое морщинистое, прыщеватое лицо и выждал положенное время. Чудо свершилось!

Все морщины и прыщи исчезли ровно на пять часов!

В королевском замке уже собрались гости. То было блистательное собрание прекрасных дам и кавалеров, но прекраснее всех была, конечно, сама принцесса. Она сияла, как звезда, и сводила с ума всех мужчин.

Манфред вылез из такси, небрежно бросил шоферу две серебряные монетки и легкой, уверенной походкой модно одетого мужчины поднялся по лестнице. Со светской непринужденностью проложил он себе дорогу сквозь толпу гостей, слегка поклонился принцессе и поцеловал ей ручку. Собравшиеся вздрогнули, словно дуновение ветра пронеслось по замку: «Бриолин! Бриолин!»

Сводные братья Манфреда не поверили своим злым глазам. Неужто это их уродливый брат, болван и растяпа? Что за колдовство?! Все эти вопросы можно было прямо-таки прочитать в глазах сводных братьев.

А из глаз Манфреда, словно с неоновой рекламы, струился ответ:

«Пользуясь косметическими средствами, чувствуешь себя уверенным и красивым».

Принцесса, зачарованная блеском стильной прически Манфреда, смотрела на его гладкое, но мужественное лицо, а душа её исходила криком: «Пойду за него, только за него, и ни за кого другого!»

Манфред победоносно улыбался.

Весь вечер они видели только друг друга, ели, пили, танцевали, беседовали и, как все влюбленные в такие минуты, думали о том, чем бы могли заняться, останься они наедине.

Для принцессы и Манфреда время текло незаметно и таяло в розовой дымке счастья. Когда отзвучал последний танец, Манфред махнул рукой на строгий этикет королевского бала и прижался щекой к щеке принцессы. Сделал он это с чувством превосходства мужчины, уверенного в себе, — ведь он применил «Лосьон для бритья с легким запахом овчины и английского трубочного табака».

Манфред испытал чувство пьянящей радости оттого, что судьба наконец-то подарила ему победу после стольких дней поражения. Высвободив левую руку из руки принцессы, он, медленно танцуя вальс, нежно погладил её по волосам.

И тут он бросил взгляд на свои часы марки «Ролекс»- их носят мужчины, которые вершат судьбы мира. И, вздрогнув, остановился. Было двенадцать часов! Манфред почувствовал, как «магические капли Елены Куртис» начинают терять свое действие. Лицо его страшно сморщилось.

Манфред отвернул от принцессы лицо и стал смотреть на кончики своих ботинок. Французские лакированные ботинки для мужчин с узкой ступней. Но ступни Манфреда отнюдь не были узки. Ботинки лопнули по швам.

В дикой панике сбросил Манфред свою дырявую обувь и ринулся вниз по лестнице. Слезы безудержно текли по его морщинистым щекам, и он умчался в ночь.

Принцесса плакала семь дней и семь ночей и грозилась папаше-королю умереть с горя, если ей не вернут возлюбленного.

Король делал все возможное. Тысячи придворных с тем, что осталось от лакированных ботинок, были разосланы в разные стороны на поиски ног, которые заставили лопнуть по швам эти ботинки. Но нигде никаких следов Манфреда! Король приказал объявить розыск Манфреда по радио, по второй программе, потому что уж если ты король, то, естественно, хочешь произвести впечатление короля просвещенного. Но нигде никаких следов Манфреда!

Под конец на поиски Манфреда послали собак из замка. Но Манфред исчез, как будто его на свете не было, потому что всем, кто следит за рекламой, известно: дезодорант «Мум» настолько уничтожает всякие запахи, что даже ищейка не может обнаружить человека, который намажется им, как это предусмотрительно сделал Манфред.

О ДЕВУШКЕ, КОТОРАЯ ХОТЕЛА ПРОСЛАВИТЬСЯ

Жила-была девушка, которая работала на фарфоровой фабрике и которую поэтому звали Фаянс.

Ей постоянно хотелось новых переживаний и увлечений. Фаянс было 17 лет, и она была не замужем.

Фаянс работала на фарфоровой фабрике с восьми утра до четырех часов дня. Каждое утро она вставала в семь, чистила зубы, выпивала стакан грейпфрутового сока и читала «Иллюстрированный журнал». Часами могла она любоваться прекрасными кандидатками на звание «мисс Швеция».

«Вот бы стать «мисс Швеция»! — мечтала Фаянс. — Это тебе не работа на фарфоровой фабрике».

Когда был объявлен очередной конкурс, Фаянс послала свое фото (на этот раз речь шла не о титуле «мисс Швеция», а о звании «мисс Незамужняя»). Фаянс дали бесплатный билет, и она приехала на конкурс, где её со всех сторон обмерили, как водится на таких конкурсах, и включили в список кандидаток. А когда подошел конкурс, «мисс Незамужней» избрали именно Фаянс, и тут ничего удивительного нет, потому что она была прекрасна, словно фарфоровая кукла.

Как всякая «мисс», Фаянс трудилась на благотворительных базарах и официальных приемах с восьми утра до пяти часов дня, а иногда и целыми вечерами. Каждое утро она вставала в семь, чистила зубы, накладывала на лицо косметику, выпивала стакан грейпфрутового сока и читала «Иллюстрированный журнал». Часами могла она любоваться прекрасными манекенщицами.

«Вот бы стать манекенщицей! — мечтала Фаянс. — Это тебе не торговля лотерейными билетами на базаре Красного Креста и не копченая лососина, какую подают в Народном доме».

Однажды к Фаянс пришел какой-то представительный мужчина и спросил её, не хочет ли она стать манекенщицей. Платить ей будут хорошо, а иногда даже позволят оставлять себе платья, которые ей особенно понравятся.

Теперь Фаянс позировала в фотоателье с семи утра до шести часов вечера, а часто также на вечерних показах. Каждое утро она вставала в шесть, чистила зубы, накладывала на лицо косметику, выпивала стакан грейпфрутового сока и читала «Иллюстрированный журнал». Часами, если только у неё было время, могла она любоваться знаменитыми кинозвездами.

«Вот бы стать кинозвездой! — думала Фаянс. — Это тебе не фотоателье, где торчишь целыми днями перед фотоаппаратом, широко расставив ноги, выпятив живот, и непременно улыбаешься».

Однажды вечером некий кинопродюсер пригласил Фаянс на обед в погребок Оперы. Он поклялся, что сделает Фаянс кинозвездой, если она захочет. Конечно, Фаянс захотела.

И вот она получила главную роль в фильме, который предстояло демонстрировать на фестивале в Венеции и которому надлежало поэтому быть особенно прекрасным. Дебют Фаянс стал незабываемым событием для любителей кино. И не только потому, что она была прелестна, как фарфоровая кукла, но и потому, что её постоянное стремление жить весело и увлекательно преображало её чарующее лицо.

За одну ночь Фаянс так прославилась, что журналисты с самого утра добивались по телефону, какой номер обуви она носит, а контракты на новые фильмы посыпались на неё как из рога изобилия.

Теперь Фаянс снималась на киностудиях с шести утра до семи вечера и к тому же участвовала в вечерних и ночных съемках. Каждое утро она вставала в половине пятого, чистила зубы, выпивала стакан грейпфрутового сока и читала «Иллюстрированный журнал».

Часами, если у неё было время, могла она любоваться огромным — на восьми страницах — фоторепортажем о себе: шампанским, за которое платила редакция, бассейном для плавания, который наняла для фотосъемки редакция, мужчинами, которых редакция пригласила, чтобы запечатлеть, как Фаянс их обнимает.

«Вот бы стать такой, как она! — думала Фаянс. — Это тебе не то что сидеть тут в пять утра и попивать грейпфрутовый сок».

О ГУДРУН СПРАВЕДЛИВОЙ

Жила-была девушка, которая никогда не знала настоящей любви и потому всегда стремилась к разводу. Гудрун (девушку звали Гудрун) считала так: «Нет на свете справедливости».

Замуж она вышла за инженера, с которым познакомилась в универмаге «Темно», где продавала домашнюю утварь из пластмассы. Детей у них не было, и оба они работали. Гудрун ежедневно печалилась по поводу всех несправедливостей, которые выпали на её долю в замужестве. Ей приходилось покупать продукты и готовить обед, пришивать пуговицы к мужниной куртке и варить кофе, пока он смотрит телевизор. Все это приходилось делать ей, хотя работа у неё была не менее напряженная, чем у него. И можно согласиться с тем, что это несправедливо: действительно, можно ли считать помощью то, что муж делал кое-какие покупки, откупоривал бутылки и мыл свой автомобиль?

Ну этот развод устроился легко, так как им обоим жилось дома неуютно. В глубине души Гудрун решила, что если она когда-нибудь снова выйдет замуж, то уж тут, по крайней мере, все будет по справедливости.

Однажды, когда она стояла за прилавком в универмаге «Темпо», появился мужчина приятной наружности, который собирался купить унитаз из пластмассы. Он был так смущен, когда уходил со своим унитазом, что Гудрун по-настоящему его полюбила. И когда на другой день он снова пришел и купил совершенно бесполезную вещь — пластмассовый футляр для пары зубных щеток, Гудрун тотчас же поняла символический смысл этой покупки, и ей стало ясно, что чувства их взаимны.

Гудрун и Альбин (его звали Альбин) встречались некоторое время довольно часто, и оба думали о том, как чудесно будет, если они поженятся. Но Гудрун заявила Альбину, что в браке всё должно быть по справедливости. Альбин охотно с ней согласился, потому что он был кроткий и добрый человек.

Настало время, когда Гудрун и Альбин пришли к бургомистру и оба одновременно сказали «да»: ведь Гудрун решила, что, если один из них скажет «да» раньше, это будет несправедливо. И у Альбина в руках был точно такой же букет, как и в руках у Гудрун.

Когда они пришли домой в трехкомнатную квартиру, которая осталась у Гудрун после её первого замужества, Гудрун показала Альбину составленный ею длинный-предлинный список:

Глажение одной рубашки равно уборке двух кроватей.

Приготовление кофе по рецепту телевидения равно сервировке стола на двоих.

Пришивание одной пуговицы равно замене электрической пробки.

Кормление возможного в будущем ребенка равно стирке двух пеленок.

Покупка продуктов к обеду равна опорожнению ведра в мусоропровод.

Стирка одной пары чулок или носков равна очистке всех пепельниц в квартире.

Это и еще многое другое стояло в списке.

— Мы будем жить согласно этому списку, Альбин, — сказала Гудрун, — чтобы все было по справедливости, потому что справедливость — азбука супружества.

— Все будет хорошо, ведь главное — любить друг друга, — сказал Альбин.

Больше он ничего не сказал, потому что говорить больше ему не хотелось.

Так и жили Гудрун и Альбин довольно долгое время: съедали по две картофелины к обеду, выпивали по четыре рюмочки коньяку к кофе субботними вечерами, а потом любили друг друга настолько справедливо, насколько это возможно в ночной тьме.

В один прекрасный день Гудрун сказала:

— Альбин, мне кажется, у меня будет ребенок.

— Тогда, вероятно, будет и у меня, — по привычке ответил Альбии.

Но, понятно, только Гудрун родила ребенка.

Теперь стало ужасно трудно распределять все обязанности по справедливости. Альбин стирал пеленки, пока Гудрун кормила, и здесь проблемы не было. Но в доме, кроме того, оказалось столько работы, что Альбин был вынужден бросить службу. И это было только справедливо, потому что Гудрун тоже пришлось оставить работу. Когда ребенок кричал по ночам, родители просыпались и смотрели на схему, приколотую над кроватью. По нечетным числам ночную вахту от двух до шести нес Альбин, по четным — Гудрун. Когда же в месяце был 31 день, последняя ночь распределялась так, что Альбин дежурил от двух до четырех, а Гудрун — от четырех до шести. На следующее 31-е число порядок менялся на обратный.

Но, благодаря великой доброте и кротости Альбина, все шло своим чередом. Ребенок подрастал и уже начал говорить. Он оказался разумным и справедливым, потому что первое слово, которое он произнес, было «мапа», а второе — «пама».

В один прекрасный день Альбин сказал:

— Хорошо бы этому ребенку еще и сестричку!

— Не смотри на меня так, — ответила Гудрун, — теперь твой черед.

Тут Альбин не выдержал, да к тому же не знал он, как в этом случае быть.

Теперь Гудрун снова стоит за прилавком в «Темпо» и ждет человека, который уж совершенно точно знает, как все устроить по справедливости.

О ТОМ, КАК ЭРИК ЙЁРАНССОН БОРОЛСЯ СО ШВЕДСКИМ ОБЩЕСТВОМ

Эрик Йёранссон — так звали человека, которому пришлось не очень сладко, когда он вырос.

Отец его Хильмер Йёранссон зарабатывал столько денег, что большая их часть уходила на налоги. С годами у Хильмера Йёранссона накапливалось все больше и больше горечи и ненависти к государству и муниципалитету, которые неумолимо применяли свою систему прогрессивного налогообложения к его колоссальным доходам. Таким образом, самые важные для возмужания Эрика годы протекали в атмосфере горечи и ненависти к властям.

Когда Хильмер Йёранссон скончался, в его завещании обнаружили следующий пункт:

«Налоговая политика является причиной того, что у меня совершенно не осталось денег. Между тем за время моей добропорядочной жизни я выплатил государству 4 967 563,9 кроны. Я пользовался благами, предоставляемыми нашим обществом, его больницами, школами, военными казармами и т. д. на общую сумму максимум 1 695 156,85 кроны. Следовательно, остается 3 272 407,05 кроны, которые государство и муниципалитет должны мне и моей семье. Деньги эти я завещаю сыну моему Эрику. Пишу в здравом уме и твердой памяти.

Хильмер Йёранссон».

Эрик, конечно, обрадовался, что получит столько денег, и тотчас же отправился в соответствующее государственное учреждение, чтобы получить их. Но представьте себе удивление этого юного неискушенного существа, когда он и эре ломаного не получил.

Такая неслыханная подлость заставила Эрика пережить глубокий душевный кризис. Последняя воля его отца должна быть выполнена. Государство и муниципалитет узнают, с кем имеют дело!

Эрик стал думать, как бы ему выманить у государства и муниципалитета свои деньги. «Во-первых, — думал он, — я сам должен всю свою жизнь зарабатывать как можно меньше, чтобы налоги с меня были ничтожно малы. В противном случае задолженность общества мне только возрастет. Во-вторых, мне нужно позаботиться о том, чтобы так или сяк сам я неслыханно дорого обошелся государству и муниципалитету. Пусть покряхтят за папашины денежки!»

Эрик, когда отец умер, еще учился в гимназии. Он позаботился о том, чтобы несколько раз остаться на второй год, благодаря чему заработал 9560 крон, которые вырвал у властей в форме заработной платы учителям, школьных пособий и т. д. Так же прилежно вырезал он перочинным ножом дырки в партах, и те много раз пришлось заменять. Снова доход для Эрика в сумме 560 крон.

Когда пришел час сдавать экзамены в университет, он вдруг рьяно взялся за учебу, а так как голова на плечах у него была, то получил отличные оценки. Он рассчитывал, что в университете получит от государства стипендию и полное содержание.

Так оно и вышло. Но прежде того ему пришлось отслужить в армии.

Там Эрик служил на полном иждивении общества. Он съедал огромные порции казенной пищи (еда была невкусная, но ведь надо было проедать папашины денежки). Он был крайне небрежен с казенным имуществом и так отравлял жизнь младшему командному составу, что все, кто с ним имел дело, обратились к правительству с требованием повысить им жалованье — по причине невыносимо тяжелых условий воинской службы. Никогда еще в шведских вооруженных силах не служил солдат, который расстреливал бы вдребезги столько деревянных мишеней, просиживал бы столько штанов и пролеживал бы столько соломенных тюфяков.

Эрик вел тщательный подсчет каждого эре, потраченного на него государством и муниципалитетом. К концу военной службы общество выплатило ему не меньше 260 560,64 кроны из денег покойного Хильмера Йёранссона.

Приближалось время занятий в университете. «Интересно, люди какой профессии обходятся государству и муниципалитету дороже всего?» — думал Эрик.

И сам себе ответил:

— Разумеется, профессора гуманитарных наук, которые всю свою жизнь ведут за счет общества, получая жалованье за так называемую исследовательскую работу и прочее и не создавая для государства и муниципалитета абсолютно никаких материальных ценностей. Решено: стану профессором!

ПРИМЕЧАНИЯ

ДАНИЯ

ХАНС КРИСТИАН АНДЕРСЕН (1805–1875)

Великий датский писатель, поэт, романист, драматург, автор путевых очерков, мемуаров. Однако главным в его творчестве были и остались сказки и истории, вернее, сборники сказок и историй, в каждом из которых отдельные произведения связаны единством идейно-художественного содержания: «Сказки, рассказанные детям» (1835–1837), «Новые Сказки» (1843–1848), «Истории» (1852–1855), «Новые сказки и истории» (1858–1872).

Сказки «Капля воды» и «Воротничок» были впервые опубликованы в сборнике «Новые сказки», история «Предки птичницы Греты»- в сборнике «Новые сказки и истории». Публикуются по изд.: Андерсен X. К. Сказки и истории, т. 1, 2. Л., Худ. лит., 1969.

КАРЛ ЭВАЛЬД (1856–1908)

Датский писатель, журналист, педагог, ректор гимназии. В конце 1880-х — 1890-е гг. написал ряд социальных и исторических романов.

Наибольшую популярность принесли ему рассказы для детей — «Мой маленький мальчик» (1900), «Моя большая девочка» (1904) и около 20 сборников сказок (1882–1906).

Сказка «Сиреневый куст» переведена из сборника «Сказки» (б. г.).

ОЛЕ ЛУНН КИРКЕГОР (род. в 1940 г.)

Известный датский писатель. По профессии школьный учитель. Некоторое время возглавлял Союз писателей Дании. Киркегор — художник, иллюстрирующий детские книги. Автор книг о детях, предпочитающих самостоятельный образ жизни.

В начале 1970-х гг. Киркегор обращается к литературной сказке. В 1971 г. издает книгу «Ходжа из Пьерта», написанную в духе сказок «Тысяча и одна ночь». В 1972 г. выходит его повесть-сказка «Отто-носорог», а в 1982 г. — «Резиновый Тарзан».

НОРВЕГИЯ

ПЕТЕР КРИСТЕН АСБЬЁРНСЕН (1812–1885)

Норвежский ученый, фольклорист и писатель. Изучал медицину и естественные науки. Вместе с фольклористом Иёргеном Му опубликовал сборник «Норвежские народные сказки» (1841; 2-е изд. — 1844), расширенные издания которого появились в 1852 и 1871 гг. Автор сборника «Норвежские волшебные сказки и народные предания» (1845–1848).

ЙЕРГЕН ИНГЕ5РЕТСЕН МУ (1813–1882)

Норвежский фольклорист, писатель и поэт. Получив теологическое образование, стал священником, затем епископом. В 1849 г. Му опубликовал сборник «Стихотворения». Самая значительная из его книг для детей — сборник поэтических и юмористических историй «В колодце и озере». В 1840 г. опубликовал книгу «Собрание песен и народных сказок в норвежских диалектах», а с 1841 г. вместе с Асбьёрнсеном начал издавать норвежские народные сказки.

В 1846 г. в 100 километрах от столицы Норвегии Осло был открыт музей сказок Асбьёрнеена и Му — «Вилла Фридхейм».

Сказки «Из рода хульдры», «Вечер в соседской усадьбе» (написана в 1853 г.) и «Король горы Экеберг» переведены из III т. сборника Асбьёрнсена и Му «Собрание сказок» (1952).

ЮНАС ЛИ (1833–1908)

Классик норвежской литературы. Его первое произведение — сборник стихотворений (1866). Лучшие, наиболее значительные произведения Ли — реалистические романы «Пожизненно осужденный» (1883), «Мальстрём» (1884) и «Майса Ионе» (1888) — отражают социальные конфликты буржуазного общества.

Из позднего творчества Ли интересен роман «На восток от солнца, на запад от луны и позади башни Вавилонской» (1905). Элементы фантастического заметны в романтических поэмах писателя («Черная птица» и др.), сюжеты которых взяты из народных преданий.

Сказки «Иу с Морских островов», «Анвэрская чайка», «Волшебная рыба», «Лес» и «Зов мельницы» вошли в двухтомник «Тролль» (1891–1892). Текст сказки «Анвэрская чайка» публикуется по изд.: Норвежская новелла. Л., Худ. лит., 1974.

СЕРИНЕ РЕГИНЕ НУРМАН (1867–1939)

Известная норвежская писательница, была школьной учительницей. Автор ряда романов и повестей о рыбаках норвежского севера. В 1916 г. Нурман издала книгу для детей «Кот серый и кот черный», а в 1922 г. — сборник детских рассказов «Мой белокурый мальчик». В разные периоды ею написаны сказки, в основу которых легли мотивы народных преданий и легенд. Сказки «Козел-круторог» и «Сын морского короля» переведены из сборника «Сказки» (1967).

ФИНЛЯНДИЯ

САКАРИАС ТОПЕЛИУС (1818–1898)

Выдающийся писатель-классик Финляндии, поэт, романист, драматург, сказочник. Писал на шведском языке. С 1869 г. — профессор истории Финляндии, Швеции и России, в 1875–1878 гг. — ректор Гельсингфорсского университета. Член Шведской академии. Автор книги «История Финляндии в рисунках» (1845–1852) и сборников романтических стихов: «Цветы вереска» (т. I–III, 1845–1854); «Новые страницы» (1870); «Вереск» (1889) и др. Популярны произведения Топелиуса — исторические остросюжетные романы для юношества в 5 циклах — «Рассказы фельдшера» (1853–1867). Всемирную известность принесли Топелиусу 4 выпуска сказок для детей: «Сказки» (1847–1852). Многие его стихотворения, пьесы и сказки включены в сборник «Детское чтение» (т. 1–8, 1865–1896), иллюстрированный лучшими художниками Финляндии. Сказки «Рефанут», «Принцесса Линдагуль», «Старый домовой Абоского замка» впервые опубликованы в сборнике «Детское чтение» (1847, 1848, 1849), сказки «Звездоглазка» и «Как кузнец Пааво подковал паровоз» переведены из сборника «Детское чтение» («Избранное», б. г.)

ТУВЕ МАРИКА ЯНССОН (род. в 1914 г.)

Известная писательница и художница. Живет в Финляндии, пишет на шведском языке. Иллюстрирует в основном собственные книги. Автор детских повестей-сказок о муми-троллях и других фантастических существах, частично похожих на животных и живущих человеческой жизнью: «Маленькие тролли и большое наводнение» (1945), «Муми-тролль в погоне за кометой» (1946), «Шляпа волшебника» (1948) и др.

Все сказки Янссон, опубликованные в этой книге, переведены из её сборника «Дитя-невидимка» (1962).

ШВЕЦИЯ

АВГУСТ ЮХАН СТРИНДБЕРГ (1849–1912)

Величайший шведский писатель, драматург и публицист. Первые крупные реалистические произведения Стриндберга — историческая драма «Местер Улоф» (1872) и социально-психологический роман «Красная комната» (1879), изображающий жизнь художественной интеллигенции Швеции 1860-х гг.

Глубокой социальной направленностью отличается и сборник новелл «Утопии в действительности» (1885), написанный под влиянием романа Н. К. Чернышевского «Что делать?». Важнейшее место в позднем творчестве писателя занимают исторические драмы.

К произведениям «малой прозы» Стриндберга относится сборник «Сказки» (1903).

Сказки «Золотые шлемы Оллеберга», «Голубянка находит Золотой Цветень» и «Злоключения лоцмана» вошли в сборник «Сказки».

СЕЛЬМА ОТТИЛИЯ-ЛОВИСА ЛАГЕРЛЕФ (1858–1940)

Самая знаменитая шведская писательница конца XIX — первой трети XX в. Родилась в усадьбе Морбакка, где сейчас находится дом-музей её имени. Лагерлёф — автор многочисленных романов, новелл, мемуаров и т. д. В 1914 г. избрана членом Шведской Академии. Её главные произведения — роман «Сага о Йёсте Бердинге» (1891), сказочная эпопея «Удивительное путешествие Нильса Хольгерссона с дикими гусями по Швеции» (1906–1907), после выхода в свет которой автор удостоилась Нобелевской премии (1909), и историческая трилогий: «Перстень Лёвеншёльдов» (1925), «Шарлотта Лёвеншёльд» (1925) и «Анна Сверд» (1928).

Сказка «Подменыш» переведена из сборника «В сказочном лесу» (1954), сказка «Черстин Старшая и Черстин Меньшая» — из книги «В разные времена» (1943).

ЯЛЬМАР БЕРГМАН (1883–1931)

Классик шведской литературы. Написал свыше 20 романов, множество пьес, рассказов, сказок. 19 романов составляют знаменитую «бергслагенскую серию» Бергмана, действие которой происходит в горнорудном районе Швеции — Бергслагене.

Сказки «Жена мельника и сокровища пещеры Каммарберг» и «Приключения веселого рыцаря» переведены из сборника «Сказки и новые сказки» (1931).

ХЕЛЕНА НЮБЛУМ (1843–1926)

Известная шведская писательница, поэтесса и мемуаристка, датчанка по происхождению, Нюблум писала стихи, новеллы и сказки на датском и шведском языках.

Сказка «Девушка, которая протанцевала все на свете» переведена из книги «Сказки Хелены Нюблум» (1908), «Ожерелье королевы»- из сборника Э. фон Цвейгбергк «Сказки, которые не забывают» (1959), «Сестры» — из книги «Да и нет» (1906).

АННА ВАЛЕНБЕРГ (1858–1933)

Крупная шведская писательница, журналистка и драматург, автор фельетонов и развлекательных романов. Сотрудничала в шведских журналах 1890-х гг. «Снежинка» и «Рождественский домовой», где печатала свои лучшие сказки. Валенберг писала также пьесы для детей, обрабатывая в них собственные сказки. Одна из лучших её пьес — «Песня принцессы» (1909).

Сказка «Кожаный мешок» переведена из шведского рождественского альманаха «Среди домовых и троллей» (1908), «Алмазная птица»- из сборника «Алмазная птица и другие сказки» (1958), «Сорока, которой насыпали соли на хвост» — из сборника Э. фон Цвейгбергк «Сказки, которые не забывают» (1959).

АКСЕЛЬ ВАЛЛЕНГРЕН (1865–1896)

Шведский писатель, журналист. (Псевдоним — «Фальстаф-факир»), Входил в группу радикальных студентов Лундского университета. Писал пародии, рассказы и скетчи, в которых использовал жаргон лундских студентов и так называемый «лундский юмор» — построенный на парадоксальном контрасте между серьезным деловым стилем и гротескным содержанием.

Сказка «Помперипосса с длинным носом» переведена из сборника Э. фон Цвейгбергк «Сказки, которые не забывают» (1959).

ЭЛЬСЕ БЕСКОВ (1874–1953)

Известнейшая шведская писательница и художница, иллюстрировавшая сбои книги и книги других литераторов. Бесков создала более 100 иллюстраций для серии «Детская библиотека. Сказка».

Бесков прославилась также множеством сборников сказок, таких, как «Книга сказок» (1915), «Веселая кукушка» (1919) и т. д. Большим успехом пользовалась её книга «Хочешь читать?» (1935–1937).

Сказка «Девочка с цветущими волосами» переведена из сборника «Жили-были…» (1956); «Как троллиха стирала королю белье» — из книги «Лучшие работы Йона Бауэра» (1951); «Изобретение доктора Умникуса» — из сборника Э. фон Цвейгбергк «Сказки, которые не забывают» (1959).

ТУР ХЕЛЬГЕ ЧЕЛЛИН (1885–1971)

Шведский деятель культуры, искусствовед, доктор философии. С 1913 г. работал в Музее истории Стокгольма. Автор монографий по истории искусств, Челлин писал также сказки.

Сказка «Про лося Скутта и принцессу Тувстарр» вошла в сборник «Лучшие работы Иона Бауэра» (1951).

СИРУС ТЕОДОР ГРАНЕР (1870–1937)

Шведский писатель, педагог, музыкант, автор множества детских сказок. Наиболее популярны его сказки из сборников: «Приключения Бурре Буссе» (1908), «Дядюшка Тролль» (1917) и «Чюльте Клук» (1918). Отдельные сказки Гранера публиковались в альманахе «Среди домовых и троллей» (1907–1915).

«Сказка про четырех троллей-великанов и Виля-подпаска» переведена из сборника «Лучшие работы Иона Бауэра» (1951).

СИГФРИД ЛИНДСТРЁМ (1892–1950)

Шведский писатель, поэт и прозаик. Его произведения пронизаны любовью к «маленькому человеку», чувством бессилия в стремлении помочь ему обрести права человека. Линдстрём дебютировал в 1922 г. сборником «Сказки и размышления». В 1948 г. вышло собрание сочинений Линдстрёма «Сказки в стихах и прозе», переизданное в 1965 г. под названием «Воздушные шарики».

Сказки «Принцесса и полкоролевства в придачу», «Страна солнечного заката» вошли в сборник «Сказки и размышления», переведены из сборника «Воздушные шарики».

ГУСТАВ САНДГРЕН (1904–1983)

Крупный шведский романист, новеллист, поэт и переводчик. Дебютировал в антологии «Пятеро молодых» (1929). Одно из лучших произведений Сандгрена — автобиографический роман «Ты, горький хлеб!» (1935). Сандгрен писал также для детей и юношества. Он — автор сборников для взрослых «Сумеречные сказки» (1936, 1946), считающихся вершиной его творчества.

Сказка «Песнь мельничного колеса» переведена из сборника «Сумеречные сказки» (1946).

АСТРИД АННА ЭМИЛИЯ ЛИНДГРЕН (род. в 1907 г.)

Знаменитая шведская писательница, автор более 35 книг для детей и юношества. Среди произведений Линдгрен, переведенных более чем на 30 языков, повести о жизни шведской молодежи и детей: циклы о Кати (1951–1953) и о детях из Бюллербю (1962) и самые лучшие нз нах — об Эмиле из Лённеберги (1963–1985) и знаменитом сыщике Калле Блумквисте (1946–1964), а также «Расмус-бродяга» (1956). Особенно прославили Линдгрен современные повести — сказки о Пеппи Длинный Чулок (1945–1948) и о Малыше и Карлссоне, который живет на крыше (1955–1962). Сказки «Солнечная Поляна», «Звенит ли моя липа, поет ли мой соловушка…», «Стук-постук!» и «Рыцарь Нильс из Дубовой рощи» переведены из сборника «Солнечная Поляна» (1959), а сказка «В Стране Между Светом и Тьмой» из книги «Крошка Нильс Карлссон» (1967), где они были впервые опубликованы.

ГУДРУН ЭРИКССОН (род. в 1921 г.)

Современная шведская писательница и журналистка (пишет очерки и газетные статьи). Автор книг «Когда воскресенье захотело стать понедельником и другие сказки» (1958) и «Солнце освещает город» (1959). Сказка «Черничинка, который не захотел стать вареньем» переведена из сборника «Когда воскресенье захотело стать понедельником и другие сказки».

ТАГЕ ДАНИЕЛЬССОН (1928–1986)

Таге Даниельссон — известный шведский писатель, магистр филологии в Упсальском университете. Громадный успех имели книги Даниельссона «Сказки для детей старше 18 лет» (1964), «Сборник проповедей» (1965) и «Грамматика» (1966).

Сказки «О Страшиле Манфреде», «О девушке, которая хотела прославиться», «О Гудрун Справедливой», «О том, как Эрик Йёранссон боролся со шведским обществом» впервые опубликованы в сборнике «Сказки для детей старше 18 лет», откуда публикуются по изд.: Сказки для детей старше 18 лет. Из скандинавской сатиры. М., Молодая гвардия, 1974.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно её удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Рыцарь Груббе — представитель знатного рода, ставший персонажем датского народного предания и истории Андерсена.

2

…и всегда его сопровождала маленькая дочка Мария. — Мария Груббе (умерла в 1718 г.) прожила бурную жизнь и кончила паромщицей на острове Фальстер.

3

…и в наказание должен был ехать верхом на деревянной кобыле… — распространенное наказание крестьян во времена крепостного права в Дании.

4

Ульрик Фредерик Гюльденлёве (1638–1704) — генерал и государственный деятель, наместник короля в Норвегии. Состоял в браке с Марией Груббе (развод в 1670 г.).

5

Палле Дюре (убит в 1707 г.) — помещик из усадьбы Нёрребек, второй муж Марии Груббе.

6

Эгескоу — усадьба на острове Фюн, принадлежавшая роду Брокенхюсов в 1545–1615 гг.

7

Людвиг Хольберг (1684–1754) — великий датский драматург.

8

«Борковская» коллегия — закрытое учебное заведение для шестнадцати наиболее прилежных студентов, основанное в 1689 г. в Копенгагене датским ученым, филологом и естествоиспытателем Оле Борхом (1626–1690).

9

Регенсен — обиходное обозначение «Королевской коллегии», где жили 100 студентов. Основана в 1628 г.

10

Чёдманнергаде — находится рядом с Регенсен.

11

Круглая башня — одно из самых высоких зданий старого Копенгагена. Заложена в 1637 г.

12

Королевский дворец. — Имеется, очевидно, в виду замок Росенборг в Копенгагене, созданный в 1606–1607 гг. и окруженный так называемым Королевским садом.

13

Грёнсунн — пролив между островами Мён и Фальстер.

14

Франц Ножовщик с Сивертом Таможенником — персонажи одной из пьес Хольберга (1684–1754).

15

Драгер — гавань и курорт на восточном берегу острова Амагер в Копенгагене, откуда идет паром в Швецию.

16

Кай Люкке (1625–1699) — знатный дворянин, неосторожно высказавшийся в частном письме о королеве Софи-Амалии (1628–1685). Приговорен к смерти, а когда бежал из страны, вместо него была обезглавлена кукла. В 1685 г. получил разрешение вернуться в Данию.

17

…а в новогодний вечер чтут память трех восточных царей… — Речь идет о трех библейских волхвах, о трех восточных мудрецах, которые преподнесли младенцу Христу три дара — золото, ладан и мирру.

18

«Свеча трех царей» — обычная восковая свеча с тремя разветвлениями, каждая посвящена одному из трех восточных мудрецов, Церковный праздник в их честь праздновался в Западной церкви 6 января, в Дании до 1770 г. в этот день зажигались такого рода свечи.

19

Перевод стихов к сказке выполнен Н. Беляковой.

20

Лёве (дат.) — Лев.

21

Фру (дат.) — госпожа.

22

Хульдра — согласно норвежским народным поверьям, сверхъестественное существо женского рода, красивое, но с полой спиной и коровьим хвостом. Владеет стадом, живет в горах, на пастбищах и заманивает молодых мужчин пением и играми.

23

Бьёрке — подлинное название усадьбы близ дороги на Тронхейм — средневековый город в фюльке (т. е. одной из 20 административных единиц, на которые делится Норвегия; историческая область).

24

Йомфру — молодая незамужняя женщина, барышня.

25

Четверть мили. — Одна четверть норвежской мили составляла в старые времена 2,8 км; теперь — 2,5 км.

26

Сторожевая хижина — хижина-веха, опознавательный знак на местности.

27

…которая осталась тут со времен войны. — Имеется в виду война Швеции с Норвегией в 1814 г.

28

Тролль — самый распространенный персонаж скандинавского фольклора; ростом больше или меньше человека, порой с одним глазом, с одной или несколькими головами, живущий в горах, лесах или морях. Как правило, опасен для человека, но глуп.

29

Сетер — высокогорное пастбище в Норвегии.

30

Ромерике — часть фюльке Акерсхюс, расположенная к северу и востоку от Осло. Делится на Недре (Нижнее) и Эвре (Верхнее) Ромерике.

31

Кристиания (заложена в 1624 г.) — старое название (до 1925 г.) нынешней столицы Норвегии Осло.

32

Это произведение написано в 1853 г. (Примеч. авт.)

33

Пробст — духовное лицо при соборном капитуле, принадлежащее к римско-католической церкви; старший священник.

34

…в котором звучали нотки ютландского произношения. — Имеется в виду один из диалектов датского языка.

35

В самом деле (нем.).

36

Конфирмант — юноша или девушка, подвергающиеся обряду конфирмации — принятия в число членов церкви.

37

…в Комедии в Гренсехавене — театр в одном из районов Осло.

38

Домовой — согласно народному поверью, маленький, одетый в серое человечек в красном колпачке. Живет поблизости от людей, большей частью в надворных постройках усадьбы. Часто — хранитель очага.

39

Тённе — бочка сыпучих и жидких тел. Мера веса в Норвегии и Дании.

40

«Журнал» Волффа. — Один Волфф издавал «Журнал политики, природы и человекознания» в Копенгагене с 1794 по 1798 г.

41

«Архив» Риисе. — Йохан Кристиан Риисе (1794–1875) издавал «Историко-географический архив» в Копенгагене с 1839 по 1857 г

42

«Плоды чтения» Элмквиста. — Адольф Фредрик Элмквист (1788–1868) издавал «Плоды чтения» в Орхусе с 1818 по 1820 г.

43

Эльф — распространенный персонаж европейского фольклора. В норвежских сказках иногда враждебен людям.

44

Ветте, или туфе, — своего рода домовой, живущий в усадьбе и охраняющий ее. Порой обитает в могильном кургане.

45

День Святого Миккеля — Михайлов день, 29 сентября.

46

Сулёр — край, местность в фюльке Хедмарк.

47

Доврские горы — горы Доврефьелль в фюльке Онлайн, Согласно норвежским народным преданиям, там обитает всевозможная нечисть.

48

Леша — уезд в центральной части Норвегии, в фюльке Опланн. Согласно норвежским народным преданиям, там водится разная нечисть.

49

Стаббур — сарай или дом, обычно в два жилья, стоящий на сваях или на четырех камнях. Наверху спали летом, в подклети хранили продукты. Перед входом на чердак была галерейка, куда вела лестница.

50

Блоксберг — норвежское название вершины Броккен в горах Гарца. С Броккеном связан ряд немецких народных преданий — например, о шабаше ведьм на Броккене в Вальпургиеву ночь (ночь на 1 мая).

51

…приехали, сюда из Дании; а оттуда многие приезжали в старые времена. — С XIV в. Норвегия находилась под властью Дании. В 1814 г. Дания передала Норвегию Швеции.

52

Бомсе — обозначение медведя в норвежских народных сказках.

53

Бракар — в народных сказках Норвегии ласковое прозвище медведя (Топтыгин).

54

Шиллинг — мелкая норвежская монета.

55

Миккель — шутливое прозвище лиса.

56

Порточки на колесиках. — В норвежских народных сказках тролли иногда надевают штаны на колесиках, которые помогают им догонять жертв, бежать от преследователей и быстро исчезать при звуке молитвы.

57

«На восток от солнца, на запад от луны» — название одной из самых известных сказок норвежского фольклора, из сборника Асбьёрнсена и Му. Использована в перефразированном виде как заглавие одного из романов выдающегося норвежского писателя Юнаса Ли.

58

Экеберг (Эикеберг) — одна из трех крупнейших в Норвегии горных гряд, неподалеку от Осло.

59

Подземные жители — существа, живущие после смерти в курганах и ставшие предметом поклонения; живут вблизи от человека и зачастую враждебно настроены к нему (ветте, домовые).

60

Эта сказка написана в 1838 г. (Примеч. авт.)

61

Бернт Анкер (1746–1805) — крупный предприниматель, владелец рудников, камергер, друг короля, человек, интересовавшийся литературой и искусством.

62

Грёнланн — район и приход в Осло. Был предместьем Кристиании до 1859 г.

63

Гамлебюен — район и приход в Осло.

64

Бьёркенбуш — район и приход в Осло.

65

Стурторвет — одна из крупнейших улиц Осло, продолженная дорогой на Тронхейм.

66

Торвет — вероятно, имеется в виду центральная площадь Стурторвет.

67

во время последней войны… — Речь идет о войне 1814 г.

68

Конгсберг — гора в фюльке Бускеруд.

69

Нурланн — фюльке на севере Норвегии, почти половина его лежит за Северным Полярным кругом.

70

Хьётте — небольшой остров в Норвежском море.

71

Хельгеланн — южная часть Нурланна.

72

Будё — город в фольке Нурланн на побережье Норвежского моря.

73

Фогт — в Норвегии судья, сборщик податей (истор.)

74

Скровен — один из малонаселенных Лофотенских островов.

75

Вестфьорд — узкий, глубоко врезанный в сушу залив (фьорд) Норвежского моря в Нурланне.

76

В преисподнюю (лат.)

77

«Рефанут» — название волшебного корабля, такого огромного, что, согласно преданию, на мачтах его помещались большие крестьянские усадьбы. И если матрос поднимался на мачту юношей, то когда спускался на палубу, он был уже глубоким стариком.

78

…во всех трех королевствах. — Имеется в виду Швеция, Дания, Норвегия.

79

Торнео — шведское название финского города Торнио. Все города Финляндии, имеющие двойное — шведское и финское — название, даются в шведском написании.

80

Аавасакса — гора у реки Торне, в 2 км от ее устья. Известный наблюдательный пункт, откуда можно увидеть полуночное (северное) солнце.

81

Лапландия — наряду с Васа и Улеаборгом — один из трех ленов (административных единиц) провинции Эстерботтен, крупнейшей в Финляндии.

82

Юнгфру — барышня, девица.

83

В горах Косамо — вблизи от русской границы. Места, известные великолепной нетронутой дикой природой.

84

Нодендаль — город в лене Або, у побережья.

85

Кварт — четверть метра.

86

Лиминго — муниципалитет в лене Улеаборг.

87

Каянеборг — замок-крепость на острове близ города Каяна (Кайаана). Основан в 1604–1619 гг.

88

Улеаборг — шведское название города Оулу.

89

Аландские мальчишки. — Алавд — Аландские острова.

90

Зеландия — крупнейший остров Дании.

91

Сконе — южная область Швеции, ранее принадлежавшая Дании.

92

Туран — резерват в Иране. Включает предгорья Хорасанских гор и примыкающую к ним с юга часть пустыни Деште — Кевир.

93

Месяц Мухаррем (ар — священный) название первого месяца мусульманского лунного календаря.

94

…нареченный в честь князя тьмы Ариманом. — Ариман (гр.) — в религии зороастризма — божество, олицетворяющее злое начало и тьму. Зороастризм — религия древних народов Средней Азии, Азербайджана, Ирана и ряда Стран Ближнего и Среднего Востока. Названа по имени пророка Зороастра. Возникла в первом тысячелетии до н. э.

95

…нареченного в честь князя света Ормуздом. — Ормузд (гр.) — в религии зороастризма — божество, олицетворяющее доброе начало и свет.

96

Фрекён — барышня, девушка.

97

Паяьт — кровяной хлебец.

98

Абоский замок — заложен примерно в 1280 г. шведскими королями как крепость и тюрьма. Ныне в замке помещается музей города.

99

Або — шведское название финского города Турку.

100

Юхан III (1537–1592) — сын шведского короля Густава Васы (1490–1560), с 1556 г. — герцог Финляндский.

101

Катарина Ягеллоника (1526–1583) — дочь польского короля Сигизмунда I Старого (1467–1548), жена Юхана III, герцогиня Финляндская

102

Эрик XIV (1533–1577) — старший брат Юхана III, шведский король.

103

…не удостаивают даже угощения — плошки каши в рождественский вечер. — Согласно старинному шведскому обычаю, домовому выставляют плошку каши на Рождество.

104

Святой Эрик — шведский король. Правил с 1158 г. в Вестергётланде, способствовал христианизации Швеции.

105

Святой Хенрик — покровитель Финляндии (умер предположительно в 1156 г.). Предание гласит, что Он родился в Англии, был епископом в Упсале, пошел следом за святым Эриком в крестовый поход в Финляндию и принял мученическую смерть. Останки его покоятся в кафедральном соборе Або.

106

Хёвдинг — вождь, военачальник (шв.).

107

Пер Брахе — потомок знатного дворянского рода из Швеции. В 1648–1654 гг. — генерал-губернатор Финляндии, способствовавший росту культурной жизни страны.

108

Абоская академия — университет в Або, основан в 1640 г.

109

Тавастехус — лен, город и замок в центральной Финляндии.

110

Старый Вяйнемяйнен — герой финского народного эпоса «Калевала».

111

…до тех пор, пока борода старца, сидящего внизу, не обовьется вокруг каменного стола. — Имеется в виду Вяйнемяйнен.

112

Лисулиль. — Лису — имя, уменьшительное от Элисабет; лиль — уменьшительный, ласкательный суффикс.

113

Нурденшёльд (Норденшёльд) Нильс Адольф (1832–1911) — шведский полярный исследователь, член Петербургской Академии наук, совершил ряд полярных экспедиций на Шпицберген и в Гренландию.

114

Снусмумрик — лучший друг Муми-тролля, персонаж многих повестей-сказок Янссон и ее сказки «О самом последнем в мире драконе».

115

Долина муми-троллей — сказочно прекрасное место, где обитает семейство муми-троллей, фантастических существ, похожих на бегемотиков: папа, мама и их сын Муми-тролль.

116

Хемуль — неуклюжий тугодум, чаще всего занятый собой, в основном несимпатичный, но способный изменяться к лучшему.

117

Дронт Эдвард — гигантское морское чудовище, беспощадный убийца, оплакивающий своих жертв и оплачивающий их похороны. Впервые появляется в повести-сказке «Мемуары папы Муми — тролля» (1950).

118

Мю — озорное, веселое, острое на язык существо.

119

Туу-тикки — загадочный и добрый персонаж, встречающийся в повести-сказке «Волшебная зима» (1957).

120

Морра забери… — Морра — персонаж многих повестей — сказок Янссон. Там, где она садится на землю, все замерзает. Заменяет слово «черт» в произведениях финляндской писательницы.

121

…так что на этот раз не могло быть и речи о горе, извергающей пламя. — В повести-сказке «Опасное лето» (1954) наводнению предшествовало извержение вулкана.

122

Гафса, Миса — персонажи Янссон — рассеянные, кокетливые, сумасбродные существа.

123

Снифф — один из самых забавных героев повестей-сказок Янссон.

124

Оллеберг — гора в провинции Вестергётланд, созданная, согласно преданию, великаном.

125

Вестгёта-Даль — район провинции Вестергётланд.

126

…дружище Каск, как теперь называли Андерса… — В старину шведским солдатам меняли фамилию на краткое прозвище: Каск (шлем, каска), Раск (быстрый, проворный) и т. п., чтобы легче было отдать приказы.

127

…Скансен — первый в мире этнографический музей под открытым небом, основанный шведским этнографом Артуром Хаселиусом (1833–1901).

128

…сапоги-то у меня не на ольховых подошвах. — В старину бедняки в шведских селениях носили сапоги на деревянной подошве.

129

Великан Свенск — т. е. швед (svensk).

130

Было всего две войны, о которых стоит говорить… — Имеются в виду шведско-датская кампания 1643–1644 гг. и шведско-датская война 1657–1658 гг.

131

Адлерспарре — подполковник Георг Адлерспарре (1760–1835) — деятель буржуазной революции в Швеции 1809–1810 гг., в результате которой в стране была установлена конституционная монархия.

132

…велел Хансу Йерте написать конституцию… — Ханс Йерта — секретарь конституционного комитета, разработавшего конституцию 1809 г., которая ограничивает власть короля.

133

Густав Эрикссон Васа (Густав Васа, 1490–1560) — шведский король, основатель династии Васа, пришел к власти, использовав народное восстание 1521 г. против господства датских феодалов. Провел в Швеции лютеранскую реформу, укрепил королевскую власть.

134

Карл X Густав годы правления 1654–1660) — немецкий князь Карл Густав Пфальц-Цвейбрюкенский, внук Карла IX, шведский полководец. По желанию бездетной королевы Кристины был утвержден престолонаследником и после отречения Кристины от престола стал шведским королем

135

…по просьбе Аньяльского союза, по Фредриксхамнскому миру в 1809 году, когда финны поклонились царю. — Аньяльский союзный акт — письмо Екатерине II, подписанное в августе 1788 г. в финской деревне Аньяле офицерами-финляндцами, служившими в шведской армии во время войны против России (1788–1790). Фридрихсгамский мирный договор, положивший конец последней в истории русско-шведской войне, был заключен в сентябре 1809 г. в финском городе Фредриксхамне (Хамина). Согласно этому договору Швеция отказывалась от Финляндии и Аландских островов в пользу России.

136

Густав II Адольф (1594–1632) — шведский король, крупный полководец. С его воцарением связывают превращение Швеции в великую державу. Стремясь к установлению шведского господства на Балтийском море, вел войны с Данией, Польшей и Россией. С 1630 г. участник Тридцатилетней войны (1618–1648).

137

Нынче есть два императора, один в Берлине и один в Вене. — Имеются в виду германский император Вильгельм II (1888–1918) и австрийский император Франц-Иосиф (1848–1916).

138

Бисмарк — Отто Бисмарк фон Шенгаузен (1815–1898) — князь, государственный деятель и дипломат Пруссии и Германии

139

…что хочет бранденбуржец… — т. е. Вильгельм II.

140

Синкретистский император. — Синкретизм (от гр. synkretos — соединение) — «примирение враждующих сторон для борьбы против общего врага» (Плутарх). Здесь имеется в виду соединение лютеранства с католицизмом в целях укрепления абсолютизма.

141

Иоанн Саксонский — подразумевается герцог Иоганн Фридрих Саксонский, Иоганн Великодушный (1503–1554).

142

Карл XII (1682–1718) — шведский король, крупный полководец. В период Северной войны (1700–1721) нанес поражение русским войскам в 1703 г. и потерпел полное поражение в Полтавском сражении от русской армии, возглавляемой Петром I.

143

Карл XI (1655–1697) — шведский король периода шведского великодержавия, когда в истощенной войной стране главной проблемой была финансовая.

144

…как там моя церковь… — Имеется в виду «королевская реформация», проведенная Густавом Васой в целях укрепления государства. В 1527 г. латинское богослужение было заменено службой на местном языке, лютеранство объявлено официальной религией, запрещалось исповедовать католическую религию.

145

…со своими далекарлийцами. — Далекарлийцы — крестьяне из провинции Далекарлия (Даларна), поднявшие в 1521 г. восстание под предводительством Густава Эрикссона Васы против датского владычества.

146

Риксдалер — монета (уст.).

147

«Волшебная лоза» — прутик ивы, проволока и проч. — указывают, где рыть колодец, шахту.

148

Торп — арендованный участок земли. Торпарь — владелец торпа.

149

Брасопил — брасопить — идти на брасах, на малых парусах

150

Strombus pespelicanus (лат.) — раковина моллюсков.

151

…цитата из Колриджа… — Самюэл Тейлор Колридж (1772–1834) — английский поэт так называемой «озерной школы».

152

Helix (лат.) — виноградная улитка.

153

Лорх — река в Германии, в княжестве Вюртемберг.

154

Рotentillа — растение из семейства роз.

155

Спорая мука — мука со спорыньей.

156

Локоть — старинная мера длины, соответствующая приблизительно длине локтевой кости, колеблющейся от 40 до 64 см.

157

Эльфа — эльф женского рода.

158

Лесовица — лесной дух женского рода.

159

Тувстарр (шв.) — разновидность осоки.

Content

Бергман Яльмар и др Сказки скандинавских писателей

Сказки скандинавских писателей

СКАЗКИ ПИСАТЕЛЕЙ СКАНДИНАВИИ

ДАНИЯ

ХАНС КРИСТИАН АНДЕРСЕН КАПЛЯ ВОДЫ

ВОРОТНИЧОК

ПРЕДКИ ПТИЧНИЦЫ ГРЕТЫ

КАРЛ ЭВАЛЬД СИРЕНЕВЫЙ КУСТ

ОЛЕ ЛУНН КИРКЕГОР ОТТО-НОСОРОГ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава последняя

НОРВЕГИЯ

ПЕТЕР КРИСТЕН АСБЬЁРНСЕН И ЙЕРГЕН МУ ИЗ РОДА ХУЛЬДРЫ

ВЕЧЕР В СОСЕДСКОЙ УСАДЬБЕ

КОРОЛЬ С ГОРЫ ЭКЕБЕРГ

ЮНАС ЛИ ЙУ С МОРСКИХ ОСТРОВОВ

АНВЭРСКАЯ ЧАЙКА

ВОЛШЕБНАЯ РЫБА (Ad inferos)

Лес

ЗОВ МЕЛЬНИЦЫ

РЕГИНЕ НУРМАН КОЗЁЛ-КРУТОРОГ

СЫН МОРСКОГО КОРОЛЯ

ФИНЛЯНДИЯ

САКАРИАС ТОПЕЛИУС «РЕФАНУТ»

ПРИНЦЕССА ЛИНДАГУЛЬ

СТАРЫЙ ДОМОВОЙ АБОСКОГО ЗАМКА

ЗВЕЗДОГЛАЗКА

КАК КУЗНЕЦ ПААВО ПОДКОВАЛ ПАРОВОЗ

ТУВЕ ЯНССОН ВЕСЕННЯЯ ПЕСНЯ

ХЕМУЛЬ, КОТОРЫЙ ЛЮБИЛ ТИШИНУ

ДИТЯ-НЕВЕДИМКА

О САМОМ ПОСЛЕДНЕМ В МИРЕ ДРАКОНЕ

ЕЛЬ

ШВЕЦИЯ

АВГУСТ СТРИНДБЕРГ ЗОЛОТЫЕ ШЛЕМЫ ОЛЛЕБЕРГА

ГОЛУБЯНКА НАХОДИТ ЗОЛОТОЙ ЦВЕТЕНЬ

ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ ЛОЦМАНА

СЕЛЬМА ЛАГЕРЛЁФ ПОДМЕНЫШ

ЧЕРСТИН СТАРШАЯ И ЧЕРСТИН МЕНЬШАЯ

ЯЛЬМАР БЕРГМАН ЖЕНА МЕЛЬНИКА И СОКРОВИЩА ПЕЩЕРЫ КАММАРБЕРГ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ВЕСЁЛОГО РЫЦАРЯ

ХЕЛЕНА НЮБЛУМ ДЕВУШКА, КОТОРАЯ ПРОТАНЦЕВАЛА ВСЕ НА СВЕТЕ

ОЖЕРЕЛЬЕ КОРОЛЕВЫ

СЕСТРЫ

АННА ВАЛЕНБЕРГ КОЖАНЫЙ МЕШОК

АЛМАЗНАЯ ПТИЦА

СОРОКА, КОТОРОЙ НАСЫПАЛИ СОЛИ НА ХВОСТ

АКСЕЛЬ ВАЛЛЕНГРЕН ПОМПЕРИПОССА С ДЛИННЫМ НОСОМ

ЭЛЬСЕ БЕСКОВ ДЕВОЧКА С ЦВЕТУЩИМИ ВОЛОСАМИ

КАК ТРОЛЛИХА СТИРАЛА КОРОЛЮ БЕЛЬЕ

ИЗОБРЕТЕНИЕ ДОКТОРА УМНИКУСА

ХЕЛЬГЕ ЧЕЛЛИН ПРО ЛОСЯ СКУТТА И ПРИНЦЕССУ ТУВСТАРР

СИРУС ГРАНЕР ПРО ЧЕТЫРЕХ ТРОЛЛЕЙ-ВЕЛИКАНОВ И МАЛЕНЬКОГО ВИЛЯ-ПОДПАСКА

СИГФРИД ЛИНДСТРЁМ ПРИНЦЕССА И ПОЛКОРОЛЕВСТВА В ПРИДАЧУ

СТРАНА СОЛНЕЧНОГО ЗАКАТА

ГУСТАВ САНДГРЕН ПЕСНЬ МЕЛЬНИЧНОГО КОЛЕСА

АСТРИД ЛИНДГРЕН В СТРАНЕ МЕЖДУ СВЕТОМ И ТЬМОЙ

СОЛНЕЧНАЯ ПОЛЯНА

«ЗВЕНИТ ЛИ МОЯ ЛИПА, ПОЕТ ЛИ МОИ СОЛОВУШКА…»

«СТУК-ПОСТУК!»

РЫЦАРЬ НИЛЬС ИЗ ДУБОВОЙ РОЩИ

ГУДРУН ЭРИКССОН ЧЕРНИЧИНКА, КОТОРЫЙ НЕ ЗАХОТЕЛ СТАТЬ ВАРЕНЬЕМ

ТАГЕ ДАНИЕЛЬССОН СКАЗКИ ДЛЯ ДЕТЕЙ СТАРШЕ 18 ЛЕТ

ВСТУПЛЕНИЕ

О СТРАШИЛЕ МАНФРЕДЕ

О ДЕВУШКЕ, КОТОРАЯ ХОТЕЛА ПРОСЛАВИТЬСЯ

О ГУДРУН СПРАВЕДЛИВОЙ

О ТОМ, КАК ЭРИК ЙЁРАНССОН БОРОЛСЯ СО ШВЕДСКИМ ОБЩЕСТВОМ

ПРИМЕЧАНИЯ

ДАНИЯ

ХАНС КРИСТИАН АНДЕРСЕН (1805–1875)

КАРЛ ЭВАЛЬД (1856–1908)

ОЛЕ ЛУНН КИРКЕГОР (род. в 1940 г.)

НОРВЕГИЯ

ПЕТЕР КРИСТЕН АСБЬЁРНСЕН (1812–1885)

ЙЕРГЕН ИНГЕ5РЕТСЕН МУ (1813–1882)

ЮНАС ЛИ (1833–1908)

СЕРИНЕ РЕГИНЕ НУРМАН (1867–1939)

ФИНЛЯНДИЯ

САКАРИАС ТОПЕЛИУС (1818–1898)

ТУВЕ МАРИКА ЯНССОН (род. в 1914 г.)

ШВЕЦИЯ

АВГУСТ ЮХАН СТРИНДБЕРГ (1849–1912)

СЕЛЬМА ОТТИЛИЯ-ЛОВИСА ЛАГЕРЛЕФ (1858–1940)

ЯЛЬМАР БЕРГМАН (1883–1931)

ХЕЛЕНА НЮБЛУМ (1843–1926)

АННА ВАЛЕНБЕРГ (1858–1933)

АКСЕЛЬ ВАЛЛЕНГРЕН (1865–1896)

ЭЛЬСЕ БЕСКОВ (1874–1953)

ТУР ХЕЛЬГЕ ЧЕЛЛИН (1885–1971)

СИРУС ТЕОДОР ГРАНЕР (1870–1937)

СИГФРИД ЛИНДСТРЁМ (1892–1950)

ГУСТАВ САНДГРЕН (1904–1983)

АСТРИД АННА ЭМИЛИЯ ЛИНДГРЕН (род. в 1907 г.)

ГУДРУН ЭРИКССОН (род. в 1921 г.)

ТАГЕ ДАНИЕЛЬССОН (1928–1986)

Примечания