Дуглас Престон, Линкольн Чайлд

Злая река

Douglas Preston and Lincoln Child

Crooked River

Copyright © 2020 by Splendide Mendax, Inc. and Lincoln Child

© Г. А. Крылов, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

Линкольн Чайлд

посвящает эту книгу своим родителям, Биллу и Нэнси

Дуглас Престон

посвящает эту книгу Стиву Элкинсу

1

Уорд Персалл шел вдоль узкого берега по восхитительно прохладной полосе, на сверкающий песок которой накатывали и тут же отступали волны. Ему было всего семнадцать, и он остро осознавал, что мал ростом и худ для своих лет. День стоял безоблачный, прибой нес буруны из Мексиканского залива. Уорду нравилось, что его вьетнамки погружаются во влажную поверхность и он с каждым шагом отшвыривает пальцами ног небольшую порцию песка.

— Эй, Уорд! — окликнул его отец.

Юноша повернулся к нему: отец сидел в шезлонге в десяти футах от воды, в бейсболке «Нэшнлс» на голове и с пляжным полотенцем на ногах. Толстый зеленый блокнот фирмы «Бурум энд Риз», его всегдашний спутник, лежал открытым у него на коленях.

— Приглядывай за сестренкой, хорошо?

— Конечно.

Будто Уорд и так не делал это уже почти неделю. К тому же Аманда никуда не собиралась уходить. И уж точно не в океан. Она искала ракушки чуть дальше по берегу, то и дело наклоняясь и принимая позу, которая, как узнал Уорд, получила название по имени острова — «санибельская сутулость».

Юноша задержал взгляд на отце: тот целиком погрузился в свой блокнот, писал уравнения, или заметки, или еще что-то — Уорд не знал что, потому что отец никогда не показывал. Он работал частным подрядчиком Министерства обороны в Ньюпорт-Ньюс и не упускал случая объяснить семье за ужином, что не имеет права рассказывать, как прошел его рабочий день и чем он занимался — чем-то совершенно секретным, — и это только увеличивало пропасть между ними. Забавно, что Уорд начинал замечать такие мелочи, которые всегда были у него перед глазами, но в которых он прежде не отдавал себе отчета: например, почему его отец всегда носит бейсболку (чтобы скрыть свою плешь) или почему закрывает ноги пляжным полотенцем (чтобы избежать рака кожи — семейной болезни). Наверное, мать тоже обращала внимание на все эти вещи и на многое другое, и они определенно стали одной из причин их развода три года назад.

Сестра подбежала к нему с ведерком в одной руке и пластмассовой лопаткой в другой.

— Гляди, Уорд! — возбужденно сказала она, швырнув лопатку на песок, и вытащила из ведерка какой-то предмет. — Брюхоногий моллюск!

Он взял этот «предмет» из ее руки и внимательно рассмотрел. Слева от него с каждой волной нарастала сила прибоя.

— Здорово.

Аманда забрала у него раковину и опустила в ведерко:

— Я сначала решила, что это кантарус, только со сглаженными пупырышками. Но у кантаруса форма другая.

Не дожидаясь его ответа, она вернулась к поиску ракушек.

Уорд несколько секунд наблюдал за ней. Это было приятнее, чем наблюдать за отцом. Потом он быстро огляделся, чтобы убедиться, что, пока он разговаривал с сестрой, на берег не вынесло никаких новых сокровищ. Но этот участок берега острова Каптива[1] был тихим, и конкуренция была минимальной: в поле зрения находилось не более дюжины человек, бредущих по кромке воды в той же забавной полусогнутой позе, что и сам Уорд и его сестра.

Когда пять дней назад они прибыли на остров Санибел, Уорд испытал сильное разочарование. Прежде он проводил каникулы в Вирджиния-Бич и Китти-Хок. Санибел показался ему местом на краю земли: никаких пляжных променадов, всего несколько магазинов и других достижений цивилизации, а хуже всего — ужасный Интернет. Но шли дни, и Уорд привык к тишине. На прошлой неделе он загрузил достаточно фильмов и книг, и ему не требовался онлайн-доступ для создания новых сборок сайд-скроллера[2], который он разрабатывал для своего класса в прикладном Python. У его отца после развода было не так уж много возможностей взять детей на каникулы — с учетом выплаты алиментов и всего остального свободных денег у него почти не оставалось, — и, когда приятель по работе предложил отцу провести неделю в маленьком прибрежном доме на Галф-драйв на Санибеле, тот принял предложение. Уорд знал, что у отца финансовые затруднения, а потому старался не жаловаться на обстоятельства: дешевые билеты на самолет, не лучшие рестораны и все прочее.

Ракушки стали настоящим спасением.

Острова Санибел и Каптива близ юго-западного побережья Флориды были известны как лучшие в мире места для собирания ракушек. Острова вдавались в Мексиканский залив, словно сеть, улавливающая всевозможных моллюсков, живых и мертвых, и разбрасывающая их по песку. Недолгий ночной шторм перед прибытием семейства Персалл обернулся для них удачей: судя по всему, шторма всегда приносили много ракушек. В первый же день на берегу обнаружились почти невообразимые сокровища из необычных и красивых образцов — не какие-то там клешни краба, обломки раковин морского гребешка и другая ерунда, часто встречающаяся на внешних отмелях, — и лихорадка ракушкоискательства поразила их обоих, а особенно Аманду. Девочка успела стать своего рода экспертом, способным отличать каури от морских улиток, а тех — от литорин. Увлеченность Уорда остыла через несколько дней, его глаз стал более разборчивым. Теперь он подбирал только по-настоящему хорошие образцы. Отец ограничил их одним пакетом ракушек на обратный полет, и Уорд знал, что завтрашняя отбраковка превратится в ад из-за протестов Аманды.

Начинался прилив, ветер усилился, и прибой бился о берег с чуть большей силой. Нахлынувшая волна выбросила прямо под ноги Уорду спиралевидную розовую раковину. Когда он подобрал ее, другой охотник за ракушками подскочил к нему сзади — яркие цвета на мелководье притягивали их, как мух, — и, тяжело дыша, заглянул через плечо.

— Розовый лепесток? — возбужденно спросил человек.

Уорд повернулся и взглянул на него: лет пятидесяти, довольно полный, в козырьке от солнца из магазина для серфингистов и в дешевых солнцезащитных очках, с руками, обожженными солнцем ниже локтя. Явно турист, как и все эти люди вокруг. Местные знали, когда наступает лучшее время для посещения берега, и Уорд редко их видел.

— Нет, — ответил юноша. — Обычный конус. Брюхоногий.

Его сестра, инстинктивно настроенная на вероятную Большую Находку, поспешила к нему, и он отдал ей свою добычу. Она быстро осмотрела раковину, хотела было выкинуть в воду, но передумала и опустила в ведерко.

Человек в солнцезащитном козырьке отступил, и Уорд пошел дальше по следам Аманды, слушая, как хрустят под его подошвами кости древних морских существ. Мысль о том, что нужно собирать вещи, напомнила ему, что послезавтра они будут дома, а значит, он вернется к своей обычной жизни: окончание школы, неизбежная скукота всевозможных тестов и эссе, подача документов в колледж. С недавних пор его стали беспокоить мысли о том, что он придет к тому же, к чему пришел его отец: работал как вол, но почему-то так и не вырвался вперед, а теперь его обогнали более молодые, с более престижными степенями и более востребованными навыками. Уорд не думал, что сможет вынести такое.

Еще одна волна накрыла его ноги, и он автоматически скорректировал курс, отступив вглубь острова. Новые ракушки покатились назад вместе с волной: винтовая, еще одна винтовая и еще. Он уже набрал до черта винтовых — на всю жизнь хватит.

Накатила очередная волна, более сильная, и Уорд взглянул на море. Волнение явно усилилось. Возможно, это и к лучшему: завтра их последний день здесь и, может быть, случится еще один шторм, который принесет им такую же удачу, как в первый раз…

И в этот момент глаза Уорда выхватили впереди что-то зеленое. Оно было оттенком чуть светлее, чем бирюзовая вода, и перекатывалось через себя, замедляясь вместе с волной. И выделялось размером большим, чем все остальные находки. Стромбус? Нет, у того цвет другой. И это не трубач.

Через миг равнодушие пресыщенности уступило место страсти собирателя, жадного до раритетов. Юноша украдкой оглядел берег. Ни его сестра, ни человек с козырьком ничего не заметили. Он небрежно прибавил шагу. Эта штука вернется со следующей волной или, может быть, через одну.

Потом он снова увидел этот предмет, наполовину погруженный в воду футах в шести от берега. И теперь понял, что это вовсе не раковина, а кроссовка. Новенькая светло-зеленая кроссовка. Не очень похожая на кроссовки, которые он видел прежде.

Хотя Уорд и не мог позволить себе такие, но от приятелей по школе он знал, что некоторые кроссовки являются суперколлекционными. «Баленсиага Трайпл С.» или «Йизи» нередко можно было загнать за три или четыре сотни долларов, если тебе удавалось найти их на распродаже. А уж если повезло раздобыть редкую пару вроде «Эйр Джордан 11 Блэкаут», то ты легко мог продать ее на eBay за четырехзначную сумму.

Лучший образец из всего найденного Амандой за эту неделю стоил не больше десяти баксов.

Одна кроссовка, всего лишь одна, и к тому же одноцветно-зеленая. Что это за бренд такой? Кроссовку снова понесло к берегу, и через мгновение все станет ясно.

Прибой окатил щиколотки Уорда, издавая приглушенное шипение. Юноша ловко выхватил кроссовку из воды. Черт, она оказалась тяжелой — наверняка напиталась влагой. Но при этом прекрасно сохранилась. Уорд машинально перевернул ее, чтобы проверить подошву, но на вулканизированной поверхности не обнаружилось ни логотипа, ни названия бренда.

Он скорее почувствовал, чем увидел, что Аманда и жирный мужик в козырьке снова приближаются к нему. Не обращая на них внимания, он смотрел на подошву. Возможно, это изделие-прототип. Они, вероятно, тестировали их здесь, на берегу. За прототип люди могут заплатить еще больше. Уорд инстинктивно окинул взглядом линию прибоя. Если вторая кроссовка плавает поблизости, то такая находка может превратить средненькие каникулы в нечто особенное, даже…

Его сестра вдруг вскрикнула. Уорд посмотрел на нее, нахмурившись. Аманда вскрикнула снова, еще громче. По какой-то причине ее взгляд был прикован к кроссовке в его руке. Озадаченный, он опустил глаза и повернул запястье, чтобы разглядеть получше.

Теперь он видел внутренность кроссовки. Она была заполнена какой-то розово-красной массой с осколком чистой белизны, торчащим из середины. Уорд замер, его ум никак не мог воспринять то, на что он смотрит.

Его отец вскочил на ноги и побежал к ним. Словно издалека, Уорд слышал, как матерится человек в козырьке и как Аманда визжит и пятится, а потом ее рвет на песок. Внезапно выйдя из ступора, Уорд судорожно отбросил кроссовку и шагнул назад, теряя равновесие и падая на колени. Но даже при этом его взгляд инстинктивно обратился к морю, где, перекатываясь среди пенистых барашков, десятки и десятки таких же кроссовок лениво покачивались и неотвратимо приближались к берегу.

2

П. Б. Перельман остановил свой «форд-эксплорер» на парковочной площадке Тёрнер-бич. Чтобы добраться сюда после первого сигнала Службы спасения, ему понадобилось всего пять минут — его дом на Коконат-драйв находился меньше чем в миле от Тёрнер-бич, — но он почувствовал облегчение, обнаружив, что двое его патрульных, Робинсон и Лару, уже здесь. Робинсон зачищал берег, просил людей вернуться в свои машины, чтобы можно было огородить место преступления полицейской лентой. Лару разговаривал с небольшой группкой людей приблизительно в четверти мили дальше по берегу. Перельман увидел, как полицейский посмотрел в сторону моря, потом повернулся и побежал в прибой, вытащил что-то из воды и аккуратно поставил на песок в месте, недостижимом для волн.

Как любила говорить Дороти Паркер, что это за свежий ад? В сообщении, полученном Перельманом, шла речь только о «нарушениях на берегу». Но он из личного опыта знал: даже в таком сонном местечке, как Санибел и Каптива, эти три слова могут значить что угодно — от гуляк, прибывших на выходные и пытающихся причалить свои скоростные катера в темноте, до церемоний равноденствия, организованных нудистской колонией Норт-Нэплз.

Перельман направился к берегу через тонкую линию дюнной травы и морского овса. Он прошел мимо Робинсона, который торопливо выпроваживал с берега к парковке два ошеломленных семейства с их одеялами, шезлонгами, кулерами, досками для буги-серфинга и прочим барахлом.

— Лучше вызывайте силы быстрого реагирования, шеф, — прошептал Робинсон, поравнявшись с Перельманом.

— Все?

В ответ Робинсон только кивнул в сторону Лару.

Перельман пошел дальше по берегу, прибавив шагу. Лару, который вернулся было к небольшой группке людей, снова бросился выуживать что-то из воды. Подойдя ближе, Перельман понял, что это что-то вроде кроссовки, сделанной из светло-зеленого материала.

Заметив шефа, Лару остановился. Когда Перельман подошел еще ближе, он увидел, что из кроссовки торчит нога. Обрубок ноги, судя по всему.

Лару молча показал ему на обрубок и поставил находку на песок со словами:

— Привет, шеф.

Перельман не ответил — он глядел вниз. Потом повернулся к своему заместителю.

— Генри, — сказал он, — ты не хочешь ввести меня в курс дела?

Полицейский посмотрел на него с непонятным выражением:

— Мы с Рисом в патрульной машине направлялись на Сильвер-Ки. Не успели мы доехать до Блайнд-пасса, как я увидел какое-то странное движение здесь, на общественном пляже. Я сообщил об этом, и мы подъехали к…

— Я говорю вот о чем. — Перельман показал на кроссовку.

Лару проследил за его взглядом. Потом беспомощно пожал плечами и махнул рукой куда-то назад.

Начальник полиции посмотрел туда. И увидел на высоте, недоступной прибою, выстроившийся в ряд строй кроссовок. Изо всех торчали обрубки ног. Затем он посмотрел в сторону моря и заметил еще несколько таких же предметов, подпрыгивающих на волнах. Над ними начали с громкими криками кружить чайки.

Теперь Перельман понял, почему его подчиненные так заняты и так ошеломлены и почему, подъехав сюда на своей машине пять минут назад, они сделали обычный вызов без всяких уточнений. Он тоже почувствовал это: неожиданный кошмар, настолько странный и непонятный, что невозможно поверить в него. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох, потом еще один. Затем показал на небольшую группку у дюн:

— Это люди, которые нашли, э-э, первую ногу?

Лару кивнул.

Начальник полиции снова огляделся. У Лару было чутье: пока их ресурсы невелики, лучшее, что они могут сделать, — это вылавливать обрубки из залива и оставлять их повыше, приблизительно против тех мест, где их вынесло на берег.

— Они что-нибудь знают?

— Они мало что могут сказать помимо того, что видим мы сами.

Перельман кивнул:

— Ладно. Хорошая работа. — Он посмотрел в сторону прибоя. — Продолжай. Нужно собрать все до единого. И помни: мы имеем дело с человеческими останками.

Лару направился к воде, а начальник полиции вытащил рацию:

— Диспетчер, говорит Перельман.

— Диспетчер. Слушаю, Пи-би.

Значит, это Присцилла дежурит сегодня утром. Он узнал ее пронзительный голос. Ни у кого другого не хватало духу называть его Пи-би. Она не только называла его по инициалам, но и (поскольку он никому не говорил, что стоит за этими инициалами) с удовольствием предавалась предположениям, когда он мог ее слышать. Возможно, она верила, что он, будучи ничуть не похожим на других начальников полиции, выдал ей разрешение быть умной язвой. Как бы там ни было, в его присутствии она перебрала несколько десятков вариантов, включая Привет Балеринам, Постный Бисквит и Пенис Бойкий, но к истине так и не приблизилась.

Перельман откашлялся:

— Присцилла, я объявляю красный уровень тревоги. Поднять всех со значками и оружием.

— Сэр. — Голос Присциллы заметно изменился.

— Я хочу, чтобы оба дежурных лейтенанта и все сержанты перешли в режим высшей степени готовности на тот случай, если нам придется срочно ввести комендантский час. Они знают регламент. Скажи им, пусть действуют без шума, мы не хотим, чтобы туристы впали в панику. Мы немедленно закрываем весь берег Каптивы и западную береговую линию. Пусть начнут подготовку к возможной эвакуации острова Каптива. И предупреди мэра, если она еще не знает.

— Сэр.

Перельман говорил быстро. Его речь словно ускорялась с каждой секундой. Тем временем Лару выудил еще четыре или пять кроссовок. По грубой оценке, их было уже двадцать пять, а к берегу плыли новые и новые. Полицейский начал отгонять чаек, которые пытались ухватить обрубки. Робинсон выпроводил последних охотников за ракушками и загорающих и теперь натягивал ленту в тех местах, где можно было пройти на берег.

— Мне нужен первый пропускной пункт на материковой стороне Санибельского моста и второй — с моста Блайнд-пасс. Второй — чтобы пропускать только постоянных жителей и арендаторов Каптивы. Известить офис коронера по району Двадцать один, пусть приезжают сюда, на Тёрнер-бич, для работы с большим количеством человеческих останков.

— Сэр, — в третий раз сказала Присцилла.

— Свяжись с командованием береговой охраны в Форт-Майерсе. Скажи им, пусть срочно вышлют катер. Мне кажется, их катер «Помпано» временно причален на Стейшн-Кортес. Пусть командование немедленно свяжется со мной. Наложить временное ограничение на полеты над Каптивой — исключение только для нужд чрезвычайной операции. И никаких вертолетов прессы. Все ясно?

Короткая пауза, в течение которой Перельман слышал царапанье ручки по бумаге.

— Принято.

— Хорошо. Дальше. Когда острова будут заблокированы и пропускные пункты установлены, весь свободный персонал ко мне сюда, к Блайнд-пасс. Перельман закончил.

Он отключил рацию и посмотрел в сторону Лару. Тот двигался быстро, как мог, вылавливая обувь из воды, но чаек собиралось все больше, они кричали и кружили, имея численное превосходство над Лару. Перельман отстраненно чувствовал, какая невероятно странная складывается ситуация, но вопреки этому его внимание сосредоточилось на том, чтобы держать ее под контролем. Двадцать пять кроссовок, двадцать пять обрубков ног, выброшенных на берег, и, судя по всему, прилив должен был принести еще. Легче было бы свалить их все вместе, но Перельман знал, что каждая мелкая деталь будет иметь значение и все кроссовки должны оставаться как можно ближе к тому месту, куда их вынесло.

Он достал из кармана служебную камеру и сделал ряд фотографий и коротких видеозаписей с места преступления, включая общий вид берега. Потом посмотрел на свидетелей, которые теперь находились за лентой, — небольшая группа людей, похожих на призраков. Ему очень хотелось допросить их — хотя он и сомневался, что они могут сказать что-то полезное, — но в настоящий момент его задача состояла в том, чтобы стабилизировать и защитить место преступления до прибытия подкрепления.

Стая чаек все увеличивалась, воздух наполнился их громкими криками. Перельман увидел, как одна чайка села рядом с кроссовкой.

— Генри! Стреляй в чаек!

— Что?

— Стреляй в чаек.

— Их слишком много, я не могу прицельно…

— Стреляй в их направлении! Отпугни их!

Лару расстегнул кобуру, вытащил свой «глок» и выстрелил в сторону моря. Огромное облако кричащих чаек поднялось в небо, включая и ту, которая чуть было не схватила кроссовку. Перельман посмотрел вдоль берега, и ему стало нехорошо оттого, что он увидел вдали: на волнах переваливались все новые кроссовки. Вероятно, придется обнести весь западный берег полицейской лентой и закрыть туда доступ как к месту преступления.

И теперь он заметил, что за гребнем дюны, на некотором расстоянии друг от друга, начали появляться фигуры. Они не пытались приблизиться, просто стояли не двигаясь, как часовые. Новые зеваки. Сердце у него упало. Это были не туристы; это были местные жители. Люди, чьи дома располагались на Каптива-драйв, чей берег был осквернен этим неожиданным и страшным приливом. Оглядывая их одного за другим, начальник полиции понял, что не меньше половины из них он знает по именам.

«Да, смерть склюет нас всех… Вот горы — мертвый камень…»[3]

Вдруг возник переполох: крики, ругань, затем яростный лай. Перельман оглянулся, временно выбитый из колеи неуправляемым событием, и увидел медного цвета пятно — собаку с кроссовкой в пасти, ирландского сеттера по кличке Слиго, который пробежал мимо него на северо-восток, к заповеднику.

«Ну что за сукин сын!»

— Слиго! — прокричал он. — Слиго, назад!

Но собака неслась прочь от них. Убегала, держа в пасти вещественное доказательство. Если Слиго доберется до заповедника, они, вероятно, никогда больше не увидят эту улику.

— Слиго!

Бесполезно: собака возбудилась, видя активность на берегу, и у нее обострился охотничий инстинкт, она больше не слушалась приказаний.

— Слиго!

«Сохраняй цепочку улик», — прокричала ему в уши его профессиональная подготовка. «В любой ситуации относись уважительно к человеческим останкам». Конечная ответственность лежала на нем как на начальнике полиции.

Перельман достал служебный пистолет.

— Что вы делаете? — раздался крик из рядов наблюдателей.

— Нет! Не надо! — завопил кто-то.

Перельман прицелился, сделал долгий дрожащий вдох, задержал его и, когда собака уже готова была исчезнуть в кустах, нажал на спусковой крючок.

Собака, не произведя ни звука, перевернулась и приземлилась на спину, кроссовка выпала у нее из пасти. Прошло страшное мгновение, и по рядам наблюдателей наверху дюны прокатилось что-то похожее на стон.

— О господи, — сказал кто-то прерывающимся голосом. — Он застрелил собаку!

Перельман убрал пистолет в кобуру. «Проклятье!»

У него за спиной прозвучало еще несколько выстрелов: Лару отгонял чаек, успевая при этом подбирать новые кроссовки. К нему на помощь рысцой спешил Робинсон. Перельман услышал шум вертолета и треск двигателя катера, приближающегося по воде.

— Эй, вы, мистер! — раздался громкий негодующий голос.

Перельман повернулся к наблюдателям.

— Вы застрелили собаку! — Женщина лет пятидесяти обвиняющим жестом указывала на него пальцем.

Он не узнал ее — возможно, это была приезжая.

Начальник полиции ничего ей не ответил.

Женщина шагнула вперед, подошла вплотную к ленте:

— Как вы могли? Как вы могли это сделать?

— Я не мог позволить ему убежать с уликой.

— С уликой? С уликой? — Женщина показала рукой в сторону берега. — Разве вам еще не достаточно улик?

Неожиданно что-то — то ли презрительный жест, с каким женщина показывала на комки плоти, лежащие тут и там на песке, то ли абсурдность ее замечания — заставило Перельмана горько рассмеяться.

— А теперь вы считаете, что это смешно! — воскликнула женщина. — Что скажет хозяин собаки?

— Это ничуть не смешно, — ответил Перельман. — Вчера у этого пса был день рождения.

— Вы знали эту собаку! — Женщина в ярости топнула ногой. — Вы знали собаку… и все равно пристрелили ее!

— Конечно, я ее знал, — ответил начальник полиции. — Это была моя собака.

3

Поднявшись в воздух в Майами, вертолет ФБР полетел над бирюзовыми водами залива Бискейн в южном направлении, потом, добравшись до длинной зеленой полосы национального парка в конце верхней части Флорида-Кис, свернул на запад. Ответственный заместитель директора Уолтер Пикетт, пристегнутый к креслу второго пилота вертолета «Белл-429», отслеживал маршрут по карте, положенной на тонкий портфель, который, в свою очередь, лежал у него на коленях. Стрелки часов приближались к двум часам дня, и яркое солнце, отражаясь от спокойных вод внизу, слепило глаза, невзирая на солнцезащитные очки и тонированные стекла кабины. Морские растения и коралловые рифы уступили место тонкой цепочке тропических островов, связанных между собой единственной четырехполосной дорогой, словно бусины, нанизанные на нитку. Появились ухоженные боковые дороги, потом, совершенно неожиданно, особняки и яхты. Их, в свою очередь, сменило нечто похожее на живописную рыбацкую деревню, затем потянулись ряды одинаковых кондоминиумов, потом снова океан. А дальше — еще один остров, еще одна узкая полоска хайвея, окруженная водой, еще один остров. Плантейшн-Ки, догадался ответственный заместитель директора: скорость вертолета и низкая высота затрудняли сверку маршрута с картой.

Теперь вертолет резко ушел на восток, направляясь в сторону от цепочки островков в открытые воды. Они летели так долго — минут десять, а может, и больше, — что Пикетт даже подумал, не ошибся ли пилот. Впереди была только голубизна, тянущаяся до самого морского горизонта.

Но нет, это оказалось не совсем так. Щурясь за солнцезащитными очками, Пикетт смог различить крохотную зеленую точку, чуть ли не с кокетством появлявшуюся и исчезавшую за самыми дальними волнами. Он приглядывался еще некоторое время, потом протянул руку в пассажирский отсек и достал оттуда тяжелый морской бинокль. В бинокле точка превратилась в отдельный оазис зелени, крохотную экосистему посреди океана.

Он опустил бинокль:

— Это оно?

Пилот кивнул.

Пикетт перевел взгляд на карту:

— Здесь ничего такого нет.

Пилот кивнул еще раз, с ухмылкой:

— Я все думаю, сколько может стоить этот маленький клочок земли.

Пикетт еще раз взглянул на остров, пока вертолет пролетал над коралловым рифом. Островок быстро приближался, спокойные воды по мере уменьшения глубины приобретали бледно-изумрудный цвет. То, что казалось буйством джунглей, превратилось в пальмовые деревья, аккуратно стоящие в ряд, словно строй гренадеров. Между деревьями мелькали строения, белые на зеленом фоне: стратегически расположенные вышки охраны, незаметные, но вооруженные пулеметами. А теперь появился искусно скрытый за зеленой растительностью длинный невысокий эллинг, внутри которого можно было различить два катера рядом с длинным пирсом, протянувшимся в бирюзу.

Вертолет сбросил скорость, сделал круг над эллингом. С другой стороны пирса над водой были построены две вертолетные площадки. Они сверкали, словно их почти не использовали.

Пилот описывал круги, спускаясь, и наконец аккуратно сел на одну из площадок. Пикетт схватил свой портфель, открыл дверь и вышел под ослепительное солнце. В этот момент из тени деревьев появились два человека и пошли по мосткам в его сторону. Кожа цвета корицы, черные береты, оливковые рубашки навыпуск и такого же цвета аккуратно выглаженные шорты — ни дать ни взять Британская Индия с налетом карибского.

Они улыбнулись, обменялись рукопожатиями с Пикеттом и повели его назад по мосткам, потом по красивым извилистым дорожкам из толченого ракушечника, с мраморными скамьями среди пышной растительности, усыпанной яркими тропическими цветами. Они поднялись по мраморным ступеням, спустились на другую тропинку, снова поднялись. Несмотря на солнце, под пальмами было прохладно, легкий ветерок колыхал насыщенный цветочными ароматами воздух. Тут и там между деревьями Пикетт видел здания из алебастрового мрамора, из которого были построены и все остальные сооружения на острове. Время от времени дорожку пересекали павлины, с невысоких деревьев на них глазели огромные попугаи. Остров казался малонаселенным — всего несколько мужчин и женщин, которых Пикетт заметил вдали в просветах между деревьями или за длинными зелеными травяными участками; одеты они были так же, как и люди, сопровождавшие его.

Наконец, когда они поднялись по очередной лестнице, более величественной и протяженной, чем прежние, и обогнули скульптуру Посейдона, два проводника остановились перед тенистым проходом. Они дали понять, что дальше гость должен идти один. Он поблагодарил их, помедлил мгновение и двинулся к арке.

Пикетт оказался в крытой колоннаде с коринфскими колоннами, изготовленными все из того же белоснежного мрамора. Он двинулся вперед по дорожке, исполосованной солнечными лучами, слыша доносящийся издали гул голосов, неразборчивых за щебетом птиц. В конце колоннада открывалась в перистиль, окруженный горшечными растениями. В середине два искусно расположенных фонтана в форме херувимчиков проказливо поливали друг друга струями воды.

В задней части перистиля под решеткой, увитой плющом, стояло несколько стульев, и именно там Пикетт обнаружил наконец специального агента Алоизия Пендергаста, в белом костюме из чистого льна, похожем на тот, который Пикетт видел на нем примерно за две недели до этого в баре на крыше отеля в Майами-Бич. Пендергаст сидел нога на ногу, демонстрируя прекрасной выделки туфли из мягкой кожи.

По обе стороны решетки стояли два человека в такой же, как и у всех, форме. Но тут присутствовало еще одно лицо. К удивлению Пикетта, ближайшее к Пендергасту место занимала молодая женщина лет двадцати с небольшим. Подойдя ближе, Пикетт увидел, что она поразительно красива, с этими ее фиалковыми глазами и темными волосами, коротко и стильно подстриженными. Она была одета в светлое органди и держала в руке книгу — французскую, судя по названию на обложке: «À rebours»[4]. Женщина оглядела Пикетта с холодной бесстрастностью, от которой ему стало почему-то не по себе. Вероятно, это была Констанс Грин, подопечная Пендергаста. Пикетт слышал кое-что о ней, пытался узнать побольше, но информация была слишком скудна даже в базах ФБР. В этой женщине чувствовалось что-то почти неземное, ускользавшее от его понимания. Может быть, дело было в ее глазах. Казалось, эти глаза, такие холодные и уверенные, видели все в этой жизни, а потому ничто не могло их смутить.

Девушка откашлялась, чтобы заговорить, и Пикетт, осознав, что уставился на нее, отвел взгляд.

— Смотрите, принц, вот он! — произнесла она удивительно низким, бархатным контральто.

— Святители небесные, спасите! — прошептал Пендергаст.

— Прошу прощения? — сказал Пикетт мгновение спустя и шагнул вперед.

— Вы должны извинить маленькие шутки Констанс. — Пендергаст повернулся к ней. — Боюсь, моя дорогая, ответственный заместитель директора Пикетт не разделяет твоей любви к литературным аллюзиям[5].

Она кивнула:

— Может быть, это и к лучшему.

Пендергаст показал Пикетту на пустой стул:

— Прошу вас, садитесь. И позвольте вас познакомить: ответственный заместитель директора ФБР Пикетт — моя подопечная, Констанс Грин.

Пикетт пожал ей руку и сел, поставив портфель. В наступившей тишине он оглядел двор и колоннаду с величественными пальмами вдоль нее. Вдали, за линией зелени, виднелся светлый нефрит океана. Место было прекрасное: невероятно уединенное, невероятно тихое и, несомненно, невероятно дорогое.

Пикетт не любил избыточной роскоши. Но это место тем не менее привлекало его на инстинктивном уровне. Оно казалось элегантным и изысканным, как дуга радуги над водопадом. Да, он бы вполне мог привыкнуть к нему.

— Не хотите выпить? — Пендергаст поднял свой бокал с непрозрачной жидкостью алого цвета.

— Что это? — спросил Пикетт.

— Понятия не имею. Наши хозяева говорят мне, что это какое-то местное варево, полезное для пищеварения.

— Не советую, — предупредила Пикетта Констанс. — Я выпила глоток этого «местного варева» — у него вкус соленого формалина. — Она сделала движение рукой в сторону Пендергаста. — Он пьет это с момента нашего появления здесь. Вы видите — его голова уже начинает усыхать.

Пендергаст в ответ сделал большой глоток:

— Констанс, не вынуждай меня отправлять тебя в твою комнату без ужина.

— Позвольте узнать, а что пьете вы? — спросил ее Пикетт.

— «Лилле Бланк» с долькой местного лайма.

Пикетт и из-за такой малости не хотел рисковать.

Пендергаст подозвал одного из людей в униформе, и тот предложил Пикетту сделать заказ.

— «Дайкири», — сказал ответственный заместитель директора.

Человек едва заметно кивнул и удалился, почти мгновенно вернувшись с бокалом.

— Попробуйте сами отыскать этот остров на карте, — сказал Пикетт. — Что-то в нем наводит меня на мысли об Атлантиде.

— И, как и в случае с Атлантидой, — ответил Пендергаст своим медовым тягучим голосом, — природа, несомненно, позаботится о том, чтобы он вскоре оказался под водой. Теперь же, похоже, идеальное время насладиться им.

— Я не предполагал, что так скоро вернусь во Флориду, — сказал Пикетт. — Но меня вызвали вчера днем отвечать перед большим жюри. По делу Брокенхартса.

Пендергаст кивнул:

— Меня тоже вызывали. Я давал показания в начале недели.

Пикетт уже знал, что Пендергаст давал показания перед большим жюри и что он все еще находится во Флориде, но неизвестно, где именно. На выяснение этого у него ушло столько времени и сил, что лучше и не вспоминать.

— Очень мило с вашей стороны заглянуть к нам, пока мы на отдыхе, — сказал Пендергаст. — Я полагаю, теперь вы собираетесь в Нью-Йорк?

Черт побери, этот парень когда-нибудь прекратит издеваться над ним? Пендергаст прекрасно знал, что Пикетт прилетел к нему не со светским визитом. Эта ерунда случилась в самое неудобное для Пикетта время: он надеялся вот-вот получить повышение и перевод в Вашингтон на одну из командных должностей.

— Вообще-то, я пока не собираюсь в Нью-Йорк. Держу путь на остров Каптива.

Пендергаст глотнул из своего бокала и проговорил:

— Вот как.

Пикетт коротко кивнул:

— Пока мы с вами говорим, там происходит нечто совершенно уникальное. Сегодня утром на берег выбросило большое количество ног, вернее, обрубков человеческих ног, причем все они в зеленой обуви.

Пендергаст вскинул брови:

— Сколько всего?

— Их продолжает приносить прилив. Согласно последнему докладу уже под пятьдесят.

Пендергаст и Констанс Грин ничего не сказали. Пикетт чувствовал себя неловко, делясь конфиденциальной информацией с Пендергастом в присутствии миз Грин. Но он слышал, что она была не только подопечной Пендергаста, но и его секретарем и расследователем. Кроме того, он понимал, что, если он попросит ее удалиться, это, мягко говоря, никак не поспособствует его миссии.

— Никто не знает, откуда взялись эти обрубки, почему в таком количестве, кому принадлежат или хоть что-нибудь, — продолжал он, доставая из портфеля папку с фотографиями и протягивая ее Пендергасту. — Вот почему этим делом занимается ФБР вместе с береговой охраной и местными властями. Мы формируем оперативную группу.

— Какие-нибудь общие признаки обнаружены? — спросил Пендергаст, просматривая фотографии. — Возраст, пол, расовая принадлежность?

— Пока об этом рано говорить. Правоохранительные ресурсы продолжают подтягиваться, и останки переводят в офис коронера в Форт-Майерсе. Обеспечить сохранность места преступления тоже непросто. Нам нужно подождать от двенадцати до двадцати четырех часов, тогда у нас появится больше информации.

Констанс Грин подалась вперед на своем стуле:

— Вы назвали это местом преступления. Откуда такая уверенность?

Пикетт начал отвечать, но сразу же замолчал. Вопрос был или очень проницательный, или очень глупый. Чем еще это может быть, если не ужасным массовым убийством?

— У обрубков ног все признаки того, что их отделяли крайне травматическим способом: разорванная плоть, сломанные или перерубленные кости. Не могу себе представить какие-либо происшествия или другие обстоятельства, которые способны вызвать такие травмы.

— На берег вынесло только обрубки ног? Никаких других частей тела?

— Никаких. Остальные части еще предстоит обнаружить.

— Вы говорите об останках. Откуда вы знаете, что люди, которым прежде принадлежали эти ноги, мертвы?

— Я… — Пикетт на мгновение замолчал. — Мы не знаем. Как я уже сказал, дело это кажется уникальным.

Раздраженный этими зондирующими вопросами, он тем не менее не забыл особо подчеркнуть слово «уникальным».

— Могу себе представить. Спасибо, мистер Пикетт.

Констанс откинулась на спинку стула, как адвокат, закончивший перекрестный допрос. Пендергаст протянул ей папку с фотографиями. Пикетт внутренне поморщился, но ничего не ответил.

— Очаровательно, — сказал Пендергаст. — Но я полагаю, вы проделали весь этот путь не для того, чтобы обменяться шутками о странном деле.

— Не для того. — Пикетт постепенно привыкал к окружающей обстановке и снова начинал чувствовать твердую почву под ногами. — Вообще-то говоря, это не так уж далеко отсюда. Как я вам сказал, я направляюсь на Каптиву. И хотел бы, чтобы вы слетали со мной.

— Понятно, — откликнулся Пендергаст после паузы. — А позвольте спросить зачем?

— По всем признакам это чрезвычайно необычное и трудное дело. Я думаю, ваш опыт будет… полезным.

— Я благодарен вам за то, что вы верите в мой опыт. Но как вы видите, мы в отпуске.

Пикетт между тем отметил, что Констанс просматривает фотографии с нескрываемым интересом.

— Мне казалось, что именно вы из всех агентов в моем подчинении сочтете эту проблему интересной, — сказал он.

— При обычных обстоятельствах — наверное. Но мы с Констанс еще не завершили наши каникулы.

Пикетт глубоко вздохнул:

— И тем не менее я бы хотел, чтобы вы взглянули на место преступления.

Он знал, что может просто отдать Пендергасту приказ возглавить расследование, но такая тактика наверняка вызвала бы ответный огонь.

Пендергаст осушил свой бокал.

— Сэр, — сказал он, — полагаю, вы не станете возражать, если я буду говорить откровенно?

Пикетт махнул рукой в знак согласия.

— Вы уже приказали мне покинуть Нью-Йорк и приехать во Флориду для расследования одного дела. А теперь просите «взглянуть на место преступления» по другому делу. Откровенно говоря, я не люблю по чьей-то прихоти браться за расследования в дальних краях. Я бы предпочел вернуться в свой региональный офис, то есть в Нью-Йорк-Сити. К тому же, судя по вашему описанию, проблема, скорее всего, лежит за пределами моей компетенции. На действия серийного убийцы это не похоже. Обстоятельства могут быть интересными, но я не вижу никаких отклонений в психологическом плане. С моей стороны было бы не по-джентльменски оставить здесь Констанс без сопровождения.

— Не беспокойся, Алоизий, — сказала Констанс, возвращая фотографии. — Вряд ли в этом месте можно оказаться без сопровождения. И потом, у меня для компании есть Гюисманс. — Она кивнула на лежащую рядом с ней книгу.

Пикетт обдумал ситуацию. Он мог бы назначить на расследование Гиббонса, или Фаулера, или Сингха. Но он подспудно чувствовал необыкновенную странность и своеобразие этого дела и понимал, что Пендергаст будет намного превосходить других агентов. Дело Брокенхартса уже продемонстрировало это. Может, просто приказать Пендергасту сопровождать его? Фактически этот издевательский отказ Пендергаста был на грани нарушения субординации. Обычная нетерпеливость Пикетта снова начала брать свое. Он прилетел сюда, изменив маршрут. Он потакал Пендергасту, совал ему под нос лакомые кусочки. К тому же он хотел вернуться в Нью-Йорк, а время уходило. Пикетт встал.

— Послушайте, Пендергаст, — сказал он. — Летим со мной. Меня ждет вертолет. Осмотрим место. Да вы только посмóтрите, черт побери. А детали мы обсудим уже потом. За крабами.

Пендергаст, лениво рассматривавший свой пустой бокал, поднял глаза:

— За крабами?

4

Вертолет приземлился на четырнадцатом грине поля для гольфа в дальнем северном конце острова Санибел. Пендергаст расстегнул ремень безопасности, вышел на грин и огляделся. Судя по всему, кто-то — либо сам Пикетт, либо один из его холопов — хорошо проделал подготовительную работу: на пристани сразу же за рафом[6] их ждал катер, который, как только они сели, рванул в Вулферт-ченнел, потом повернул и помчался на запад под низким мостом через Блайнд-пасс, узкий пролив между островами Санибел и Каптива. На пути вдоль Флорида-Эверглейдс Пикетт сообщил Пендергасту все, что знал об этих двух островах: они были туристической меккой, известной — в отличие от Палм-Бич или Майами — своей непринужденной атмосферой, обширными заповедниками, сопротивлением коммерческому развитию и лучшим в мире местом сбора ракушек.

Ничто из этого не стало очевидным для пассажиров катера, когда они миновали Блайнд-пасс и увидели впереди Тёрнер-бич. В поле зрения находилось три судна, принадлежащие береговой охране: патрульный корабль и два катера. Корабль не подпускал к берегу любопытствующие прогулочные лодки, а два катера курсировали туда-сюда в нескольких сотнях футов, как гончие, выслеживающие добычу. Пока Пендергаст наблюдал за ними, с одного из патрульных катеров раздался крик; катер остановился, и человек с длинным шестом и сетью выудил что-то из воды.

Другие полицейские и вспомогательные суда перекрывали канал за Блайнд-пасс, и катер с Пикеттом и Пендергастом был вынужден причалить к ближайшему берегу, где волнолом врезался в песок. На самом берегу наблюдалась лихорадочная активность: несколько групп людей что-то оживленно обсуждали, криминалисты и служащие офиса коронера сновали туда-сюда, делали записи, собирали улики, ползая на коленях по песку; офицеры береговой охраны переговаривались по рации. Движение за полицейским блокпостом было перекрыто, копы проверяли документы и разворачивали посторонние машины, направляя их через мост Блайнд-пасс. По меньшей мере миля береговой линии была обнесена желтой лентой, и десятки флажков, обозначавших места обнаружения улик, трепыхались на ветру выше отметины высокого прилива.

— Вид такой, будто кто-то разворошил муравьиную кучу, — заметил Пикетт, когда они с Пендергастом вышли из катера на песок. Он с минуту оглядывался, осматривая место. — Начнем с них, — сказал он, показывая на самую большую группу на берегу.

За полицейским оцеплением вдоль главной дороги острова толпились люди, вставали на цыпочки, высоко подняв телефоны, чтобы зафиксировать то, чего не могли увидеть. Другие наблюдали из окон вторых и третьих этажей домов и кондоминиумов. Некоторые даже прибегали к помощи телескопа. За полицейским пропускным пунктом скопилось множество машин прессы. Полиция начала разворачивать тяжелые рулоны белого пластика и устанавливать из них ограждение места преступления вдоль полицейской ленты, пытаясь таким образом скрыть от любопытных взглядов нижний берег.

Пикетт подошел к группе, представился и раздал несколько визиток. Он повернулся, собираясь представить Пендергаста, но тот продолжал движение, прокладывая себе путь через суету на берегу к более высокому месту на дюнах, откуда можно было окинуть взглядом всю сцену. Здесь уже находился другой человек, высокий, загорелый, в шортах и тенниске. Ему было лет пятьдесят, его волосы и глаза выгорели на солнце, две вертикальные морщины прорезали обветренные щеки. Единственным знаком его власти были кобура открытого типа и рация на поясе. Он стоял в тени нескольких пальм, скрестив на груди руки, и наблюдал за всем происходящим с почти меланхолическим выражением лица.

Когда Пендергаст приблизился, человек кивнул ему, слабо улыбнулся и оглядел агента с головы до ног, особо отметив костюм.

— Добрый день, — сказал Пендергаст, прикоснувшись к своей панаме одним пальцем.

— Вы и в самом деле так считаете? — спросил человек.

— Нет, — ответил Пендергаст. — Но любезные манеры необходимо сохранять даже перед лицом фантасмагории.

— Не могу с этим спорить. — Человек протянул руку. — Начальник полиции Перельман, Санибельское отделение.

— Специальный агент Пендергаст, ФБР.

— Я знаю. — Перельман кивнул, показывая на группу людей, которыми командовал Пикетт. — Я видел, как вы приехали с этим парнем.

— Вот как, — сказал Пендергаст. — Вы знали, что он должен появиться?

— Он постарался сделать так, чтобы все знали о его появлении. Возможно, вы захотите вытащить свой жетон и повесить его на шнурке на шею, чтобы вас побаивались.

— Мне представляется более интересным — и познавательным — заявляться инкогнито. Но я вижу, вы тоже в штатском.

Перельман опустил взгляд на свою тенниску:

— Вообще-то, это моя обычная форма. И все знают, кто я. Санибел не похож на обычный флоридский курортный городок, агент Пендергаст. Что говорить, он не похож ни на один из привычных городков. У нас живут восемь писателей — авторов нескольких бестселлеров, трое художников, имеющих всемирную славу, нобелевский лауреат, поэт, получивший Пулицеровскую премию, два бывших директора секретных служб. Тут куча денег, но обычно их не афишируют. Если хотите увидеть демонстративное потребление во всемирном масштабе, то к вашим услугам Нэплз за мостом и в нескольких милях к югу. Мы любим, чтобы у нас на улицах было спокойно, чтобы пляжи были чистыми, а туристы — цивилизованными.

Последние слова — явно городской девиз — были произнесены не без иронии.

От линии прибоя донесся крик, потом еще один; несколько полицейских в форме и офицеров береговой охраны бросились на звуки. Пендергаст и Перельман посмотрели в сторону возникшей суеты. Похоже, к берегу прибило новые обрубки ног.

— Кажется, еще две, — сказал Перельман. — В общей сложности пятьдесят семь.

— Есть какая-то регулярность в их появлении? — спросил Пендергаст.

Начальник полиции покачал головой:

— Насколько мы можем судить, были две первые волны. Основная масса была собрана тогда. Но как видите, дары не кончаются. Последний подарок перед этими двумя мы получили около часа назад. Может быть, это предвестники третьей волны.

— И их появление ограничено данным участком барьерного острова?

Перельман кивнул:

— Пока да.

— Вам не кажется, что это довольно необычно?

— Вообще-то, нет. Когда приливы правильные — вот как сейчас, несильные, — весь плавучий мусор держится вместе, а не рассеивается перед береговой линией. Острова имеют уникальное расположение по отношению к океаническим течениям, которые направляют мусор в узкую полосу и выносят на берег громадное количество ракушек.

Рация на ремне Перельмана заверещала, и он снял ее, послушал несколько секунд, потом выдал короткую цепочку приказов и вернул на прежнее место. У линии прибоя полицейские извлекли из воды новые прибитые к берегу обрубки и стали аккуратно размещать их на песке, обозначая флажками.

Пендергаст огляделся вокруг:

— Если позволите, я задам еще более докучливый вопрос: почему вы наблюдаете отсюда, а не занимаетесь командованием и управлением на месте?

— Вы видите эту группу людей вокруг ответственного заместителя директора Пикетта? А конкретнее, видите человека, у которого на форме золотая тесемка? Это заместитель коммандера сектора береговой охраны. Стройная женщина рядом с ним — мэр Санибела и Каптивы. А рядом усатый и плешивый на костылях — начальник полиции Форт-Майерса. Если что-то подобного масштаба происходит в округе Ли, то автоматически руководство переходит к Форт-Майерсу с его детективами, следователями и криминалистами. Значит, моя обязанность руководить моими подчиненными, успокаивать местных и приезжих и провести острова через это время наилучшим образом. Non omnia possumus omnes[7].

Пендергаст посмотрел на него с легким изумлением:

— Вы не только начальник полиции, но и знаток латыни?

Перельман пожал плечами:

— Некоторые вещи лучше говорить устами Вергилия.

— Это верно. А теперь, если вы меня извините…

И, снова кивнув, Пендергаст медленно двинулся к воде, время от времени останавливаясь и осматриваясь. Его бледные глаза видели все, большое и малое: группки людей, работающих на месте события, катера, несущие вахту на воде, летающих чаек, маленькие флажки, трепещущие на ветру. Он подошел к одному из флажков. Рядом с флажком стояла кроссовка светло-зеленого цвета, внутри ее скромно пристроился обрубок ноги.

Специальный агент опустился на колени. Это была не совсем кроссовка, но и не кед. Без шнурков — вместо них эластичная липучка. На подошве выдавлен вафельный рисунок для противодействия скольжению. Недорогая, практически одноразовая обувь, какую мог бы носить уборщик на предприятии или больничный персонал.

Пендергаст достал из кармана нитриловые перчатки и маску и надел их. Затем он вытащил кроссовку из песка и внимательно осмотрел ее, переворачивая в руках. Необычным казался не только дизайн, но и материал.

Он сунул внутрь палец, чтобы пощупать плоть, как вдруг услышал чей-то громкий голос:

— Эй! Эй, вы!

Пендергаст повернулся и увидел, что человек в форме с золотой тесьмой — тот самый, которого начальник местной полиции назвал коммандером береговой охраны, — отчаянно машет ему со строгим видом.

Пикетт сказал что-то, затем громко обратился к Пендергасту:

— Агент Пендергаст, не могли бы вы подойти?

Пендергаст осторожно поставил кроссовку и прошел по берегу к группе, снимая с себя маску и перчатки.

Коммандер береговой охраны сердито посмотрел на него:

— Вы не должны ни к чему прикасаться на месте преступления без…

— Агент Пендергаст, — нетерпеливо вмешался Пикетт, — это коммандер Бо, заместитель начальника сектора береговой охраны. — Потом он представил Пендергаста мэру Санибела и начальнику полиции Форт-Майерса, которые были слегка ошарашены выпадом багроволицего коммандера. — Коммандер Бо возглавит следствие.

— Верно, — сказал Бо. — И прикасаться к уликам могут только специально назначенные криминалисты. Ситуация постоянно меняется, и мы должны установить четкую иерархию, распределить сферы ответственности, процедуры и график. Только после этого мы можем приступить к расследованию.

— Что касается графика, — заговорил Пендергаст, — эти обрубки ног, похоже, провели в воде около трех недель. Мне любопытно знать, как этот факт повлияет на ваши планы расследования.

Неожиданно наступила тишина. Коммандер посмотрел на специального агента с неудовольствием, смешанным с неуверенностью:

— Три недели? Откуда вы это знаете?

— Или даже четыре по первому взгляду — лабораторное исследование уточнит цифру. Видите ли, коммандер, жизненный цикл простейших рачков — вещь самая полезная для судебно-медицинской морской биологии. Они развиваются по установленному расписанию, а молодой рачок в ранней прикрепленной фазе явно присутствовал на подошве кроссовки, которую я рассматривал. Рачки — это первое, что нужно искать в подобных ситуациях.

Когда Бо повернулся к плешивому полицейскому начальнику из Форт-Майерса и спросил, почему ему еще не доложили про рачков, Пикетт отвел Пендергаста на несколько ярдов в сторону.

— Вы видите, как тут обстоят дела, — сказал он, раздраженно наморщив лоб. — Идиоты выпущены на свободу. Дело настолько необычное, что местные власти пребывают в смятении. Коммандер Бо заявляет, что это его юрисдикция, поскольку обрубки найдены в море. Естественно, ФБР должно быть представлено.

— Естественно.

— Несомненно, будет создана группа специального назначения, и я могу поставить доллар против дохлой мухи на то, что коммандер Бо будет назначен старшим. Вам придется делать вид, что вы подчиненный коммандера. Я жду от вас регулярных докладов.

Пендергаст сделал глубокий вдох:

— Сэр, вы забыли, о чем я говорил прежде?

— Я помню, о чем вы говорили. Но скажите мне: вы когда-нибудь видели что-либо подобное этому?

— Нет.

— Никогда за всю вашу жизнь? Ничего даже отдаленно похожего?

Пауза.

— Ничего.

— Вы имеете хотя бы малейшее представление о причинах, по которым шестьдесят, семьдесят обрубков человеческих ног выбросило на берег в середине курортного флоридского острова?

— Ни малейшего.

— И вам не любопытно?

Пендергаст не ответил на этот вопрос.

— Ну вот. — У Пикетта был довольный вид, словно он объявил шах противнику в шахматной партии. — Вот почему вы должны взяться за это дело. Потому что оно не укладывается ни в какие наши рамки. Вы должны его раскрыть.

— Я не очень люблю море и катера.

— Есть таблетки от укачивания, — сказал Пикетт. — И я подумал, что вам не помешает помощь в этом деле. Я имею в виду, как в прошлый раз. Напарник.

Пендергаст замер.

— Нелишне сказать, что агент Колдмун все еще здесь. Он подал заявление на перевод в Колорадо, и если оно будет удовлетворено — а оно будет удовлетворено, — то на его исполнение уйдет еще несколько недель. — Пикетт замолчал, чтобы смахнуть песчинки с манжет. — И в конце-то концов, вы блестяще отработали вместе.

Все так же не двигаясь, Пендергаст произнес:

— Я приложил массу усилий, чтобы приспособиться к агенту Колдмуну. Вы предполагаете, что я не смог бы раскрыть дело Брокенхартса сам?

Ответом ему было долгое молчание. Наконец Пикетт заговорил:

— Здесь мы имеем дело с чем-то совершенно иным, но не менее непонятным. Колдмун — агент, чьи способности дополняют ваши.

— Насколько я помню, — холодно сказал Пендергаст, — в той спешке и неразберихе агент Колдмун упал в яму и мне пришлось его спасать.

Пикетт поднял руки:

— Хорошо, хорошо, забудем о Колдмуне. Знаете, я всегда думал, что напарничество — лучшая стратегия, но не берите в голову. Если я дам вам свободу рук в этом деле, не буду возражать против использования ваших собственных методов — при соблюдении, конечно, иерархии в группе, но без всяких ограничений с нашей стороны, — вы согласитесь его расследовать?

Когда Пикетт задал этот вопрос, на лице Пендергаста появилось некое выражение. Такое выражение нередко можно увидеть на лице шахматиста в предчувствии полного поражения.

— Если таков ваш приказ, то я не буду возражать против того, чтобы остаться здесь на несколько дней исключительно для удовлетворения моего любопытства. Сэр.

— Тогда давайте сейчас же проинформируем коммандера Бо.

И, легонько коснувшись рукой плеча Пендергаста, Пикетт направился к группе, стоявшей неподалеку на песке.

5

Роджер Смитбек, репортер газеты «Майами геральд», не стал ждать зеленого света от своего редактора. Когда его полицейский информатор сообщил об обрубках ног, прибитых к берегу острова Каптива, Смитбек прыгнул в «субару» и понесся как сумасшедший по полуострову Флорида. Его антирадар и лазерный подавитель сигнала работали без устали, помогая избегать полиции. Смитбек был знаком с островом Санибел — провел там когда-то долгий отпуск с подружкой, теперь уже бывшей, чтоб ей икнулось, — и понимал, что попасть туда будет нелегко. Он ехал, составляя план, как попасть на место преступления и получить информацию. Плохо то, что он опоздает на несколько часов. Было немало газет и корпунктов других медиа, расположенных куда ближе к острову, и они наверняка послали туда своих людей. «Ньюс пресс» из Форт-Майерса опережает его по крайней мере на два часа, не говоря уже о «Тампа-Бей таймс», «Сарасота геральд трибюн» и «Шарлотт сан». Вторая проблема состояла в том, как физически попасть на Каптиву. Копы наверняка поставили там пропускные пункты. Один из них будет на съезде с Санибельского моста, по которому Роджер, вероятно, и поедет. Главная проблема — попасть с Санибела на Каптиву. С одного острова на другой можно было проехать только по мосту Блайнд-пасс. Если память его не обманывала, мост выходил прямо на берег, к которому прибило обрубки. Он наверняка будет закрыт.

Но Роджер Смитбек, старший репортер «Геральд», ни в коем случае не собирался присоединяться к жалкой толпе репортеров, потеющих за ограждением и умоляющих дать им хоть какие-то крохи. Он собирался попасть на остров Каптива любой ценой, и по логике проще всего это было сделать на катере. Не отпуская баранку, Роджер потыкал пальцем в свой смартфон, сделал несколько звонков, и вскоре план у него был готов. Он не поедет на Санибел. По ближайшему мосту он доедет до Пайн-Айленда, доберется до Сент-Джеймс-Сити в его южной оконечности, а там наймет катер и на нем пересечет пролив Пайн-Айленд до яхт-клуба на Каптиве. В яхт-клубе есть подменная машина для яхтсменов, которая доставит его в любую точку острова. Ему нужно будет лишь вести себя как какой-нибудь ублюдок-яхтсмен с бездонным кошельком и раздавать двадцатки в виде чаевых.

Затем Смитбек отправил эсэмэску Краски, своему редактору, с сообщением, что берет освещение этой истории на себя, чтобы Краски не отдал ее кому-нибудь другому. Попросил довести до сведения всех заинтересованных, что это его, Роджера Смитбека, материал. Обрубки ног, прибитые к берегу, — у него аж мурашки бежали по коже от жуткой притягательности этого.

Через три с половиной часа после выезда из Майами, идеально воплотив в жизнь свой план, Смитбек помахал ручкой любезному джентльмену из яхт-клуба, который отвез его на южную оконечность острова Каптива. Каптива представляла собой узкий остров, престижный, с единственной дорогой посередине, от которой отходили ответвления к прибрежным домам стоимостью в миллионы долларов. Оглядев издалека место преступления, Смитбек решил, что наилучший способ подобраться к нему поближе — это пройти через чей-нибудь двор на берег со стороны залива. Доступ с общественной парковки наверняка будет перекрыт, там все кишит полицейскими.

Смитбек выбрал пустующий, судя по виду, дом, проскользнул по подъездной дорожке, обогнул здание, пересек задний двор и обнаружил тропинку, идущую сквозь заросли морского винограда и хопбуша к широкой береговой полосе. В кустарнике он задержался, чтобы снять туфли и носки, засунул их в репортерский портфель и закатал брючины, чтобы выглядеть как местный пляжник.

Там, где тропинка выходила к берегу, она была перекрыта трепещущей на ветру желтой полицейской лентой. Смитбек посмотрел направо и налево: повсюду была натянута желтая лента, да и служивых нагнали немерено. Вдоль берега курсировали взад-вперед несколько судов береговой охраны, члены экипажей забрасывали сети в море и вылавливали обрубки ног. Берег патрулировался полицейскими — пешими и на специальных пляжных багги. Похоже, сюда свезли копов из разных отделений — из Форт-Майерса и Санибела уж точно, — здесь же находились военные вспомогательной службы береговой охраны в синих комбинезонах. Два военных вертолета кружили в воздухе, но вертолетов прессы не было. Хорошо.

За лентой, отгораживающей берег от людей, Смитбек увидел множество зевак, наблюдающих за происходящим, возбужденно переговаривающихся, делающих фотографии и селфи. Но, осмотрев эту толпу в бинокль, он не заметил ни одного явного журналиста. Все эти шуты гороховые наверняка загнаны, как овцы, к мосту Блайнд-пасс. До острова добрался он один… по крайней мере, Смитбек на это надеялся.

На дальнем конце берега, близ бухточки, он увидел что-то похожее на временный командный пункт. Экран из белого пластика скрывал от глаз это место. Сердце операции находилось там, и туда ему необходимо было попасть.

Смитбек быстро проложил себе путь на юг между зеваками. Они ему еще понадобятся, чтобы взять несколько интервью — чем истеричнее, тем лучше. Но это может подождать. Через десять минут он добрался до места, наиболее близкого к командному пункту, — туда, где начиналось ограждение из белого пластика. С помощью бинокля он смог составить общее представление о том, что здесь происходит. Сюда приносили десятки светло-зеленых кроссовок, их описывали, прикрепляли к ним бирки, размещали в холодильных контейнерах для хранения вещдоков, а контейнеры, в свою очередь, загружали в багажное отделение машины «скорой помощи». Из всех кроссовок, похоже, торчал обрубок ноги. Сердце Смитбека забилось чаще, к горлу подступила тошнота.

Он не мог расслышать, о чем говорится в плотной толпе начальства. Нужно было подобраться поближе. Смитбек огляделся и увидел, что одна из секций ограждения скрыта от глаз припаркованными на берегу патрульными машинами. Если он попытается проникнуть внутрь в этом месте, то его, возможно, не заметят, а там он смешается с техниками, детективами и другими людьми в цивильной одежде. Почти у всех на шее висели беджи на шнурках. Его журналистское удостоверение тоже было на шнурке. Смитбек вытащил бедж из портфеля, вынул карточку «Пресса» и засунул туда сертификат Профессиональной ассоциации инструкторов по дайвингу. На расстоянии сертификат выглядел вполне официально, а даже если бы кто и проверил, то мог бы подумать, что он какой-то авторитетный ныряльщик.

Смитбек раскатал брючины, надел носки и туфли, стряхнул с себя песок, пригладил волосы и повесил шнурок на шею. Репортерский портфель придаст ему вид человека, присутствующего здесь на законных основаниях.

Солнце низко висело над заливом, и припаркованные машины отбрасывали длинные тени. Смитбек не спеша прошел вдоль ограждения к тому месту, вид на которое перекрывался патрульными машинами, проворно достал карманный ножик, прорезал в ограждении откидной клапан, нырнул в него и быстро пошел туда, где стояли машины, стараясь не попадаться никому на глаза. Пока все шло хорошо. Напустив на себя деловой вид, он прошел за машинами и решительным шагом направился к командной палатке.

Никто его не остановил. И здесь ему здорово повезло: на столе, где лежали различные вспомогательные инструменты для сбора улик, стояла коробка с перчатками. Быстро натянув перчатки, Смитбек схватил маску и сетку для волос и тоже надел их.

Сердце его забилось еще быстрее, когда он понял, что добился-таки своего. Вытащив сотовый телефон, он сделал вид, что проверяет его, а на самом деле сделал десятки фотографий места происшествия: коробки с кроссовками, приход и уход полицейских и технического персонала, оборудованный на скорую руку командный центр — в общем, снял все.

Смитбек подошел туда, где обрубки ног укладывались в холодильные контейнеры. Снова притворившись, что проверяет телефон, он сделал еще несколько фотографий. Даже снял короткое видео. Бог свидетель, Краски это понравится — он всегда стонет, что на сайте нет ни одного видео.

Он услышал крик и повернулся. Его схватили сильные руки, и телефон был отнят у него разъяренным офицером береговой охраны, к которому тут же присоединился другой. Они были похожи, как близнецы, только один рыжеволосый, а другой черноволосый.

— Ты что тут делаешь, черт побери? — закричал рыжеволосый.

— Это журналист. Снимает тут, — сказал черноволосый, срывая со Смитбека маску и сетку для волос.

— Верните мне телефон! — потребовал Смитбек, стараясь говорить властным тоном, но голос его дрогнул.

Чем он себя выдал?

Рыжеволосый ухватил его за шнурок:

— Это что еще за дерьмо? Удостоверение дайвера? — Он фыркнул. — Я сейчас удалю твои фотографии.

— Пожалуйста, не делайте этого! Общество имеет право знать!

— Ты бы, приятель, лучше порадовался, что мы тебя не арестовываем. У нас и без тебя хватает говна.

Смитбек почувствовал, что эти двое подталкивают его вперед, ухватив с обеих сторон:

— Пошли, придурок. Тебе здесь нечего делать.

Неожиданно они остановились, и Смитбек услышал медовый голос:

— Боже милостивый, неужели это мой старый знакомый Роджер Смитбек?

Смитбек повернулся и оказался лицом к лицу не с кем иным, как с агентом Пендергастом. На мгновение он лишился дара речи.

Моряки береговой охраны, словно почувствовав неуверенность, ослабили хватку.

— Держите его крепче, джентльмены, — сказал Пендергаст, показав свой жетон. — Он скользкий. У меня с ним были дела.

— Мы застали его за фотографированием. Он даже обрубки снимал.

— Позор, — сказал Пендергаст, протягивая руку за телефоном. — Я их удалю, если позволите.

— Конечно.

Пендергаст взял телефон и начал с веселым видом просматривать фотографии.

— Мистер Смитбек, я вижу, вы воистину многогранный человек. Такое мастерское использование глубины резкости. Жаль, что вы не можете их сохранить.

— Агент Пендергаст, — взмолился Смитбек, — не делайте этого. Ради прошлого.

— Я не знаю, о каком именно прошлом вы говорите. В любом случае вы незаконно пробрались на место преступления и должны быть выпровождены. А эти фотографии — уничтожены.

— Я всего лишь выполняю свою работу.

— А мы — свою.

Смитбек продолжал упрашивать Пендергаста, глядя, как тот удаляет снимки. Двое береговых охранников одобрительно наблюдали за этим.

— Я думал, мы друзья! — взвыл Смитбек. — Не делайте этого!

— Уже сделано, — сказал Пендергаст, помахав телефоном. — Вы получите телефон, как только окажетесь в безопасности за ограждением.

«Сукин сын», — подумал Смитбек. Но может, он получит хотя бы заявление, если уж ничего другого?

— Агент Пендергаст, по крайней мере, скажите мне, что тут происходит. У полиции есть какие-нибудь версии?

Пендергаст развернулся и махнул бойцам береговой охраны:

— Пожалуйста, выведите его за периметр.

— Подождите! Всего один вопрос!

Двое моряков взяли его за руки и повели прочь. Пендергаст следовал за ними.

Смитбек сделал еще одну попытку:

— Хоть какие-нибудь идеи? Догадки? Одно маленькое заявление — больше мне не нужно!

Пендергаст не ответил.

— Сколько обрубков? Ради всего святого, Пендергаст, назовите мне число!

Молчание.

Они дошли до желтой ленты, и Пендергаст поднял ее, выпуская Смитбека. Тот повернулся, и Пендергаст протянул ему телефон.

— Если попадешься здесь еще раз, — сказал рыжеволосый, тыча пальцем в грудь Смитбека, — мы тебя арестуем. Понял?

Все трое развернулись и пошли прочь. Смитбек смотрел им вслед, обливаясь потом и бранясь себе под нос. Затем он проверил свой телефон, мрачно пролистал галерею. Фотографии и в самом деле исчезли. Хотя постойте: в его блокноте появилось только что напечатанное сообщение. Оно было коротким: «Проверьте корзину. В последний раз».

И действительно, в корзине лежала небольшая, но чрезвычайно хорошо подобранная коллекция его фотографий.

6

— Тут настоящий рыбный рынок, черт бы его подрал, — услышала Мойра Кроссли голос одного из сотрудников морга.

Тот распаковывал холодильный контейнер с обрубками ног, только что привезенный в машине «скорой помощи». Он выкладывал обрубки на медицинскую каталку, а другие работники регистрировали и фотографировали их, действуя конвейерным методом. Кроссли была главным судмедэкспертом Двадцать первого района, и она думала, что всякого повидала за многие годы работы. Каких только останков не выносило на берег, частичных и полных, и у некоторых имелись довольно странные особенности. Но это… это было за пределами всяких пределов. По предварительной оценке, более шестидесяти обрубков. Что это означает — более шестидесяти убийств? Если так, то они имеют дело с самым крупным массовым убийством в истории Флориды. А если эти люди все еще живы… то где они? И что с ними случилось? Это не поддавалось никаким объяснениям.

Обычно тихая и упорядоченная лаборатория Кроссли превратилась в суетливый муравейник, а пахло здесь и в самом деле, как на рыбном рынке, где товары на солнце быстро портятся. Ручейки морской воды бежали по полу к центральном сливу, перемешиваясь с извивающимися креветками и другими морскими существами, которые кормились обрубками, а теперь лишились питания.

Еще одна «скорая» привезла два новых контейнера, и общее число составило — господи боже! — более девяноста обрубков, все в одинаковой обуви. Чтобы разобраться с поступлениями, Кроссли вызвала на работу весь персонал — четырех техников и двух помощников патологоанатома. С последней партией приехал начальник полиции острова Санибел Перельман вместе с двумя детективами. Задействована была и полиция Форт-Майерса, не говоря уже о нескольких моряках береговой охраны в форме, которые, похоже, вообще не представляли, что им нужно делать, — просто стояли, нахмурив брови, и пытались делать вид, будто заняты.

Но в этой группе беспорядочно толкущихся людей выделялась, словно больной палец, одна фигура — высокий бледный человек в белом льняном костюме, крахмальной белой рубашке и черном галстуке. У него было точеное лицо и глаза, сверкающие, как полированные десятицентовики. В то время как сам человек был неподвижен, словно греческая статуя, его глаза беспокойно обшаривали помещение, впитывая все.

Кроссли повернулась к своему помощнику Полу Рамо.

— Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим, — сказала она.

— Что начнем? — спросил он.

Техник Пол напоминал громадного плюшевого медвежонка, еле втиснувшегося в свой халат, с бородой как у викинга. Он был трудягой, всегда готовым угодить, но, увы, не самой яркой лампочкой в комнате.

— Возьми одну и принеси на первый стол. Будем делать иссечение.

— Сейчас?

— Нет, после дождичка в четверг.

— Ой, конечно, извините.

Схватив щипцы, Пол опасливо поднял обрубок, положил его в контейнер и отнес к одному из небольших столов у стены. Когда Кроссли взяла обрубок и положила на стол, Рамо включил видеорегистратор и проверил его.

— Инструменты.

Рамо положил на тележку хирургические инструменты и покатил ее к столику. Кроссли натянула маску и выбрала маленький пинцет.

— Прошу прощения, — раздался у нее за спиной голос, гладкий, как атлас.

Она повернулась и увидела бледного человека.

— Да?

— Я бы хотел наблюдать, если вы не возражаете.

Она понятия не имела, что он здесь делает. Этот человек не был похож ни на представителя правоохранительных органов, ни на медицинского работника.

— Простите, а вы кто, собственно? — спросила она.

Рука нырнула в карман и появилась с кожаным бумажником, который тут же раскрылся, предъявляя золотой с синим жетон, а над ним удостоверение.

— А, ФБР, — сказала Кроссли.

Кем бы ни был этот человек, он, вероятно — почти наверняка, — стоял на одну ступеньку выше остальных на иерархической лестнице. От него явно исходила властная аура.

— Специальный агент Пендергаст, — сказал человек, слегка кивнув.

Акцент определялся безошибочно и отличался от всех других южных акцентов, и Кроссли быстро узнала его по своему детству: этот изысканный южный говор высшего класса из Нового Орлеана был свойствен только старейшим семьям. Пендергаст… фамилия тоже была ей смутно знакома и не вызывала приятных ассоциаций.

— Старший медицинский эксперт Мойра Кроссли, — торопливо представилась она. — Пожалуйста, наблюдайте. Но только наденьте халат и не мешайте.

— Безусловно.

Она перенесла свое внимание на обрубок ноги на столе и при работающей камере начала общее обследование. Первым следовало описание. Кроссли осмотрела конец кости и отметила, что отделение конечности было крайне жестоким, осуществлялось тупым инструментом с тяжелым лезвием, после которого остались отметины и осколки. По-видимому, несколько таких ударов — не меньше шести, судя по отметинам на большой и малой берцовых костях, — отделили часть ноги от остального тела приблизительно в двух дюймах над голеностопным суставом. Морские организмы пожрали плоть над суставом, оставив только кость. Но ниже этого плоть, защищенная кроссовкой, сохранилась. Она сильно распухла и вылезала наружу. Колонии крохотных морских организмов все еще цеплялись к сырой плоти — черви, амфиподы, личинки раков, морская вошь. Плоть была поедена, и Кроссли видела отверстия, в которые пролезли существа покрупнее.

— Пол, принеси мне контейнер с этанолом для образцов.

Пол приволок контейнер, и она с помощью пинцета осторожно извлекла столько образцов, сколько смогла найти, и опустила их в раствор для последующего обследования.

— Позвольте задать вопрос, — раздался бесстрастный голос у нее за спиной.

Кроссли почувствовала укол раздражения.

— Да?

— С какой стороны наносились удары?

«Хороший вопрос». Она еще раз осмотрела обрубок:

— Удары наносились сверху, по правой передней стороне ноги, беспорядочно, под углом приблизительно от сорока до семидесяти градусов к горизонтали.

— Спасибо.

Начальник полиции Перельман тоже надел халат и подошел, чтобы наблюдать за осмотром. Кроссли порадовалась этому. Ей нравилось работать с ним, и она надеялась, что он будет полезен — сдержит чумной налет других следователей, не говоря уже о прессе.

Кроссли продолжила общее обследование по протоколу. Когда оно было закончено, пришло время снимать кроссовку, анатомировать обрубок и отбирать образцы для токсикологического и гистологического анализов.

— Можно еще вопрос? — раздался медовый голос.

— Что?

— Есть ли способ определить, подвергалась ли предварительно плоть замораживанию?

Этот вопрос удивил Кроссли. Подобный тест не приходил ей в голову, но, поразмыслив, она решила, что его, вероятно, следует сделать.

— Да, этот тест можно провести, и я сделаю такой запрос в гистологическую лабораторию. — Она повернулась к Полу. — Ножницы.

Пол подал ей ножницы, и она принялась срезать кроссовку.

— Прошу прощения, — снова вмешался голос, — но, если позволите, я бы хотел получить эту обувь как вещественное доказательство, когда вы закончите.

— Нет.

Она продолжила работать ножницами. Плоть из кроссовки ниже лодыжки расширялась, как перенадутый воздушный шарик.

Щелкали ножницы. Серая и розовая плоть опасно разбухала. Кожа двигалась, как живая.

Щелкали ножницы…

И тут, словно взрыв какой-то гнили, изнутри выпрыгнуло существо. Это была миксина, самый дьявольский из кошмаров. Из-за неожиданного сброса давления струя миксиновой слизи брызнула на грудь и лицо Пола, на его бороду. Техник пронзительно вскрикнул и отпрыгнул назад, закрывая лицо ладонями, а миксина упала на пол, извиваясь и разбрызгивая слизь из своих желез, и поползла к центру комнаты.

— О господи, нет! — вскрикнула Кроссли, когда Пол, ослепленный, врезался в длинную каталку, на которой стояли обрубки.

Каталка перевернулась и с грохотом рухнула на пол. Обрубки разлетелись по полу, из них повыскакивали новые твари — миксины, крабы, угри, они извивались, корчились, издавали резкие звуки, ползали по плиточному полу среди струек морской воды, пережеванной плоти и совершенно невыносимого смрада. Началась жуткая кутерьма, когда люди отпрянули назад, спасаясь от волны слизи, поскальзываясь и падая.

Кроссли в смятении смотрела на то, как организованная ею умная и профессиональная работа превращается в комедийный фарс группы «Три балбеса».

Она повернулась к агенту Пендергасту, который стоял в стороне от суматохи, обозревая происходящее с веселым выражением на лице. Он тоже повернулся к ней и заметил слизь миксины, стекающую по ее халату.

— «Во всех явлениях природы, — растягивая слова, проговорил Пендергаст, — есть нечто чудесное».

— Вы называете это чудесным? — спросила Кроссли.

— Аристотелю бы понравилось, — заметил Перельман, еле сдерживая смех.

— Что ж, — сказала Кроссли в страшном раздражении, — мне тут придется вычищать всю эту грязь. Поскольку анатомирование практически закончилось, я прошу вас двоих покинуть мою лабораторию.

Когда они двинулись к выходу, она добавила:

— Кстати, агент Пендергаст, вы можете взять эту чертову кроссовку.

7

К бесконечному облегчению начальника полиции Перельмана, оперативная группа расположилась в просторном отделении полиции в Форт-Майерсе на Уидман-уэй, а не в его крохотных кабинетах за публичной библиотекой острова Санибел. Ему едва удалось втиснуться на парковку на своем «эксплорере». Он и два его лейтенанта, Таун и Моррис, вышли из машины. Перельман любил сам сидеть за рулем, когда была такая возможность, он ненавидел положенных ему по штату водителей и даже настаивал на том, чтобы возить своих подчиненных.

Первая встреча оперативной группы была назначена на одиннадцать, но Перельман приехал на полчаса раньше, отчасти потому, что выехал с запасом, опасаясь попасть в пробку, а главным образом для того, чтобы понять, что представляет собой глава группы Бо и как будет работать эта система. Он никогда раньше не состоял в оперативных группах, и его впечатление о Бо было неблагоприятным, но Перельман считал, что каждому нужно дать второй шанс. Если человек не оправдывал его ожиданий, он заносился в список неисправимых.

— «Честь, этика, ответственность, уважение, командная работа», — сказал Таун, глядя на фасад здания, на котором эти слова были написаны гигантскими буквами. — Надеюсь, это не пустая трепотня.

— Будем предполагать лучшее, — откликнулся Перельман.

Он со своими лейтенантами вошел внутрь, и мрачный секретарь показал им, как пройти в зону оперативной группы — большой конференц-зал в задней части здания и примыкающее к нему пространство открытой планировки, заполненное техниками и рабочими, которые расставляли столы, компьютеры, большие экраны и доски. На первый взгляд это выглядело как достаточно эффективная и организованная операция. Надежда забилась в груди Перельмана: новые свидетельства того, что начало будет хорошим. В примыкающем коридоре имелось место, где можно было выпить кофе, чая, холодной воды.

Перельман прямиком устремился туда. Он налил себе чашку кофе, высыпал туда три пакетика молока со сливками и такое же количество пакетиков сахара. Отхлебнул. Прилично. Вполне прилично. Таун и Моррис тоже позаботились о себе и с чашками, над которыми поднимался парок, отправились в конференц-зал, где заняли место в первом ряду. Вскоре стали появляться и другие — капитан и два лейтенанта из полицейского отделения Форт-Майерса, поприветствовавшие Перельмана, и небольшая группа полицейских в форме. Каспар, начальник полиции Форт-Майерса, не появился. Это было похоже на Каспара: хотя он и нес номинальную ответственность за полицейскую часть расследования, но считал месяцы до ухода на пенсию, а недавно слег с тяжелым приступом подагры и ничуть не возражал, чтобы руки пришлось пачкать его старшему персоналу и полицейскому отделению Санибела. Если расследование придет к счастливому концу, он неизбежно примет участие в финальной части, прихромает, чтобы предъявить права на не заслуженные им лавры.

Следующей в этом неформальном параде была Кира Марксон, мэр Санибела, в своей фирменной белой одежде для тенниса, невзирая на трагические события, а вероятнее, именно из-за них. Ее мрачное лицо просветлело, когда она заметила Перельмана и тот ответил на ее кивок. Прежде Марксон работала в руководстве одной пиар-компании, и это — вкупе с историей ее семьи на Санибеле, восходящей к дням паромной переправы, — оказалось неожиданной, но идеальной подготовкой для мэра. Она явно видела необычные задатки и в Перельмане, потому что начальником полиции он стал отчасти благодаря ее стараниям. Они хорошо сотрудничали, уважали зоны ответственности друг друга: она работала, чтобы люди были счастливы, он — чтобы они чувствовали себя в безопасности. Перельман знал, что Марксон не будет вмешиваться в его дела, если только он не попросит об административной поддержке.

Минуту спустя появилась судмедэксперт Кроссли с двумя помощниками. Лицо у нее было усталое, и Перельман подумал, что, вероятно, после его ухода из лаборатории вчера вечером случилось что-то еще, кроме происшествия с миксиной.

Он огляделся, выискивая взглядом того парня, Пендергаста, но не увидел его.

Вскоре плотной группой прибыл контингент береговой охраны, возглавляемый коммандером Бо в парадном мундире, за которым следовал другой персонал в парадной или рабочей униформе. Эта толпа производила сильное впечатление. Бо прошел в головную часть зала, остальные расселись по местам. Техник прикрепил к мундиру коммандера петличный микрофон. В зале воцарилась тишина, когда Бо подошел к трибуне и достал из кармана мундира свои записи. Ровно в одиннадцать часов в зал вошел агент Пендергаст и, вместо того чтобы сесть, прислонился спиной к задней стене и скрестил руки на груди. На нем был другой белый костюм, на этот раз определенно шелковый, а не льняной. Казалось, у костюма был слабый коралловый оттенок, но в искусственном освещении Перельман не мог сказать наверняка. Зато он мог наверняка сказать, что никогда прежде не видел агента ФБР, одетого подобным образом.

— Добро пожаловать, — заговорил Бо, оглядывая зал. — Я заместитель коммандера сектора береговой охраны Соединенных Штатов. И я буду возглавлять оперативную группу «Каптива». Оперативная группа состоит из представителей береговой охраны, полицейского отделения Форт-Майерса, судмедэксперта Двадцать первого района…

Перельман отключился на время перечисления структуры и ответственностей. Когда это закончилось, Бо сделал драматическую паузу, оглядел зал свирепым взглядом и, ухватившись за края трибуны, начал говорить о самом преступлении.

— На данный момент, — сказал он, — на отрезок берега Каптивы протяженностью в милю вынесло девяносто девять зеленых кроссовок, в каждой обрубок человеческой ноги, грубо отсеченный выше лодыжки. Вам известны детали — они немногочисленны ввиду того, что предстоит провести еще немало анализов и тестов, — так что не буду на них останавливаться еще раз. Ключевым здесь является тот факт, что обрубки пробыли в воде около двадцати пяти дней. Нам это известно по развитию морских организмов, сопровождавших обрубки. А теперь я хочу обратиться ко всем полицейским начальникам и задать простой вопрос: нет ли у вас каких-либо версий на этот счет? Я дам вам минуту, чтобы вы посовещались с вашими людьми.

Перельман посмотрел на своих лейтенантов:

— Есть предложения?

— Послушайте, — сказал Таун, — может, это какой-то безумный культ? Ну, знаете, вроде того парня из секты, Джима Джонса, или этих ребят из «Небесных врат», которые думали, что попадут на инопланетный корабль[8].

— Мм. Занятно. А ты, Моррис?

— В полном недоумении, но мысль о культе представляется мне не хуже других.

Перельман кивнул.

— А что думаете вы, шеф?

— Понятия не имею, так что остановимся на культе.

Коммандер поднял голову:

— Вы готовы? Заместитель начальника полиции Форт-Майерса?

Заместитель Каспара — чернокожая женщина лет пятидесяти с хвостиком — поднялась со своего места:

— Мы думаем, что эти обрубки — следствие какого-то медицинского эксперимента, возможно, их занесло сюда из Центральной Америки. Я говорю это потому, что обувь, в которой прибило к берегу обрубки, кажется похожей на ту, что носят в больницах медсестры. Но это чистые домыслы.

— Спасибо. Начальник отделения полиции Перельман?

— Мы предполагаем, с той же оговоркой про домыслы, что это какой-то культ конца света. При посвящении в который требуется расстаться с конечностью, и это делает священник или кто-то подобный.

— Спасибо. Специальный агент Пендергаст?

Долгое молчание. Все головы повернулись к человеку, стоящему в конце зала. Он медленно опустил руки и просто ответил:

— Я бы предпочел обойтись без предположений.

— Никто не собирается предъявлять вам претензии, если вы ошибетесь. Просто я этого хочу — предположений.

— Но это то, чего не хочу я, коммандер.

Повисла мертвая тишина, и коммандер закатил глаза:

— Вы имеете право на свое мнение. А теперь я обращаю этот вопрос к себе.

Перельман понял, что коммандер с самого начала вел именно к этому.

— Я бы хотел привлечь ваше внимание к жестокости ампутации, — начал Бо. — К казенной одинаковости обуви. К тому факту, что их прибило к берегу практически одновременно, а значит, они одновременно и были выброшены в океан. — Он помолчал. — Подумайте: какая близлежащая страна способна на такой варварский акт? Какая страна имеет самый большой процент арестованных в мире? Какая страна находится в девяноста милях от наших берегов?

За этим последовала долгая пауза.

— Куба.

Бо сделал еще одну паузу, чтобы до слушателей дошел смысл сказанного.

— У них много тюрем на берегу, а некоторые, вроде Комбинадо-дель-Эсте, принадлежат к самым жестоким в мире, там содержатся политические заключенные, их пытают… и казнят. — Он подался вперед. — Хотя у нас пока нет никаких прямых доказательств, я бы предположил с большой долей вероятности, что так или иначе эти обрубки ног приплыли с Кубы и являются следствием пыток.

Перельман не мог не признать, что версия неплоха. Но уверенность Бо вызывала у него неловкое чувство. Он слишком давно служил в полиции и не доверял версиям, если они не были подкреплены какими-нибудь вещественными доказательствами.

Бо покинул трибуну и направился к ближайшему столу, на котором лежали карты и тома морских исследований, охранявшиеся лейтенантом береговой охраны довольно невзрачной внешности. В зале поднялся гул, и Бо поднял руки:

— Давайте поговорим о назначениях заданий в самом общем плане. Береговая охрана будет отвечать за все расследования и операции, связанные с морем. — Он взял верхнюю карту и развернул ее. — Наш главный приоритет — проведение анализа всевозможных течений, отслеживание потоков, волн и ветров, чтобы мы могли убедиться, отправились ли эти обрубки в путешествие с Кубы или нет. Мы свяжемся с Министерством внутренней безопасности, чтобы получить секретные спутниковые изображения всех мест, представляющих для нас интерес. — Он откашлялся. — Полицейское отделение Санибел будет отвечать за целостность и сохранность в неприкосновенности непосредственного места преступления, будет патрулировать берег, подбирать новые обрубки, если появятся. Офис судмедэксперта Двадцать первого района продолжит проведение патологоанатомической работы и тестов по останкам и связанным с ними вещественным доказательствам. Полиция Форт-Майерса будет собирать показания свидетелей, регулировать отношения с прессой и руководить всеми операциями правоохранения из вспомогательного офиса оперативной группы. Что касается Федерального бюро расследований… — он сделал паузу, отыскивая глазами Пендергаста, — то я прошу прочесать базы данных Национального центра по анализу насильственных преступлений на предмет наличия в ней чего-либо подобного, а также найти изготовителя кроссовок.

Перельман увидел, что Пендергаст поднял указательный палец, давая понять, что хочет задать вопрос.

— Да?

— Коммандер Бо, позвольте спросить, когда были выпущены эти карты?

— Вы имеете в виду даты? Когда они были созданы?

— Именно.

— Не понимаю, какое это может иметь отношение к делу. Это самые точные из имеющихся карт. Просто течения и приливы фактически не меняются с годами.

— Да, но даты, пожалуйста.

— Как коммандер сектора береговой охраны, я провел более десяти тысяч часов в этих водах в качестве капитана или командира корабля. Я с полной уверенностью руководствуюсь этими картами каждый день. — Бо улыбнулся. — Агент Пендергаст, у вас есть какой-то опыт мореплавателя?

— Думаю, вы могли бы назвать меня сухопутной крысой. Тем не менее я бы очень хотел узнать время выпуска этих карт.

Бо с раздраженным жестом обратился к лейтенанту за столом:

— Дарби?

Лейтенант взглянул на нижний правый угол верхней карты.

— Девятьсот шестьдесят первый, — сказал он пронзительным голосом. Потом взял следующую карту. — Девятьсот шестьдесят пятый. — Следующая карта. — Девятьсот пятьдесят девятый.

— Спасибо, лейтенант. — Бо перевел взгляд на Пендергаста. — Вы удовлетворены?

Выражение на лице Пендергаста говорило о чем угодно, только не об удовлетворении.

— Агент Пендергаст, вы уже расписались в недостаточности морских знаний. Так что я бы предложил вам сосредоточиться на базах данных Национального центра по анализу насильственных преступлений и на поиске изготовителя, а океанографию предоставить нам. Или вам что-то не ясно в вашем задании?

— Нет.

— Спасибо. Хорошо, давайте же приступим.

Когда совещание закончилось, Перельман поискал взглядом Пендергаста, но тот уже исчез. Бо немного переборщил с давлением на него, а Перельман чувствовал, что Пендергаст не из тех людей, которые долго будут терпеть такое к себе отношение: потерпит-потерпит, а потом случится что-нибудь… что-нибудь ужасно некрасивое.

8

По иронии судьбы, безуспешно поискав Пендергаста в зале после совещания, Перельман нашел агента на парковке — тот стоял, прислонившись к его «эксплореру» без полицейской раскраски.

— Ищете меня? — спросил Перельман, подойдя.

— Именно так, — сказал Пендергаст. — Хотелось бы поговорить.

— Конечно. Не желаете перекусить?

— Не очень. Я думал, может быть, мы прогуляемся по Тёрнер-бич.

Поначалу Перельману показалось, что Пендергаст шутит. Но улыбка агента была слишком слабой для какой бы то ни было попытки пошутить. Выйдя из здания полиции, Пендергаст надел дорогие солнцезащитные очки «Персол» и широкополую панаму. Теперь он еще меньше походил на агента секретной службы и еще больше… ну, скажем, на члена поло-клуба или даже на стильного наркобарона.

Работая в полиции, Перельман привык к разного рода эксцентричностям. Кроме того, ему было очень любопытно — он только не понимал почему — увидеть, что собирается делать Пендергаст. Подчиненные Перельмана из берегового патруля уже обеспечивали «целостность и сохранность в неприкосновенности непосредственного места преступления», предоставив ему временную свободу расследовать дело с более широкой перспективы. У Тауна и Морриса есть с полдюжины вариантов добраться до островов на попутной машине. Так что он просто пожал плечами:

— Конечно. Хотите поехать со мной?

— Если вы не возражаете.

Значит, машины у Пендергаста в настоящий момент не было. Перельман выкинул это из головы, и они сели в полицейский внедорожник. Перельман завел двигатель и выехал на бульвар Макгрегор, потом повернул на юг к Санибельскому мосту.

— Не возражаете против открытых окон? — спросил он.

Температура была немногим выше тридцати градусов при влажности сто процентов, но Перельман не любил кондиционеры.

— Да, я предпочитаю открытые, спасибо.

Пять или десять минут они ехали молча. Пендергаст разглядывал обсаженные пальмами улицы и, казалось, не спешил начать разговор. Наконец Перельман не выдержал:

— Как вы узнали, что это моя машина?

— Думаю, я мог бы дать вам целый список демаскирующих деталей: ненавязчивые фары-прожектора, скрытые замки задних дверей, пустой держатель для дробовика, другие безошибочно узнаваемые принадлежности фордовского полицейского перехватчика, но точку в деле узнавания поставил полицейский парковочный стикер с золотой каемкой на лобовом стекле.

Перельман хохотнул, покачав головой. Ехал он быстро, и они уже миновали Кейп-Корал и приближались к мосту. Благополучно миновали несколько участков дорожных работ, огражденных оранжевыми конусами, проехали мимо знака, предупреждающего о первом перекрытии дороги. Несколько минут спустя они оказались на острове и поехали по Санибел-Каптива-роуд к мосту Блайнд-пасс. Ажиотаж вокруг вчерашних событий — официальная реакция, и проблесковые маячки, и машины «скорой», и почти непрекращающийся вой сирен — немного спал, и постороннему глазу могло показаться, что центр маленького городка пребывает в почти обычном своем состоянии. На пути Перельмана три раза останавливали местные жители. Все они задавали одни и те же вопросы, и Перельман давал им одни и те же дружеские уклончивые ответы.

— Приятная деревенька, — сказал Пендергаст.

— Спасибо.

— Как вы стали начальником полиции?

— Хотите сказать, я, который меньше всего для этого подходит? — спросил Перельман.

— Вы первый мой знакомый полицейский, который цитирует Вергилия.

Перельману пришлось мысленно вернуться к их первой встрече, чтобы понять, о чем речь. Он пожал плечами:

— Я всегда любил Вергилия.

— Но вы к тому же первый мой знакомый полицейский, который бросил Еврейский институт религии в Нью-Йорке, причем всего за несколько месяцев до получения степени магистра талмудических исследований.

Перельман не знал, то ли удивляться, то ли чувствовать себя польщенным тем, что этот агент потратил время, чтобы раскопать его прошлое.

— Есть такая вещь — экзистенциальный кризис. У меня он случился во время подготовки магистерской диссертации. Я не знал, кем мне хочется быть — кантором, талмудистом, бродячим менестрелем или еще кем-то. Мысль о том, чтобы стать варваром, тоже меня привлекала — я бы неплохо пограбил Рим, — жаль только, время прошло. Но да, я оставил восточное побережье, пошел на запад и добрался до Северной Калифорнии. И там, в секвойном лесу округа Гумбольдт я стал свидетелем грозившего перейти в беспорядки противостояния между лесорубами и несколькими защитниками окружающей среды, разбившими лагерь на ветвях деревьев. Не спрашивайте меня почему, но я вдруг понял, что прибыл к месту назначения. Тут существовали две противостоящие друг другу силы — закон и защитники природы, — и я не знал, на чью сторону мне хочется встать.

— Что вы выбрали в конце концов?

— Ни то ни другое. Я стал посредником, занял ничейную позицию и разговаривал с обеими сторонами. Я понимал: обе по-своему правы, нехорошо нарушать закон, но нельзя и уничтожать природу ради выгоды. Я поступил в Федеральное лесное управление. Мне казалось, что в этом качестве я лучше всего смогу посредничать. А оттуда я уже как-то перекочевал в правоохранительные органы.

— Полагаю, это тоже своего рода посредничество.

Перельман усмехнулся:

— Некоторые законы глупы. Некоторые люди глупы. Моя работа состоит в том, чтобы показать людям, почему мирное сосуществование лучше, чем противостояние или тюрьма.

— Магистр дзена с полицейским жетоном.

— Но иногда мне приходится повышать голос.

— И Санибел оказался подходящим выбором?

— Я не планировал приезжать сюда. Но одно цеплялось за другое. И если честно, я родился для того, чтобы жить в таком месте.

Они миновали пропускной пункт, проехали по мосту и остановились у командного пункта на парковке Тёрнер-бич. Берег все еще оставался перекрытым, но бóльшая часть тяжелой работы уже была проделана. Несколько криминалистов продолжали обшаривать окрестности, копаться в песке. Катера береговой охраны патрулировали в водах за волноломом, не подпуская флотилию прогулочных судов.

Они вышли из машины, и Пендергаст замер на мгновение, оглядывая место действия своими необычными серебристо-голубыми глазами.

В командной палатке находились несколько сотрудников департамента санитарии и несколько полицейских Перельмана, включая сержанта по имени Крэнфилд. Они сидели за складным столом и пили кофе. Когда появились Пендергаст и Перельман, люди за столом начали вставать.

Перельман дал им знак сидеть.

— Это агент Пендергаст из ФБР. Некоторые из вас, возможно, встречались с ним вчера. — Он обратился к Крэнфилду: — Еще какой-нибудь ужас прибило к берегу?

— За последние восемь часов всего один обрубок.

— А в остальном?

— Обычное недовольство с проездом, зеваки и любопытные журналисты.

Перельман кивнул:

— Оставляем наш статус в положении желтого уровня. Мы вернемся к этому вопросу через двенадцать часов. — Он повернулся к Пендергасту. — Значит, хотите прогуляться?

Они ступили под безжалостное солнце, пересекли асфальт, поднырнули под желтую ленту и вышли на песок. Пендергаст снова остановился.

— Горько видеть столько мусора в таком прекрасном месте, — сказал он.

— Место преступления, на котором еще работают криминалисты, не подлежит очистке. Мы не могли запустить механические грабли, после того как все это началось.

— Похоже, все важные вещественные доказательства уже найдены. Следствию наверняка не повредит, если ваши люди помогут нам подобрать немного этого мусора.

«Подбирать мусор?» Пытаясь оставаться невозмутимым, Перельман снял с ремня рацию:

— Крэнфилд?

— Да, шеф?

— Пожалуйста, пришли Диксона и Рамиреса. С мешками для мусора.

Короткая пауза.

— Принято.

Минуту или две спустя двое служащих департамента санитарии появились из палатки с большими черными мешками. Вчетвером они медленно двинулись вдоль берега, Пендергаст по-прежнему в своих дорогих туфлях. Рамирес нагнулся, чтобы подобрать пластиковую тарелку.

— Тарелка ни к чему, — сказал Пендергаст. — Если не возражаете, мусор буду выбирать я.

И они пошли дальше, то и дело останавливаясь, когда Пендергаст подбирал что-нибудь — пакетик от чипсов, остатки растений, выброшенный на берег плавучий мусор, пластиковую крышку от кофе — и бросал в мешок, который держали сотрудники санитарии. Его выбор казался случайным. Перельман не помнил, чтобы когда-либо совершал более необычную прогулку.

— У вас есть карта, которую я просил? — сказал Пендергаст, рассматривая резиновое колечко и затем отбрасывая его на песок.

Перельман достал лист бумаги и вручил агенту. Это была карта берега, нарисованная от руки, с красными точками, обозначающими место, где был обнаружен каждый обрубок, прежде чем его поместили на высоту, недоступную прибою; тут же стояло приблизительное время находки. Агент запрашивал эту карту предыдущим вечером перед самым отъездом в морг.

Пендергаст остановился и принялся разглядывать карту:

— Превосходно, благодарю вас.

— Мой патрульный Лару зафиксировал эти находки. Он считает себя настоящим художником.

Они пошли дальше, Пендергаст — с картой в руке, которая, впрочем, никак не повлияла на их разыскания. Они шли, агент время от времени останавливался, разглядывал флажок, воткнутый в месте находки, или подбирал мусор, изучал его, потом клал в мешок или бросал на берег. На ходу он засыпал Перельмана вопросами: не случалось ли прежде чего-либо подобного — не с обрубками человеческих ног, но с какими-нибудь странными и кучно выброшенными на берег дарами моря? Не стоит ли опросить местных рыбаков? Много ли обычно выносит мусора на берег в дополнение к ракушкам? Как часто они убирают берег? Перельман старался ответить наилучшим образом.

Они приближались к дальнему концу пляжа, и Пендергаст остановился, уставившись на большой старый дом на дюнах за полицейской лентой.

— Какой прекрасный пример викторианской архитектуры приморского стиля.

— Это Мортлах-хаус — сказал Перельман.

— Почти идеальное место, хотя при таком расположении за дюнами дом кажется довольно беззащитным. — Пендергаст помолчал. — Он немного не на месте, по крайней мере, в сравнении с другими здешними домами. И кто там живет?

— Никто. Он приговорен к сносу.

— Жаль. — Пендергаст подобрал пластиковую бирку и бросил ее в один из распухших от мусора мешков. Потом выпрямился. — Возвращаемся? Думаю, я набрал достаточно мусора.

— Я не возражаю.

Они развернулись и пошли назад, Рамирес и Диксон тащили наполненные мешки.

— Должен признать, меня одолевает любопытство, шеф Перельман. Скажите, каково ваше мнение о версии коммандера?

— Он опытный моряк — провел на воде в качестве капитана десять тысяч часов, и его способности никто не оспаривает.

Ответ был недостаточно полный, и Перельман это знал. Он задумался на секунду, потом решил, что Пендергаст заслуживает его доверия. Почему именно заслуживает, он не был уверен.

— Бо принадлежит к старой школе, он привык к полному подчинению, отчего иногда его одолевает гордыня и он не всегда готов слушать других. Но я работал с ним прежде. Я уважаю его опыт: целая жизнь на море. Его предположение, что обрубки прибило с Кубы, кажется мне вполне логичным. Куба меняется, но, к сожалению, там в тюрьмах все еще много диссидентов.

Пендергаст, идущий рядом с Перельманом, кивнул.

— С другой стороны… мы имеем дело не с осадкой, дрейфом и сносом катера береговой охраны водоизмещением в четыреста тонн. Мы имеем дело с обрубками ног в кроссовках, плывущими в воде. Не думаю, что кто-то имеет опыт в таких делах, даже коммандер.

Продолжая говорить, Перельман краем глаза приметил какое-то движение. Черный лимузин свернул с Каптива-драйв, двинулся по дороге, упиравшейся в пляжную парковку, и остановился, не доехав до ленты. Перельман нахмурился. Это еще что такое — какой-то новый чиновник приехал на выход к прессе? Перельман полагал, что уже встретился или переговорил со всеми управленцами города, советниками, начальственным резервом округа Ли, имевшими хоть самые малые властные полномочия.

Задняя дверь машины открылась, и он понял, что ошибался. Из машины в тень под пальмами вышла женщина. На ней была большая стильная шляпа с широкими полями от солнца и легкое светлое платье, покрой которого подчеркивал ее стройные формы. Она приблизилась, вышла из тени на солнце, и тут Перельман понял, что она не только очень молода — не больше двадцати трех или двадцати четырех лет, — но еще и удивительно красива. Перельман был киноманом, и высокие брови и коротко стриженные волосы цвета красного дерева напомнили ему Клодетт Кольбер. Нет… еще сильнее для воображения начальника полиции было сходство с легендарно красивой Олив Томас, звездой немого кино, умершей в 1920 году.

Но тут видение из прошлого изящно наклонилось и проскользнуло под полицейской лентой, и чары разрушились.

— Эй, минуточку! — воскликнул Перельман.

Вдали он заметил двух полицейских, бежавших к черной машине. И ощутил легкое прикосновение к руке.

— Все в порядке, — сказал Пендергаст. — Она со мной.

Но молодая женщина остановилась сама, не желая зарываться каблуками в песок, и явно ждала их. Перельман дал отбой своим полицейским, и маленькая процессия — агент ФБР, начальник полиции, двое рабочих с тяжелыми мешками с мусором — двинулась к ней по песку.

— Констанс, — сказал Пендергаст, когда они приблизились, — это начальник местной полиции Перельман. Позвольте представить вам, шеф, мою подопечную и помощницу Констанс Грин.

Молодая женщина сняла солнцезащитные очки и посмотрела на Перельмана фиалковыми глазами:

— Рада с вами познакомиться.

Низкое контральто, среднеатлантическое произношение, и Перельман снова почувствовал странное дуновение из далекого прошлого.

— Удивлен, что вижу тебя здесь, но рад, — сказал ей Пендергаст. — Что побудило тебя покинуть Эдем?

— Я думаю, это была встреча с древом познания.

— Даже обаяние рая со временем бледнеет.

— Я дочитала «À rebours». И мне пришло в голову — после того как шеф безопасности закончил объяснять мне подробности обращения с его Эм-шестьдесят, — что с моей стороны эгоистично оставаться в стороне, погрязнув в роскоши, пока ты, предположительно, трудишься здесь над расследованием. Не знаю, буду ли полезна в этом, но, по крайней мере, могу составить компанию.

— Очень любезно.

— Мне сказали, что ты остановился в мотеле «Фламинго вью», — она произнесла название мотеля так, словно это была разновидность слизняка, — но, приехав туда, я предположила, что это какая-то ошибка, и не рискнула войти внутрь и спросить.

— Увы, не ошибка. Уверен, что ответственный заместитель директора хотел заказать мне более подходящее место. Но я собираюсь в ближайшее время расставить все по своим местам.

— Только не надо ничего менять из-за меня. Насколько я понимаю, сон в лачуге укрепляет характер.

Пендергаст повернулся к Перельману, который с любопытством слушал их разговор:

— Спасибо, что удовлетворили мою просьбу и мой интерес к мусору. Я был рад поговорить с вами. Не сомневаюсь, что мы вскоре увидимся.

— Заезжайте вечером, если будете свободны. Если я не вожусь со своим катером, то вы найдете меня на веранде — я играю на гитаре, попиваю текилу и делаю вид, что читаю поэзию. Миз Грин, рад был с вами познакомиться. — Кивнув своим рабочим, Перельман двинулся к командной палатке.

— Одну секунду, пожалуйста! — услышал он голос Пендергаста. Агент показывал на два мешка с мусором. — Позвольте мне освободить вас от этого груза.

Перельман нахмурился:

— Что?

— Вы были настолько любезны, что привезли меня сюда. Ваши люди были настолько любезны, что таскали эти мешки, пока я наполнял их мусором. Минимум, что я могу сделать, — это избавить вас от необходимости избавляться от него.

— Но зачем?…

Перельман замолчал, поняв, что не услышит прямого ответа. Он кивнул двум рабочим, и те последовали за Пендергастом и его подопечной к лимузину, где Пендергаст попросил их положить мешки в багажник. После чего рабочие вернулись к шефу, и все трое проводили взглядом сверкающую черную машину, которая развернулась в три приема и поехала на юг через мост, к мотелю «Фламинго вью».

9

Роджер Смитбек поднялся по наружной лестнице в убогое жилище на чердаке, стараясь идти беззвучно, чтобы не разбудить обитателя первого этажа. Подъем был труднее, чем прежде: пятая порция черного «Джонни Уокера» со льдом оказала сильное воздействие на его мозжечок.

Он добрался до лестничной площадки и на мгновение остановился, тяжело дыша и впитывая в себя ночной пейзаж. Повсюду вдоль берегов рукотворного канала стояли такие же небольшие дома в стиле кейп-код. Он слышал шум машин, поющие голоса, слабый рокот прибоя и бесконечное гудение насекомых.

Открыв дверь, Смитбек включил свет, прошел по комнате к глубокому мягкому креслу и рухнул в него. Он вытащил из кармана свой сотовый и быстро нашел фотографии, украдкой снятые сегодня. Слава богу, они сохранились… и были приличного качества. Смитбек умел использовать наиболее скандальные приемы репортажа, но, поскольку в баре было темно, он беспокоился, что не получится.

Он опустил руку с телефоном на пол и закрыл глаза. Комната тут же начала вращаться. Смитбек открыл глаза и взглянул на часы. Начало десятого. Краски все еще у себя в кабинете — он никогда оттуда не выходил, если нужда не припирала.

После того как его бесцеремонно выставили с места преступления, Смитбек вернулся на материк, где взял свой «субару» и поехал обратно на Санибел — что само по себе было пыткой, — намереваясь снять номер в мотеле. Но в связи с наплывом прессы номера стали такой же редкостью, как куриные зубы. Даже в самых паршивых мотелях у входа светилось объявление «свободных мест нет». В конечном счете он был вынужден снять за безумные деньги «номер на втором этаже» у частного домовладельца — пенсионера, работавшего прежде в почтовом ведомстве. «Номер» состоял из одной комнаты и ванной, к ним придавался хозяин, который утомлял его своей болтовней всякий раз, когда Смитбек попадался ему на глаза. Хуже того, дом находился в самой непривлекательной части острова, известной как Гумбо-Лимбо, — неподалеку от моста и далеко от Тёрнер-бич. Но немалым плюсом было то, что к «номеру» прилагалось разрешение на посещение пляжа; в этом разрешении он назывался резидентом, а таковой имел право свободно гулять по острову… до тех пор, пока не попадется на глаза рыжеволосому ублюдку из береговой охраны. Конечно, резиденты имели не больше прав приближаться к месту преступления, чем нерезиденты, но теперь его передвижение хотя бы не ограничивалось и он мог проходить через пропускные пункты.

Однако проблема с получением информации оставалась. Когда Краски увидел фотографии и услышал историю, он практически наделал в штаны от радости и рассыпался похвалами в адрес Смитбека за этот эксклюзив. Похвалы от редактора «Геральд» были большой редкостью, и Смитбек насладился ими. Но то были вчерашние новости. Порадовавшись, Краски захотел еще, к нему быстро вернулись его ворчливый тон и требовательность.

В отличие от покойного брата Билла, тоже репортера, Роджер Смитбек предпочитал во время работы быть незаметным. Один из навыков, освоенных им во время прогулок по Майами, состоял в том, чтобы определять рестораны и бары — какие из них для туристов, какие для местных, какие для копов, какие для уголовников и так далее. И потому он провел вечер, переходя из одного многообещающего бара на Перивинкл-уэй в другой, пил сельтерскую воду и держал уши востро. В конечном счете эта стратегия привела его в «Риф-бар», где он встретил некоего Пола Рамо. Рамо был дружелюбным гигантом, он работал медицинским техником в морге и за последние тридцать шесть часов повидал столько, что испытывал насущнейшую потребность утопить увиденное в море алкоголя, а если конкретнее, то в высокоградусном крафтовом пиве, сваренном на сушеном хмеле. Смитбеку удалось сесть на высокий табурет рядом с ним, и вскоре они стали если не закадычными друзьями, то по меньшей мере собутыльниками.

Рамо, похоже, мог вместить в себя столько пива, сколько позволяли его немалые размеры. И Смитбек счел необходимым во имя товарищества и ради вящего доверия переключиться с сельтерской на виски.

Он покачал головой и заставил себя сесть в кресле. Боже милостивый, нужно успеть передать это, прежде чем он заснет. Смитбек еще раз торопливо просмотрел фотографии, потом открыл свой список контактов и нажал кнопку.

Ответ последовал после первого же звонка:

— Краски.

— Привет, босс.

— Смитбек, я ждал твоего звонка. Что у тебя есть для меня?

Ну просто птенец с широко раскрытым клювом, обезумевший от голода. Неужели вчерашняя удача уже перешла в разряд древних историй? Смитбек, который интересовался теорией игр, решил, что лучшая стратегия — поиграть на терпении Краски и немножко его подразнить.

— Тут, вообще-то, жестко. Реально говорю, жестко.

— Ну?

— Нечто беспрецедентное, то есть ничего подобного еще не случалось. Власти действуют интуитивно. Начали с полного перекрытия информации.

— Ты что, пил? Слова глотаешь.

— Исключительно по служебной необходимости, уверяю тебя.

— Ладно. Продолжай.

Смитбек не ответил. Он в уме сложил, сколько порций пива он купил Рамо, и теперь размышлял, сможет ли окупить их все или нет.

— Роджер? — спросил Краски. — Ты здесь?

— Да, босс.

— Так что у тебя есть?

— Местные ничего не знают, я тут поспрашивал. Но я снял комнату, и у меня хорошее расположение — если что случится, я уже тут, на месте.

— Теперь, когда ты на месте преступления, ты сам знаешь, что нужно копать.

— Они это дело так плотно закрыли — плотнее ослиной жопы.

Тишина на линии. Потом раздраженный вздох.

— Смитбек, я восхищен тем, как ты влез в это дело. Но если уж ты мой лучший криминальный репортер, то я жду от тебя продукта, а на таком горячем деле это должно произойти не на следующей неделе. Вчера ты проявил настоящую инициативу, так куда же она пропала сегодня?

«Лучший криминальный репортер». Это уже кое-что. Смитбек знал, что дальше морочить Краски опасно, на этом слезливую историю про перекрытие информации нужно заканчивать.

— Я как раз к этому подхожу. У меня есть продукт.

— Правда? — Раздражение мгновенно сменилось нетерпением. — И что?

— Типа какое количество обрубков вынесло на берег. Их число перевалило за сотню — как тебе такое? И они провели в воде довольно долгое время. Около месяца.

— Ни хрена себе! И откуда они?

— Никто не знает. Они делают анализы ДНК и другие тесты всякого рода.

Смитбек услышал скрежет кресла, когда Краски подъехал на нем поближе к столу.

— Что еще?

— Это больше, чем есть у кого-либо другого.

«И мне пришлось потратить целый вечер, чтобы напоить ошарашенного медтехника и выудить из него эту информацию». Но Смитбек решил утаить самую круть… по крайней мере, он надеялся, что все это обернется крутым делом.

— Ладно. — Краски знал, что спрашивать Смитбека об источнике бесполезно. — Ты все это запиши и немедленно пришли мне.

— Работаю над этим.

— Хорошая работа, Роджер. Продолжай в том же духе, — сказал Краски и отключился.

Смитбек разлегся в кресле. Он хорошо поработал.

Но он сделал больше. Гораздо больше. Когда Пол Рамо напился до чертиков и вечной дружбы, Смитбек от всего сердца предложил ему обменяться номерами телефонов. Рамо дал ему свой номер. А Смитбек предложил ввести свой номер в телефон Рамо, позвонив ему.

Именно это ему и требовалось: Рамо достал свой телефон, чтобы проверить, и не стал убирать, когда Смитбек принялся разглагольствовать о том, как ему нравится футляр для смартфона от «Оттербокс». Это навело Рамо на разговор о том, что он по своим обязанностям имеет дело со многими отвратительными и опасными жидкостями, а потому надежный футляр от «Оттербокс» идеально его устраивает, особенно еще и по той причине, что ему почти каждый день приходится использовать телефон для работы.

Потом он положил аппарат на стойку бара.

Там наверняка был океан информации. Но как до нее добраться? И тут Смитбек нашел воистину мудрый ход: он сделал несколько урологических замечаний, в том числе сказал, что от пива у него словно кран открывается, поэтому он пьет только скотч, и его слова вскоре произвели желаемый эффект — Рамо отправился отливать в туалет.

Как только тот исчез из вида, Смитбек прикоснулся пальцем к экрану, чтобы не дать телефону уйти в спящий режим, и подтащил аппарат к себе. У него было шестьдесят секунд, чтобы вытащить из него информацию. Электронное письмо потребовало бы слишком много времени. По той же причине он отказался от голосовой почты и эсэмэсок. Но фотографии — делал ли Рамо фотографии на работе? Смитбек залез в галерею и увидел, что их десятки. Он быстро просмотрел целую кучу реалистичных жутких фотографий ног в разных стадиях работы патологоанатома — от первоначального состояния до освежеванных, скелетизированных. Рамо оказался очень хорошим фотографом, каждый снимок отличался четкостью и точным выбором ракурса.

Фотографии вызывали отвращение, хотя ни на одной из них не было ничего примечательного. А потом, когда оставались секунды, Смитбек наткнулся на золотую жилу. Три удивительные фотографии в ряд, изображения одного предмета.

Своим собственным телефоном он быстро переснял одну за другой три эти фотографии. И теперь, мысленно оценивая свои успехи, он испытал такое удовлетворение, что в темноте своего «номера» снова разбудил телефон и пролистал фотографии, сделанные с экрана телефона Рамо. Эти три фотографии представляли собой крупный план верхней части обрубка снаружи от лодыжки до места отделения. Кожа вокруг этого места была сморщенная, неровная, а кость, выступавшая из выцветшей в морской воде плоти, выглядела отвратительно. Но там на коже была ясно видна татуировка, почти полностью попавшая в кадр. Крест, окруженный молниями, и какие-то буквы. Буквы немного расплывались, но с этим он мог кое-что сделать.

Смитбек не собирался вот так сгоряча выкладывать все это Краски. Ему нужно было еще потянуть за эту ниточку. Он загрузит фотографии в свой ноутбук, сделает их порезче, чтобы прочесть буквы. Потом поспрашивает под секретом — может, кто-то знает про такие татуировки или даже где их делают. И если он прав, то это может привести к громадному прорыву в его карьере. Нужно прямо сказать: Краски близок к уходу на пенсию, и тогда… «Роджер Смитбек, главный редактор» — как это ласкает слух!

Поднявшись с кресла, он выключил телефон и подошел к единственному столу в комнате, где его ждали ноутбук и история, которую он обещал Краски.

10

Памела Гладстон направила исследовательское судно «Левкотея» из реки Калузахатчи ко входу в гавань Легаси-харбор и дальше к пристани. Причаливание было делом нелегким, к тому же его затруднял ветер с моря, задувавший со скоростью около двадцати узлов. Когда она приблизилась к пирсу, по правому борту от нее выросли башни Хай-Пойнт-плейс, отбрасывавшие на воду длинные предвечерние тени. Приближаясь с минимальной скоростью, Гладстон вырулила к пристани и мягко уткнула катер в отбойный брус, чтобы его не унесло, пока она сбавляет обороты и выполняет правый разворот.

— Займись кормовым швартовом, — сказала она своему постдоку[9] и по необходимости старшему помощнику Уоллесу Лэму, стоявшему в готовности у планширя.

Уоллес точно — на сей раз — кинул швартов, и пирсовый рабочий аккуратно набросил его на судовую утку.

— Держи швартов, я даю вперед, — сказала Гладстон, ведя судно так, чтобы прижаться к кромке пирса всем правым бортом сорокашестифутового судна — от носа до кормы.

Она перевела двигатель в нейтраль. Когда остальные швартовы были закреплены, Гладстон облегченно вздохнула: швартовка прошла удачно, она не выставила себя идиоткой, как это случилось в прошлый раз, когда она ударилась кормой о сваю. Полная жопорукость, и, естественно, все это видели, и ей пришлось писать рапорт о происшествии, хотя ни пристань, ни судно ничуть не пострадали, если не считать непривлекательной полосы черной резины на белом покрытии борта.

Плавание прошло неплохо. Они успешно извлекли оба акустических доплеровских измерителя течения. Потерять один из этих приборов стоимостью в двадцать тысяч долларов было бы катастрофой. Теперь Гладстон хотелось поскорее загрузить эти данные и посмотреть, отвечают ли они математической модели.

Она установила руль в нуль, перевела все органы управления на штурвале в выключенное положение и тут заметила через окно мостика человека на причале, высокого и бледного, в трепещущем на ветру белом костюме. С панамой на голове он был похож на наркобарона-альбиноса, ожидающего выгрузки товара. Он уставился на ее судно, и Гладстон показалось, что он смотрит прямо на нее через окно мостика. Ей стало любопытно, как человек такого нелепого вида попал на частный причал, ведь было очевидно, что он не моряк.

Приведя все в порядок и заполнив электронный журнал, Гладстон выключила рубильники и вышла из рубки. Лэм тоже все закончил и теперь переносил измеритель течения на двухколесную тележку на пирсе. Человек в белом направился прямо к Гладстон. Она отвернулась и принялась поправлять бухту грязного каната, надеясь, что человек уйдет.

— Доктор Гладстон? — раздался вкрадчивый голос.

Она повернулась:

— Да?

— Я специальный агент Пендергаст.

Он протянул руку, но, вместо того чтобы пожать ее, она подняла обе свои, мокрые и грязные от приливного ила на канате:

— Прошу прощения.

Человек убрал руку и вперился в нее сверкающими глазами:

— Я бы хотел поговорить с вами.

— Приступайте. — Она остановилась. Специальный агент. Это что, ФБР? — Постойте, у вас есть жетон или что-то в этом роде?

Он плавным движением достал бумажник, продемонстрировал жетон и убрал бумажник в карман.

— Не могли бы мы пройти в вашу лабораторию для конфиденциального разговора?

— О чем?

— О Каптиве.

— Ни в коем случае. Извините.

Гладстон повесила сумку на плечо и быстро пошла по пирсу. Лэм попытался догнать ее, толкая тележку, и она ускорила шаг, стараясь уйти от человека в белом. Но он без труда ее догнал.

— Насколько я понимаю, вы изучали направления потоков за последние пять лет, — заметил он.

— Я сказала «нет». Я дошла до середины исследовательского проекта, мой грант почти исчерпан, аренда моего исследовательского судна истекает на следующей неделе, стоимость аренды увеличивается, мой бойфренд бросил меня, и я не хочу иметь ничего общего с этими ногами, выброшенными на берег.

— Почему нет, если позволите?

— Потому что это будет бедлам. Серьезный, жаркий политический бедлам, в котором наука — настоящая наука — будет потеряна. Я это уже проходила… поверьте мне.

Она пошла еще быстрее, но агент не отставал, казалось даже не ускоряя шаг. Обычно Гладстон могла обогнать кого угодно, и нынешняя ситуация лишь усилила ее раздражение.

— Доктор Гладстон, я рад, что вы упомянули ваше исследовательское судно. Если не считать этой уродливой полосы на корме, оно прекрасно.

Они дошли до конца пирса. Лэм практически бежал, чтобы не отстать. «Киа-соул» Гладстон стояла, слава богу, поблизости. Найдя машину глазами, она подняла брелок, нажатием кнопки отперла двери, издавшие электронную трель, и направилась к машине по кратчайшему пути. Она дошла до машины, села и хотела было захлопнуть дверцу, но человек в белом ухватился за верхнюю кромку ее и наклонился к Гладстон.

— Пожалуйста, уберите руку с моей машины. — Она дернула дверь на себя, но у него была крепкая хватка.

Он улыбнулся ей:

— Доктор Гладстон, мне жаль, что у вас столько неприятностей, но об одной вы можете больше не беспокоиться — я говорю об аренде судна.

— Что вы имеете в виду? — спросила она после некоторой паузы.

— Я позвонил в «Марин лизинг» в Калузахатчи. Ваша аренда продлена. И они любезно указали мне, где я могу вас найти.

— Постойте… как это?

— Понимаете, доктор Гладстон, ФБР нужно это судно. И конечно, вместе с вами.

11

Начальник полиции П. Б. Перельман сидел в зале совещаний вместе с Тауном и Моррисом и слушал с растущим раздражением, как океанограф береговой охраны, по фамилии то ли Макбин, то ли Макбун, гнусавым голосом сопровождал бесконечную презентацию в «Пауэр пойнт», причем его зеленая лазерная указка мелькала, как кошка, гоняющаяся за мышкой. Изображение за изображением, карта за картой Перельман совершал большое путешествие по южной части залива и Карибам вокруг Кубы.

Коммандер Бо в полевой синей форме стоял рядом с океанографом, скрестив руки на груди, и внимательно слушал, наклонив голову и серьезно морща лоб.

Сменялись картинки на экране, а в конце была показана анимация — сложные завихрения и ветра Кольцевого течения, знаменитого океанографического явления, зарождавшегося на юге и несущего свои воды в Атлантику, где оно соединялось с Гольфстримом.

Из презентации Перельману стало ясно, что по существу никакие комбинации течений и ветров не могли принести обрубки с Кубы на остров Каптива, за одним исключением. По мере того как Кольцевое течение смещалось на север вдоль побережья Юкатана и в залив, от главного потока отделялся устойчивый водоворот, называемый Мариэльским, он омывал северо-восточное побережье Кубы от залива Мариэль до Плайя-Каренеро. Плавучий предмет, брошенный в воду при низком приливе у этой береговой линии протяженностью в двадцать миль, мог быть отнесен на север к материковому побережью Флориды, где наталкивался на естественное препятствие — островную цепочку Санибел-Каптива. И, заключил Перельман, реверсивное прослеживание Мариэльского потока и Кольцевого течения указывало, что при определенных условиях такому предмету для прибытия на острова понадобится около трех недель плюс-минус несколько дней, что совпадало с оценкой нахождения обрубков в воде в двадцать пять дней.

Закончив презентацию, океанограф сошел с трибуны, и на нее поднялся коммандер с мрачным и серьезным лицом. Ухватившись узловатыми руками за края трибуны, он уставился на людей, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, словно демонстрируя недавнюю стрижку — седой ежик.

— Спасибо, лейтенант Макбат, — сказал он хриплым голосом.

И немного выждал, позволяя тишине охватить зал.

— Мы все помним, — медленно начал он, — бегство из Мариэля, когда более ста тысяч кубинцев, освобожденных из тюрем и больниц для душевнобольных, набивались на суда и плыли на север, наводняя Соединенные Штаты. Эта история получила такое название, потому что беженцы отплывали из кубинского порта Мариэль.

Он огляделся.

— Они приплыли именно оттуда не случайно. У входа в гавань Мариэль на стороне бухты, обращенной к заливу, находится печально известная тюрьма Эль-Дуэнде. Это мрачное заведение давно известно тем, что там содержат и пытают политических заключенных. Многие обитатели Эль-Дуэнде тогда присоединились к иммигрантам, тюрьма практически опустела.

На экране появилось спутниковое изображение с грифом «СЕКРЕТНО»: обширный тюремный комплекс, окруженный стенами и оградами, распростерся за входом в гавань.

— Но коммунистический режим на Кубе вскоре снова заполнил Эль-Дуэнде.

Коммандер начал новую презентацию в «Пауэр пойнт» — спутниковое изображение растянувшегося вдоль берега комплекса тюрьмы.

— Вы видите съемку, сделанную Министерством внутренней безопасности. Это процветающее — если позволено употребить такое слово — заведение вмещает приблизительно двенадцать тысяч заключенных.

Он показал несколько спутниковых изображений: приезжающие и отъезжающие автобусы, входящие и выходящие заключенные, дворы, заполненные заключенными во время физической зарядки, и тому подобное. Перельман слушал с интересом, пока коммандер пересказывал слухи об ужасах Эль-Дуэнде.

— Наша первоочередная версия, — завершил он, — состоит в том, что эти обрубки — следствие пыток и массовых казней. Оказались ли обрубки в воде случайно или намеренно — вопрос интересный, но в настоящий момент неуместный. Так или иначе их прибило сюда, и наша задача состоит в том, чтобы найти ответы. — Он выпрямился. — Есть вопросы?

Раздался гул голосов, и вопросы посыпались один за другим. Таун наклонился к Перельману:

— Неплохая теория, если хотите знать мое мнение.

— Не хуже других, — вынужден был признать Перельман.

Однако его смущало то, как быстро береговая охрана остановилась на этой теории, отметая другие. Он огляделся в поисках Пендергаста — есть ли у того новые провокационные вопросы, но агента ФБР нигде не было видно.

Когда вопросы закончились, коммандер продолжил:

— Итак, каким будет следующий шаг расследования? Мы попросили Министерство внутренней безопасности предоставить нам подробные сведения об Эль-Дуэнде в тех временных рамках, когда обрубки ног могли попасть в океан, чтобы посмотреть, не наблюдалось ли там в этот период какой-то необычной активности. МВБ также проверит перехваты радиотехнической разведки за это время и просмотрит архив Управления морской разведки, агентурные сведения. — Он оглядел зал. — То, что я вам сейчас сообщу, засекречено.

В зале воцарилась тишина.

— Через несколько дней береговая охрана вышлет сторожевой корабль под моим командованием к Мариэлю для проведения операции по сбору данных. У нас есть корабль быстрого реагирования класса «Сентинел», имеющий нужные нам характеристики, он вышел с базы в Порт-Шарлотт. У него самое современное оборудование для обработки информации, высокочувствительные зонды, увеличенная ширина волны для обмена информацией, обмен данными по автоматизированной информационной системе и другие модернизированные средства. На полетной палубе имеется вертолет «ДоД ХХ-60», полностью интегрированный в программу модернизации Национальной системы реагирования и оказания помощи при чрезвычайных ситуациях.

Перельман отключил слух. Господи, у этих вояк с их системами совсем крыша поехала. Он знал, что кубинская береговая линия находится под постоянным наблюдением ВМФ, так что ничего необычного в этом не было. Необычным представлялось лишь то, что кораблем будет командовать сам Бо. Но с другой стороны, он казался человеком амбициозным, готовым погоняться за славой. Если все это приведет к раскрытию дела, то он получит еще больше власти.

Совещание закончилось, и люди начали расходиться. Перельман поднялся вместе с Тауном и Моррисом.

— Интересно, куда делся Пендергаст? — вслух подумал он.

Таун фыркнул:

— Странный он гусь. Что он делает с этим собранным мусором? Хотелось бы мне увидеть лицо менеджера из мотеля «Фламинго вью», когда Пендергаст принес туда эти вонючие мешки.

— Он остановился во «Фламинго вью»? — спросил Моррис. — Я думал, у федералов бюджеты побогаче.

— Может, он просеивает мусор в надежде найти карту капитана Кидда, на которой указано, где спрятаны сокровища? — сказал Таун.

Перельман не ответил. Он размышлял об этом, после того как Пендергаст уехал со своей подопечной, и в конечном счете пришел к выводу (который показался ему вполне обоснованным) относительно того, что Пендергаст собирается делать с этим мусором. Странно, почему Бо не сделал того же… и почему сам Перельман этого не сделал, если уж на то пошло. Гусь-то он странный, это точно, но и чертовски умный.

12

Памела Гладстон отперла дверь своей лаборатории и придержала ее, пропуская вперед агента ФБР. Маленькое помещение было заполнено всевозможным электронным оборудованием — компьютерами, мониторами, терминалом Автоматизированной системы наблюдения за поверхностью под эгидой Национального управления океанических и атмосферных исследований.

— Можете убрать со стула эти справочники, — сказала Гладстон, указывая на табуретку. — На полу им самое место.

Пендергаст переложил книги на пол, но садиться не стал. Вместо этого он огляделся вокруг; его глаза, как обычно, сверкали. Вошел Лэм в фирменных красных кедах с высоким верхом и вклинился в тесный уголок, служивший ему рабочим местом. Гладстон села в собственное просторное кресло и откинулась назад, сцепив руки перед собой. Она посмотрела на Пендергаста:

— Ну хорошо. Вы хотели поговорить? Давайте поговорим.

— Я консультировался с разными источниками, и, насколько я понял, у вас есть нетрадиционные теории, касающиеся моря и течений.

Гладстон невольно улыбнулась:

— Нетрадиционные? Вы как будто описываете мои политические воззрения.

— Я ненавижу политику, а в настоящий момент еще сильнее, чем когда бы то ни было. Меня интересуют исключительно ваши океанографические воззрения.

Она отбросила с лица светлые волосы. Соленый ветер всегда делал их непокорными.

— Мои теории. Хорошо. Что ж, они включают хаос. Я хочу сказать, в математическом смысле. Вы знакомы с так называемым эффектом бабочки? Взмахнет в Африке бабочка крылышками, а во Флориде — ураган.

— Да, я знаком с этой причудливой идеей.

— Причудливой, — с усмешкой пробормотал себе под нос Лэм.

Гладстон сердито посмотрела на него.

— Это, конечно, преувеличение, но на самом деле имеется в виду, что мельчайшие изменения изначальных условий в системе могут иметь гигантские последствия, нарастая как снежный ком. Мы с Уоллесом применяем эту математическую концепцию к океаническим течениям. К сожалению, большинство моих коллег считают, что мы ошибаемся.

— А вы ошибаетесь?

Она не ожидала такого вопроса.

— Все зависит от того, что вы имеете в виду под «ошибаетесь». Я уверена, что мы на правильном пути, но мы получаем неверные результаты. Это нетривиальная проблема. Мне нужно время. И больше информации. Те, кто считает, что мы на неправильном пути, это другое дело. Им не хватает воображения. Они… как бы это сказать… глуповаты.

Тонкие губы Пендергаста искривились в ироничной, едва заметной улыбке.

— По моему опыту, большинство людей немного глуповаты. Чтобы не сказать больше.

Гладстон не смогла сдержать смех, как и Уоллес. У этого человека, несмотря на его суровый вид, было забавное чувство юмора. Она продолжила:

— Океанические потоки подчиняются строгой логике. Прилив — вода приходит, отлив — вода уходит. Кольцевое течение двигается так и так, на предсказуемый манер. Все это отражено здесь, в картах. Проблема в том, что, когда вы выпускаете в океан поплавки с навигационными трекерами, вы не можете предсказать, куда приплывет каждый отдельный поплавок. Вы выпускаете их все вместе, а они уплывают кто куда. Вы выпускаете их в разных местах, а они сбиваются в кучу. И вот мы с Уоллесом пытаемся создать фрактальную математическую модель для объяснения этого эффекта.

— Я ее уже создал, — сказал Лэм. — Сам.

Агент неторопливо кивнул. Она не знала, сколько он в самом деле понял из сказанного. Прочесть что-то на его мраморном лице было невозможно.

— Как работает эта модель? — спросил он.

— Уоллес, давай, умник.

Лэм демонстративно откашлялся:

— Гм. Мы начинаем с того, что превращаем поверхность моря в миллионы векторов и проводим фрактальный матричный анализ, который показывает развитие каждого вектора во времени с учетом различных начальных условий температуры воды и воздуха, ветра, приливов, волн, течений, солнечной энергии и других факторов. В конечном счете мы получаем многомерную карту Пуанкаре океанической поверхности. Расчеты мы делаем с помощью суперкомпьютера Q во Флоридском Атлантическом университете. — Лэм наклонил голову. — Я понятно говорю?

Агент Пендергаст откинул назад голову.

— Карта Пуанкаре? И это все? А почему вы, черт возьми, не использовали одиннадцатиразмерный матричный аттрактор Рамануджана?

Лэм опешил:

— Мм… что?

— Я думаю, наш гость шутит, — сказала Гладстон.

— О-о-о, — протянул Лэм.

Она поняла, что он привык к монополии на иронию в лаборатории.

— Нет, у меня нет никаких вопросов, — сказал Пендергаст, — по той простой причине, что я понятия не имею, о чем вы говорили.

— Но я пытался излагать как можно проще, — сказал Лэм с ухмылкой, приходя в себя.

— Не имеет значения. — Агент посмотрел на Гладстон. — Насколько хорошо работают ваши модели?

Гладстон улыбнулась:

— Вынуждена сказать, что пока мы получаем полное говно.

Агент поморщился, и она, к своему удивлению, поняла, что ее вульгарность оскорбила его.

— Но они будут работать, я в этом уверена. Позвольте, я вам покажу размер проблемы. Уоллес, ты можешь включить видео поплавка?

— Почему бы и нет?

Лэм подошел к терминалу и начал манипуляции. Вскоре появилось изображение восточной части Мексиканского залива и побережья Флориды.

— Уоллес сейчас покажет вам анимацию отслеживания всех поплавков, на которые у нас есть данные, за последние двадцать лет. Этих поплавков тысячи.

На карте появились черные линии, зачертившие почти каждый дюйм, а еще через несколько секунд закрывшие весь экран.

— Вы видите, какое это сумасшествие.

Гладстон показала на большой волосистый пучок линий, которые шли из Карибского моря вдоль побережья полуострова Юкатан, сворачивали в залив, огибали западное побережье Флориды, обтекали острова и устремлялись в Атлантический океан, оставляя в заливе множество завихрений и водоворотов.

— Это то самое знаменитое Кольцевое течение, — сказала она. — Но как видите, хотя в него укладываются многие линии, есть сотни линий, которые выбирают другой путь. И именно эти линии-исключения я и пытаюсь встроить в нашу математическую модель. Уоллес — гений, и, как вы выяснили, никто не понимает его уравнений.

— Мы продвигаемся вперед, — сказал Лэм. — И я бы не стал называть наши последние результаты говном. Мы уже дошли до стадии полуговна.

Гладстон рассмеялась и продолжила:

— Еще одно. Результаты наших моделей опровергают традиционную мудрость морских волков — знатоков залива, мудрость, накопленную поколениями седых мореходов. Молодая женщина вроде меня и американский яйцеголовый китаец вроде Уоллеса… ну что мы можем знать? Мы, мягко говоря, непопулярны. Итак… чем мы можем вам помочь, агент Пендергаст?

— Я хочу проследить путь этих обрубков на остров Каптива. Проследить их до места, где они оказались в воде. Вы можете это сделать?

Она подозревала, что именно к этому они и придут.

— Можно попытаться.

— Вы сумеете сохранить информацию, которой я с вами поделюсь, в полной тайне?

— За продление аренды моей посудины я подпишу соглашение о неразглашении своей кровью.

— В этом нет необходимости. Скажите, что вам требуется, чтобы проделать анализ.

— Для начала мне понадобится вся информация, какая у вас есть, как можно более точная, о том, где и когда был выброшен на берег каждый обрубок. Если есть какие-то видео или фотографии, это очень поможет. С ними выбросило на берег что-то еще?

— Обычные обломки и всякий плавучий хлам — морские водоросли, щепки, разный мусор.

— Кто-нибудь его собрал?

— Да.

— Принесите его мне.

— У меня два полных мусорных мешка.

— Замечательно. Мы любим мусор из моря. Каждый предмет рассказывает историю своего путешествия.

— Превосходно.

Гладстон нахмурилась:

— А береговая охрана не проводит анализ такого же рода? Я не хочу никаких осложнений с ними. По-простому говоря, они нас не любят.

Пендергаст помолчал, прежде чем ответить:

— Я полагаю, разумно предположить, что все заинтересованные стороны будут проводить похожий анализ. Это наиболее очевидный путь расследования. Однако береговая охрана, по крайней мере те люди из береговой охраны, которые занимаются расследованием, принадлежат, что называется, к «старой школе». У них есть новейшие технологии, но они предпочитают опираться на собственный морской опыт, включая карты полувековой давности. Я убежден, что они недооценивают сложность проблемы… вероятно, очень сильно недооценивают. Я знаю о метеорологии достаточно, чтобы понимать: естественные системы Земли не всегда предсказуемы. Поэтому я бы предпочел работать с кем-то, кто предпочитает современные инструменты и теории и вряд ли отринет возможные результаты только потому, что они не отвечают общепринятой мудрости. В любом случае о вашей роли никто не узнает.

— Справедливо. Тогда скажите, что думает береговая охрана?

— Что обрубки принесло из кубинской тюрьмы.

— По-моему, это разумное предположение.

— Проблема в том, что это только предположение. Теперь они пытаются подогнать имеющиеся у них данные для подтверждения этой версии.

— А вы считаете, что это называется ставить телегу впереди лошади?

— Это кардинальная ошибка любого уголовного расследования.

Гладстон кивнула. Она не сомневалась, что закончится все это какой-нибудь жуткой заварухой. Она вовсе не была уверена, что сумеет провести надлежащий анализ, — Пендергаст был прав, когда сказал, что проблема сложная. Но ведь нельзя же отказать ФБР, правда? И потом, в этом бледном человеке в светлом костюме было что-то странно магнетическое. С интеллектуальной точки зрения.

13

Лорен Мейфилд, эсквайр, размышлял над последними страницами особенно сложного безотзывного траста, когда в дверь его кабинета постучали. Он с облегчением отложил документ и сказал:

— Войдите.

Дверь открылась, и его секретарь Эвелин просунула голову внутрь:

— Пришла женщина, которая звонила вам сегодня утром и просила ее принять, мистер Мейфилд.

— Хорошо. Пожалуйста, пригласите ее.

Мейфилд отодвинул в сторону документ по трасту и поправил галстук. Женщина отказалась сообщить, зачем хочет его видеть. Будучи адвокатом, Мейфилд любил тайны. Чем таинственнее, тем больше шансов получить хороший гонорар. Но когда женщина вошла в его кабинет, Мейфилд на какое-то время забыл о деньгах. Она была молода и необыкновенно красива. А ее платье, хотя и чопорное и консервативное, не могло скрыть очертаний ее тела.

Он встал, и его инстинкты адвоката тут же дали о себе знать.

— Рад познакомиться с вами. Меня зовут Лорен Мейфилд. Прошу, садитесь.

Он умышленно не завел разговор о хорошей погоде за окном, или о том, как прекрасно выглядит его посетительница, или о других подобного рода светских пустяках.

— Меня зовут Констанс Грин. Спасибо, что согласились принять меня в срочном порядке.

— С удовольствием.

Когда первоначальное удивление прошло, Мейфилд понял, что одежда этой женщины не просто чопорная, а категорически старомодная. Никто на Санибеле не носил платья по щиколотку, да и шлепанцы на босу ногу считались здесь вполне приемлемыми. Возможно, она из американских амишей[10] или принадлежит к какой-нибудь другой старинной христианской секте. Он посмотрел в окно, но не увидел на улице никаких трехколесных велосипедов. Не важно, он вскоре все выяснит. Мейфилд положил руки на стол и переплел пальцы, полностью отдавая свое внимание посетительнице.

— Чем могу служить, миз Грин?

— Я к вам по поводу Мортлах-хауса.

— Вот оно что.

Возможно, этим объяснялся покрой платья. Не хочет ли она использовать дом для какой-нибудь фотосессии? Если так, то ей следует поторопиться.

— Мне сказали, что со всеми запросами нужно обращаться к вам.

Мейфилд кивнул:

— Да, я представляю интересы нынешнего владельца дома.

— Отлично. Мы хотим его арендовать.

— Мы?

— Мой опекун и я.

— С какой целью?

Может быть, хотят устроить бал-маскарад, подумал Мейфилд. Что-нибудь эксцентричное.

— С целью поселиться там, естественно. Он идеально расположен.

Услышав это, адвокат не смог сдержать усмешку:

— Извините, миз Грин, но, к сожалению, это невозможно.

— Почему? С этим домом какие-то проблемы?

— Нет. Его тщательно обслуживали.

— В нем кто-то живет? Или в нем нет мебели, или он требует уборки?

— На все вопросы ответ отрицательный. Мортлах-хаус нельзя сдать в аренду, потому что через несколько дней назначен его снос.

Эта информация не удивила молодую женщину. Она с удивительным хладнокровием разгладила на себе платье.

— Понимаю. И все же к какому-то соглашению мы могли бы прийти.

Мейфилд отрицательно покачал головой:

— Миз Грин, жаль, что вы не обратились ко мне пять лет назад.

— Пять лет назад я была не в состоянии арендовать этот дом.

— Нет. Я хотел сказать, что пять лет назад такое предложение показалось бы даром Божьим. А теперь, к сожалению, просто слишком поздно.

Миз Грин вскинула брови в немом вопросе. И хотя Мейфилд был адвокатом, он почувствовал искушение отказаться от своей естественной сдержанности и упомянуть одну-две подробности. Это, по меньшей мере, задержало бы привлекательную женщину в его кабинете еще на несколько минут и отсрочило бы его возвращение к безотзывному трасту.

— Мой клиент приобрел Мортлах-хаус чуть меньше десяти лет назад, когда дом был в гораздо худшем состоянии. Он живет на севере — на территории большого Нью-Йорка — и полагал, что это будет неплохим вложением в недвижимость, сдача в аренду на зиму и тому подобное. Он заменил крышу, некоторые подгнившие бревна, обставил дом по-новому, сделал ремонт, перекрасил. Но арендаторы подворачивались редко, и завлечь их было нелегко. — Он подался вперед. — Вы знаете, что такое маленькие городки с их слухами.

— Я полагаю, вы имеете в виду убийство.

Мейфилд тут же откинулся на спинку кресла:

— Да. Оно произошло в две тысячи девятом году. Я не знаю всех подробностей, известно только, что хозяина убили — убили топором, судя по найденным вещественным доказательствам, — а убийцу так и не нашли. Естественно, исчезновение тела породило слухи гораздо более активные, чем при других обстоятельствах. — Мейфилд вытянул губы. — Эти сведения должны были присутствовать в информации о собственности. Но вместо этого владельцы выждали некоторое время, чтобы слухи улеглись, а потом продали дом кому-то нездешнему, незнакомому с историй.

— Покупатель мог бы подать в суд.

— К сожалению, я не могу вдаваться в подробности такого рода, тем более что не представлял его интересы до завершения сделки. Мой клиент полагал, что кардинальная перестройка сотрет прошлое. К сожалению, так не случилось, и опять все из-за этих островитян и их слухов.

— Ваш секретарь сказала мне, что, сколько ни перекрашивали стены, на них все равно проявлялась кровь. И те немногие, кто оставался здесь на ночь, сообщали о стуках, а один или два раза о звоне цепей, слабый звук которых слышался в ночные часы.

Ему придется поговорить об этом с Эвелин.

— Нелепо, не правда ли? Как бы то ни было, мой клиент терпеливо сохранял дом в идеальном состоянии, но, поскольку эта чепуха никуда не девалась, все возможные арендаторы так или иначе прознавали об этих историях, и дом вместо выгодного вложения стал пылесосом, выкачивающим деньги. Застройщики давно интересовались этим местом, хотели построить кондоминиум, и мой клиент решил, что пришло время снести этот дом. — «И получить неплохую прибыль», — подумал Мейфилд. — Попросту говоря, это не дом, а обуза.

— Но я вам уже сказала: мы хотим его арендовать.

Мейфилд печально покачал головой:

— К сожалению, сделка уже заключена.

В кабинете на несколько секунд воцарилось молчание, затем миз Грин сказала:

— Жаль уничтожать такой прекрасный дом. Меня удивляет, что местное историческое общество никак не вмешивается.

— Нет, они сделали все, что было в их силах. Устраивали демонстрации со свечами, собирали средства раз за разом. Но мой клиент принял решение, и закон о зонировании оказался на его стороне, а они не смогли собрать столько, сколько он хотел получить. Может быть, если бы то убийство было раскрыто, дела пошли бы иначе, но оно все еще среди нераскрытых дел, и поэтому… — Мейфилд развел руками, демонстрируя тщету всяких дальнейших усилий.

Пока он говорил, его посетительница записывала что-то.

— На мой вкус, нераскрытое убийство — это всего лишь вишенка на торте. Если вы сможете проветрить и убрать дом, мы переедем туда завтра.

— Но, миз Грин, я вам объяснил, что…

Женщина с треском оторвала полоску бумаги и подала ее через стол. Мейфилд увидел чек одного частного нью-йоркского банка, выписанный на его фирму в размере десяти тысяч долларов. Почерк был старомодный и уверенный. В строке для примечаний было написано: «Неделя № 1».

«Неделя номер один?»

— Могу я рассчитывать, что эта сумма остановит бульдозеры и шары для сноса зданий… по крайней мере, временно?

Мейфилд посмотрел на чек, перевел взгляд на женщину, потом снова на чек.

— Я…

Миз Грин, похоже, приняла это за согласие, потому что поднялась со стула:

— Огромное спасибо, что уделили мне внимание. За ключом мы заедем завтра днем. В четыре часа, если не возражаете?

Не дождавшись ответа, она улыбнулась, чуть-чуть наклонила голову, потом повернулась и покинула кабинет.

14

Агент Пендергаст вошел в комнату — отчасти кабинет, отчасти лабораторию, — выделенную ему доктором Кроссли в низком, песочного цвета здании, в котором размещался судмедэксперт округа Ли. Там уже находился другой человек, невысокий и худой, по виду лет пятидесяти. Его темные волосы, разделенные пробором посредине, были прилизаны и блестели, как у студента из Итона. Когда вошел агент, человек быстро поднялся. Рядом с ним находился столик на колесах, на котором лежали четыре непрозрачных пакета для вещдоков.

— Мм, мистер… Куорлз, если не ошибаюсь? — сказал Пендергаст. — Огромное спасибо, что согласились работать с нами по этому делу.

— Рад помочь, агент Пендергаст, — сказал человек, пожимая протянутую руку. — Питер Куорлз, эксперт-криминалист, ГОП.

— Да-да. ГОП?

— Группа обуви и покрышек.

— Да, конечно.

— Как только ваша посылка была доставлена в Хантсвилл вчера утром, я отбросил все дела и начал заниматься вашими образцами. Бюро придало этому делу высший приоритет.

— Отлично. С нетерпением жду, что вы расскажете. — Пендергаст сел и предложил Куорлзу сесть напротив за небольшой стол для совещаний. — Расскажите мне про группу обуви и покрышек. Прежде я в Бюро не сталкивался с этой специализацией.

— Самые ответственные экспертизы по покрышкам проводят в Куантико, а все остальное — в Хантсвилле. «Обувь и покрышки» не совсем корректно, конечно, поскольку существует масса предметов, которые требуют специальных знаний, и каждый из нас в группе был вынужден расширять свою специализацию. Помимо обуви моя сфера включает шляпы, галстуки и мужское нижнее белье.

— Понятно.

— Но только трусы. Шорты отправляют в Куантико.

— Я даже не догадывался.

Мистер Куорлз довольно кивнул:

— И если позволите, я похвалю вашу пару.

— Прошу прощения?

— Вашу пару обуви. Джон Лобб, если не ошибаюсь. Прекрасный пример ручной работы.

— Вы очень добры. — Пендергаст закинул ногу на ногу и демонстративно посмотрел на пакеты с вещдоками.

— Впрочем, что это я трачу ваше время на любезности!

Куорлз поднялся, подкатил столик на колесах и отрегулировал его высоту так, что пакеты оказались чуть выше стола для совещаний. Пендергаст знал, что в каждом пакете по одной из прибитых к берегу кроссовок (две правые и две левые) разных размеров, включая и ту, что разрезала судмедэксперт.

— Я тщательно проанализировал все четыре. Поскольку они безусловно изготовлены на одном предприятии и идентичны, я упрощу отчет, сфокусировавшись на одной из них, — сказал Куорлз, натягивая перчатки.

Он выбрал один из пакетов, снял с него печать и извлек содержимое. Хотя кроссовка все еще представляла собой единое целое, она дышала на ладан: ее разрезали вдоль и поперек, пробили, из нее вырезали столько кусков для проведения анализов, что она скорее напоминала ощипанную птицу, чем кроссовку. Куорлз поставил располосованную обувку перед Пендергастом. В ноздри агенту ударил слабый запах морской воды и тухлой рыбы.

— Вам, как человеку, знающему толк в хорошей обуви, вероятно, не нужно объяснять традиционный процесс ее изготовления: создание колодки, растяжка кожи, распаривание верхней части, добавление подкладки, язычка, линии для простежки и так далее. Это, — сказал Куорлз и для вящей убедительности потряс кроссовкой так, что она затрепыхалась в его руке, — не принадлежит к такой обуви. Это дешевое массовое изделие почти наверняка китайского производства. Оно создано для специальной среды, а не для повседневной уличной носки. Это явно не модный продукт, его назначение строго утилитарно. В нашей базе данных я не нашел ничего похожего на это.

— Какого рода специальная среда?

— Есть масса условий, требующих специальной обуви. Есть одноразовая обувь, нетканые пенные шлепанцы без задника для спа, отелей и всякого такого, обычно они имеют цветовую кодировку, определяющую размер. С другой стороны спектра — тяжелые ботинки в полиэтиленовой оболочке, используемые в биологически опасных средах или стерильных помещениях. Этот экземпляр не принадлежит ни к одному ни к другому виду.

Пендергаст кивнул, призывая эксперта продолжать.

— Если обувь сопротивляется определению, мы должны обратиться к ее составляющим, поискать ответ в них. — Куорлз взял со стола маленький металлический инструмент, похожий на стоматологический. — Эта обувь — я использую этот термин в самом общем его смысле — дешевая, из низкопробных материалов, в ней отсутствуют многие стандартные компоненты, как, например, внутренняя подкладка. Верхняя часть образована с помощью процесса, известного в отрасли как МСМ — спанбондовый полипропилен между двумя слоями мельтблаунового полипропилена. Обычно такая обувь имеет три или четыре пласта материала, но здесь мы видим только два — еще одно свидетельство дешевизны. Внешние слои не вплетены в воздухопроницаемый материал. Это делает их водонепроницаемыми за счет комфорта владельца.

— Водонепроницаемыми?

— Да. Эти кроссовки, а точнее будет назвать их специализированными башмаками, используются в помещениях, где на полу может находиться жидкость, например в больницах, домах престарелых, кухнях, мастерских, тюрьмах, производствах — местах такого рода. Эта обувь слишком дорогая, чтобы ее выкидывать после одного раза, но слишком дешевая для долгосрочного использования. И это добавляет два других любопытных аспекта.

— А именно?

— Верхняя часть МСМ прикрепляется к нескользящей подошве с помощью контактного клея: очень дешево. Линия соединения скрыта вот этой трубочкой. — Куорлз показал своим инструментом на тонкий резиновый элемент немного темнее, чем зеленый цвет снаружи; эта резинка проходила горизонтально по поверхности над подошвой. — Мы проверили: она из обычного полиэфира. Ее использование в более дорогой обуви преследует чисто декоративные цели, чтобы скрыть соединение между верхней частью и подошвой. Но это производство низкого пошиба, и у полоски неконтрастный цвет. К тому же все это сделано крайне небрежно.

Он показал места, где резинка болталась свободно, не была прикреплена к основанию или полностью от него отвалилась.

Пендергаст кивнул:

— Интересно. А другая любопытная деталь?

— Она довольно странная. Когда мы исследовали верхние части, они показали положительную реакцию на антибактериальную обработку. Это типичная особенность «безопасной обуви», какую носят в хирургической зоне, лаборатории, стерильных помещениях, даже в кухне отеля. Но на такой обуви почти всегда верхние части ЭВА, и они дорогие.

— ЭВА. Полагаю, это означает этилен-винил-ацетат.

— Я смотрю, вы изучали химию. Совершенно верно: водонепроницаемые, гибкие, но тяжелые и крепкие в целях защиты. Как видите, этот башмак нельзя назвать крепким. И он явно не тяжелый — этот образец весит от сорока до сорока четырех граммов. И ЭВА здесь не использовали.

— Тогда зачем защищать такое дешевое изделие антибактериальной обработкой?

— Вот и я о том же.

— Очень интересно, мистер Куорлз.

— У меня все. Есть вопросы?

Наступила тишина — Пендергаст погрузился в размышления. Наконец он шевельнулся на стуле:

— Вы знакомы с подробностями этого дела?

— Я читал сопроводительные материалы, сэр.

— И ничего хотя бы отдаленно похожего в базе данных Национального центра анализа насильственных преступлений.

— Ничего, — кивнул Куорлз.

— Вы упомянули, что, возможно, их изготовили в Китае. Не могли бы вы уточнить?

— С удовольствием. В Китае три или четыре района, в которых развита обувная промышленность, у каждого района своя специализация. Есть город Цзиньцзян в провинции Фуцзянь. Этот город называют обувной столицей Китая, там технологически продвинутое оборудование. Затем есть провинция Вэньчжоу. Там самое большое число производителей, но они изготавливают обувь для внутреннего потребления. Есть еще Дунгуань в провинции Гуандун. Там фабрики поменьше, более специализированные, нишевые изготовители.

— Понятно, — ответил Пендергаст. — И вы бывали в тех местах?

— Прежде чем поступить в ФБР, я три года проработал в оптовой торговле. Был посредником по сбыту избытков крупных заказов. Или по покупке и продаже неполных партий.

— Отлично. Знакомство с рынком и обширные знания обуви, которые вы сейчас продемонстрировали, делают вас логично обоснованным выбором.

— Выбором? — спросил Куорлз, побледнев. На его лице появилось удивленное выражение. — Вы же не предполагаете… отправить меня в Китай на поиски производителя?

— А кого еще, если не вас? Мы должны выяснить, кто изготовляет такую обувь.

— Но это невозможно! Китайский обувной оборот почти семьдесят миллиардов долларов в год. Послушайте, в одном только Дунгуане полторы тысячи фабрик — многие из них размером не больше ресторана.

— И все же вы должны попытаться. Возьмите эти образцы и показывайте их, где только можно. Воспользуйтесь вашими местными контактами, не раскрывая, конечно, подробностей. Nĭ huì shuō Zhōngwén ma? — спросил он. — Вы говорите по-китайски?

— Pŭtōnghuà, — рассеянно ответил Куорлз. — На путунхуа. — и вздрогнул, поняв, что неосознанно перешел на другой язык. — Вы знаете мандаринский?

— Похоже, как и вы. Отлично! Вы должны отправиться немедленно.

Губы Куорлза несколько секунд беззвучно шевелились.

— Это довольно-таки неожиданно…

— У меня разрешение ответственного заместителя директора Пикетта, — продолжил Пендергаст. — Это не будет операцией с ограниченным бюджетом, воспринимайте это скорее как шикарный банкет. Вы полетите первым классом, вы сможете останавливаться в отелях по вашему выбору, у вас будет щедрый счет на служебные расходы. Обнаружение изготовителя этой обуви станет критическим фактором в раскрытии этого дела.

Куорлз не ответил. Но его глаза выдавали, о чем он думает: продвижение по службе и громадный скачок вверх в платежной ведомости.

— Мне нужно вернуться в Хантсвилл, взять кое-какие вещи.

— Конечно. Возвращайтесь сюда — скажем, в это время завтра? — и мы обсудим рабочие параметры вашего расследования. Потом посадим вас в Майами на самолет. А пока еще раз благодарю вас за неоценимую — и продолжающуюся — помощь. — С этими словами Пендергаст встал и направился к двери. Подойдя к ней, он остановился. — И еще, мистер Куорлз.

Эксперт, собиравший пакеты с вещдоками, повернулся к нему:

— Да?

— Не забудьте взять ваши… трусы.

15

Коммандер Бо стоял на мостике сторожевого корабля береговой охраны США «Чикеринг» и смотрел в бинокль на подернутое туманом побережье Кубы. Штурвальный сбросил скорость корабля до четырех узлов и вел судно за пределами двенадцатимильной зоны параллельно берегу.

— Мистер Петерман, сбросьте скорость до двух узлов, — сказал Бо. — Курс прежний.

Бо чувствовал работу дизельных двигателей, которые слегка сбросили обороты, отчего изменился характер вибраций, но не фактический звук. Ручной бинокль был ни к черту не годен. Коммандер положил его и перешел к навигационной станции на мостике, где перед электронными картами, трансиверами и экранами радаров стоял старший помощник.

— Мистер Рама, я бы хотел взглянуть на тюрьму в электронный телескоп.

— Да, сэр.

Старший помощник занялся настройкой аппарата, и на экране вскоре появилось изображение берега. День стоял жаркий и влажный, и картинка была нечеткой, мерцала. Вдоль побережья по левому борту корабля растянулась гигантская серая тюрьма. Эль-Дуэнде. Вход в бухту Мариэль находился чуть дальше, где были видны сновавшие туда-сюда рыбацкие лодки и небольшой военный корабль кубинского ВМФ, который в этот момент входил в гавань и исчезал за мысом.

Бо уставился на экран. Что-то происходило на берегу перед тюрьмой — там что-то делала группа людей. Видимо, это были заключенные, судя по универсальной оранжевой одежде. Тут же присутствовала и охрана в зеленой одежде. Но изображение в неясном предвечернем свете было нечетким, фигуры людей появлялись и сливались друг с другом, как призраки.

— Мистер Рама, вы можете сделать порезче?

— Да, сэр. Работаю над этим.

Изображение чуть подпрыгнуло. То, чем занималась эта группа людей, не казалось чем-то обычным. Они стояли тесной толпой: заключенные в окружении охраны.

— Господи, мистер Рама, вы это видели? — Бо не поверил своим глазам. Или это была игра воображения?

— Видел, сэр.

— Прокрутите назад и запустите снова в замедленном просмотре. На втором экране.

Запись вернулась назад на минуту, а потом поползла вперед на втором экране.

— Здесь! Остановите!

Господи Исусе, это походило на обезглавливание. Но этого не может быть… или может?

— Мистер Рама, скажите, что там, на ваш взгляд, происходит?

— Сэр, я не уверен. Это похоже на… насильственные действия.

— Может быть, обезглавливание? Прокрутите еще раз.

Они просмотрели запись еще раз, кадр за кадром. Люди двигались, быстро двигались. Вроде бы какого-то человека подвели к чему-то неясно видимому или к стене, а потом резким рывком его голова отделилась от туловища, когда человек рядом с ним взмахнул рукой. Изображение было слишком мутное, чтобы понять, каким оружием воспользовался второй — все было как в тумане и подрагивало, — но Бо видел, как голова отделилась от тела и полетела на землю: это, по крайней мере, было очевидно.

— Кажется, это обезглавливание, сэр.

— Вы видели, как голова отделилась от тела?

— Я думаю, что да, сэр. Трудно сказать наверняка.

Бо чувствовал, как колотится его сердце. Что, черт возьми, происходит? Кубинцы давно прославились своей склонностью к пыткам. Но обезглавливание… это больше походило на ИГИЛ. Может, это какой-то террористический союз прямо здесь, в двадцати милях от Штатов? Пожалуй, им следует провести серьезную видовую разведку со спутника, или как там это делается. Господь всемогущий, это может стать еще одним Кубинским ракетным кризисом.

Бо глубоко вздохнул:

— Вы можете каким-либо образом улучшить изображение?

— Я делаю все возможное, сэр.

Рама вызвал еще одного офицера. Изображение продолжало фокусироваться и расплываться, оно раскачивалось, приближалось и пропадало, но никаких улучшений не происходило. Дымка и движение воздуха под воздействием высокой температуры портили изображение. Необходимо было подойти ближе.

— Удвойте наблюдение, — приказал Бо. — Мне здесь немедленно нужна Атситти. И первый лейтенант Дарби.

Приказы были отданы.

— Мистер Рама, выключите систему автоматического перехвата и все транспондеры. Режим радиомолчания.

— Слушаюсь, сэр.

— Хорошо, а теперь нарисуйте их радаром высокого разрешения.

Пауза.

— Сэр, это может быть воспринято как провокация, — возразил старший помощник.

— Исполняйте приказ.

Радар высокого разрешения показывал всего лишь зеленую полосу берега, его картинка была хуже визуальной. Они находились все еще слишком далеко, и тепловые волны ухудшали сигнал. Мгновенной реакции не последовало.

На мостике появилась Атситти, четко отсалютовала капитану. Несколько секунд спустя появился Дарби, начальник штаба Бо и его правая рука.

— Посмотрите-ка сюда, мистер Дарби.

Дарби подался вперед всей своей пухловатой фигурой и уставился на экран, на котором происходили активные действия.

— Что они делают? — спросил он.

— Это вы мне скажите.

— Там, похоже, большая толпа. Собрались в кучу. Двигаются. Заключенные в оранжевом, охранники в темно-зеленом. Но изображение слишком нечеткое. Я с трудом могу различить отдельных людей.

— Это не может быть… площадкой для казней?

Дарби смотрел на экран:

— Может быть, сэр. А может, это бунт. Похоже, они дерутся.

— Мистер Петерман, — обратился к рулевому Бо, — руль десять градусов по левому борту, скорость прежняя.

— Сэр, наш радиус поворота приведет нас в чужие территориальные воды.

— Исполняйте приказ, мистер Петерман.

— Слушаюсь, сэр.

На мостике наступила тишина. Бо повернулся к старшему помощнику, который поедал его глазами. Коммандер одарил его ободряющей улыбкой:

— Не беспокойтесь, мистер Рама. Мы пощупали их радаром. Никакой реакции. Кто-то у них уснул за штурвалом. Они даже ничего не заметят.

— Есть, сэр.

Штурвал на десять градусов обусловит поворот с двухмильным радиусом, и они окажутся в восьми милях от берега. Бо обратился к старшему специалисту:

— Миз Атситти, приготовьтесь к запуску дрона наблюдения, когда приближение будет максимальным. Мистер Петерман, продолжайте поворот на двести семьдесят градусов. Когда курс будет ноль-ноль-ноль, ускоряйтесь до сорока узлов и выходите из кубинских вод.

Снова потрясенное молчание.

— Я отдал вам приказ!

— Есть, сэр.

Бо почувствовал поворот корабля. Он понимал сомнения своего экипажа, но знал: у них нет его опыта. Случались ситуации, когда обычные процедуры становились неприменимы, когда приходилось принимать необычные, даже героические меры. На берегу перед тюрьмой происходило нечто ужасное, и по чистой случайности они оказались свидетелями. Возможно, это часть сложной военной стратегии, ранним компонентом которой были обрубки ног. Если так, то Вашингтон должен быть в курсе. Они не имеют права ждать картинки со спутника — на это могут уйти часы, а может быть, и дни. Он должен задокументировать это немедленно. Его корабль имел быстрый ход, чертовски быстрый, и если кубинцы бросятся за ним в погоню, то он уйдет практически от любой кубинской военной посудины.

«Чикеринг» продолжал свой медленный поворот. Активность на берегу продолжалась, и Бо мог поклясться, что заметил еще одно обезглавливание, но уверенности не было: все произошло слишком быстро и в условиях плохой видимости. Но по мере их приближения к берегу картинка медленно, медленно становилась яснее. Когда корабль правым бортом принял положение, параллельное берегу, и продолжил поворачиваться, Бо сказал:

— Миз Атситти, запускайте дрон.

— Есть, сэр. — Она передала приказ и через мгновение произнесла: — Дрон запущен.

Бо услышал стрекот и увидел, как дрон вертолетного типа понесся над водой к берегу, не набирая высоту. Теперь нос корабля поворачивался к северу.

— Сэр, — сказала старший специалист, — если мы ускоримся до сорока узлов, то выйдем из радиуса дальности дрона. Он не сможет вернуться на корабль.

— Уничтожьте его над водой, когда он передаст на борт отснятый материал.

— Есть, сэр.

Нос корабля приближался по компасу к истинному северу.

— Ускоряемся до сорока узлов, — сказал Бо, когда корабль устойчиво принял новый курс.

Раздался предупредительный звук, и мгновение спустя корабль рванулся вперед — два дизеля мощностью 4800 лошадиных сил набирали обороты.

Неожиданно раздался голос старшего помощника:

— Сэр, кубинский военный корабль на два ноль девять на расстоянии тринадцать морских миль, движется со скоростью двадцать узлов, меняет курс, чтобы перехватить нас, и увеличивает скорость.

— Какого черта?

— Я думаю, корабль возвращался в Мариэль с рутинного патрулирования. Нам не повезло, и они нас увидели.

— Держать курс, скорость максимальная. Через четыре минуты мы выйдем из их территориальных вод.

— Сэр, мы у них на радаре управления огнем!

— Боевая тревога, всем занять места по боевому расписанию! — рявкнул Бо. — Совершать маневры по уклонению от удара. Радиопомехи. Приготовиться к запуску дипольных отражателей!

На мостике разразился настоящий ад — организованный, сконцентрированный ад. Начались действия по команде «боевая тревога». Бо видел теперь кубинский военный корабль, покачивающуюся точку на горизонте, на 265 градусах по левому борту. Корабль приближался с северо-запада, и радар береговой охраны не заметил кубинца — неужели они используют русскую технологию «стелс»?

«Чикеринг» двигался со скоростью сорок пять узлов, почти максимальной, какую мог развивать. До международных вод им оставалось две минуты. Неужели этот сукин сын и в самом деле откроет по ним огонь?

— Это быстроходный ракетоносец класса «Комар», — сказал старший помощник, глядя в оптическую трубу.

— Какая у него скорость?

— Предел скорости сорок четыре узла, но этот двигается со скоростью тридцать.

— Вооружение?

— Две двадцатипятимиллиметровые пушки, две противокорабельные ракеты «Стикс».

Лейтенант Дарби, стоявший рядом с Бо, громко и мучительно сглотнул, услышав это.

«Чикеринг» начал петлять, осуществляя маневрирование. Бо ухватился за перила. Кубинский ракетоносец был гораздо меньше их корабля, но нес эти чертовы ракеты «Стикс». Одной ракеты хватит, чтобы пустить на дно его корабль, и никакое количество дипольных отражателей не запутает кубинца. Но «Чикеринг» не мог первым открыть огонь, в особенности находясь в кубинских территориальных водах.

— Продолжают держать нас на радаре управления огнем.

Одна минута. Если они собираются запускать ракету, то должны сделать это сейчас. Бо надеялся, что кубинцы блефуют.

Он услышал сзади негромкий взрыв и чуть не выпрыгнул из штанов. Потом повернулся и увидел дымок в небе в нескольких милях за кормой.

— Это что еще за чертовщина?

— Дрон самоуничтожился, сэр, — сказала старший специалист.

— Вышли, — доложил старший помощник капитана. — Международные воды. По-прежнему держат нас на радаре.

— Продолжаем маневрирование.

Но кубинский корабль не стал преследовать их. Он сбросил скорость и начал поворачивать, предположительно направляясь в сторону гавани Мариэль.

— Радиолокационное облучение прекратилось, сэр.

Эти мерзавцы пытались его напугать. В конечном счете все оказалось блефом. Может, ему следовало пальнуть в эту хитрожопую козявку, превратить ее в плавучий мусор. Так или иначе, заварушка из-за его вторжения в кубинские территориальные воды разыграется девятибалльная. Но он поручит Дарби улаживать это дело — лейтенант, нужно отдать ему должное, мастер устраивать дымовые завесы именно там, где они дают наибольший эффект. Кроме того, у них есть запись с дрона. И кубинцы знают об этом. Вот это будет шум.

— Прекратить маневрирование, — сказал он. — Курс ноль-ноль, скорость тридцать узлов. Боевая тревога отменяется.

Звук сирены смолк, и мостик начал возвращаться к нормальной жизни. Бо почувствовал, что он потеет как свинья. Он обратился к старшему специалисту:

— Миз Атситти, запись с дрона прошла?

— Да, сэр.

— Что там видно? Чем занимались эти ублюдки?

Наступило долгое молчание.

— Похоже, сэр, заключенные и охранники играли на берегу в волейбол.

16

На большом экране отображалась подробная карта Индийского океана между Австралией и островом Реюньон к востоку от Мадагаскара, ограниченная на севере Борнео и Суматрой, а южной границы не было. В центре карты находилось беспорядочное сплетение розовых, красных и бордовых нитей, плотное и спутанное, как стальная вата «Дей-Гло», окруженное более толстой черной линией, которая дугой отходила от побережья Явы к точке в южной части Индийского океана на расстоянии в несколько тысяч миль от земли.

Гладстон, стоявшая за спиной Уоллеса Лэма, смотрела на эту картинку.

— С чего ты взял, что это нам поможет? — спросила она.

— С того, что это был самый дорогой и изощренный из когда-либо проводившихся анализов океанических течений.

— Да, и он закончился неудачей.

Лэм вздохнул:

— Избави меня боже от идиотов и тупиц.

— Осторожнее с языком, или я урежу твое жалованье.

— Какое жалованье? — Он фыркнул. — Смотри. Он закончился неудачей, потому что исследователи неправильно его интерпретировали. Но я сумел взять их данные и выполнил другие расчеты.

— Ты хочешь сказать, что знаешь, куда девался рейс Эм-эйч триста семьдесят?

— Они потратили сто пятьдесят миллионов долларов, прочесывая этот район со всех сторон, и всякий раз ошибались.

Гладстон уставилась на карту:

— Ладно, но мы ищем не рейс триста семьдесят, мы ищем место, где сбросили в океан сотню обрубков ног.

— На самом деле проблема та же. — Лэм вздохнул еще раз, нетерпеливо. — Давай я попробую объяснить.

— Только если это не слишком обременительно.

— Ты же знаешь, что я прирожденный садист. В общем, тебе известна эта история с пропавшим самолетом. Восьмого марта две тысячи четырнадцатого года рейс Эм-эйч триста семьдесят вылетел из Куала-Лумпура в Пекин. Над Сиамским заливом он сделал неожиданный поворот и полетел на юго-запад, проделав немалый путь над Индийским океаном. Через семь с половиной часов после взлета сигнал со спутника — последний контакт с самолетом — указал, что он находится где-то в южной части Индийского океана, а затем — бах! И самолет исчез.

Гладстон кивнула. Она хорошо знала эту историю.

— Следователи рассчитали, как далеко он мог улететь с учетом запаса топлива, скорости, высоты, и установили, что топливо у него должно было кончиться где-то на этой дуге. — Лэм показал на черную линию на экране. — В этом месте и были в основном сосредоточены поиски.

— Верно.

— Но потом! — Лэм поднял палец. — Двадцать девятого июля на остров Реюньон выбросило деталь самолета длиной шесть футов, элерон. Вот тогда и было проведено виртуальное реверсирование течения вплоть до восьмого марта, чтобы приблизительно вычислить, где попал в воду этот элерон.

— Ты рассказываешь мне то, что я и без тебя знаю.

— Терпение, леди-босс, есть добродетель. А теперь заткнись и послушай… пожалуйста. Ты не можешь просто бросить один виртуальный элерон в океан с острова Реюньон, а потом прокрутить часы назад и посмотреть, где он был пятью месяцами ранее. Поэтому они бросили пять миллионов виртуальных элеронов и проследили их движение назад во времени, чтобы узнать, где они были восьмого марта.

— На основании каких данных?

— Они изготовили модель элерона, положили ее в емкость с водой и провели несколько опытов. Они приняли во внимание эффект парусности, то есть насколько ветер влияет на плавучий объект. Они рассчитали действие волн. Они учли поверхностные течения, приливные течения и более глубокие океанические течения. Наконец, они учли проницаемость элерона — насколько он напитывается водой и разрушается за месяцы плавания по морю. Все это учитывалось моделью. По мере того как на различные острова и Африканский континент выносились другие обломки, они и их добавляли к модели.

— Значит, каждая из этих красочных маленьких хитроумных ниточек на экране — один из возможных обратных путей.

— Ты в первый раз попала в точку.

Гладстон уставилась на бессчетные волнистые линии.

— Судя по карте, твои так называемые виртуальные элероны могли появиться откуда угодно с площади в миллион квадратных миль. Этот анализ вообще ничего не дал.

— Но он, как минимум, показал, что некоторые зоны более вероятны, чем другие. После получения этих результатов место поисков изменили.

— Однако рейс триста семьдесят так и не нашли.

— Не нашли.

— Как я и сказала, их модель провальная. Абсолютный, катастрофический провал.

— Но как я сказал…

— А ты теперь хочешь, чтобы мы повторили их провал?

— Не провал. — Лэм закатил глаза. — Понимаешь…

— Ты хочешь, чтобы мы сбросили в море с Тёрнер-бич пять миллионов виртуальных обрубков и проследили их назад во времени, чтобы выяснить, где они попали в воду?

На сей раз Лэм, прежде чем ответить, убедился, что других вопросов не последует:

— Да, хочу.

— И почему это получится у нас, если не получилось у них?

— У нас больше данных по заливу, чем было у них по Индийскому океану. И нам нужно прокрутить время назад только на двадцать пять дней, а не на пять месяцев. Но самое главное, у меня есть новая идея по анализу их данных. Я применил ее к рейсу триста семьдесят — и, когда я сделал это, все модели мусора от полета сошлись в одном приблизительно районе на дату катастрофы. В одном, а не в тысяче.

Гладстон уставилась на карту:

— В чем заключается твоя новая идея?

— Я сообразил, что если применю к вероятностям диаграммы суммирования по траекториям Фейнмана, то, возможно, мне удастся избежать наименее вероятных траекторий. Не все эти извилистые маршруты течений вероятны в равной мере: некоторые вероятнее других. Таким образом, убираем маловероятные, используя диаграммы Фейнмана.

— Что это за диаграммы Фейнмана?

— Я устал. Сколько ты мне заплатишь за объяснение?

Гладстон нахмурилась. Деньги и математика — вот две единственные вещи, которые ценил Лэм, хотя что касается денег, то они у него почти не водились.

— Я закажу добавку сыра на наш следующий вечер с пиццей. И лука. Договорились?

— Ну ладно. Это математический и геометрический способ диаграммирования вероятности взаимодействия частиц. Как в коллайдере. Я адаптировал процесс к океану, математически описывая его как море взаимодействующих частиц и сил. Расчеты громадные, тут потребовался суперкомпьютер. Но когда дело было сделано, то получилось вот что.

Он показал на экран. Одна за другой красочные ниточки стали исчезать с карты, пока не осталось ничего, кроме черной дуги, указывающей возможные точки встречи самолета с водой. Потом на карте стали появляться новые ниточки, все начинавшиеся у острова Реюньон. Некоторые уходили в одну сторону, другие отклонялись в другую, но все они более или менее сходились близ одной точки в океане — на той черной дуге.

Гладстон покачала головой. Может, это просто очередной полет математической фантазии Лэма?

— Значит, именно тут находится триста семидесятый? — Она показала на точку, в которой сходились все линии.

— На дне океана, конечно.

Гладстон уставилась на экран:

— Ты уверен?

— Ну, как ты понимаешь, никаких доказательств у меня нет. Но я провел несколько миллиардов измерений по диаграмме Фейнмана на университетской машине. — Он снова фыркнул. — И в результате получил довольно впечатляющий счет за использование времени центрального процессора.

— Сколько?

— Четыре тысячи.

«Матерь божья!»

— И ты не согласовал это со мной?

Лэм посмотрел на нее с преувеличенно обиженным выражением:

— Я не знал, что они столько насчитают.

— Думаешь, что можешь проделать то же самое с обрубками?

— У тебя тонны информации по твоим экспериментам с поплавками, собранные за пять лет, — гораздо больше, чем было у них по Индийскому океану. Мне нужно только ввести в расчеты плавучие характеристики обрубков.

— Что конкретно тебе надо?

— Мне нужны два реальных обрубка и емкость для проведения экспериментов с ветродуйным устройством — такая есть в океанографической лаборатории в Эккерде.

— И сколько это будет стоить, если допустить, что мне удастся получить обрубки?

Лэм пожал плечами:

— Еще тысячу?

— Господи, да где же мы возьмем деньги еще и на это?

— А ты попроси у своего дружка из ФБР. Он мне показался богатеньким.

17

Роджер Смитбек вел свой «субару» по Сайпресс-Лагун-драйв. В последние полчаса он нареза`л круги по какому-то району к югу от Форт-Майерса, — предположительно, это была самая опасная часть города, но он видел главным образом многоквартирные дома, школы, магазинчики, семейные дома, даже пристойного вида загородный клуб, оседлавший Уиски-крик.

Смитбек ожидал увидеть совсем другое.

Он провел кое-какое расследование и узнал, что татуировка, которую он тайно перефотографировал, была, скорее всего, символом какой-то банды. Когда он увеличил изображение и резкость, картинка стала гораздо четче. Там определенно был крест с молниями, вылетающими по диагонали снизу из поперечины, и что-то похожее на когти животного, торчащие сверху, хотя их концы были невидимы, так как их закрывали драные клочья кожи. По бокам стояли две буквы — «П» слева и «Н» справа, написанные обычным готическим шрифтом бандитских татуировок. Цвет татуировки был синий, как у обычных тюремных, но это ничего не значило: подобные татуировки вполне могли быть сделаны в тату-салонах Центральной и Южной Америки, поскольку расследование Смитбека показало, что такого рода кресты — выполненные в выразительном стиле флёр-де-лис и необычным методом декоративного тушевания — были фирменным знаком банд с юга от границы.

Но обычное расследование больше ничего не могло ему сказать. А ведь тут действовала чертова куча всяких банд. Смитбек поломал голову над значением букв «П» и «Н» — Панама? Падре Нуэстро?[11] — но если он и в самом деле хотел узнать больше, то ему нужно было поработать на земле.

Будучи репортером, он слышал рассказы о прежних проблемах в Форт-Майерсе — «Латинские короли», «Бурун-69» и так далее; много наркотиков, много плохих парней, убивающих других плохих парней. Были предприняты немалые согласованные усилия, чтобы покончить с этим, и в районах, о которых он прежде уже слышал — вроде Дунбара и Пайн-Мейнора, — вроде бы стало безопасно. Но теперь он оказался на юго-западе от них, ближе к реке Калузахатчи. За окном мелькали кварталы, и он замечал все больше разбитых витрин, трафаретных граффити на выбеленных солнцем стенах и проникался уверенностью, что место подходящее, поразнюхать тут можно.

Смитбек проехал еще немного на запад, где дела обстояли еще хуже, и остановился у обочины. Он находился в квартале, где старые, ветхие домишки стояли бок о бок с семейными предприятиями. Приблизительно половина этих заведений были закрыты, окна закрашены белым, а входные двери забиты досками. Повсюду валялись раздавленные или помятые мусорные ведра. На шлакобетонных блоках подъездных дорожек, на газонах перед домами там и тут стояли грузовички и в меньших количествах скелеты лодок, постепенно превращающиеся на жаре в труху. Пробежала бродячая собака с высунутым набок языком. В воздухе стоял запах горелой резины и мусора.

Смитбек вышел из машины и направился к ближайшему дому, наполовину укрытому разросшимися тропическими растениями — явление нередкое в старых и бедных районах. Когда-то яркая краска на стенах выцвела и шелушилась. Смитбек нажал кнопку звонка — она оказалась сломана. Тогда он постучал. Спустя несколько минут внутри послышалось шарканье ног, и дверь приоткрылась.

На улице стояла жара, но Смитбек почувствовал, как его обдала горячая струя воздуха из дома. На него с любопытством смотрела старуха-латиноамериканка в халате.

— Buenos días, — поздоровался Смитбек.

Он объяснил на корявом испанском, что он студент, работает на одном исследовательском проекте. Потом вытащил увеличенную фотографию татуировки.

– ¿Ha visto esto antes?[12] — спросил он.

Женщина прищурилась в полутьме прихожей, наклонилась поближе к фотографии.

– ¿Qué es esto?[13] — спросил Смитбек.

Неожиданно глаза старухи распахнулись. Любопытство сменилось подозрительностью.

– ¡Vaya![14] — резко сказала она и захлопнула перед ним дверь.

Смитбек постучал еще раз и еще, но больше никто не отозвался. Наконец он засунул свою визитку под дверь, вернулся на тротуар и огляделся. Через несколько домов невысокий жилистый человек лет шестидесяти косил газон перед домом. Смитбек направился к нему.

Когда он приблизился, человек выключил двигатель. Он курил небольшую, дурно пахнущую сигару, на нем была футболка с логотипом ландшафтной компании.

Смитбек кивнул ему, человек кивнул в ответ. Воодушевленный видом логотипа, репортер пустился в объяснения, на сей раз на английском. Минуту спустя человек прервал его:

— No hablo inglés[15].

Смитбек показал ему фотографию:

– ¿Qué significa eso?[16]

Человек посмотрел на фотографию — на самом деле едва скользнул взглядом — и покачал головой. На его лице застыло заученно отсутствующее выражение.

– ¿Lo ha visto antes? — не отставал Смитбек.

Человек пожал плечами:

— No hablo inglés.

Господи боже, он же спрашивает по-испански! Но человек отрицательно качал головой и пожимал плечами. В конце концов Смитбек дал ему свою визитку, поблагодарил и пошел прочь. Человек тут же включил газонокосилку и вернулся к работе.

Смитбек снова огляделся. Чуть дальше по кварталу еще одна женщина — немного моложе, немного лучше одетая — приближалась к входной двери двухэтажного многоквартирного дома, держа в обеих руках пакеты с покупками. Смитбек инстинктивно поспешил к ней и успел открыть для нее дверь.

— Gracias, — поблагодарила она с улыбкой.

— De nada. Пожалуйста. — Он вытащил из кармана фотографию татуировки. — Por favor — qué es esto?

Женщина посмотрела на фотографию. Почти мгновенно на ее лице вместо первоначального дружелюбия появилось то же самое выражение, что и у старухи, — сочетание подозрительности и страха. Она повернулась к двери, но Смитбек еще раз остановил ее:

— Por favor, por favor. ¿Quién lo lleva?[17]

Женщина нервно огляделась из полутьмы за дверью. Потом дернула головой, показывая на запад, еще дальше по кварталу. И прежде чем Смитбек успел дать ей свою визитку или сказать что-нибудь, она поспешила вглубь дома, захлопнув за собой дверь.

Смитбек медленно вернулся к машине. Господи, какая же стояла жара. Пока ему не удалось узнать ничего конкретного. Тем не менее уже само молчание и смятение людей о многом говорили. Он завел двигатель, отъехал от тротуара и двинулся дальше по кварталу в поисках того, на что показывала женщина с покупками.

Он нашел то, что искал, на следующем перекрестке. На углу стояло здание полуразвалившегося клуба с открытой входной дверью, изнутри доносились звуки музыки — какая-то разновидность наркорэпа. Перед дверью стояли три молодых человека в футболках и старых джинсах. У одного на руках было несколько татуировок, у других вроде бы татуировок не было. Их дорогие кроссовки и золотые цепочки плохо сочетались с убогой одеждой.

Смитбек остановился. У него был отличный уличный инстинкт, который в этот момент подсказывал ему, что глушить двигатель не стоит.

Он опустил окно со стороны пассажирского сиденья и поманил юнцов:

– ¡Hola![18]

Ему пришлось повторить это еще раз, прежде чем один из трех отошел от стены и неторопливой походкой направился к нему.

Смитбек показал ему фотографию татуировки:

– ¿Qué es esto?

Парень внимательно вгляделся в фотографию, потом повернулся к своим дружкам и что-то пробормотал — Смитбек не разобрал что. Теперь и они подошли к окну. Ощущение опасности в нем резко набирало обороты.

– ¿Quién lo usa?[19] — спросил он как можно более спокойным голосом.

Внезапно один из троих попытался выхватить у него фотографию. Смитбек вовремя отдернул руку, смял фотографию и бросил на заднее сиденье. Одновременно он сдвинул рычаг переключения передач вперед и поехал прочь.

– ¡Vaya de aquí! — крикнул парень с татуировками. — ¡Hijo de puta![20]

– ¡Pendejo![21] — прокричал другой и плюнул в сторону пассажирской двери.

Смитбек ехал, часто поглядывая в зеркало заднего вида. Никто из парней не бросился вслед за его машиной, но было ясно, что они наблюдают за ним не менее внимательно, чем он за ними. Он глубоко вдохнул и медленно выпустил воздух. До бульвара Макгрегор было рукой подать, а оттуда до снятой им квартирки на Санибеле — полчаса езды.

Добился ли он чего-то? Весьма вероятно.

Был ли он очень близок к тому, чтобы наделать в штаны? Безусловно.

18

Во время следующего заседания начальник полиции П. Б. Перельман с новым интересом смотрел на коммандера Бо. Тот повел корабль к берегам Кубы — дерзкий шаг, что и говорить, — и вернулся, спровоцировав небольшой дипломатический инцидент, однако никаких результатов своего плавания предъявить не смог. Впрочем, человека на трибуне это ничуть не смутило. Нет, он даже стал еще самоувереннее прежнего, такой вот решительный, уверенный коммандер до мозга костей. Перельман подумал, что, может быть, именно это качество позволило ему подняться так высоко по служебной лестнице.

Но после инцидента в море коммандер сместил приоритеты, оставил мысль о кубинской тюрьме и стал разрабатывать версию, что обрубки сбросили в море с корабля.

Перельман оглянулся на Пендергаста, который, как обычно, стоял у задней стены, скрестив руки на груди и надвинув на лоб широкополую панаму, скрывавшую лицо.

Бо откашлялся, его хриплый голос наполнил зал:

— Я бы хотел представить вам доктора Боба Кендри, специалиста по океаническим течениям, который расскажет о новом направлении поисков. Доктор Кендри?

На трибуну поднялся очень высокий человек. Лысый, лет шестидесяти, он тем не менее был строен, хорошо сложен и одет в сшитый на заказ синий костюм. В нем было что-то от кинозвезды, а когда он заговорил, и голос у него оказался соответствующий — низкий, ровный и спокойный.

— Спасибо, коммандер Бо. — Он вытащил из кармана несколько листов бумаги и положил их на трибуну. — За три дня на берег острова Каптива — точнее сказать, в основном на берег острова Каптива — было выброшено сто двенадцать обрубков человеческих ног. Два обрубка прибило к острову Санибел, еще два выбросило на Северную Каптиву, один на Кайо-Коста и один на остров Гаспарилла. Задача расследования формулируется просто. Можем ли мы вернуться назад во времени на двадцать восемь — тридцать дней и указать, где обрубки попали в воду? Ответ: можем.

Свет потускнел, и доктор Кендри стал говорить о течениях, ветрах, приливах, действии волн, на экране появилось несколько карт вместе с грубоватой анимацией того, как несколько плавучих предметов размером и плавучестью обрубков ног могли быть вынесены течением на остров Каптива. Десять минут спустя Перельман сказал Моррису, сидевшему рядом с ним:

— «Зло превзошло себя в своем искусстве»[22].

Моррис закатил глаза:

— Я уже давно потерял нить.

Кендри замолчал, и Перельман понадеялся, что это уже конец.

— И теперь в завершение…

«Слава тебе господи», — подумал Перельман.

— …как видите, мы смогли проследить маршрут этих обрубков на их пути от места выброса на Каптиве. Мы называем вот этот район как источник.

Появилось изображение удлиненного штрихового овала, нарисованного не в заливе, а в Карибском море.

— «В неизведанные воды, к далеким и враждебным берегам»[23], — пробормотал Перельман.

— У вас цитата на каждый случай, да, шеф?

— Определенно.

— Он никогда не закончит, — заметил Таун.

Кендри продолжил:

— Этот район расположен в двухстах милях к западу от Каймановых островов и имеет площадь около шестисот квадратных миль.

— Спасибо, доктор Кендри, — сказал Бо, возвращаясь на трибуну, когда зажегся свет. — Наше расследование продолжилось на основе анализа доктора Кендри. К счастью, заштрихованная площадь на карте лежит не на транспортных путях. И это неудивительно: не стоило ожидать, что корабль для сброса такого груза выберет судоходный район с напряженным движением судов. Используя данные транспондеров Автоматической идентификационной системы, мы определили, что в интересующее нас время — двадцать восемь дней назад плюс-минус три дня — прошли четыре судна. Кроме того, мы изучили спутниковые съемки района и определили, что в это время там находились два других судна меньшего водоизмещения, не имевшие траспондеров. Нам удалось идентифицировать все шесть.

Таун наклонился и пробормотал:

— Похоже, коммандер наконец взялся за ум.

Перельман открыл было рот, но Таун поспешил сказать:

— Шеф, пожалуйста, не надо больше поэзии.

Перельман нахмурился:

— Филистер.

— Четыре судна, — продолжал Бо, — были крупные, под флагами всемирно известных судоходных компаний: теплоход «Перл Нори», танкер для перевоза химических веществ; контейнеровоз «Эмпайр кэрриер»; «Эверест», тоже контейнеровоз; теплоход «Первый морской волк», танкер для перевозки сжиженного газа. Два других судна были местные: одно — прогулочная яхта под названием… — Он помолчал, нахмурился. — «Обезьяна видит, обезьяна делает». Другое — восьмидесятифутовый траулер «Ирландское пробуждение». Оба приписаны к портам на побережье залива.

Он замолчал и, прищурившись, оглядел собравшихся.

— Таким образом, следующий этап расследования включает среди прочего обнаружение и допрос капитанов этих шести судов. — Его взгляд остановился на Пендергасте. — А, агент Пендергаст, рад, что вы вернулись после отсутствия. Допрос этих капитанов — идеальная работа для ФБР. Я бы хотел, чтобы вы и Бюро взяли это на себя.

Пендергаст не ответил и даже никак не дал понять, что слышал слова коммандера. Бо повысил голос:

— Агент Пендергаст! Эй-эй!

Агент ФБР продолжал стоять, скрестив руки на груди. Трудно было сказать, о чем он думает, его лицо все еще было скрыто под полями шляпы. Мгновение спустя он коротко кивнул.

— Как у вас дела? Есть успехи с базами данных Национального центра анализа насильственных преступлений?

— Похоже, мы имеем дело с чем-то беспрецедентным.

— А как продвигаются поиски изготовителя обуви?

— Прекрасно, спасибо. Мы отправили агента в Китай.

«Спасибо» почему-то прозвучало слегка презрительно, но, может быть, подумал Перельман, это только игра его воображения.

Коммандер принялся раздавать другие задания, и в этот момент Пендергаст предпочел выскользнуть из комнаты, как кот.

19

— Мне не хочется быть грубой, но это похоже… похоже на… — Гладстон замолчала, не зная, с чем сравнить.

— А я люблю быть грубым, — сказал Лэм. — Это похоже на взорвавшийся лобок.

«Возможно, он прав», — подумала Гладстон, глядя на изображение южной части залива на большом экране. Тысячи вертлявых черных линий начинались у Тёрнер-бич и направлялись во все мыслимые стороны.

— Какой хаос. Здесь невозможно установить закономерности.

— Я продолжаю дорабатывать программу, — обиженно сказал Лэм.

— И сколько еще это стоило нам по времени центрального процессора?

— Ну, около двух тысяч.

— Господи боже. Так в чем проблема?

Лэм покачал головой:

— Главным образом в том, что все математические решения уходят в воображаемое пространство.

— И это означает?…

— Анализ течений дает невероятные результаты. Похоже, нигде во всем Мировом океане нет места, где можно было бы сбросить сто с лишним обрубков ног, чтобы их вынесло на Тёрнер-бич так, как их вынесло. Такого места просто не существует.

— Оно должно существовать.

Лэм пожал плечами.

— А как насчет того мусора, который воняет в кладовке?

Лэм сделал вид, что его рвет:

— Я каталогизировал все, что поддавалось опознанию. Никаких дымящихся пистолетов.

— А что анализ? Ты внес это в уравнение?

— Внес. Не всё — выбрал такие предметы, чтобы получить достаточно широкое представительство. И опять те же невозможные результаты.

— Но мы знаем, что обрубки таки прибило к берегу!

Лэм вздохнул:

— Как я тебе уже сказал, это невозможно.

— Это не может быть невозможно! — Гладстон готова была вцепиться себе в волосы.

— Не кричи на меня!

— Я не кричу. Я акцентирую.

— И не акцентируй на меня! Ты же знаешь, какой я чувствительный.

Гладстон закатила глаза:

— Ты должен найти, в чем ошибка, и вернуться к анализу.

— Ладно. Мне-то что. Но каждый раз, когда я сажусь за компьютер, нам это обходится в пять сотен.

Гладстон замолчала, задумавшись. В лаборатории воцарилось молчание. Потом она вытащила свой телефон, набрала номер и включила громкую связь, чтобы слышал Лэм.

— Могу я поговорить с агентом Пендергастом? — спросила она, когда ей ответили.

— Слушаю.

— Это Гладстон. Рада, что дозвонилась, — сказала она. — Мы работаем над анализом, о котором вы просили.

— И как продвигаются дела?

— Мм… хорошо. Очень хорошо. Мы приготовили полный каталог мусора, вынесенного на берег, а теперь дорабатываем математические модели. Прогресс огромный.

Лэм скорчил гримасу.

— Рад это слышать.

— Но обработка больших чисел — дело дорогое. У нас уже немаленький счет за использование университетского компьютера.

— Позвольте узнать сколько?

— Мы потратили несколько тысяч и, возможно, перейдем черту в десять тысяч, прежде чем получим результат.

— Я даю вам разрешение потратить до пятнадцати тысяч.

— Вау. Спасибо, это здорово. Правда здорово. — Она помолчала. — Есть одна вещь, которая очень помогла бы нам улучшить расчеты. Эта вещь крайне необходима, если откровенно.

— И что же это может быть?

— Нам нужен обрубок. Вообще-то, даже два. Чтобы точно моделировать поведение плавучего предмета с учетом нескольких других переменных.

Последовала долгая пауза.

— На какой срок они вам понадобятся?

Гладстон посмотрела на Лэма. Тот поднял обе руки и растопырил пальцы.

— На десять часов.

— Думаю, я смогу предоставить их вам, но только на половину этого времени, и я должен буду присутствовать при них постоянно. Это приемлемо?

— Пресвятая богоро… — начал Лэм тихим голосом, но тут же замолчал и кивнул ей.

— Да. Спасибо. Спасибо огромное.

— В таком случае я постараюсь быть у вас не позже чем через час. И я искренне надеюсь, что дополнительное финансирование поможет вам и доктору Лэму продвинуться дальше. Доброго вам дня, доктор Гладстон.

Она опустила телефон:

— Не могу понять, откуда он знает, что мы никуда не продвинулись.

— Не знаю, но я тебе говорил: у него есть деньги.

— Эти пятнадцать тысяч не из его кошелька.

— Я бы не был так уверен.

Мойра Кроссли ждала, пока специальный агент Пендергаст закончит разговор и уберет телефон в карман.

— Извините, что пришлось прерваться, — сказал он.

«Какой странный человек», — подумала Кроссли. Его южные джентльменские манеры и мягкий акцент действовали на нее успокаивающе. Но в его зорких серебристых глазах не было ничего мягкого или особо джентльменского.

— Из лаборатории пришло довольно много отчетов. Я отправила их в ваш офис для проверки.

— Я их получил, но был бы благодарен за резюме.

— Конечно. Пройдемте ко мне в кабинет, там мы сможем поговорить приватно.

Они находились в секционном зале, и несколько помощников все еще работали с последними оставшимися обрубками: осторожно срезали обувь, искали идентификационные отметины, фотографировали, брали образцы тканей, а если считали необходимым, то анатомизировали и стабилизировали останки, чтобы удалить мертвых морских существ и малых паразитов, пробравшихся в плоть. Пендергаст помедлил немного, наблюдая за процессом — его беспокойные глаза ни на мгновение не останавливались на одном месте, впитывая все, — потом повернулся к Кроссли и кивнул, извиняясь.

Она провела его по лаборатории в свой кабинет с единственным окном, выходящим на парковку. Пространство было маленькое, но она содержала его в тщательной чистоте и простоте — привычка, выработанная годами жизни в доме на воде близ Яхтенной гавани Ки-Корал.

— Садитесь, пожалуйста.

Пендергаст сел, Кроссли заняла свое место за столом, на котором с военной точностью было разложено несколько папок. Она раскрыла первую:

— Вы задали вопрос, не были ли обрубки заморожены. Были. Их заморозили сразу после отрубания. По крайней мере, те, что в настоящий момент уже исследованы. Микросрезы тканей указывают, что они были заморожены сразу же до низких температур, около минус тридцати градусов Цельсия. Это гораздо ниже того, что дают домашние морозилки, и мы можем сказать, что обрубки были заморожены в профессиональной морозилке глубокой заморозки или в лабораторной морозилке.

— И как вы это узнали?

— При заморозке микрокристаллы льда растут в клетках и разрывают различные мембраны. По рисунку разрывов мы можем определить, как быстро и глубоко была сделана заморозка. Для данных обрубков заморозка была быстрой и глубокой.

Пендергаст коротко наклонил голову.

— Мы получили также некоторые интересные результаты по ДНК, — продолжила Кроссли, беря другую папку. — Если вкратце: большинству личностей, которых мы проверили на данный момент, около шестидесяти лет, у них разный процент коренной американской крови — от девяти до девяноста, а в среднем около семидесяти процентов. Что касается европейских ДНК, то большинство ведет нас к Иберийскому полуострову — к Испании — или на юго-запад Европы. В ряде образцов есть некоторое количество африканской ДНК — от трех до пятнадцати процентов. Такая смесь характерна для населения Центральной Америки, в особенности Гондураса, Никарагуа, Гватемалы и Эль-Сальвадора. В меньшей степени — Панамы и Коста-Рики. Белиз, Мексику, Колумбию и Венесуэлу мы отбрасываем, но все же и их нельзя исключать. Мы сейчас анализируем митохондриальную ДНК, пытаемся выяснить, не было ли среди них родственников, и результаты будут у меня не позже чем завтра. В любом случае Центральная Америка представляется наиболее вероятным местом происхождения.

Еще один неторопливый кивок.

— На нескольких обрубках имеется татуировка. Некоторые татуировки широко распространены — всякие браслеты и тому подобное, но есть и другие — религиозные или гангстерские символы. Один из экземпляров обрублен выше над лодыжкой, чем остальные, поэтому нам удалось получить почти полное представление по этому лицу.

— Интересно.

— Все обрубки принадлежат взрослым людям, скорее всего — здоровым, количество мужчин и женщин приблизительно одинаково. На ногтях некоторых обрубков сохранились следы педикюрного лака. По химическому составу и цвету мы пытаемся найти производителя, но пока это не удалось.

Она взяла следующую папку.

— Вот тут кое-что любопытное. На многих ступнях и на подошвах обуви обнаружены следы пестицида — ДДТ или хлордана, которые уже много лет запрещены в Штатах. Присутствуют заметные следы и другой химии — гидроксида натрия. Кроме остатков пестицида, никаких других общих свойств не выявлено.

Она сверилась с папкой, проведя пальцем по пунктам документа.

— Мы выявили также волоски, волокна, пыльцу и другие осадки. Ничего примечательного, кроме одного: пыльца представляет собой типичную смесь местной флоры — не центрально-американской. Образцы пыльцы указывают на весенний сезон, вероятно — на весну нынешнего года, судя по свежести пыльцы.

— Продолжайте, пожалуйста.

Кроссли перевернула страницу:

— Все токсикологические анализы дали отрицательный результат, по крайней мере в отношении обычных токсинов и веществ. Кажется, у вас есть список того, на что мы делали анализ.

— Да, есть. А теперь давайте еще раз поговорим о том, как были ампутированы ноги.

Она недовольно поморщилась:

— Как я уже говорила, ампутация была жестокой, в ряде случаев удары наносились, видимо, топором, к тому же тупым, другие ноги ампутированы, вероятно, тяжелым мачете. Место ампутации разнится, начиная от лодыжки до… у большинства почти до колена. В большинстве своем ничто не указывает на использование жгута, но в нескольких случаях жгут перед ампутацией все же накладывался, примитивный и неэффективный. Никаких свидетельств профессионального медицинского сопровождения. Высока вероятность того, что большинство жертв умерли от кровопотери.

— Угол нанесения ударов?

— Большинство находится в диапазоне от сорока до семидесяти градусов по отношению к горизонтали, иными словами, под наклоном.

— А направление ампутации?

Раздражение Кроссли усилилось. Она уже обсуждала это с Пендергастом.

— Ампутация начиналась снаружи нижней части ноги, справа налево.

— И удары наносились сверху.

— Да, да, вы все это знаете — мы об этом говорили.

— Мы и в самом деле говорили. А теперь, доктор Кроссли, пожалуйста, порадуйте меня, представив мысленно процесс ампутации с учетом всех факторов, которые вы перечислили.

Наконец раздражение в ней взяло верх.

— Я не вижу в этом смысла.

Голос, медоточивый и ровный, стал тише.

— Доктор Кроссли, я обещаю, что смысл станет вам ясен. Я подведу вас к этому, облегчу ваш путь к пониманию. Закройте глаза, сделайте пять глубоких, неторопливых вдохов, а потом представьте процесс ампутации. Взвесьте все известные подробности и представьте зрительную картинку ампутации с участием реального человека.

— Это необычно и ненаучно.

— Прошу вас, сделайте мне одолжение… — Его голос приобрел какое-то странно-гипнотическое звучание. — Закройте глаза.

Почти против воли Кроссли закрыла глаза.

— Сделайте неторопливый, глубокий вдох…

Она вдохнула.

— А теперь медленный выдох.

Она проделала это пять раз, как он и просил. Удивительно, но она почувствовала, как уходит раздражение, напряженность, ее мысли успокаиваются.

Пендергаст продолжал вполголоса давать указания. Несколько минут спустя он начал тем же спокойным, нейтральным голосом перечислять удивительные подробности ампутаций. Он просил Кроссли представить медленное движение топора, опускающегося сверху; повторяющиеся удары; рассекаемую плоть; дробление и расщепление костей; отделение нижней части конечности, фонтан крови… Представлять это было слишком ужасно: Кроссли потратила годы, чтобы научиться воспринимать аутопсию как работу, которая осуществляется на неживых предметах, а не на существах, которые были живы и страдали, — другого способа сохранить эмоциональное равновесие она не знала. Но под мягким руководством Пендергаста она обнаружила наконец, что может вернуть человеческое существо к жизни в момент ампутации.

Ее глаза широко раскрылись, когда пришло шокирующее понимание.

— О нет! — выдохнула она.

На несколько мгновений у нее пропал дар речи. Пендергаст смотрел на нее со смесью любопытства и озабоченности.

Наконец она обрела голос:

— Эти ампутации — следствие самокалечения. Господи боже, эти люди сами поотрубали себе ноги.

— Так оно и было, — подтвердил Пендергаст. — Самым жестоким и топорным способом, какой можно вообразить. Вопрос только: почему?

20

Пендергаст вел взятую напрокат машину на северо-восток по дороге № 1, известной также как «трасса на поверхности морей». Это название казалось удивительно подходящим: весь тот час, что он ехал из аэропорта Ки-Уэст, дорога № 1 представляла собой скорее мост, чем шоссе. Время от времени трасса проходила по твердой земле — некоторые острова были достаточного размера, чтобы вместить целый поселок, другие представляли собой лишь клочок земли с пальмами и травой, — но потом земля оставалась позади и дорога продолжала свой путь над зеленовато-синим океаном.

После протяженного участка над водой дорога № 1 пролегла по острову Марафон, а еще через несколько миль подошла к Айламораде. Нижние острова архипелага Флорида-Кис имели тропический вид, словно отдельная земля: сонная, закаленная штормами среда обитания, которая, хотя и зависела от туризма, ничуть не напоминала изощренную роскошь Палм-Бич. Айламорада явно относилась к более высокому классу, чем другие острова; Пендергаст миновал несколько курортных заведений, монополизировавших берега острова. Но северная оконечность принадлежала местным жителям — тут находилась школа, жилые кварталы тянулись до океана, иногда среди деревьев мелькал жилой автоприцеп.

Пендергаст сверился с навигатором на телефоне, и, когда дорога уже уходила вверх, на мостовую часть, он свернул налево и поехал по узким дорогам, отчасти асфальтированным, отчасти грунтовым, среди зарослей кустарников. Здесь не было пансионатов — только жилые автоприцепы и дома разной степени разрухи, мастерские по ремонту автомобилей, маленькие бизнесы, дорожные знаки, выжженные солнцем.

Он проехал с полдюжины кварталов, и дорога закончилась на посыпанной гравием парковке рыболовной фирмы. Пендергаст остановился около ряда грузовичков, вышел и огляделся. На юге лежали на бимсах ржавеющие корпуса старых рыболовных лодок, образуя что-то вроде ограждения. На севере, где земля переходила в заболоченное прибрежное пространство, он увидел пестрое собрание обиталищ: односкатные сараи с гофрированными крышами, потрепанные жилые автоприцепы, одна-две хижины в стиле маори — такую с удовольствием мог бы нарисовать Гоген. Береговое сообщество, казалось, выросло здесь поневоле, как усоногие рачки, поселившиеся на корпусе корабля. Пендергаст снова сверился с навигатором и направился к маленькой группке домов.

Подойдя ближе, он остановился. Среди запахов дизельного топлива, мертвой рыбы и застойной воды появился новый запах: едкий, горький, более подходящий для химического завода, чем тропического острова. Жженый кофе. Правда, слово «жженый» едва ли верно передавало то, что он чувствовал: это был кофе, который кипел и кипел, так что о каких-либо вкусовых достоинствах говорить уже не приходилось. Пендергаст убрал телефон и осторожно двинулся к источнику запаха. Запах тянулся из хижины на краю расчищенной площадки, где перед полосой заболоченного берега заканчивались деревья. Дальше не было ничего, кроме зеленой воды, отмели и Мексиканского залива.

Пендергаст подошел к лачуге. Там, развалившись на шезлонге, сидел молодой человек, небритый и неопрятный, с солнцезащитными очками на носу, в драных выцветших джинсах, обрезанных до середины бедра. Он был без рубашки, словно демонстрировал мускулистую бронзовую грудь. По его животу проходил длинный узкий шрам (судя по характеру оставшихся следов, швы были недавно удалены), словно проведенная тонкой кисточкой белая линия на оливковой коже. Черные волосы были зачесаны назад и завязаны в плотный хвостик, а на шее красовалась алая бандана. С одной стороны шезлонга стояла большая кружка кофе, с другой — полупустая бутылка пива «Корона» с капельками воды на запотевшем стекле. Из тьмы хижины доносилось слабое потрескивание полицейского УКВ-сканера.

Почувствовав приближение Пендергаста, человек оглянулся. Несколько секунд эти двое просто смотрели друг на друга. Потом человек в шезлонге кивнул.

— Закадычный друг, — сказал он.

— Агент Колдмун.

— Хорошая у нас стоит погода.

— Совершенно восхитительная.

Человек по имени Колдмун показал на одну из пустых нефтяных бочек:

— Прошу, садитесь.

— Огромное спасибо, но я предпочту постоять.

— Как хотите. Тогда, может, кофе? — Он показал на большой стальной чайник, кипевший в темноте хижины.

Пендергаст не ответил.

Колдмун сделал большой глоток пива:

— Забавно. Я думал, больше вас не увижу. По крайней мере, здесь, во Флориде.

— Мне пришлось задержаться. И я мог бы то же самое сказать о вас. Помнится, вас выпустили из больницы неделю назад. Почему вы все еще здесь?

Колдмун пожал плечами:

— Я выздоравливаю. Снега Колорадо могут подождать.

— А как вы оказались в этом живописном месте? — Пендергаст повел рукой в сторону жилых прицепов, песка и болотной травы.

— Думаю, мне просто повезло. Арендная плата практически нулевая. Я сел на автобус «Грейхаунд» направлением на юг от Майами в поисках подходящего места, чтобы очистить голову от мыслей о мистере Брокенхартсе и его убийствах. Решил сойти здесь.

Экстравагантность такого решения сделала для Пендергаста его поиски гораздо более трудными, чем они могли бы быть.

— Значит, вы решили закончить ваше выздоровление превращением в коренного, — сказал Пендергаст.

— Осторожнее с выбором слов, Пендергаст. Я и без того коренной — лакота.

— Конечно. Но давайте не будем забывать вашу дорогую матушку-итальянку.

Пендергаст знал, что у Колдмуна двойственное отношение к этому факту: он считал, что его индейское происхождение подпорчено европейской кровью.

— Non mi rompere i coglioni[24], — ответил Колдмун, сопровождая свои слова оскорбительным итальянским жестом.

— Позвольте мне перейти к делу. Вы следили за историей необычного плавучего мусора, вынесенного недавно на берег острова Каптива?

— Это вы про обрубки ног? Читал в газетах. Слышал по сканеру.

Пендергаст вздохнул:

— Я заинтересовался этим делом.

— И?…

— Я обнаружил, что это действительно самое обескураживающее дело, с каким я когда-либо сталкивался, даже уникальное. Поскольку я знал, что вы все еще здесь, и понимал, что вы, вероятно, не против набраться еще кое-какого опыта, мне показалось, что вы сочтете интересной возможность понаблюдать день-другой за развитием ситуации. Конечно, неофициально. И…

Его речь была оборвана смехом. Колдмун был не из тех людей, которые часто смеются, и его смех звучал необыкновенно мелодично. Он закончил смеяться, допил пиво и бросил бутылку на песок:

— Ладно. Давайте разберем эту вашу маленькую речь и извлечем из нее истинный смысл. Пикетт вынудил вас взяться за это дело, верно?

— Ничего похожего он не сделал, — раздраженно сказал Пендергаст. — Он предложил показать мне местные достопримечательности. А дело я принял, потому что почувствовал интерес к нему.

— Хорошо, хорошо. И теперь вы погрязли в нем по колено и решили, что вам нужен ваш прежний напарник Колдмун.

— Как вы знаете, я не работаю с напарниками. Я просто предлагаю вам шанс стать консультантом.

— А, консультантом. Вам нужна моя помощь, а с учетом того, что вы юлите вокруг да около, эта конкретная помощь вряд ли мне понравится.

— Если вы считаете, что я лукавлю, то я возражаю.

— Ну а я возражаю против того, чтобы вы прерывали мой отпуск. И к тому же загораживали от меня солнце.

Он посмотрел на Пендергаста, подняв бровь.

Немного помедлив, Пендергаст отошел в сторону и присел на пустую бочку, от чего отказывался прежде.

— У вас подозрительный и циничный характер. В обычной ситуации я бы рассматривал этот факт как ценное обстоятельство. Но в данной ситуации, мне кажется, вы просто используете это как дымовую завесу для симуляции.

Колдмун улыбнулся, но в его голосе послышались резкие нотки:

— Для симуляции? Вы думаете, что пуля в грудь и змеиный укус — это для меня повод побездельничать?

— Я думаю, что вы, вероятно, привыкли к отдыху в шезлонге, попиванию пивка и отвратительного кофе и вам не хочется консультировать по важному делу.

Оба замолчали. Издалека доносились звуки механизмов, машин на дороге, крики чаек и скрежещущие вопли фламинго.

Наконец Колдмун сказал:

— Ладно, Пендергаст. Для чего я вам нужен? Только говорите прямиком. Без вранья.

— У вас особенный — нетрадиционный — взгляд на вещи. Взгляд, который дополняет мой собственный.

— Почему бы вам просто не сказать: «Мне нужна ваша помощь»?

— Именно это я и пытаюсь сделать, — ледяным тоном произнес Пендергаст.

Колдмун покачал головой:

— Что скажет об этом Пикетт? О том, что вы привлекаете меня?

— Я заручился его полной поддержкой в этом вопросе.

— А если я скажу «нет»? Просьба не превратится в приказ?

— Давайте перейдем этот мост, когда дойдем до него.

Колдмун перевел взгляд на море:

— Хорошо. Меня очень даже интересуют эти обрубки, вынесенные на берег. А кого бы они не заинтересовали? И да, у меня есть некоторое время, прежде чем я должен явиться в Колорадо. Но я больше не буду изображать кретина. Никаких консультаций, ничего неофициального. Это другое название для мальчика на побегушках. Если я буду вам помогать, я хочу участвовать. В полной мере. Либо равноправные напарники, либо ничего.

— Вы знаете мои методы. Я предлагал вам нечто более… как бы сказать, более вспомогательное.

— Забудьте об этом.

Вместо ответа Пендергаст закрыл глаза. На этот раз молчание растянулось на минуты. Потом он сказал, не открывая глаз:

— Ноги предварительно были заморожены.

— Это странно.

— И ампутации осуществлялись очень грубо — с помощью мачете или топора, без какого-либо медицинского сопровождения или последующей первой помощи.

Повисла глубокая пауза.

— Вот это уже какая-то безумная хрень.

— Я вам гарантирую, это дело имеет исключительно любопытные аспекты.

— И все же: либо равноправные напарники, либо ничего.

Наконец Пендергаст открыл глаза и посмотрел на Колдмуна:

— Хорошо. На время расследования этого дела.

— Или пока одного из нас не убьют.

— Славная мысль. — С этими словами Пендергаст встал, отряхнул брюки от пыли, словно брезгливая кошка, и повернулся к своей арендованной машине. — Можете провести вечер здесь и развлекаться в том дешевом стиле, к которому вы привыкли. Но я жду вас завтра на острове Каптива к ланчу. Скажем, в час.

— Где?

Пендергаст открыл дверь машины:

— Я буду в Мортлах-хаусе у берега, за мостом Блайнд-пасс. Я взял этот дом в аренду, и там много места, так что можете не искать, где вам остановиться. — Пендергаст перевел глаза на жалкую хижину Колдмуна. — Если вам будет удобнее, я раздобуду для вас большую картонную коробку и матрас — засуну их в щель под крыльцом.

— Ха-ха.

— У вас есть какой-нибудь транспорт?

— Я приеду, можете не волноваться, — усмехнулся Колдмун. — До встречи в час, напарник.

Со страдальческим видом Пендергаст сел за руль, захлопнул дверь, завел двигатель и поехал назад по грунтовой дороге, оставив после себя облако пыли, медленно оседавшее на развалины и заброшенные лодки.

21

Констанс лежала в старой кровати с балдахином, стоящей на некотором расстоянии от окон в спальне второго этажа Мортлах-хауса. Адвокат, мистер Мейфилд, привлек целую армию уборщиков и декораторов, и викторианский дом стал светлым и наполнился воздухом. Хотя Констанс внимательно осмотрела его, она пока так и не увидела крови, просачивающейся сквозь обои, как обещала ей секретарь адвоката.

Ее окна были открыты для ветерка с залива и слабого шелеста волн на все еще закрытом полицией берегу. В остальном в доме стояла тишина. Все спальни находились на втором этаже, и Констанс обнаружила, что ее спальня ближе к спальне Алоизия, чем ей это было привычно. Дом был старый, надежно построенный, но ничуть не такой основательный, как особняк на Риверсайд-драйв в Нью-Йорке, где она жила. Прошедшая ночь была первая в этом доме; днем Пендергаст уехал в Ки-Уэст и должен был вернуться не раньше половины второго.

Констанс лежала в кровати и смотрела на щупальце лунного луча, протянувшееся по панельному потолку. Сна у нее не было ни в одном глазу. Она успела хорошо узнать себя за годы, прошедшие с ее рождения, и никакой тайны в этой бессоннице для нее не было: ее чувства пребывали в напряжении, она ждала, что в любую минуту может что-то случиться.

Тайна тем не менее была… в чем же она состояла?

Приехав к Алоизию, Констанс погрузилась в изучение расследуемого им дела: она лазала по Интернету, выражала свое мнение относительно версий, выдвинутых Пендергастом, и предлагала собственные. Но она обнаружила, что не испытывает к этому интереса. Сотня обрубков человеческих ног, вынесенных на берег, — это было невероятное и ужасное дело, но оно имело мало отношения к интеллектуальной и смертельной схватке умов, которой она так наслаждалась, помогая Пендергасту в его расследованиях. Смерть в таком масштабе скорее напоминала геноцид, а геноцид никогда не был умным или таинственным, он был самой уродливой, самой жестокой стороной человечества, проявлял себя жестоким и бессмысленным образом. Енох Ленг, ее первый опекун, изучал геноцид, и от него она узнала об этом предмете больше, чем хотела знать.

Она наконец призналась Пендергасту, что не испытывает особого интереса к этому делу и предпочитает заняться чем-то другим, пока они находятся на острове. Но была и еще одна причина, по которой она не хотела иметь ничего общего с этим делом и которой не хотела делиться с Пендергастом.

Если заглянуть поглубже в архивы и поискать сведения о регистрации смертей в конце девятнадцатого века во время эпидемии холеры в Нью-Йорке, бушевавшей в припортовых трущобах, то можно найти сведения о молодой семейной паре, умершей там в это время. Однако свидетельства о смерти рассказывали не всю историю. После того как муж, работавший стивидором, умер от болезни, его жена, лишившаяся разума от лихорадки и отчаяния, либо упала, либо спрыгнула в Ист-Ривер. Две маленькие девочки, Мэри и Констанс, видели, как тело их матери извлекали из грязной воды с помощью багров.

Она никогда и никому об этом не рассказывала. Даже доктору Ленгу. Но та картина всегда оставалась с ней, и Констанс не хотела, чтобы сотня напитанных водой обрубков обостряла те воспоминания.

И потому она стала играть роль туристки: бродила по улицам, заглядывала в магазины, посетила историческое общество, наконец, просто сидела на веранде Мортлах-хауса, смотрела на залив и читала книгу «На маяк». Она ненавидела эту книгу Вирджинии Вульф и никак не могла ее осилить, но теперь это стало мученичеством, через которое она с мрачной решимостью вознамерилась пройти, как император Священной Римской империи Генрих IV Германский, проделавший во власянице путь до Каноссы…

И тут ход ее мыслей резко пресекся.

Констанс замерла, вслушиваясь в тишину. И вот опять: стук. Слабый, но отчетливый. И стук этот доносился не снаружи, а из нижней части дома… может быть, из подвала, еще не обследованного Констанс.

И теперь, лежа в постели, Констанс поняла, чего она ждала: подтверждения того, что призрак Мортлаха существует.

Она села, одолеваемая двойственным чувством: с одной стороны, возбуждением, с другой — страхом. Ее глаза уже привыкли к темноте, и она сразу нащупала старинный итальянский стилет, который всегда держала под рукой. Констанс спустила ноги с кровати и беззвучно встала, одновременно надевая шелковый халат. С той же осторожностью дошла до двери, потом — очень медленно — открыла ее.

Коридор был пуст, горела только одна тусклая лампа. Держа стилет наготове, Констанс опять замерла и прислушалась.

Снова стук, и сразу же за ним — другой: вкрадчивый и глухой, исполненный осмысленности. Звуки определенно доносились из подвала, и Констанс показалось, будто кто-то постучал костлявой рукой по стенам старого особняка. Эти звуки напомнили ей больницу «Маунт-Мёрси» для страдающих безумием преступников, обитатели которой были печально известны из-за их…

Ветерок усилился, и неожиданный порыв поднял занавеси на окнах и захлопнул дверь с громким стуком.

Констанс замерла. Она ждала, не двигаясь, долго прислушивалась, но больше ничего не услышала.

Наконец она все так же бесшумно вернулась в кровать, положила голову на пуховые подушки и продолжила изучать путешествие лунного щупальца по потолку.

22

Окончательные лабораторные результаты прибыли прошлым вечером, когда Мойра Кроссли уже собиралась отправляться домой. Она просматривала их до девяти вечера и вернулась в офис в семь утра, чтобы закончить, прежде чем этот странный агент ФБР Пендергаст вернется для обновления информации. Кроссли знала, что он придет точно в условленное время, и что-то в нем заставляло ее нервничать, испытывать ощущение, что она должна быть очень осторожной, не совершать ошибок и быть готовой ответить на любой его вопрос.

Звонок прозвучал в тот момент, когда минутная стрелка пересекла черточку на двенадцати: пунктуальность на уровне обсессивно-компульсивного расстройства личности. Как ему это удавалось с таким отвратительным и непредсказуемым трафиком? Или же он приехал раньше и ждал с секундомером? Кроссли не понимала, почему ее так заботит его одобрение. На отношение к ней большинства людей ей было наплевать.

Она отперла дверь, и в офис вошел Пендергаст в превосходном шелковом костюме лимонного цвета и в той же панаме, в какой она уже видела его. Он раскланялся на старомодный манер, потом повесил панаму на крючок у двери.

— Хорошее утро, доктор Кроссли, — сказал он. — Мне нужно надеть халат?

— В этом нет необходимости, — ответила Кроссли. — Мы можем просмотреть обновления в моем кабинете. Пожалуйста, идите за мной.

Пендергаст двинулся следом, и Кроссли отперла кабинет.

— Садитесь, — сказала она, когда они вошли.

Пендергаст сел. Кроссли подошла к сейфу, набрала комбинацию цифр и, когда дверь сейфа открылась, вытащила изнутри несколько папок. По предложению Пендергаста она принимала дополнительные меры предосторожности. Сложив папки в стопку, она сказала:

— Я отправлю это в ФБР сегодня позднее, но, если хотите, мы можем просмотреть их сейчас.

— Хочу.

— Отлично. — Она передала ему верхнюю папку и открыла вторую у себя на столе. — Появилась новая и, я бы сказала, необычная информация.

— Отлично.

В этот момент снова раздался звонок. Кроссли раздраженно посмотрела на часы: 9:05. Это был не Пол — у того есть свои ключи. Возможно, один из этих чертовых репортеров.

— Извините, сейчас вернусь, только избавлюсь от того, кто там заявился, — сказала она и направилась к двери.

Через дверное стекло с проволочной сеткой она увидела очень высокого человека, стоявшего навытяжку, чисто выбритого, с недавней стрижкой под ежик, стройного и точеного, бронзовокожего и зеленоглазого. На нем был свежий синий костюм.

Это был не репортер.

— Кто вы? — спросила она в микрофон.

В ответ человек показал жетон:

— Специальный агент Колдмун, ФБР.

— Вот как. — В отличие от Пендергаста этот человек каждой своей клеточкой был похож на федерала. Она впустила его. — Я как раз собиралась обсудить лабораторные результаты с агентом Пендергастом. Вы тоже участвуете в расследовании этого дела?

— Мы напарники. — Его ослепительная улыбка была просто сногсшибательной.

Когда она пришла с ним в свой кабинет, Пендергаст поднялся.

— Рад вас видеть, агент Пендергаст, — сказал Колдмун. — Вижу, я очень вовремя.

— Я рассчитывал, что вы появитесь позднее, агент Колдмун, — откликнулся Пендергаст, с интересом разглядывая его.

Колдмун раскованно рассмеялся в ответ:

— Есть такая старая лакотская пословица: червячок достается ранней пташке.

— Верно. И я смотрю, у этой ранней пташки новые перышки.

Колдмун разгладил лацканы:

— «Уолмарт». Сто двадцать девять баксов.

На лице Пендергаста отразилось неприкрытое отвращение.

Колдмун сел на пустой стул, а Кроссли вернулась на свое место за столом, передала еще одну папку Колдмуну и приступила к резюмированию:

— Как я уже начала объяснять агенту Пендергасту, мы завершили тестирование ДНК и получили довольно интересные результаты. Ранее мы определили, что большинство обрубков принадлежат к одному генетическому наследию, которое мы находим в Центральной и Южной Америке — главным образом у коренных американцев с примесью европейцев с Иберийского полуострова и частично из Африки. Мы уточнили эти результаты, и вот что получилось. — Она достала большую сложенную карту. — Многие из этих людей — родственники, разброс степени родства довольно существенный. У нас есть братья и сестры, несколько родителей и взрослых детей, а также двоюродные родственники, троюродные, четвероюродные и даже пятиюродные. — Она пододвинула диаграмму ближе к агентам. — Это попытка показать родственные связи. Конечно, таблица очень сложна, потому что некоторые двоюродные родственники приходятся также троюродной и четвероюродной родней другим и так далее.

Колдмун с интересом потянулся за диаграммой, рассмотрел ее и передал Пендергасту.

— Мы планируем передать результаты по ДНК нескольким большим коммерческим базам генетических данных — возможно, им удастся установить имена этих людей. Это сложный процесс, но мы продвигаем его с максимально возможной скоростью и в ближайшем будущем получим результаты. — Она откашлялась. — Кроме результатов ДНК, у нас есть шесть случаев частичных или полных татуировок, которые мы изучаем. Некоторые мы опознали как символы принадлежности к бандитским или религиозным организациям в западных нагорьях Гватемалы. Использованные чернила совпадают с кустарными чернилами для татуировок, обычно используемыми в Центральной Америке. К сожалению, в связи с широким распространением таких банд получение подтверждаемой текущей информации затруднительно. Мы привлекли специалиста и делаем все возможное. Лак для ногтей, обнаруженный на некоторых обрубках, оказался опознаваемым — дешевые сорта, часто встречающиеся в Центральной Америке. Но самое, вероятно, важное свидетельство — вот это.

Кроссли достала из папки фотографию и положила на стол перед ними. И опять Колдмун проворно схватил снимок, рассмотрел и только потом передал Пендергасту.

— Это серебряное кольцо на палец ноги с изображением Девы Гваделупской, такие форма и стиль популярны среди народа майя в Гватемале. Гравировка на кольце… — она вытащила еще одну фотографию крупным планом, — название населенного пункта в Гватемале: Сан-Мигель-Акатан.

— Это где? — спросил Колдмун.

— Поселок на западном нагорье близ мексиканской границы, населенный в основном народом майя. — Она помолчала. — Вот, пожалуй, и все.

Колдмун положил фотографию:

— Очевидный вывод состоит в том, что мы имеем дело с группой эмигрантов и все они из одного городка — Сан-Мигель-Акатан.

Кроссли кивнула.

— Вы знаете, как это бывает, — сказал Колдмун. — Группа людей из маленького городка собралась и решила отправиться на север, к Соединенным Штатам. Экономические беженцы. И естественно предположить, что многие люди в таком маленьком городке — родственники. Я бы предположил, что во время путешествия на север они были захвачены плохими ребятами, а потом… потом случилось что-то ужасное и у них отрубили ноги.

— Как мне убедительно доказал агент Пендергаст, они сами ампутировали себе ноги, — сказала Кроссли.

Услышав это, Колдмун откинулся на спинку стула:

— Черт побери. Они сами себе отрубили ноги?

— Да.

— На них были кандалы? Они пытались убежать?

— Хорошая мысль, только кандалов на них не было. На обрубках нет никаких следов потертостей, синяков или царапин, оставляемых кандалами. Они прибегли к самокалечению по какой-то другой причине.

— Но что может заставить человека отрубить себе ногу? — недоуменно спросил Колдмун.

В этот момент заговорил Пендергаст:

— Как замечательно, что агент Колдмун наконец-то здесь, чтобы задать по-настоящему трудный вопрос.

За этим последовала короткая пауза. Потом Пендергаст спросил:

— Что-нибудь еще, доктор Кроссли?

— Пока все.

Два агента поднялись, и Колдмун последовал за Пендергастом. Несколько секунд спустя, когда закрылась дверь в коридор, в лаборатории на какое-то время установилась тишина. Последний вопрос, заданный Колдмуном (она и сама себе его не раз задавала), казалось, не имел ответа, вызывающего доверие, никакого ответа не имел.

23

Выйдя на улицу, Колдмун последовал за Пендергастом на парковку.

— У вас есть машина, агент Колдмун? — спросил Пендергаст.

— Не-а.

Колдмун предвидел этот вопрос. У него не было ни малейшего желания исполнять роль шофера, как во время расследования дела Брокенхартса.

— Жаль. Однако, предчувствуя ваш ответ, я сам взял машину, которая, надеюсь, покажет свою пригодность. Она способна не только двигаться по любой пересеченной местности, включая болота, пляжи и заводи, но и делать это с комфортом для находящихся в салоне.

Колдмун оглядел парковку, но не увидел ничего подходящего среди стоявших там «форд-эксплореров» и «джипов-чероки», отвечающих названным требованиям. Потом его взгляд упал на нечто стоящее в дальнем конце парковки.

— Нет, — сказал он, глядя в ту сторону.

— Да, — сказал Пендергаст, передавая ему брелок с ключами.

Там стоял, сверкая на солнце, новехонький, с иголочки, «рейнджровер» в версии «автобиография» жемчужно-белого цвета с красивой матовой отделкой. В этой машине имелись все доступные опции, чтобы приехать на премьеру в опере или на вершину Эвереста: светодиодные фары и ненасыщенные габаритные огни сзади, задняя противотуманная подсветка, шильдик, сообщающий, что под капотом находится пятилитровый двигатель «LR-V8» мощностью 557 лошадиных сил, форсированный, с турбонаддувом, — и это только качества, видимые снаружи.

Колдмун присвистнул:

— Классная тачка!

Пока он разглядывал машину снаружи, Пендергаст обошел ее сзади и уселся на пассажирское сиденье. Колдмун посмотрел, что там всунул ему в руку Пендергаст, и увидел брелок с ключами. «Сукин сын», — подумал он. Но не стал сразу отказываться — забросил свою сумку в багажник, устроился на водительском сиденье и мгновенно утонул в кремового цвета коже. Сообразив, как завести двигатель, он увидел, что пробег машины менее пятидесяти миль. В боковом водительском кармане лежала сложенная брошюра от дилера, и, когда заработал кондиционер, Колдмун из любопытства достал ее. В брошюре говорилось о таких вещах, как электронная воздушная подвеска, датчики глубины водного препятствия, контроль спуска по склонам, система предотвращения опрокидывания и список других особенностей, слишком длинный, чтобы его можно было прочесть. В конце стояла цена: $189 500.

Колдмун еще раз посмотрел на брошюру, поняв наконец, как обстоят дела.

— Постойте, — сказал он. — Вы что, купили ее?

— Взял в лизинг, точнее говоря. В конце концов, с нами больше нет Акселя, чтобы возить нас по делам, а этот ваш конфискованный «мустанг» был не удобнее поезда, на котором раньше выезжали из города. Когда вы сказали, что готовы присоединиться к расследованию, я решил, что нам, как минимум, не помешает определенная степень удобства.

И тут Колдмун понял: от него по-прежнему ожидают, что он будет исполнять роль шофера, но Пендергаст подсластил пилюлю, добавив почти три тонны роскоши на колесах. Он пожал плечами и повернул большую круглую ручку, включив передачу.

— Я хочу представить вас океанографу, которого я частным образом привлек к расследованию дела, — сказал Пендергаст. — Она пытается отследить, в каком месте обрубки были сброшены в океан… к сожалению, пока без особого успеха.

— Конечно, я бы хотел с ней познакомиться.

— Но перед этим почему бы нам не закинуть ваш багаж в дом, снятый мною на время следствия? С нами будет моя подопечная Констанс Грин, но, я думаю, вы найдете дом просторным и дающим возможность для уединения.

— Да, конечно.

Подопечная? Это звучало странновато, но, с другой стороны, ничто в Пендергасте не было нормальным.

Пендергаст назвал ему адрес, и, повозившись немного с тачскрином на центральной панели приборного щитка, Колдмун сумел включить навигатор.

— Кондиционер? — спросил он.

— Нет, спасибо.

Пендергаст опустил свое окно, и Колдмун сделал то же самое. Они выехали из Форт-Майерса на дорогу штата номер 867 направлением на юг. Колдмун с любопытством осматривал окрестности. Они представляли собой типичную для Флориды смесь: некоторые дома богатые, некоторые — ветхие, большинство — ни то ни се, но застройка повсюду плотная. Поразительно, сколько народу умещалось в этом штате. В Южной Дакоте можно было проехать по шоссе сто миль и не увидеть ни одного дома.

И вдруг, совершенно неожиданно, они миновали пропускной пункт и выехали на мост, изгибавшийся дугой над мелководным заливом; в воде играли солнечные блики, а на горизонте вырастали низкие очертания острова Санибел. Учитывая размеры и вес, «рейнджровер» оказался на удивление чуткой машиной, он без труда разгонялся, и по салону гулял теплый ветерок. На короткое мгновение к Колдмуну пришло понимание того, почему некоторые хотят жить во Флориде.

Когда они выехали на остров, дома вокруг стали более престижными, и чем дальше, тем сильнее ощущалось богатство. У северного конца острова они подъехали к цепочке остановленных машин.

— Боюсь, что впереди еще один пропускной пункт, — сказал Пендергаст.

Но задержки не случилось, и вскоре они проехали, сверкнув своими жетонами. Короткий мост, перекинутый над проливом, привел их на остров Каптива. Берег и парковка слева от них превратились в некий плацдарм: там стояли палатки, трейлеры, мобильные кабинеты на колесах и фургон со спутниковыми тарелками. Два катера береговой охраны рассекали залив за линией прибоя.

— В этом месте на берег была выброшена большая часть обрубков, — сказал Пендергаст, когда Колдмун сбросил скорость. — Весь берег огорожен как место преступления, что вызывает большое неудовольствие местных жителей.

— Я бы тоже был недоволен. Такой красивый берег.

Они поехали дальше, оставив «плацдарм» позади. Когда они миновали конец пляжной зоны, открылся вид на громадный, выше других, викторианский дом с двумя башнями и прогулочной площадкой на крыше: он поднимался над пальмами и платанами, отбрасывая длинную тень на берег. Колдмун сразу же понял, что именно здесь и поселился Пендергаст: этот дом, с его устаревшей элегантностью, прекрасно соответствовал личности специального агента.

— Мортлах-хаус?

— Верно. Заезжайте, пожалуйста, в porte cochère[25] и остановитесь у двери.

Колдмун не знал, что такое porte cochère, но свернул на дорожку, шедшую вдоль дома и заворачивавшую под навес. Он остановил внедорожник перед высокими двойными дверями с овальными окнами.

— Ух ты, — сказал Колдмун, выйдя из машины и оглядываясь. — Здесь, наверное, водятся привидения.

— Действительно, — пробормотал Пендергаст.

Двери открылись, и Колдмун застыл как вкопанный. На крыльцо вышла женщина в длинном платье, с темными, коротко подстриженными волосами и фиалковыми глазами, устремленными на гостя.

— Вы, должно быть, агент Колдмун, — сказала она низким певучим голосом, шагнув вперед. Она остановилась и оглядела его с головы до ног. — По описанию Алоизия я ожидала увидеть человека немного более… неформального.

Колдмун усмехнулся:

— Не волнуйтесь, я еще тот неряха. Это просто маска, чтобы обмануть вышестоящих лиц.

Его слова вызвали едва заметную улыбку. В этой молодой женщине было что-то абсолютно интригующее, она казалась не по годам уверенной в себе и говорила с необычным произношением, напомнившим Колдмуну о старых фильмах.

— У вас нет чемодана? — спросила она.

Колдмун понял, что стоит перед ней, как пень.

— Ах да. В багажнике.

Он обошел машину, открыл заднюю дверь и вытащил свою сумку.

— Я провожу вас в вашу комнату, — сказала Констанс и, повернувшись, пошла в дом.

Колдмун последовал за ней.

— Я ухожу к себе, — сказал Пендергаст у них за спиной. — Оставляю вас в надежных руках миз Грин.

И куда-то исчез.

Войдя в тусклую прохладу дома, Колдмун почувствовал себя так, будто вернулся назад во времени. Внутри пахло полиролью для мебели, тканью и старым деревом. За входом, дальше по коридору, он увидел большую гостиную с персидскими коврами и старинной мебелью. Ряд окон выходил на веранду, в свою очередь выходящую на море, откуда доносился отдаленный шум прибоя и крик чаек.

Констанс поднялась по небольшому лестничному пролету справа от входа:

— Сюда, агент Колдмун.

Колдмун последовал за ней в небольшую гостиную, к которой примыкали три комнаты — две спальни и ванная.

— Жилая часть для прислуги, — сказала Констанс. — Отделенная от остального дома.

— Жилая часть для прислуги, — повторил Колдмун ироническим тоном.

Констанс опять уставилась на него своими фиалковыми глазами:

— Вы ведь младший напарник агента Пендергаста, мистер Колдмун?

Колдмун не мог не рассмеяться, услышав это дерзкое замечание, произнесенное с такой хитрецой.

— Полагаю, я кто-то вроде прислуги. — Он поставил свою сумку. — Кстати, можете называть меня Армстронг, если хотите.

Эти слова сорвались у него с языка, прежде чем он понял, что произнес их. Зачем он выложил ей эту информацию? Он почти никогда не называл людям своего имени.

— А вы можете называть меня Констанс. Ваша спальня здесь. В другой спальне есть стол — используйте его как рабочее место. — В ее изящной белой руке появился ключ. — Ваш ключ, Армстронг.

— Спасибо, Констанс. — Он взял ключ. — А скажите, этот дом и вправду посещают привидения?

— Говорят, что да.

— Какая за этим стоит история?

Констанс лукаво улыбнулась ему:

— Это мое расследование. Как только я доведу его до конца, мы затопим камин в гостиной и я посвящу вас в подробности.

24

Питер Куорлз шел по кривым, тесным улицам города без названия. А если у него и было название, то обнаружить его Куорлз не смог. Наверняка он мог сказать только, что он в провинции Гуандун в Южном Китае. Дунгуань, превосходный город-фабрика, находился на востоке, за Жемчужной рекой. На западе располагался город Фошань, представлявший собой агломерацию трех десятков городов поменьше, которые специализировались в разных отраслях: от химической переработки и коммуникационного оборудования до биотехнологий. И вот он оказался здесь, на этой многолюдной ничейной земле мелких бизнесов и производств, расположенных в районе, не имеющем названия, и в одном броске камня от Южно-Китайского моря.

Но как ни странно, Куорлз чувствовал себя здесь как дома. Он не так уж давно отошел от экспортно-импортных дел, и ментальность Бюро еще не полностью промыла ему мозги, а потому он без особых осложнений вернулся к своему прежнему образу. После всего одного дня, проведенного в толпе, нескончаемая громкая речь, смог и запахи стали знакомыми и удобными, и Куорлз легко перешел на шаркающие короткие шаги, которые человек вынужден делать в такой толкучке. Никто не заподозрит, что он является чем-то большим, чем обычный иностранный посредник, работающий в самом низу производственного бизнеса, — что, собственно, было недалеко от истины. Разве что его мандаринский был, пожалуй, чересчур рафинированным.

Единственное отличие от прежних времен состояло в том, что агент Пендергаст очень щедро профинансировал это исследовательское путешествие. Куорлз не знал, как ему это удалось, но агент дал ему понять, что все возьмет на себя и Куорлз не должен экономить на своем комфорте, еде, взятках или найме помощников. И потому Куорлз транжирил деньги, остановившись в «Марко Поло» в Цзиньцзяне и в «Шангри-Ла» в Вэньчжоу. Как он и предполагал, ни в одном из этих городов ему не повезло: он не нашел там ни производителя, ни чего-то похожего на ту странную обувь — дешевое, бросовое изделие из пропилена, имеющее в то же время водонепроницаемые антибактериальные свойства. Даже Дунгуань, на который Куорлз возлагал большие надежды, поначалу их обманул: большой приток изготовителей из Бразилии обанкротил многих местных производителей, которые, вполне вероятно, могли выпускать эту обувь. Но вскоре он узнал, что эти малые производители не исчезли — они перебрались за реку, в тень Фошаня. И вот именно здесь — когда он шел по Чжаофан-роуд, а за спиной у него возвышались башни жилого квартала Луньсян — он всерьез взялся за поиски.

Куорлз остановился на минуту, чтобы отереть лоб и поправить дешевую полотняную сумку на плече. Он уже переговорил с владельцами нескольких малых предприятий, сдабривая свои расспросы пачками «Данхиллс», «Голуаз» и «Кэмел». Хотя никто из них не смог оказать ему прямую помощь, они предложили поискать в районе, примыкающем к Чжаофан-роуд. Куорлз посмотрел вперед через толпу, отметив хлопчатобумажную фабрику, лавочку по продаже сладкой воды, школу и ресторан азиатской кухни под названием «Каждый день лучше». Он увидел две-три витрины почти вездесущих изготовителей одежды, но ни одного сапожника. Однако не стоило терять надежду: малые производители нередко размещались на вторых этажах или в узких проулках.

Он продолжил путь, стараясь держаться подальше от солидного здания под названием Центральная комиссия по проверке дисциплины, а потом — когда дорога сделала крутой поворот — оказался на краю кантонского продовольственного рынка. Тут повсюду стояли емкости, кишащие морскими ушками, крабами и моллюсками, а рядом шла торговля аппетитными кусками собачатины, кошатины и других четвероногих существ. Туристов поблизости не было видно, только местные, — гиды называли еду, потребляемую в этом районе, «категорически не отвечающей западным вкусам». Но Куорлз был к ней привычен. Гуандунская кухня имела привлекательность в виде свежих ингредиентов, лишь слегка проваренных и приправленных. Что же касается самих ингредиентов, что ж, к ним со временем тоже привыкаешь.

Куорлз прошел по рынку, потом продолжил путь по Чжаофан и вскоре обнаружил то, что искал: крохотную лавочку без окон, к двери которой были приколочены гвоздями куски кожи. Лавочка находилась в тени «Деревянного ведра» — дешевого ресторана, специализирующегося на пряном говяжьем супе. Куорлз быстро подошел к импровизированной двери, отодвинул ее и вошел.

Когда его глаза привыкли к тусклому освещению, он увидел старика, сидящего за длинным деревянным столом. Старик прорезал тонкие линии по нижней кромке верхних частей обуви, собираясь приклеивать их к подошвам. Позади него за швейной машинкой сидела такая же старая женщина. Повсюду лежали горки обуви, включая, как заметил Куорлз, дешевую, очень похожую на тот образец, что лежал в его сумке.

Он вытащил образец и подошел к старику.

— Добрый человек? — спросил он на мандаринском.

Человек в ответ только кивнул.

Куорлз показал ему кроссовку:

— Вы видели такое прежде?

Что-то в глазах старика подсказало Куорлзу, что старик знаком с этой обувью. Но тот просто пожал плечами — универсальный жест, говорящий о непонимании.

Это было, конечно, смешно, но при этом представляло собой часть обычного ритуала. Хотя языком бизнеса был в основном мандаринский, Куорлз перешел на местный диалект. Он снова залез в сумку и достал оттуда хун бао — красный конверт с наличностью, тоже универсальный жест. Он положил конверт рядом с кроссовкой, потом подвинул и то и другое в сторону старика.

— Вы не знаете, где я могу купить еще такие? — спросил он.

Старуха, у которой с появлением красного конверта прорезался интерес, подошла и принялась вместе со стариком внимательно изучать ботинок. В ожидании ответа Куорлз вытащил из сумки еще несколько красных конвертов, давая понять, что, если его розыски будут успешными, это может быть вознаграждено другими хун бао.

Наконец старик отодвинул ботинок, но конверт оставил при себе.

— Попробуйте посмотреть на Четвертой Чанъю, — сказал он на местном. — Близ храма предков. Там все еще работают одна или две фабрики, которые могут изготовить то, что вы ищете.

— М goi nei sin, — поблагодарил Куорлз.

Засунув ботинок и конверты в сумку, он развернулся, открыл дверь, и его быстро унесла толпа, идущая по улице.

25

Голова и плечи Перельмана находились в моторном отсеке катера, когда он услышал, как кто-то идет к нему по пристани. Но гаечный ключ в правой руке занимал все его внимание, и начальник полиции проигнорировал звук шагов: может быть, на сей раз для разнообразия это кто-нибудь, кому он не нужен. И в самом деле, катер как стоял, так и стоял, никто не шагнул в него с пристани. Он вернулся к борьбе с семьюстами лошадьми, занимавшей его последние девяносто минут.

— Это твой последний шанс вылезти, — сказал он свече, угрожающе поднимая ключ. — Иначе я залью твою задницу антиржавчиной.

И тут с пристани донесся другой звук, на сей раз безошибочно узнаваемый: вежливое покашливание. Подавив готовое сорвать с губ проклятие, Перельман вытащил голову из моторного отсека, повернулся и, к своему немалому удивлению, увидел Констанс Грин, племянницу агента Пендергаста. Ведь именно так он ее представил? В то время Перельман был слишком занят обрубками, выброшенными на его берег, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Но он определенно запомнил ее фиалковые глаза и грациозную фигуру, ее поразительное сходство с Олив Томас.

— Миз Грин, — сказал он, закрывая люк и стирая тряпкой масло с рук.

Молодая женщина кивнула:

— Начальник полиции Перельман. Здравствуйте.

— Я веду сражение со взводом свечей зажигания.

— И кто побеждает?

— Свечи. Но даже поражение в эту минуту можно считать благодатью.

Она едва заметно улыбнулась ему. Последовало короткое молчание.

— Хотите на борт? — спросил он.

— С удовольствием.

Она оперлась на протянутую руку, и Перельман помог ей спуститься на планширь, а потом в маленькую кабину, в которой были два сиденья, а за ними мягкий диван. Она поблагодарила его, отставила в сторону свою сумочку, разгладила на себе стильное платье и села.

Перельман принялся комкать масляную тряпку, потом передумал, аккуратно сложил ее и бросил на кожух двигателя. В этой молодой женщине было что-то, заставлявшее его прибегать к самой изысканной манере поведения, и он достаточно хорошо знал себя, чтобы отдавать себе в этом отчет. Лет десять назад, перед тем как покинуть службу в Джупитерском полицейском отделении и перебраться с повышением сюда, он встречался с моделью высокой моды. Общего у них было примерно столько же, сколько у Кинг-Конга и Фэй Рэй[26], но за то короткое время, что они были вместе, она успела научить его кое-чему. Среди того, что не имело никакого отношения к спальне, она научила его понимать разницу между настоящим вкусом и дурновкусием. Она поглощала журналы вроде «Grazia» и «L’Officiel», и Перельман, пораженный ее красотой, поверил ей и получил немалую толику эзотерической информации. Во Флориде полно было как настоящих богачей, так и подражателей; умение отличить одних от других было очень полезным в работе Перельмана. В случае с Констанс Грин, например, он сразу же увидел, что ее сумочка — чрезвычайно редкий черно-оранжевый «Гермес». Он не мог вспомнить название, но не забывал длинный список невозможных поступков, которые, по словам его бывшей подруги, она готова была совершить, чтобы приобрести такую. Потом он обратил внимание на наручные часы Констанс: винтажные «Патек Филипп Наутилус», идентификатор 5711, белое золото с циферблатом молочного цвета. Невзрачные, но элегантные… вот только для тех, кто понимал толк в подобных вещах, срок ожидания для приобретения таких часов составлял десять лет. Ее платье или обувь он не сумел опознать. Но самым интересным и необычным представлялось то, что Констанс носила эти вещи с небрежным изяществом и всяким отсутствием неловкости.

— Чем я могу вам помочь? — спросил Перельман.

Констанс снова кивнула, словно отдавая должное его прямоте:

— Дом, в котором мы остановились, — Мортлах-хаус.

— Я слышал об этом. Рад, что снос дома отложен.

— Как съемщик, я заинтересовалась историей дома.

— В каком смысле? — осторожно спросил Перельман.

— Меня интересует убийство. В нем много такого, что вызывает недоумение. Я надеялась, вы мне поможете.

— Помогу в чем?

— В понимании того, что там случилось. Вы ведь наверняка участвовали в расследовании?

Перельман нахмурился и отвернулся. Не дождавшись от него ответа, она продолжила:

— Тело, по-видимому, так и не было найдено, и постановление «смерть в результате неправомерных действий» основывалось на огромном количестве крови на месте преступления, практически равном тому количеству, которое содержится в крупном мужском теле. И на следах ужасающей борьбы жильца с незваным гостем, вооруженным топором.

Она достала из сумочки и протянула Перельману несколько глянцевых фотографий.

Он быстро просмотрел их, удивленный и раздраженный тем, что это были официальные полицейские фотографии, снабженные подписями. Один лишь их вид вызвал у него неприятные воспоминания. «Где она их взяла, черт побери?» — спросил себя Перельман, но тут же понял ответ.

— Думаю, эти фотографии отвечают на любой вопрос, который может у вас возникнуть в связи с этим убийством. Не уверен, что могу что-то добавить. Как вам известно, убийство так и не было раскрыто.

Его голос прозвучал резче, чем ему хотелось бы, и на катере установилась тишина, нарушаемая только криками чаек.

— Какой необычный катер, — сказала Констанс, меняя тему. — У него высокая скорость?

Перельман невольно улыбнулся:

— Это сигаретный катер. И да, он очень быстрый.

— Сигаретный?

— Изначально их использовали бутлегеры во время сухого закона, когда им приходилось удирать от береговой охраны. В какой-то момент этим катерам дали такое название из-за их узкой удлиненной формы, похожей на сигарету, что позволяло им развивать большие скорости.

— А какой смысл в них сегодня, когда сухой закон остался в прошлом?

— Гонки на моторных лодках сегодня очень популярны. И эта форма доказала свою близость к идеалу. — Перельман сделал неопределенный жест рукой. — Я купил этот тридцатидвухфутовый корпус года через два после того, как стал здесь начальником полиции. Эта старинная модель построена в конце шестидесятых, у нее были новые внутренности, что и привлекло мое внимание.

— Внутренности?

— Двигатели, уже оснащенные клапанной коробкой, головкой блока цилиндров, другими автомобильными деталями.

— Автомобильными деталями? Вы хотите сказать, что на катере автомобильные двигатели?

— Конечно. Их часто снимают с автомобилей, попавших в аварию, и переоснащают для катера. — Перельман похлопал по крышке люка. — У этой детки стоят два движка «Корвет-454» со старых «шевроле», форсированные для увеличения мощности.

— Я думала, что катера и автомобили несовместимы.

— Конверсия не составляет труда. А управлять катером даже проще, чем машиной. Нет коробки передач. — Он рассмеялся. — Просто поверни ключ, нажми на газ и держись — ну, вы знаете.

— Вообще-то, я не знаю, но спасибо за увлекательное объяснение.

— Никогда не сидели за штурвалом лодки?

— Ни лодки, ни автомобиля и ничего другого.

— Я…

Перельман заставил себя замолчать. Ее слова удивили его. Но еще и помогли понять, что интерес, который она демонстрировала, был из чистой вежливости.

— Конечно, — продолжил он, меняя курс, — этот конкретный катер гораздо больше времени проводит на стоянке, чем в заливе. У меня два года ушло на то, чтобы его перекрасить, а название я так и не придумал. — Он посмотрел на Констанс. — Есть какие-нибудь предложения?

— «Вверх по реке»?[27]

Он рассмеялся.

— Слушайте, я виноват, если слишком нервно прореагировал на разговор о том убийстве. У меня это больное место. Когда я только приехал сюда, с момента убийства прошло всего два месяца. Я должен был показать, на что я способен, и с усердием взялся за расследование. Но мы так никуда и не пришли.

— Почему?

— Понимаете, убийца должен был войти в дом и выйти из него, но мы не нашли следов ни входа, ни выхода, ни причаливания катера, ни приезда и отъезда машины, ни свидетеля, который видел бы чей-то приход и уход, ни малейшего указания на то, кто бы это мог быть.

— И тело тоже не нашли?

— Мы считаем, что его выбросили в океан где-то поблизости, поскольку вывезти его незаметно с острова вряд ли было возможно, но на берег тело так и не вынесло. То, что произошло убийство, было ясно как день. Не только по количеству крови жертвы, но и по отметинам с волосами и кусочками скальпа, оставленным в дереве топором, по характеру разбрызгивания крови, по кровавым каплям с орудия убийства, не говоря уже о том, повторюсь, сколько крови там было пролито. Кровь, конечно, принадлежала хозяину дома.

— И сколько было крови?

— Около пяти литров. Это практически весь объем крови в человеке. Потеря даже половины грозит жертве геморрагическим шоком четвертого уровня, а это неизбежная смерть.

— Расскажите мне о жертве.

— Его фамилия была Уилкинсон. Рэндалл Уилкинсон, под шестьдесят лет, холостой. Работал инженером-химиком, экспертом по смазочным материалам и растворителям в автомобильной субподрядной компании в Форт-Майерсе. Почти так же интересно, как наблюдать за высыхающей краской.

— В буквальном смысле, — вполголоса сказала Констанс.

— Да. Как бы то ни было, он способствовал изобретению некоторых новых процессов. И благодаря этому переехал на Каптиву и купил Мортлах-хаус. А года два спустя оказался жертвой одного химического происшествия. Кажется, получил повреждение легких. Это случилось в две тысячи четвертом или пятом году. Он всегда жил тихо, вежливо, уединенно. Каждый вечер в любую погоду, даже в дождь, гулял по берегу на заходе солнца. А потом, в один июльский вечер две тысячи девятого года… — Перельман развел руками.

— Вы сказали, он был холост.

— Верно.

— А вы не знаете, он застраховал свою жизнь?

— Да, у него был срочный страховой полис. На довольно крупную сумму, но ничего из ряда вон. Бенефициаром была его сестра. Естественно, страховая компания противилась, но в конечном счете все выплатила.

— Сестра живет поблизости?

— Нет. В Массачусетсе, кажется. — Перельман посмотрел на Констанс. — Вы же не думаете, что она убила брата? Даже страховая компания ее не подозревала, а уж они-то всех подозревают. Как бы там ни было, насколько я помню, она жила тихой жизнью. В дом этот она так и не переехала, умерла вскоре после того, как его унаследовала.

Констанс снова разгладила на себе платье:

— Были ли у него враги?

— Насколько нам известно, нет. Мы допросили всех, кого можно было представить: химиков, которые с ним работали, родственников, его однокурсника, с которым он делил комнату, когда готовился к получению степени магистра во Флоридском университете, его друзей по начальной школе. Он вел очень скучную, законопослушную, тихую жизнь.

Констанс кивнула:

— Судя по фотографиям, убийца подтащил тело к двери.

— Правильно. Это-то и сбивало с толку. Следы крови ведут прямо к двери, потом через порог, а дальше след резко обрывается. Мы предположили, что убийца погрузил тело прямо в машину. Но, черт меня побери, мы не нашли никаких следов покрышек или свидетелей, видевших машину.

— Понятно.

Констанс посмотрела на него удивительно проницательным взглядом. На какое-то мгновение Перельман ощутил совершенно ничем не оправданное желание, чтобы Констанс в том или ином качестве стала членом его команды.

— Я знаю, шеф Перельман, что нераскрытые убийства никогда не закрываются, остаются в замороженном состоянии. За время работы здесь вы, вероятно, слышали бессчетное число рассуждений по этому поводу. А вы лично считаете какую-либо версию более убедительной, чем остальные?

Он немного помолчал, прежде чем ответить:

— Чем больше об этом думаешь, тем меньше смысла видишь в этом деле. Мне досталась моя доля нераскрытых убийств. Тут уж так: ты делаешь все, что в твоих силах, а потом просто откладываешь дело в сторону. Не очень удовлетворительно, боюсь, но такова жизнь. — Он поднялся с сиденья. — Возьму пиво. Вам принести что-нибудь? У меня в каюте охлаждается бутылка «Бужоле нуво».

— Спасибо, нет, — ответила Констанс, тоже вставая. — Вы были очень терпеливы. Я ценю вашу откровенность.

— Если раскроете это убийство, — сказал Перельман с иронической улыбкой, — дайте мне знать.

Он с запозданием понял, что Констанс истолковала его вставание как намек на то, что разговор закончен. Это было досадно — ему надоел вопрос, который они обсуждали, но никак не ее компания.

— Естественно. — Констанс убрала фотографии в сумочку и перекинула ремешок через плечо. — Последний вопрос, если позволите.

— Пожалуйста.

— Я ни в коем случае не хочу поставить под сомнение вашу работу. Но уверены ли вы, что там была кровь Уилкинсона?

— По правде говоря, во время убийства на Санибеле и даже в Форт-Майерсе не было оборудования, каким мы располагаем сегодня. Однако я лично снимал образцы ДНК с более чем полудюжины различных улик с места преступления, включая волосы и кровь, и отвез их Майами в криминалистическую лабораторию, где в то время имелась соответствующая аппаратура; кроме того, я отвез туда несколько известных образцов ДНК Рэндалла Уилкинсона, снятых в доме. Все совпало с ДНК Рэндалла Уилкинсона. Это, вне всяких сомнений, была его кровь. А потом… — Он помедлил. — В прошлом году я передал образцы в другую лабораторию — мало ли, вдруг технологии две тысячи девятого года были не слишком точны. Результаты те же.

На губах женщины заиграла озорная улыбка:

— И тут, я думаю, вы окончательно отложили дело в сторону.

— Туше.

— Еще раз спасибо.

Прежде чем он успел предложить ей руку, Констанс поставила одну ногу на кромку борта и легко перепрыгнула на пирс. Когда она отвернулась от него, Перельман ощутил слабый запах парфюма. Парфюм тоже был исключительно редкий — его бывшая подруга прочла ему как-то лекцию об этом в parfumerie в Палм-Бич, куда можно было попасть только по приглашению. Запаха он так и не забыл, но названия не мог вспомнить. Он боялся, что эта загадка не даст ему уснуть допоздна.

26

Питер Куорлз открыл стеклянную дверь, ведущую на плоскую крышу на четырнадцатом этаже отеля «Софитель Фошан». Место было весьма неплохое, сознательно минималистичное, пол и мебель из светлого дерева, как в скандинавском охотничьем домике. Куорлз просунул голову в дверь и огляделся. Крыша пустовала, как он и надеялся с учетом того, что уже давно перевалило за десять вечера.

Он шагнул через порог и закрыл за собой дверь. Прошел мимо столов и журчащих фонтанов к краю здания, где в декоративную ограду был встроен ряд деревянных скамей. Ветерок временно сдул в сторону моря смог и сажу, и Куорлз видел внизу громадную дельту Жемчужной реки, раскинувшуюся до бесконечности. Центральные магистрали, ленты красного и белого света, тянулись мимо кварталов, чья неопределенная архитектура, пронизанная мрачными переулками, образовывала для зрителя с этой высоты запутанный лабиринт. Там и тут в городском ландшафте виднелись скопления высоких зданий, словно собравшихся для самозащиты, их неоновые баннеры и подсвеченные рекламные щиты яростно мигали и прокручивались на фоне темноты. В других, более промышленных зонах не менее высокие шпили, мрачные и утилитарные по контрасту, были освещены только мигающими красными сигнальными огнями и многочисленными струями пара и дыма, а также изредка изрыгаемыми языками пламени из труб, установленных среди них.

Отвернувшись от этого зрелища, Куорлз сел на деревянную скамью, достал из кармана пиджака новый упакованный телефон и сорвал обертку. Из другого кармана он вытащил анонимную сим-карту с предоплатой, вставил ее в телефон и включил. Когда прошла активация, он огляделся, набрал длинный ряд цифр и приложил телефон к уху.

Десять секунд тишины, а потом, невзирая на большое расстояние, раздался знакомый голос:

— Да?

— Агент Пендергаст?

— О, мистер Куорлз. Какие новости?

Куорлз облизнул губы.

— Я нашел.

— Вы уверены?

— Да. Единственный соответствующий нашим критериям. Источник и мои собственные наблюдения подтверждают это.

— Отлично. Это в том же месте, в котором вы… циркулировали вчера?

«Циркулировали». Они договорились использовать максимально безобидный язык. Куорлз не был уверен, что это включает шестисложные слова.

— Да.

— Чем-нибудь конкретным можете поделиться?

Куорлз задумался на секунду:

— Ситуация необычная. Предприятие прежде было гораздо более крупным, но ряд несчастных обстоятельств уменьшил его. — В Китае любые политические ошибки легко могли привести к «несчастным обстоятельствам». — Тем не менее оно сохранило несколько своих прежних клиентов. — Он надеялся, что слабое ударение, сделанное на предпоследнем слове, будет услышано на другом конце в семи тысячах миль от него.

— Понятно. Вы уже установили прямой контакт.

— Опосредованный.

Пендергаст не ответил, и Куорлз понял, что молчание означает желание агента получить дополнительную информацию.

— Объект в прошлом поставлял такие предметы нескольким клиентам. К сожалению, больше не поставляет. Это был отдельный заказ одному клиенту через маклера.

Теперь замолчал Куорлз, давая понять: дальше он скажет то, на что Пендергасту следует обратить особое внимание.

— Продолжайте.

— Поскольку контакт был опосредованный, я пока не могу ничего утверждать. Но кажется, заказ сопровождался необычным требованием… и не одним.

— Но вы пока не знаете, что это были за требования.

— Не знаю.

— Вы знаете счет?

— Тройка.

Кодовое слово для заказанных трех сотен пар дешевой обуви. Эта информационная кроха стоила Куорлзу последнего из его красных конвертов.

— Вы проделали образцовую работу. Теперь нам нужно определить, где тонкий конец этой палочки для еды.

Куорлз понимал, что из этого следует. Он должен узнать, кем был конечный покупатель, не вызывая при этом никаких подозрений. По какой-то непонятной причине крохотная фабричка, на которой работали три человека, была заведением очень засекреченным. Проявленный им интерес уже вызвал реакцию, близкую к враждебности. Все это шпионство — использование анонимных сим-карт и разговорных кодов — изначально было предложено на всякий пожарный случай: стандартная процедура для таких заданий. Но пожарный случай наступил сразу же, как только Куорлз почувствовал, что за ним наблюдают. У него имелся радар тонкой настройки, и та паранойя, которая обуяла его теперь, была не просто игрой воображения.

— Найти тонкий конец не представляется возможным, — сказал он.

Пендергаст явно почувствовал беспокойство Куорлза, потому что ответил:

— Если таково ваше впечатление, то оставьте палочку и вернитесь к другим вашим обязанностям. Кстати, если уж об этом зашел разговор, вы подготовились к приближающейся встрече со специалистом по бабочке шелкопряда?

Куорлз облегченно выдохнул:

— Да.

Пендергаст только что дал ему разрешение при первых, пусть даже малейших, признаках опасности покинуть Китай.

— Хорошо. Не забывайте, что наши контакты здесь заинтересованы только в шелке дикого шелкопряда, а не одомашненного.

Разговор продолжался в подобном безобидном и вводящем в заблуждение ключе еще тридцать секунд, затем они попрощались. Оглядевшись еще раз, Куорлз извлек сим-карту из телефона, положил ее в пепельницу и расплавил спичкой, потом выкинул содержимое за ограждение. Он встал и сделал один круг по крыше, дыша, как его учили, позволяя сердцебиению и дыханию вернуться к норме. Направляясь к стеклянной двери, ведущей обратно в отель, Куорлз взял телефон обеими руками, разломал на две части и бросил в две разные урны. Открыл дверь, оглянулся через плечо. Прежний ветерок успокоился, и вонь обогатительных предприятий, фабрик по изготовлению красок, жирная сажа от кожевенных заводов на западе снова наполнили воздух.

Он вошел внутрь, и дверь за ним закрылась. Его ожидала бессонная ночь.

27

Колдмун сел за руль «рейнджровера», а Пендергаст хладнокровно расположился на пассажирском сиденье. На нем снова был белый льняной костюм и панама на голове — еще ни один агент ФБР за всю историю ведомства не был замечен в таком прикиде.

По мосту Блайнд-пасс они пересекли пролив, отделяющий остров от материка, повторяя в обратном направлении путь, которым проехал вчера Колдмун. Через пятнадцать минут Колдмун свернул на стоянку полицейского департамента Форт-Майерса, забитую машинами оперативной группы.

— Расскажите мне о коммандере Бо, — попросил Колдмун.

Пендергаст накануне ввел его в курс дела, рассказал об оперативной группе, но воздержался от высказывания мнений или комментирования.

— Через минуту вы его увидите и сможете сами вынести суждение.

Колдмун уловил в голосе напарника пренебрежительные нотки:

— Значит, он мудозвон?

— Очень некрасивое выражение, — заметил Пендергаст. — Я полагал, что вы, с вашим обширным диапазоном знаний, сумеете найти другое слово.

— Как насчет козла? Членососа? Пустобреха?

— Вы настоящий рог изобилия красочных выражений.

— И это только по-английски. Услышали бы вы мой лакотский!

— Пожалуй, в другой раз. Вы никогда не думали применить ваш редкий талант на научном поприще?

Они вошли в здание, обдавшее их потоком кондиционированного воздуха, и вскоре оказались перед закрытой дверью кабинета коммандера. Пендергаст постучал.

Дверь открыл один из холуев коммандера в полной форме:

— Входите, пожалуйста.

Коммандер, тоже в полной форме, сидел за большим столом, вид у него был свежий и подтянутый, лицо словно вытесано из гранита.

— А, Пендергаст. Замечательно, что вы появились.

— Это мой напарник, специальный агент Армстронг Колдмун, — сказал Пендергаст.

Колдмун сделал шаг вперед, но коммандер не встал для рукопожатия. Вместо этого он сказал:

— Напарник? Хорошо, что вы наконец вызвали подмогу.

Колдмун немедленно почувствовал, как волосы у него на затылке встали дыбом. Он взглянул на Пендергаста и с удивлением увидел на его лице кроткое выражение.

— А это мой начальник штаба, — сказал Бо. — Лейтенант Дарби.

Лейтенант был худым, нервным человеком с покатыми плечами, скошенным подбородком и торчащим кадыком, который подпрыгнул, когда лейтенант приветственно кивнул.

После этого Бо пригласил их сесть. Дарби сел сбоку от начальственного стола. Он достал блокнот и с ручкой в руке приготовился записывать.

— Я предполагал к этому времени получить от вас доклад, — начал Бо. — Два из шести подозреваемых судов в настоящее время находятся в территориальных водах прямо здесь, в заливе, и я бы советовал вам получить ордера и посетить их, прежде чем они уйдут из наших вод.

— Ордера уже запрошены, — сказал Пендергаст, — и мы с агентом Колдмуном вскоре проведем по ним разыскные мероприятия.

— Хорошо. Есть еще один вопрос, о котором я хочу с вами поговорить. Я услышал, что вы наняли океанографа, не известив об этом меня.

Пендергаст замер.

— Где вы это слышали? — спросил он.

— Пусть вас это не волнует. Вы скажите, так оно или нет?

— Коммандер Бо, вам знакома концепция разделения информации?

— Да бога ради, это же не какая-то цэрэушная операция! Я отвечаю за действия данной оперативной группы. Я не могу допустить, чтобы ФБР самоуправничало под моим прикрытием.

Серебристые глаза Пендергаста были прикованы к коммандеру.

— Если вас смущает мысль, что я утаиваю информацию, то вам придется улаживать этот вопрос с ответственным заместителем директора Пикеттом.

— Вы прямо мне в лицо говорите, что утаиваете от меня информацию? Это неприемлемо. Я приказываю вам делиться результатами вашего расследования с оперативной группой.

Колдмун почувствовал, как в нем закипает ярость, и наконец она прорвалась наружу. Он приподнялся:

— У вас нет права раздавать приказы ФБР!

Пендергаст сжал его предплечье.

— Агент Колдмун, — спокойно произнес он.

Колдмун сел, хотя и продолжал кипеть.

— Спасибо, что угомонили вашего напарника, — процедил коммандер, вперившись в Колдмуна злым взглядом.

Это был настоящий беспредел. Колдмун больше не желал терпеть неуважительные замечания от этого выскочки, этого осла в форме. Он собирался добавить кое-что к уже сказанному, но поймал предостерегающий взгляд Пендергаста.

— Коммандер Бо, — сказал Пендергаст, — я с радостью поделюсь с вами нашими выводами, когда мы их сделаем. Пока же я продолжу работу под строжайшим секретом.

— Пендергаст, я вам обещаю, что нежелание сотрудничать будет иметь последствия.

Пендергаст поднялся, его голос не утратил мягкости:

— Благодарю вас, коммандер. А теперь, как вы заметили, мы должны отработать ордера, и поэтому мы вас покидаем.

Когда они покинули рай с кондиционированным воздухом и вышли на изнывающую от жары стоянку, Колдмун выплеснул свой гнев:

— Вот мерзавец! Как он смеет разговаривать с нами подобным образом? А вы ему позволяете!

— Агент Колдмун, есть слово, которое описывает нашу реакцию, и это слово — «стратегия». В данное время наша стратегия состоит в том, чтобы избегать противостояния с коммандером. Не забывайте, вы еще новичок в этой оперативной группе… и в ее недостатках.

Колдмун почувствовал, что часть его ярости, направленной на коммандера, перенаправляется на Пендергаста и его непонятную мягкотелость:

— Нельзя позволять ему так с нами разговаривать. Мы не кто-нибудь, а ФБР!

— Время сведения счетов еще придет. Но сначала для нас крайне важно получить результаты доктора Гладстон, и мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы ее имя не попало в документы расследования. Не представляю, как Бо узнал о ее участии.

— Почему? Ей грозит какая-то опасность?

— Мы все в опасности.

— Откуда она исходит?

— Я не знаю… и именно это делает ситуацию такой опасной.

28

Смитбек сидел за рулем своего «субару», припаркованного под сломанным уличным фонарем в полуквартале от автобусной остановки Ли-Тран. На улице никого не было, и остановка пустовала.

Смитбек взглянул на часы: четверть одиннадцатого. Черт, этот парень опаздывает уже на пятнадцать минут. Но других ниточек у репортера не было, и он готов был сидеть здесь хоть полночи, если понадобится. До его ушей донеслись тихие звуки: спор на испанском, движение катеров по реке, автомобильный гудок, проревевший «Кукарачу» с доплеровским изменением частоты по мере удаления машины.

Он в тысячный раз подумал о человеке, который позвонил ему. Голос был грубый, с испанским акцентом. Смитбек достаточно долго жил на юге Флориды и знал, что существуют десятки разновидностей испанских акцентов, но различать их не научился. Человек сказал ему, чтобы в десять вечера он ждал на этой автобусной остановке — на юго-западной окраине Форт-Майерса, неподалеку от того места, где у него была неприятная встреча с парнями на улице. Больше человек ничего не сказал, только сообщил Смитбеку, что у него есть информация.

Информация. Это могло означать что угодно. Ареал Смитбека ограничивался Майами, здесь его фамилия никому ничего не говорила. Звонок пришел на сотовый, и это почти наверняка означало, что звонил кто-то из тех, кому он вручил свою визитку. Но он раздал их не больше десятка: большинство людей, встреченных им в районе, просто отказывались брать у него визитки.

И в этот момент Смитбек заметил в соседнем квартале какое-то движение. Он инстинктивно пригнулся, всматриваясь. Темная фигура пересекла улицу, приблизилась, и Смитбек неожиданно узнал его. Это был тот старик, газонокосильщик из ландшафтной компании, который не говорил по-английски. Что за чертовщина тут происходит? Или это случайное совпадение?

Человек продолжал приближаться, он шел целенаправленно, глядя прямо перед собой, пока не подошел к остановке. Он огляделся по сторонам, сел на скамейку и застыл в напряженной позе, сцепив руки.

Приподняв голову над рулевым колесом, Смитбек внимательно посмотрел на него. Все в этом человеке, включая язык его тела, говорило, что он не ждет никакого автобуса. Этот старик, как и почти все местные жители, встреченные репортером, не шел на контакт, по крайней мере на глазах у других людей. И причину этого Смитбек знал: страх. В последние годы гангстерские группировки, словно проказа, преобразили эти улицы, превратили их в кошмарную тень того, чем они были прежде, с наркоторговлей, перестрелками, заброшенными домами, граффити на стенах.

Садовник разнял руки на время, достаточное, чтобы затянуться дымком дешевой сигары, и Смитбек заметил, что пальцы у него дрожат. Да, старик боялся, сомнений не было. Смитбек понимал, что этот человек сильно рискует, встречаясь с ним, и не хотел подвергать его еще большей опасности, затягивая разговор. Он снова огляделся, чтобы убедиться, что улица пуста, и подъехал к автобусной остановке.

Человек поднял голову, и их глаза встретились. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Потом человек едва заметно кивнул, бросил сигару на тротуар, поднялся и сел в машину Смитбека, пригнувшись на сиденье, как это только что делал репортер. Он не поздоровался и не представился. Смитбек тут же тронулся, и они поехали в ночь.

– ¿Adónde?[28] — спросил Смитбек.

Человек махнул рукой:

— Езжайте. Circula[29]. Куда-нибудь.

Значит, он все-таки говорил по-английски — не блестяще, но говорил. Смитбек узнал голос: именно этот человек звонил ему по телефону.

Он провел достаточно подобных интервью и прекрасно знал, что важна краткость.

— Почему вы мне помогаете? — спросил он.

– ¿Eres tonto? С ума сошли? Вы же сами попросили помощи. Вы тут ходите, задаете всем вопросы, напрашиваетесь на неприятности для себя и для нас. Если они узнают, что я говорил с вами… ya valió madre[30]. — Человек покачал головой.

— Вы сказали, я напрашиваюсь на неприятности. Почему?

— Потому что вы как курица, которая клюет зернышки перед лисьей норой. Что вы делаете здесь, совсем один? Вы репортер, sí? Так я вам расскажу кое-что. Не все, но достаточно. И тогда вы уйдете и напишете вашу историю. Может, это поможет, может — нет. Но не возвращайтесь. Gira aquí. Поверните здесь.

Смитбек свернул в узкую улочку, загроможденную с обеих сторон потрепанными трейлерами и машинами разной степени обветшалости. Они проезжали мимо маленьких, тускло освещенных домов. Время от времени Смитбек видел флаг какой-нибудь центральноамериканской страны, вывешенный из окна.

— Когда я сюда переехал, банды уже существовали, — заговорил человек. — Как в Сальвадоре. Они продают drogas[31], организуют азартные игры, но еще и подминают под себя весь район. Потом приходит полиция, разгоняет банды, сажает главарей. Проходят годы, и появляются новые банды. Но эти pandillas гораздо хуже. Прежние банды, они держались тихо, занимались своими делами, пока их не трогали. Но эти, теперешние, они повсюду, как осы, и жалят всех. — Он переплел пальцы, чтобы подчеркнуть свою мысль. — Организованные, muy malas, muy sanguinarias[32]. Люди, даже свои, для них ничего не стоят, жизнь ничего не стоит. Чтобы вступить в банду, ты должен убить. Кого угодно. — Он кивнул в сторону окна. — Прежде люди сидели по вечерам. Слушали музыку, пели. А теперь мы, считай, мертвецы.

Похожие истории Смитбек слышал о бандах в Майами.

— А эта татуировка, с буквами «П» и «Н»?

Человек быстро перекрестился, пробормотал что-то себе под нос.

— Вы имеете в виду банду? Очень влиятельную банду? Очень кровожадную?

Человек кивнул и произнес что-то еще, так же тихо.

— Я не расслышал.

— Panteras de la noche, — повторил человек.

«Panteras de la noche». «Пантеры ночи». Вот оно, отсутствующее звено, ответ на загадку татуировки. Смитбек с трудом скрывал возбуждение.

— Значит, muy mala[33]. Они главным образом заняты наркоторговлей, верно?

— Sí, sí. Но прежде они были… как это говорится?… мелкой рыбешкой. А теперь одна спаянная семья, как я вам уже сказал. Теперь много наркотиков. Листья коки, они растут в Колумбии, может, в Перу. Но «Пантеры» — гватемальцы. Они все делают… делают, чтобы гладко.

— Гладко?

— Sí, гладко.

Смитбек задумался:

— То есть они посредники?

– ¡Sí, intermediarios! — Человек в безысходности изобразил руками что-то, что можно было понять как «рука руку моет». — Гватемала лучше для поставок. Наркотики привозят самолетом, лодкой, caravana[34] — чем угодно. Гватемала очень бедный. «Пантеры», они знают oficiales, funcionarios. Reclutamiento[35] очень просто. Часто они одна семья. — Он издал хриплый смешок.

Дорога кончалась тупиком, и по знаку пассажира Смитбек свернул направо. Эта улица была оживленнее, напоминала бульвар с магазинчиками и ресторанчиками. Впервые за время поездки Смитбек увидел какое-то подобие толпы.

Это было золото. Лучше, чем золото. По чистой случайности он набрел на жителя, который был сыт по горло тем, что происходит в его сообществе, и имел мужество сделать что-то с этим… даже если это что-то — всего лишь разговор с репортером.

— Эта банда… — начал Смитбек. — Эти panteras de la noche. Где мне их найти?

Глаза человека широко распахнулись.

– ¡Pinche estúpido![36] Вы что, не слышали, что я вам сказал? Сами вы ничего не сможете. Лучше напишите — напишите в газете. Напишите о том, как policía ничего не делает. Но сначала уезжайте домой.

— Мне нужно еще что-нибудь. Имя, место — что-нибудь. Иначе это пустая болтовня.

Его собеседник не желал успокаиваться:

— Я вам говорю — нет! Никаких имен.

— Послушайте, вы должны понять. Вы говорили со мной не под запись. Мы бы не назвали вашего имени, даже если бы знали. Но мы не можем печатать измышления и слухи. Я должен иметь какую-то точку опоры, чтобы от нее отталкиваться.

Несмотря на свое беспокойство, человек рассмеялся.

— Точку опоры? Никаких имен, но… — Он задумался на секунду. — Я вам покажу кое-что. Место, где они встречаются. Я вам покажу, и вы уедете. Вы уедете. ¿Entiende?[37]

— Sí.

Человек вздохнул:

— Езжайте. Это близко.

Они поехали по бульвару, мимо ресторанов и групп гуляющих людей. Фонари здесь светили ярче, атмосфера была заметно спокойнее. Проехав три квартала, Смитбек почувствовал, как пассажир схватил его за руку:

— Там, направо. За «Поло Фреско». Видите?

Смитбек посмотрел вперед, туда, где за семейным магазинчиком и рестораном с яркой красно-желтой вывеской начиналась узкая улочка — служебный проезд для этих заведений.

— Поворачивайте туда. Не останавливайтесь. Когда будем проезжать мимо входа, я скажу. Но вы не останавливайтесь. Двигайтесь медленно, пока не доедем до следующей улицы, а там vamos[38].

Смитбек свернул в указанном месте. Улочка оказалась уже, чем он предполагал, — скорее даже не улочка, а проулок, — и темнее. Впереди виднелись разбитые мусорные баки, на веревках, тянувшихся от фасада к фасаду, висело стираное белье. Они миновали одну дверь, потом другую — тусклые серые очертания без имен или номеров.

— Слушайте, — сказал Смитбек, — как вы собираетесь…

Неожиданно впереди на улочку вывернула пара ярких фар. Смитбек прищурился и, ослепленный, отвел взгляд. Но тут он увидел в зеркале заднего вида свет другой пары фар. Взревели мощные двигатели, и две пары огней заблокировали его «субару». Смитбек повернулся к своему спутнику с немым вопросом. К его огромному удивлению, человек уже покинул пассажирское сиденье и теперь стоял, беседуя с крупным мужчиной в татуировках… вероятно, самым крупным и мускулистым мужчиной, какого Смитбек видел в своей жизни. В каком-то оцепенении он наблюдал, как крупный человек передает пачку денег конфиденциальному источнику Смитбека. Эти двое пожали друг другу руки, точнее, пальцы. У Смитбека засосало под ложечкой: он понял, что его подставили. Затем сотрудник ландшафтной фирмы исчез в проулке, а громила подошел к машине и наклонился к пассажирскому окну, глядя на Смитбека. У репортера осталось время лишь для того, чтобы увидеть кулак размером с футбольный мяч, который погрузил его в абсолютную тьму.

29

Впереди, на расстоянии приблизительно в милю, Колдмун увидел грузовое судно — уродливое, поеденное ржавчиной корыто с разноцветными контейнерами на палубе, похожими на набор лего. Странно было, что это перегруженное судно до сих пор еще не перевернулось. Когда вертолет подлетел ближе, Колдмун разглядел на борту название, нанесенное трафаретными буквами и едва различимое, поскольку краска потрескалась и облупилась. Контейнеровоз стоял на якоре; они получили информацию, что у него поломка двигателя. Ничего удивительного для такой консервной банки.

— Вот он, агент Колдмун, — сказал Пендергаст. — Хороший корабль «Эмпайр кэрриер» под либерийским флагом, принадлежащий украинскому собственнику. Команда из восемнадцати человек.

— Из восемнадцати? На таком большом корабле?

— В наше время больше и не требуется.

Колдмун почувствовал, как по мере приближения к кораблю его раздражение растет. Что за дурацкое задание!

— Позвольте спросить, — сказал он, — как, черт возьми, мы вдвоем сумеем обыскать этот корабль? У него длина семьсот — восемьсот футов, большинство этих контейнеров недоступны.

— Дело в том, что нам не надо его обыскивать. Взгляните на расчищенное пространство на носу. Вы видите одинокий контейнер рядом с краном? Это и есть наша цель.

— Спасибо, что просветили, — саркастически заметил Колдмун.

— Я еще не закончил, агент Колдмун. Этот контейнер на жаргоне судоходных компаний называется «рифер». Рифер — охлаждаемый контейнер, в котором находится либо охлажденный, либо замороженный груз. Но как вы видите, он более не подключен к электросети, а значит, то, что в нем было, испортилось или исчезло.

— Например, куча замороженных обрубков ног.

— Возможно. — Пендергаст вытащил из портфеля пачку бумаг и протянул их Колдмуну. — Здесь несколько спутниковых фотографий этого самого корабля, сделанных пять недель назад приблизительно в то время и в том месте, где, по мнению людей коммандера, в море были сброшены обрубки. Как видите, корабль и в самом деле что-то сбросил — из этого вот контейнера. Вы обратили внимание, что на первой фотографии к сухогрузу с севера приближается другое судно? Это корабль береговой охраны. Похоже, что команда «Эмпайр кэрриер» в панике избавилась от груза, перевозимого в данном конкретном контейнере. Но это была случайная встреча. Корабль береговой охраны прошел мимо, и они сбросили содержимое контейнера за борт совершенно напрасно.

Колдмун с растущим удивлением принялся просматривать фотографии. На них можно было увидеть, как контейнер поднимают краном, наклоняют над бортом и непонятный груз плюхается в море.

— Черт побери, это же очевидная улика!

— Не совсем. Есть две проблемы. Первая в том, что груз, выброшенный за борт, тут же пошел на дно. Обрубки остались бы на поверхности, поскольку на них были плавучие ботинки.

— Мм…

— Вторая проблема в том, что наш океанограф доктор Гладстон не смогла определить место, в котором были выброшены обрубки, она также проанализировала оценку коммандером места выброса и утверждает, что такая вероятность очень низка, по крайней мере согласно ее алгоритмам. — Он убрал фотографии. — Ну, вы готовы к неожиданной высадке?

Колдмун достал свой «браунинг-хай-пауэр», проверил магазин:

— Готов.

Вертолет ФБР пролетел над сухогрузом, и пилот сказал в наушники:

— На корме есть посадочная площадка, я могу сесть там.

— Отлично. Свяжитесь с ними, сообщите, что у нас ордер и мы ждем, что капитан будет готов нас принять. А потом сразу же садитесь, чтобы они не успели подготовиться.

Пилот связался с мостиком сухогруза, выслушал в ответ бурю возражений и угроз.

— Садитесь, — велел Пендергаст.

Пилот заложил вираж и вышел на посадку в тот момент, когда на палубу выбежали несколько членов команды, заблокировав площадку и протестующе размахивая руками.

— Скажите им, чтобы очистили площадку, иначе мы вызовем береговую охрану и арестуем капитана за воспрепятствование работе правоохранительных органов.

Угроза сработала, моряки ушли с площадки. Вертолет опустился на палубу. Пендергаст и Колдмун выпрыгнули из вертолета, пригибаясь под ротором, вращающимся у них над головой. На краю вертолетной площадки стоял вахтенный помощник капитана, и рядом с ним — несколько мрачных моряков в грязной одежде. Помощник был маленький и толстый, с длинными сальными волосами, зачесанными назад, и с сигаретой в зубах.

Пендергаст размашистым движением протянул помощнику ордер:

— Проводите нас к капитану.

Вахтенный помощник взял ордер и уставился на него, поворачивая так и сяк. Потом поднял голову:

— Английский нет.

Пендергаст пристально посмотрел на него:

— Italiano? Français? Hóng bāo? Итальянский? Французский? Хун бао?

Человек снова отрицательно покачал головой.

— Капитан. — Пендергаст показал на мостик и сделал несколько движений, смысл которых был очевиден.

Вахтенный помощник повернулся и шаркающей походкой двинулся через дебри контейнеров к трапу, ведущему на мостик. Восхождение было неспешным. Когда они поднялись на длинный мостик, он был почти пуст. Кондиционера на мостике не было, и там царила духота. Человек, явно капитан судна, стоял рядом с другим человеком, видимо штурвальным, хотя ничего похожего на штурвал тут, на взгляд Колдмуна, не наблюдалось — только какие-то рычаги и джойстики, а также ряд плоских экранов, отображающих морские карты, и радар. Мостик был старый и захудалый, плексигласовые окна — исцарапанные и выцветшие. Здесь пахло дизельным топливом и рвотой.

Вся команда мостика — человек пять — прекратила работать и с неприкрытой враждебностью уставилась на незваных гостей. Колдмун спросил себя, чем это может кончиться. Большинство этих людей выглядели как преступники или громилы.

— Капитан Ярослав Олейник? — спросил Пендергаст, показывая свой значок, и Колдмун сделал то же самое. — Специальный агент Пендергаст, Федеральное бюро расследований, Соединенные Штаты Америки. И специальный агент Колдмун.

Вахтенный помощник протянул ордер капитану — высокому мрачному человеку, небритому, со впалыми щеками и слезящимися глазами. Тот взял бумаги и принялся их просматривать, листая страницы. Колдмун уловил алкогольные пары. Еще он заметил оружие в кобуре на поясе капитана.

— Вы говорите по-английски? — спросил Пендергаст.

Человек помедлил, и у Колдмуна сложилось четкое впечатление, что капитан раздумывает, солгать ему или нет.

— Говорю.

— Это судебный ордер, позволяющий нам обыскать весь корабль, — сказал Пендергаст, — и при этом требовать под угрозой ареста, чтобы экипаж и командный состав оказывали необходимую помощь для облегчения этого процесса. Напоминаю вам, что сухогруз находится в территориальных водах Соединенных Штатов и на него распространяются наши законы и правила.

Капитан зажал ордер в пальцах, поднял его обеими руками, как бы для более тщательного изучения, и медленно порвал пополам, аккуратно сложил порванные части и порвал еще раз, потом в третий раз, а обрывки уронил на пол. Он посмотрел на Пендергаста слезящимися глазами и сказал:

— Пошел в жопу.

Словно не расслышав, Пендергаст достал из кармана клочок бумаги, на котором был записан номер:

— Мы хотим обследовать этот конкретный контейнер. Он находится на носу сухогруза.

Капитан Олейник проигнорировал его слова и даже не взглянул на бумагу. Он повернулся к стоящим рядом членам команды и сказал что-то на языке, незнакомом Колдмуну. Они неожиданно бросились вперед, а капитан отступил назад и выхватил пистолет. Но прежде чем оружие покинуло кобуру, Пендергаст со скоростью атакующей змеи метнулся к капитану и ударил его в лицо кулаком, так что голова капитана откинулась назад и пистолет выстрелил в воздух, никому не причинив вреда. Одновременно два члена экипажа бросились на Колдмуна. Одного он пнул ногой в пах, вытаскивая браунинг, легко увернулся от неумелого удара второго и ударил его стволом по лицу. Оба атакующих упали, и на мостике воцарилась неожиданная тишина — остальные замерли на своих местах. Пендергаст заломил капитану руку за спину и прижал свой «лес-баер» 1911 года к его уху.

Колдмун подобрал с пола пистолет капитана — старый бесполезный немецкий люгер — и навел оба пистолета на ошарашенную команду. Похоже, оружия ни у кого, кроме капитана, не было.

— На пол, — скомандовал Колдмун. — Вы все, лицом вниз, руки в стороны.

Они стояли в оцепенении, ничего не делая.

Пендергаст пошевелил пистолетом в ухе капитана:

— Переведите им.

Капитан сказал что-то, и они быстро подчинились. «И что дальше? — подумал Колдмун. — Вызывать поддержку?» Численное превосходство было не на их стороне, и никто не знал, сколько вооруженных людей на сухогрузе.

Пендергаст мягким голосом заговорил с капитаном:

— Вы готовы проводить нас к контейнеру?

Капитан кивнул.

— Хорошо. Скажите вашей команде, чтобы никто не двигался. Ни один человек. Любое замеченное движение в любом месте и в любой момент будет считаться смертельной угрозой, виновный будет застрелен на месте. Объявите это экипажу.

Он отпустил капитана, тот снял микрофон с консоли и произнес несколько слов. Колдмун понадеялся, что слова были правильные.

— А теперь, капитан Олейник, ведите нас. Медленно и не напрягаясь. Агент Колдмун, посматривайте, нет ли где снайперов.

Капитан шаркающей походкой вышел из рубки и направился к трапу, Пендергаст и Колдмун двинулись следом. Они спустились на палубу, и капитан повел их на нос сухогруза между фальшбортом и нагромождением контейнеров. На носу имелась большая очищенная площадка и несколько кранов. Там в одиночестве стоял ярко-синий контейнер.

Пендергаст осмотрел приваренный стальной замок на дверях контейнера.

— Пожалуйста, откройте его, капитан.

— Там пусто. Ничего нет.

— Откройте.

— У меня нет ключа. Я должен попросить принести ключ.

— Тогда сделайте это. Только чтобы принес его один из ваших людей и чтобы пришел сюда без оружия, иначе может произойти прискорбное событие.

— Да, — добавил Колдмун. — Например, вас подстрелят. — Для вящей убедительности он взмахнул браунингом и люгером.

Капитан вытащил портативную рацию и сказал в нее несколько слов. Они стали ждать. Пять минут спустя появился человек и передал капитану ключи. Тот отпер замок и открыл дверь рифера.

— Видите? — сказал капитан. — Ничего.

Контейнер и в самом деле был пуст. Из него донесся жуткий запах протухшей рыбы.

Пендергаст несколько раз потянул носом, и на его лице появилось отвращение. Он повернулся к капитану:

— Вы войдете первым, капитан, и встанете в дальнем конце контейнера. Мы войдем следом.

Капитан шагнул внутрь и прошел до конца контейнера. Пендергаст и Колдмун вошли следом, и молодой агент закашлялся в этой мерзкой, удушающей атмосфере. Контейнер был грязный, липкая коричневая грязь покрывала стены и пол. Господи, ну и вонь! Колдмун, ко всему прочему не любивший рыбу, почувствовал, что его вот-вот вырвет.

Пендергаст достал из кармана небольшой фонарик и поводил его лучом по сторонам, потом присел и принялся разглядывать дурнопахнущую грязь. Вытащив из того же кармана небольшой набор для сбора вещественных доказательств и несколько маленьких пробирок и ватных палочек, он взял некоторое количество образцов этой грязи и запечатал их.

— Выходим, агент Колдмун, — сказал Пендергаст, снова шмыгнув носом и наморщив лоб от омерзения. — Оставайтесь здесь, капитан, пока мы не покинем контейнер, после этого можете выйти.

Они вышли наружу, капитан последовал за ними, вытирая покрытое потом лицо. Колдмун вдохнул соленый воздух, чувствуя, как проходит тошнота.

Пендергаст начал изучать содержимое одной из пробирок. Внезапно он повернулся к капитану со страдальческим выражением на лице:

— Капитан, как вы могли? Какая трагедия!

Капитан уставился на Пендергаста непонимающим взглядом.

— Сколько здесь было фунтов? Пятьсот? Тысяча? Боже милостивый! Страшно подумать, сколько добра пошло коту под хвост!

Пендергаст повернулся к Колдмуну с исказившимся лицом, в возбуждении уронив набор для взятия образцов.

— Агент Колдмун, то, что здесь было, — это не человеческие ноги. Скорее, тут мы имеем провоз груза в нарушение санкций, наложенных Соединенными Штатами.

— Что за груз?

— Если не ошибаюсь, этот контейнер был наполнен банками редчайшей иранской императорской золотой икры, выброшенными в море в момент паники. О мой бог, я рыдаю!

30

Гладстон удивилась, когда агент Пендергаст явился в лабораторию без предупреждения, причем ни больше ни меньше как с официальным напарником. Ну, хотя бы этот новенький был похож на агента ФБР. Пендергаст представил их друг другу с формальностями, подобающими герцогу и герцогине, а затем все они набились в тесную лабораторию и стали наблюдать за демонстрацией последнего моделирования Лэма. Их чек за компьютерное время уже подошел к девяти тысячам долларов, но Пендергаст и глазом не моргнул, услышав названную цифру.

Когда демонстрация была закончена, Гладстон объяснила причины неудачи:

— Единственное заключение, которое мы можем сделать, состоит в том, что в наших данных есть пробел.

— Какого рода пробел? — спросил Пендергаст.

— Хотела бы я знать. Чего-то не хватает на входе. Чтобы понять, чего именно не хватает, неплохо бы в том месте, где у нас наиболее скудные данные, провести тест, который мы называем «резиновая уточка».

— И где это место?

— Северная часть побережья Флоридского залива. Мы спустим на воду в определенных местах около двадцати пяти плавучих буйков, оснащенных небольшими GPS-передатчиками и аккумуляторами, и отследим их перемещение. Думаю, имея эти данные, мы сумеем закрыть пробел.

— Отлично.

Пендергаст оставался невозмутимым, но агент Колдмун смотрел на Гладстон с подозрением.

— Резиновая уточка? — произнес он скептическим тоном.

Лэм разразился гоготом, но тут же смолк, поймав недовольный взгляд Гладстон.

— Так мы называем плавучие буйки с оборудованием. Они желтого цвета. Стоимость — сто долларов за буек, плюс топливо для корабля. Мы уже купили буйки — мы всегда держим запас под рукой, — и я бы хотела спустить их завтра. Уоллес определил места сброса, чтобы максимизировать собранную информацию. Уоллес, покажи, пожалуйста, агенту Пендергасту, о чем я говорю.

Лэм застучал по клавиатуре, и на экране появилась морская карта залива у побережья Штатов.

— Здесь отмечены все водовороты и течения, — сказал он, — в особенности в устьях рек и бухтах. Вот тут у нас нехватка данных высокого разрешения. Так что мы сбросим буйки в линию здесь, еще одну линию здесь и еще одну здесь. И здесь тоже. Да, и еще здесь. — Он улыбнулся, чрезвычайно довольный собой. — Пять мест сброса по пять буйков.

Гладстон посмотрела на агента по имени Колдмун, который разглядывал штриховые линии на экране:

— Какие-нибудь вопросы?

Колдмун отрицательно покачал головой:

— Я бы даже не знал, с чего начать.

— Уверена, что это заполнит наши пробелы в данных, — сказала Гладстон, стараясь придать своему голосу как можно больше убежденности. — Так или иначе, — поспешила продолжить она, — мы проведем сброс буйков завтра. Ни к чему откладывать.

— Я бы хотел присоединиться к вам, — сказал Пендергаст, — если это не слишком хлопотно.

Он застал Гладстон врасплох. Она не любила сухопутных крыс на корабле. Они вечно путались под ногами, задавали кучу глупых вопросов, а потом их повсюду рвало. Но отказать она не могла.

— Как пожелаете. Мы уходим рано, часов около пяти. День будет долгий. И прогнозируют волнение.

Ответ Пендергаста последовал после кратчайшей паузы:

— Это не проблема.

— Прекрасно. Только оденьтесь для плохой погоды. И возьмите «Дименгидринат» — это от морской болезни.

Телефон Пендергаста завибрировал. Специальный агент достал его из кармана, извинился и вышел из лаборатории. Гладстон слышала его тихий голос за дверью.

— Вы тоже с нами, агент Колдмун? — спросила она.

Колдмун попятился с выражением ужаса на лице:

— Нет, спасибо. Корабли, море — это не для меня. Я вырос в двух тысячах миль от океана.

Она испытала облегчение. Единственное, что было хуже человека, блюющего с правого борта, это еще один человек, блюющий с левого борта.

После разговора по телефону Пендергаст вернулся в лабораторию. К удивлению Колдмуна, он совершенно переменился: на его лице было написано нетерпение. Он поклонился океанографу, сказал, что увидит ее завтра в пять на пристани, и они ушли.

Пендергаст зашагал вперед так быстро, что Колдмун с трудом поспевал за ним.

— Патологоанатом смогла идентифицировать одну из жертв, — сказал Пендергаст. — Или как минимум свести вероятность к двум людям.

— Идентифицировать — имеется в виду по имени?

— Да. Обрубок, как было доказано, принадлежит одной из двух сестер: либо Рамоне Озорио Иксквийяк тридцати пяти лет, либо ее сестре Мартине тридцати трех лет. Обе родились в Сан-Мигеле — в том самом гватемальском городишке, откуда взялось кольцо на палец ноги.

— И как им, черт побери, удалось ее идентифицировать?

— По коммерческому генеалогическому сайту. Большая семья Иксквийяк имеет двух родственников в Штатах, ДНК которых есть в базе данных генетического тестирования. Используя ту же методику, что применяется для идентификации убийц в глухих делах, Кроссли смогла определить, что обрубок ноги принадлежит одной из двух сестер. Блестящая работа.

— А сестры — где они теперь? Исчезли?

Пендергаст не сбавлял быстрого шага по этой безжалостной жаре.

— Нам известно только, что они родились в Сан-Мигеле и что у нас есть одна из их ног. Ничего между этими фактами нам не известно. Вы сможете узнать гораздо больше, когда прибудете в Сан-Мигель.

— Постойте, — сказал Колдмун и остановился. — Когда я прибуду в Сан-Мигель? Вы это о чем?

— Вы улетаете завтра утром.

— Нет, погодите. Я приехал сюда для того, чтобы расследовать дело вместе с вами. Но не для того, чтобы летать в Гватемалу. Ни за что… ни за что, черт побери!

— По вашему досье вы идеально подходите. Вы бегло говорите по-испански. Вы бывали в Гватемале прежде, и вы проехали всю Центральную Америку. Вы коренной американец.

— Да. Только я лакота, а не майя! Или для вас все индейцы на одно лицо?

— Должен признать, вы не похожи на майя.

— Не похож. И на Панчо Вилью[39] не похож. — Колдмун помолчал. — Постойте-ка. Так это и было вашим планом с самого начала?

— Уверяю вас, я…

— Ну, теперь понятно. Рано или поздно в этом расследовании кто-то должен был под прикрытием слетать в Центральную Америку, и, когда вы это поняли, вам в голову пришло мое имя. Как по волшебству.

— Агент Колдмун, вы заблуждаетесь на мой счет! Обрубки, которые мы расследуем, находятся здесь, а не в Гватемале. Но данные ДНК, кольцо на пальце ноги, а теперь и фактическое имя — слишком многое указывает на Гватемалу, мы не можем это игнорировать.

Колдмун не ответил.

— Я бы поехал туда сам. Но вы подумайте, как бы я там выделялся. Вы — логический выбор для этого маленького путешествия. — Пендергаст помолчал, и на его лице появилась слабая улыбка. — Или вы предпочтете пуститься со мной в плавание?

Колдмун сглотнул. Вкуса вчерашнего моря ему вполне хватило.

Пендергаст непривычным для себя жестом положил руку на плечо Колдмуна и чуть-чуть сжал его.

— Спасибо, напарник. Я оценил ваш поступок.

31

Колдмун стоял в главной комнате «жилой части для прислуги» Мортлах-хауса (он снова не сдержал улыбку, вспомнив это словосочетание) и смотрел на открытую сумку и одежду, лежащую на кровати. Черт побери, он только-только распаковал вещи, и вот приходится снова упаковываться. Ко всему прочему он направляется в Гватемалу, именно туда из всех возможных мест. Он бывал там. Красивая страна, замечательный народ, но живется там трудно, и ему не особо хотелось туда возвращаться, в особенности под прикрытием с целью выяснить, как женщина с улиц Сан-Мигеля оказалась в водах Флоридского залива или хотя бы как там оказался обрубок ее ноги. Никто не мог знать, какого рода хмунга[40] ждет его в Гватемале.

Колдмун пробормотал проклятие. Подумать только, ведь он мог бы выздоравливать на Айламораде, попивать «Корону» и смотреть, как за ржавеющей рыбацкой лодчонкой заходит солнце. Но тут появился Пендергаст и помахал у него перед носом таким лакомым дельцем — знал, что Колдмун не сможет противиться.

Он поднял футболку с кровати и с отвращением швырнул ее в сумку. Вспоминая их разговор, он испытывал тайное подозрение, что Пендергаст с самого начала знал: Колдмун будет настаивать на равноправном партнерстве в расследовании. Пендергаст манипулировал им. Оглядываясь назад, он должен был вспомнить, что сказал ему однажды дедушка Джо: «Держи рот на замке и позволь бледнолицему говорить самому, а потом скажи „нет“». В данном случае слово «бледнолицый» было настолько точным, что его трудно было счесть оскорбительным.

С другой стороны, дело было такое лакомое — уж точно самое необъяснимое из всех, в каких он участвовал. И самое громкое. Если бы дельце удалось успешно раскрутить, это не помешало бы его карьере… совсем не помешало бы.

Колдмун лениво размышлял о том, куда делся «бледнолицый». Время приближалось к двенадцати ночи, а Пендергаст не казался человеком, который может допоздна ошиваться в барах и ресторанах. Кстати, куда делась Констанс, он тоже не знал. Ее не было в библиотеке, когда он спускался в кухню в десять часов выпить рутбира[41], а из-под ее двери не было видно света, когда он возвращался наверх, в жилую часть для прислуги. Возможно, они уехали куда-то вместе.

Только теперь Колдмун понял, что неосознанно, но вполне намеренно искал этот свет под ее дверью.

Он снова подумал, что же такое может скрываться за этим словечком — «подопечная». Не происходит ли что-то между этими двумя? Колдмуну приходилось в свое время видеть странные отношения, но эти были самыми странными из всех странных. Он не думал, что этих двоих соединяет романтическое чувство, хотя Констанс была чертовски хороша, несмотря на ее чопорные одеяния. Когда Пендергаст и Констанс взаимодействовали, Колдмун почти чувствовал запах озона в воздухе, как перед грозой.

Он никогда не встречал никого похожего на нее: такая уверенная, сдержанная, циничная, знающая, остроумная… и в то же время, по его ощущениям, надломленная на каком-то базовом уровне. Но надломленная или нет, на хрупкую женщину она ничуть не походила: Колдмун чувствовал в ней хладнокровие, способность к насильственным действиям. Она напоминала ему крупную кошку, пантеру или тигрицу: клыки улыбаются тебе, а глаза не отрываются от твоего горла.

По какой-то причине к нему вернулось воспоминание о бабушке со стороны отца. Стояла холодная зимняя ночь в резервации Пайн-Ридж, Колдмуну было шесть или семь лет. Бабушка, сидя у плиты, чинила пару тапочек, расшитых бисером, и ее болтовня перешла в разговор о невидимом.

«Есть духи, — говорила ему бабушка, — например, Создатель Сов, который охраняет Млечный Путь. И Кейя, черепаший дух. Они не из этого мира. Но Вачиви — Танцующая Девочка — смертная, как все мы. И вместе с тем она другая. Она прожила сотни лет, и теперь она очень старая и мудрая. Она больше не танцует, просто наблюдает и видит».

На следующую осень Колдмун своими глазами увидел Вачиви, на расстоянии. Она медленно шла в сумерках среди замерзших деревьев, завернувшись в одеяло поверх вельветового платья. Она кинула на него короткий взгляд, и даже за эти доли секунды он сумел увидеть мудрость в ее глазах.

Не увидел ли он такое же выражение в глазах Констанс?

К черту все это. Он просто оттягивает неизбежное.

Колдмун взял клетчатую рубашку, сунул ее в сумку, сверху положил поношенные летние брюки и фирменный рюкзачок-однодневку от ФБР. Ему нужно составить план игры для Гватемалы. Есть способы, как обернуть то, что кажется недостатками — его явная инакость, высокий рост, незнание коренных языков и традиций, — в преимущества. Если он скажет, что он из Южной Америки — скажем, Чили, — то его необычный испанский и его внешность не вызовут подозрений. Ему не требуется маскировка — его гражданская одежда и сумка дешевые и потертые. Надо бы придумать что-нибудь еще, но его сильной стороной была импровизация. И если его импровизации не понравятся Пендергасту, то ему на это наплевать, потому что Колдмун планировал присвоить эту операцию себе. Это расследование будет принадлежать ему, и только ему…

Внезапно Колдмун услышал что-то. Он замер на мгновение, пожал плечами и продолжил сборы. Звук повторился. Это был необычный шум, словно стук птичьего клюва, только медленный и преднамеренный… и странно гулкий. Откуда он доносится? В доме никого нет. Снаружи ни шторма, ни ветра, ни шелеста деревьев, а допуск на берег для людей все еще закрыт.

И опять слабый стук. Взгляд Колдмуна упал на решетку в полу. Звук доносился оттуда, и этим объяснялось гулкое эхо. Колдмун знал, что трубопровод за решеткой уходит в бойлерную в подвале.

Он вздохнул и продолжил сборы. Наверное, это крысы в трубах. Неплохое место для тусовки, если учесть, что через эту решетку тепло в комнату подавалось редко.

Но тут звук повторился. У него была некая размеренность, которая, казалось, свидетельствовала о его разумном источнике. Колдмун подумал о Тунгманито, ночном дятле, который посещает дома умирающих, пытается проникнуть внутрь и похитить их души, прежде чем они завершат путешествие в пышные прерии потустороннего мира.

Его мысли сегодня ходили странными кругами. Ему лучше вспомнить, что он специальный агент ФБР на задании, и отбросить всякую суеверную чепуху. В доме, вероятно, кто-то есть, и это некая реальность в настоящем времени, с которой следует разобраться.

Колдмун вытащил пистолет из кобуры, висящей на спинке стула, сунул его в карман джинсов и вышел в коридор, стараясь не производить ни звука. Он огляделся и стал спускаться по лестнице в кухню.

Подойдя к двери, ведущей в подвал, Колдмун открыл ее, пошарил по стене внутри, нащупал выключатель, но передумал. Если он хочет довести до конца это дурацкое дело, то нужно делать все правильно. Он достал маленький фонарик, который всегда носил с собой, включил его в тусклом режиме — если тусклым режимом можно назвать три сотни люменов — и начал спускаться по лестнице.

«Подвал» Мортлах-хауса представлял собой не то чтобы настоящий подвал, но нечто большее, чем техническое подполье. Высота потолка позволяла Колдмуну двигаться слегка пригнувшись. Он посветил фонариком туда-сюда и увидел, что пространство подвала — сплошной лес опорных балок, покрытых влагонепроницаемым материалом более позднего производства, чем сам дом, с лабиринтом кирпичных ниш, встроенных в фундамент. В воздухе стоял запах соленой воды, плесени и земли.

Колдмун снова помедлил. Стук прекратился, но все же он решил обследовать подвальные лабиринты и двинулся между колоннами, заглядывая в различные клети, подвальные комнаты и ниши. Последнюю остановку он сделал у самого бойлера, который оказался более новым, чем ожидалось, и, как и предполагал Колдмун, холодным. Тем не менее он с силой хлопнул по нему два раза ладонью, отчего по пустой темноте прошел глухой звук. Если здесь обитали белки или крысы — или дятлы, черт их дери, — этот звук должен был дать им повод для размышления.

Колдмун в последний раз провел лучом фонарика, разрезая им темноту, потом развернулся и поднялся по лестнице, решительно настроенный закончить сборы.

Эхо его шагов растаяло в подвале, и вместе с темнотой вернулась тишина. Фигура в подвале оставалась неподвижной, скрытой в маленькой нише. Минуту спустя она вышла из крохотного пространства. Констанс Грин, облаченная в черное, словно в трауре, огляделась вокруг и отметила, что подвал снова пуст. Убедившись, что все здесь стало как прежде, до прихода Колдмуна, она скользнула в темноту, снова невидимая, чтобы ждать… и ждать.

32

Роджер Смитбек перевернулся на грязном матрасе, который служил ему кроватью, и со стоном осторожно поднес руку к щеке. Даже сейчас, по прошествии двух дней, боль не утихала. Глаз у него был опухшим и наполовину закрытым, ухо раздулось, а к виску вообще невозможно было прикоснуться. Он мог только догадываться, какой развалиной выглядел, — в маленькой грязной кладовке, ставшей его камерой, не было зеркал.

Смитбек провел здесь уже два дня, два полных дня. Он знал это только потому, что высокое зарешеченное окно на стене под потолком пропускало солнечные лучи. Когда он впервые пришел в себя после того жуткого удара, здесь стояла темнота. Несколько часов спустя встало солнце, потом, после бесконечного ожидания, оно ушло, и для Смитбека началась вторая бесконечная ночь. Солнце снова встало и зашло — во второй раз.

Два дня. Единственной его едой были пакетики банановых чипсов, единственным питьем — банки финикового лимонада со стоявшего в углу поддона. Чипсы ему приносили каждый день, каждый раз это сопровождалось предупредительным криком, и дверь приоткрывалась ровно настолько, чтобы под дулом дробовика швырнуть внутрь несколько пакетиков. Туалет представлял собой старое оцинкованное ведро. Его еще предстояло вынести.

Смитбеку потребовалось немало времени, чтобы прийти в себя от последствий удара. И когда он сделал это, его охватил ужас: что теперь с ним будет? Неужели удар по голове — всего лишь предисловие к тому, что его ждет?

Ищет ли его кто-нибудь? После смерти брата Смитбек жил без семьи, без подруги. Он так часто переезжал с места на место, не извещая друзей, что его исчезновение их не встревожит. Оставался Краски — он единственный обратит внимание на отсутствие Смитбека и, вероятно, решит, что его репортер отлынивает от работы.

Одно радовало: они не собираются его убивать, по крайней мере сейчас. И это вызывало вопрос: а чего они хотят от него?

С осознанием этого его мысли — насколько позволяла невыносимая головная боль — обратились к событиям, которые привели к его нынешнему положению. Его подставил этот сукин сын из ландшафтной компании. Наверное, Смитбеку следовало предвидеть такое развитие событий. Но он, как обычно, слишком жаждал заполучить свою историю.

Теперь история у него была, ну да, если только удастся выбраться отсюда живым.

Его испанский был довольно убогим, и Смитбек понимал лишь часть громких разговоров, происходивших за запертой дверью его камеры. Насколько он смог разобрать, его держали пленником в одном из неиспользуемых подсобных помещений tienda guatemalteca[42], мимо которого они проехали, прежде чем свернуть в проулок. Он слышал только два мужских голоса. Иногда эти двое грубо смеялись, отпускали похабные шутки и хвастались своими подвигами. Они разговаривали о некоем солидном вознаграждении от кого-то за что-то. Он слышал много разговоров про наркотики, стрельбу и контрабанду. Один или два раза, как ему показалось, упомянули о нем. Но в основном они, похоже, ждали возвращения босса. Человека, которого они называли El Engreído.

Engreído. Смитбек задумался над этим словом и решил, что фигурально это слово значит «самодовольный». В буквальном же смысле оно означало «бахвал» и, вероятно, было прозвищем. Он спросил себя, что с ним произойдет, когда вернется этот Бахвал.

И словно в ответ на его мысли, за дверью его импровизированной камеры раздался шум. Смитбек услышал два знакомых голоса. Потом к ним присоединился третий: более медленный, более низкий, полный властности.

Смитбек инстинктивно подался назад и прижался спиной к самой дальней от двери стене. «Проклятье!»

Долго ждать ему не пришлось. После нескольких секунд возни с замком дверь открылась. На сей раз обошлось без дробовика — в нем не было нужды. В дверях появилась гигантская фигура татуированного человека, того самого, который вырубил его одним ударом.

Увидев Смитбека, человек ухмыльнулся и вошел в кладовку.

— Flaco, cierra la maldita puerta[43], — сказал он через плечо.

Дверь за ним закрылась, и секунду спустя в камере впервые после того, как Смитбек пришел в себя, загорелась лампочка в проволочном каркасе. В свете лампы человек казался еще крупнее, чем выглядел в проулке. У него была бритая голова, а сзади шею охватывало толстое кольцо жира, больше похожее на мышцы, если это вообще возможно. Майка на нем была растянута мощной грудью, обе руки покрыты татуировками от плеча до запястья. Смит со страхом заметил среди прочих татуировок «П» и «Н» — буквы, которые стали слишком хорошо ему знакомы.

Бахвал подтянул к матрасу Смитбека деревянный поддон с финиковым лимонадом, стоявший в углу. Хотя поддон предназначался для дюжины ящиков лимонада, гигант передвинул его с такой легкостью, будто это была коробка из-под обуви. Он уселся на поддон и посмотрел на Смитбека:

— Чуток бо-бо, chiquito?[44]

Смитбек понял, что невольно прикрывает ушибленный висок, и тут же опустил руку.

— Так это ты, значит, размахивал фотографиями в городе и задавал вопросы, как нас татуируют.

— Я… — начал было Смитбек, но Бахвал повысил голос и заглушил его:

— Я знаю, кто ты. Ты — Роджер Смитбек. Смит-бек. Репортер.

На мгновение к страху примешалось любопытство: откуда громиле об этом известно? Ну конечно, они забрали его бумажник и посмотрели водительское удостоверение. Остальное погуглили.

— Но ты далеко от дома, Смитбек. Что ты делаешь так далеко от Майами? И почему спрашивал про «Пантер»?

Английский этого человека был очень хорош. Смитбек проглотил слюну, изо всех сил стараясь помнить о кодексе журналистской чести, который яростно отстаивал его отец, издатель газеты. «Что бы сделал в такой ситуации Эрни Пайл?»[45] — спрашивал он всегда в трудные моменты.

— Если вам известно, что я репортер, — сказал Смитбек, — то вы понимаете, что задавать вопросы — мое занятие. Я…

Бахвал заткнул ему рот, подняв указательный палец.

— Вопросы здесь задаю я. И ты — ты больше не репортер. Ты собачье говно на моей подошве. — Он помолчал, задумчиво глядя на Смитбека. — Есть с этим проблемы, mierda de perro?[46]

Журналистская честь была здесь ни при чем, так что у Смитбека с этим проблем не было.

Бахвал кивнул:

— Думаю, я бы хотел стать репортером. Ездишь повсюду, суешь свой нос куда не следует. Говоришь с копами, с прохожими, знаешь в два раза больше, чем кто-либо другой. Задаешь любые вопросы, какие придут в голову, даже если ты к этому не имеешь никакого отношения. — Он помолчал, изображая процесс мышления. — И если бы я был маленьким репортером — и, может быть, узнал что-то такое, чего не должен знать, — я мог бы задавать еще больше вопросов. Например, про «Пантер». И все будут думать, что я просто делаю свою работу.

Неожиданно стремительная, как жало гадюки, огромная рука человека ухватила Смитбека за ворот и потащила его с матраса. Смитбек вскрикнул от боли и удивления.

— Так что происходит, chiquito? — спросил Бахвал убийственно угрожающим шелковым голосом. — Я знаю, ты хочешь мне сказать. Ты бы не носился тут, как со скипидаром в жопе, не вынюхивал бы днем и ночью, если бы не знал чего-то. Что пошло не так на стрелке? Где они, las mulas? Что за история со всеми этими грузовиками?

Пока кулак сжимался все крепче, мозг Смитбека быстро работал, но с его губ сорвался только детский лепет:

— О чем вы говорите? Какие мулы? Какие грузовики?

— Не корчи из себя дурака. Большие грузовики, правительственные. В них полно товара? Моего товара? — Он сделал паузу. — Кое-что запаздывает, мой друг-журналист. Очень, очень большое. Очень, очень запаздывает. Это злит моих hombres[47]. Это злит моего jefe[48].

Последовало мгновение тишины. Потом, еще сильнее сжав в кулаке его воротник, гигант поднял Смитбека над полом. Крякнув от усилия, он всадил другой кулак в живот Смитбеку, подвешенному над матрасом. Жуткая боль пронзила чрево репортера. Его тело инстинктивно попыталось свернуться в позу эмбриона, но, поскольку он был подвешен за воротник, его колени только дернулись: один раз, два. Бахвал нанес ему еще один страшный удар в живот и бросил на матрас.

Смитбек согнулся пополам, его вырвало на грязное одеяло.

Бахвал шагнул вперед и оседлал его:

— Ты еще не собрал все говно, которое искал, chiquito, иначе не совался бы сюда со своими вопросами. Но ты что-то знаешь. Я думаю, это насчет грузовиков с закрашенными номерами.

Смитбек почти не слышал его. Он с трудом дышал, его тело содрогалось от боли.

— И ты мне все скажешь, — продолжал Бахвал. — Знаешь почему? Потому что люди мне всегда рассказывают. Я провел два года в Шарлоттской тюрьме. У меня был приемчик для новичков, в особенности для педофилов. Они все были мягкие — мягкие, как ты. Я на них чуток нажимал, просто чтобы они почувствовали, — и они тут же начинали говорить! — Бахвал рассмеялся в притворном удивлении. — Они выкладывали мне все свои секреты, все гадости, что они сделали, надеясь, что я прекращу. Но я не прекращал, chiquito. Я на них нажимал, пока мне не надоедало. А теперь поговори-ка со мной.

— Все дело в ногах, — простонал Смитбек.

– ¿Qué?

— Ноги… — По подбородку Смитбека все еще стекала рвота, и он не мог произнести более нескольких слов зараз. — Их вынесло… на берег…

Бахвал встал и сделал несколько шагов назад:

— Что за ноги?

— Эта татуировка… была на одной из ног…

— Что? Ты про те ноги на пляже Каптивы?

— Я получил фото из… из морга… Пытался использовать тату… чтобы… чтобы получить историю…

— Заткнись. Мой пропавший груз не имеет никакого отношения к этим ногам! Ты пытаешься меня запутать. — Бахвал выругался, потом крикнул через плечо. — Карлос! Флако! ¡Pongan tus culos aquí, carajos![49]

Дверь тут же снова открылась, и внутрь вошли два человека. Сквозь дымку боли Смитбек увидел, что один из них — высокий, хорошо сложенный, другой — короткий и оба так же плотно покрыты татуировками, как Бахвал. Отвернувшись от Смитбека, Бахвал тихо заговорил с ними на быстром испанском. Смитбек даже не пытался понять. Ему пришла в голову мысль… мысль, которая могла бы прийти и раньше, но, чтобы она пришла, понадобилось это короткое, злобное избиение. Старый садовник, эта подсадная утка, когда показывал Смитбеку дорогу, много болтал. Из его слов получалось, что у «Пантер» серьезная проблема — именно об этом и хотел узнать Бахвал. Но Смитбек не мог прогнать из головы слова, сказанные ему как-то приятелем-копом: «Если тебя похитят, если на них не будет масок, если они будут называть друг друга по именам в твоем присутствии, значит тебе хана: рано или поздно они тебя шлепнут».

Он понял, что Бахвал снова смотрит на него. Громадная фигура выражала нечто такое, чего Смитбек не сумел распознать: то ли гнев, то ли неуверенность, — это могло быть что угодно.

— Такая никчемная история с этими ногами, — сказал он Смитбеку. — Не знаю, глуп ты или умен. Поспрашиваю. Посмотрю, может, ты не всю правду говоришь, может, тут есть связь. И тогда я вернусь и сломаю тебя. Вот тогда я узнаю, врешь ли ты. А если ты говоришь правду, то расскажешь что-нибудь еще.

— Я сказал вам все… — начал было Смитбек, но Бахвал уже пошел к двери, доставая телефон из кармана.

У двери он остановился и дал двум бойцам очередную инструкцию:

— Поработайте с ним еще немного, а потом снова заприте.

С этими словами он вышел в узкий коридор и исчез из виду.

33

Исследовательское судно «Левкотея» прошло под мостом, когда серый рассвет заползал на штормовое небо, проливая стальное сияние на бурное море. Они миновали маяк на Санибеле и вышли из сравнительно спокойных вод туда, где высокие волны с белыми гребнями начали качать корабль вверх и вниз, а ветер бросал брызги в окна. Памела Гладстон направляла «Левкотею» вокруг южной оконечности острова в открытое море.

Пендергаст занял место напротив штурвала. Он приехал в непромокаемом плаще с желтой зюйдвесткой, в непромокаемых штанах и сапогах — все новенькое, с иголочки, пахнущее магазином, где эти вещи были куплены. Гладстон с трудом сдержала удивленную улыбку.

— Не лучший день для прогулок, — сказала она.

— Действительно.

Она внимательно посмотрела на Пендергаста, опасаясь увидеть признаки морской болезни, но ничего такого не заметила. Лицо его, как всегда, было бесстрастным и невозмутимым, совершенно непроницаемым. Обычно перед рвотой люди бледнели, но он и без того был бледен как смерть.

— К первому месту сброса мы подойдем минут через пятнадцать. Это бухта между Бока-Гранде и Кайо-Коста. Второй сброс — у Манасота-Ки, а третий и четвертый у Винис-Инлет. Пятый — чуть дальше в море, милях в десяти к северу. Эта точка видна с берега.

— Спасибо за объяснения.

Пендергаст не предложил помощи, да она бы и не приняла ее. В этих бурных морях о человеке за бортом не могло быть и речи. Шторм, обрушившийся на них, двигался из залива к дельте. Они захватывали лишь его край — ничего, с чем ее корабль не мог бы справиться, и никакого ухудшения в прогнозе. Обычный бурный день на открытой воде. Так она, по крайней мере, думала.

Прошло не очень много времени, когда Гладстон заметила на радаре судно приблизительно в пяти морских милях позади. Оно было там почти с тех пор, как они миновали маяк на Санибеле, и, похоже, преследовало их. Гладстон увеличила масштаб радара и сделала заметку на память — отметила другие суда поблизости, их местоположение, курс. Сегодня их было гораздо меньше обычного: в такую погоду прогулочные суда предпочитали оставаться в порту. Эти суда были рабочие. Она перевела взгляд на зеленое пятнышко в пяти милях за кормой — чужой корабль шел с той же скоростью и тем же курсом, что и «Левкотея». Гладстон повернулась посмотреть, но за волнами и барашками, туманом и брызгами ничего не увидела.

Пендергаст, прежде молчавший, вдруг заговорил:

— Похоже, нас преследуют.

— Вы имеете в виду судно на один восемьдесят в пяти милях за кормой? Я тоже его заметила. Возможно, совпадение.

— Может быть, сделаем маленькую проверку? — предложил он.

— Как?

— Измените курс на девяносто градусов.

— Неплохая идея.

Гладстон крутанула штурвал и развернула корабль по широкой дуге на новый курс в 270 градусов.

— Эй, — сказал Лэм, заглянув в открытую дверь рубки. Он прибежал с кормы, где готовил первый сброс. — Что это за изменение курса? Мы должны двигаться на север.

— Просто небольшой эксперимент, — пояснила Гладстон.

Она наблюдала за маленьким зеленым пятнышком, Пендергаст стоял рядом. Минуту или две спустя судно, шедшее за ними, повторило их маневр.

— Сукин сын, — сказала Гладстон.

— У них есть АИС? — спросил Пендергаст.

Она удивилась, узнав, что ему известно об Автоматической идентификационной системе, имеющейся на большинстве судов.

— Нет.

— А вы используете АИС?

— Да.

Гладстон заколебалась. Оглянувшись, она увидела, что Лэм, завернутый в непромокаемый плащ и сменивший красные кроссовки на большие зеленые резиновые сапоги, полностью занят подготовкой плавучих буйков.

— Агент Пендергаст, не могли бы вы пройти на корму с биноклем и сказать мне, что вы там разглядите? Только держитесь за перила — на море сильное волнение.

— Безусловно.

Выйдя из рубки, Пендергаст прошел на корму и поднес к глазам бинокль. Она видела его ярко-желтую фигуру, видела, как он вглядывается в пространство за брызгами и ветром.

Гладстон снова изменила курс к первоначальному и отметила, что второе судно последовало за ней.

Вернулся Пендергаст, с которого капала вода.

— К сожалению, не смог его разглядеть.

— Да, видимость — дрянь.

Кому понадобилось преследовать ее и с какой целью?

— А не стоит ли выключить ваш АИС? — спросил Пендергаст?

— Я могу его выключить, но это ничего не даст: у них включен радар, которым они нас уже ведут. Вместо этого я хочу связаться с мерзавцем по УКВ.

— Отличная идея.

Гладстон взяла микрофон. Шестнадцатый канал молчал, и она нажала кнопку передачи:

— Неизвестное судно, неизвестное судно, вызывает «Левкотея», прием.

Ответа не последовало. Она подождала две минуты, попробовала еще раз. И опять никакого ответа.

— Они приняли ваш запрос? — спросил Пендергаст.

— Еще как приняли, по закону у них должен быть приемник УКВ, настроенный на шестнадцатый канал. Они просто не отвечают.

Теперь Гладстон рассердилась всерьез. Отсутствие АИС, игнорирование вызова — это было не по правилам. Но они приближались к первой точке сброса, и ей пришлось переключить свое внимание.

— Уоллес, как ты там? — крикнула она через открытую дверь.

— Готов к сбросу.

— По моему сигналу.

Он взял пластмассовую корзину с буйками и понес их на транец. Гладстон сбросила скорость до семи узлов. Вскоре она заметила, что и судно-преследователь замедлило ход.

Не сводя глаз с картплоттера, она подняла руку, потом опустила ее. Лэм сбросил за борт первый буек. Еще через пятьсот футов она дала второй сигнал. За пять минут все буйки первого сброса оказались за бортом.

Лэм вернулся, ухмыляясь. Вытер лицо и руки полотенцем, висевшим на крючке, затем проверил айпад, установленный на боковой консоли:

— Все буйки передают свое местоположение.

Гладстон прибавила газу:

— На Манасота-Ки.

Судно набрало скорость. Гладстон взглянула на радар и обнаружила, что их преследователь изменил тактику. Вместо того чтобы догонять «Левкотею», он на всех парах поспешил туда, где были сброшены буйки. Зеленое пятнышко приблизилось к месту первого сброса, снизило скорость, описало круг и остановилось. Что там происходит?

— Какого хрена! — закричал Лэм, глядя на показания радара. — Они подбирают наш буек!

Гладстон увидела, как зеленое пятнышко на экране слилось с точкой расположения одного из ее буйков. Она схватила микрофон:

— Неизвестное судно, неизвестное судно, вы подбираете наш буек, говорит «Левкотея», прием.

По-прежнему без ответа.

— Неизвестное судно, говорит «Левкотея», не смейте трогать наше оборудование, или мы сообщим в береговую охрану.

По-прежнему без ответа. Неизвестное судно двинулось ко второму буйку.

— Береговая охрана, береговая охрана, вызывает исследовательский корабль «Левкотея», прием.

Она подождала. Ответа не последовало.

— Береговая охрана, береговая охрана, вызывает исследовательский корабль «Левкотея», наши координаты 26.68 север, 82.34 запад, прошу ответить, прием.

Это было вообще ни на что не похоже. Береговая охрана прослушивала 16-й канал круглосуточно семь дней в неделю и не могла не слышать ее вызова. Почему они не отвечают, черт побери? Она проверила, нет ли проблем с радио, и убедилась, что передача идет, мощность сигнала 25 ватт.

— Они подобрали два буйка, — сказал Лэм. — А теперь, похоже, торопятся к нам.

Гладстон бросила взгляд на показания радара. Лэм был прав: корабль и в самом деле шел на них, его скорость приближалась к тридцати узлам. Она посмотрела на Пендергаста:

— Такого со мной никогда не случалось. Уйти от этого сукина сына я не смогу.

— Пусть они приблизятся, — сказал Пендергаст.

— Но они могут быть опасны — наркодилеры или преступники. Не понимаю, почему береговая охрана не отвечает на наш вызов.

— Возможно, это судно и есть береговая охрана.

— Что? С какой стати они будут вмешиваться в мою работу? У меня до хрена разрешений!

— На вашем месте я бы держал эти разрешения наготове.

Гладстон подумала. Она сбросила газ, и теперь «Левкотея» шла со скоростью, необходимой для того, чтобы держать судно по ветру. По мере приближения зеленого пятнышка она начала различать стук двигателя, потом из тумана и мороси материализовались очертания судна — безошибочно узнаваемая форма патрульного катера береговой охраны РБ-М со светоотражающим оранжевым корпусом и пулеметом 50-го калибра на носу.

— Господи, и в самом деле береговая охрана! — Гладстон снова взяла микрофон. — Эй, патрульный катер береговой охраны, вызывает «Левкотея». Вы что там, ребята, оглохли? Прием.

Катер сбросил скорость приблизительно в ста футах от них, и громкоговоритель взревел:

— Мы швартуемся к борту. Мы швартуемся к борту. Остановите ваше судно и приготовьтесь к приему.

Гладстон закричала в микрофон:

— Береговая охрана, если вы не заметили, тут штормит немного для бортовой швартовки, прием.

Наконец по рации раздался голос:

— «Левкотея», вызывает катер береговой охраны РБ-М5794. Перейдите на девятый канал.

Гладстон со злостью нажала кнопку нужного канала:

— Эй, какого черта вы, ребята, подбираете мои буйки? Я исследовательское судно! И погода сейчас не благоприятствует безопасной высадке!

— Повторяю: мы швартуемся по вашему левому борту и высаживаемся на ваше судно. Конец связи.

Она выключила рацию.

— Придурки! Уоллес, выброси кранцы по левому борту. Это полный бардак, у нас тут волна шесть футов! — Она повернулась к Пендергасту. — Вы — ФБР. Что вы собираетесь делать?

Пендергаст встретил ее взгляд:

— Сотрудничать.

— Ну, спасибо вам большое.

Она остановила судно. Без движения их посудину стало кидать из стороны в сторону. Катер береговой охраны подошел к борту, один из экипажа бросил швартовы, Лэм закрепил их на судовой утке и поспешил в трюм — явно чтобы спрятаться. Два судна были теперь связаны, волны поднимали и опускали их вместе, надувной планширь катера с каждой волной сильно ударял по корпусу «Левкотеи». Человек, руководивший операцией, вышел из рубки, облаченный в штормовую одежду, но на его рукаве Гладстон заметила лейтенантские полоски. Два матроса помогли ему перебраться на борт исследовательского судна, потом перепрыгнули сами.

— Лейтенант Дьюран, береговая охрана Соединенных Штатов, — проревел он. Это был крупный человек, не толстый, но мощный, с густыми усами и бледно-голубыми глазами. Двое других стояли у него за спиной. — Это десант береговой охраны. Прошу оставаться на месте, пока мы будем обыскивать судно.

— А разве вам, ребята, не нужен ордер? — спросила Гладстон.

— Параграф четырнадцатый статьи восемьдесят девять Кодекса Соединенных Штатов дает береговой охране Штатов право подниматься на палубу любого судна, находящегося в юрисдикции Соединенных Штатов, в любом месте открытого моря и в территориальных водах Соединенных Штатов для проведения допросов, досмотров, инспекций, обысков, захватов и арестов, — отбарабанил лейтенант гулким голосом.

— Правда? Господи Исусе.

Двое матросов начали обыскивать судно: рылись в корзине с несброшенными буйками, светили фонариками в бортовые скулы, разбрасывали подушки, открывали ящики с инструментом.

Гладстон возмутилась:

— Эй, нельзя ли поаккуратнее! — Она посмотрела на Пендергаста. — Вы не хотите показать им свой значок?

— Они прекрасно знают, кто я, — ответил он.

Его лицо побледнело больше обычного.

Вернулся Дьюран:

— Так, предъявите вашу капитанскую лицензию и регистрационные бумаги.

Гладстон открыла дверцу ящика рядом со штурвалом и показала ему. Он взял документы, изучил, отдал Гладстон.

— Разрешение на исследования?

Она предъявила и разрешение. Дьюран пролистал бумаги, даже не притворяясь, что читает. Небрежно сунул документ в руки Гладстон и обратился к своим людям:

— Ладно. Уходим.

— Минуточку, — тихо произнес Пендергаст.

Дьюран повернулся и уставился на Пендергаста:

— В чем дело?

— Не могли бы вы сообщить нам причину обыска?

Дьюран ухмыльнулся:

— Мы увидели, как с этой посудины сбрасывают какое-то говно, и решили проверить. Это мог быть мусор, наркотики, нечистоты — кто знает? У вас проблема с этим, приятель?

Пендергаст не ответил. Самоуверенный, самодовольный взгляд задержался еще ненадолго на специальном агенте. Потом Дьюран повернулся к Гладстон:

— Вроде все в порядке. Мы оставим ваши буйки на палубе. Да, похоже, один из них немного помялся, когда мы его доставали. — Еще более широкая улыбка. — Извините за неудобства.

Он с двумя матросами вышел на палубу и вернулся на катер. Гладстон пожалела, что ни один из них не свалился в море на крутой волне.

— Отдать швартовы! — крикнул Дьюран.

Гладстон подчинилась, и катер береговой охраны, взревев двигателем, отошел от них.

Лэм осторожно поднялся, и Гладстон повернулась к Пендергасту:

— Черт возьми, что это было?

— Запугивание.

— Почему же вы не поставили этих подонков на место?

— Мудрый человек однажды сказал: «Вступай в схватку с врагом на твоих условиях, а не его».

— И что это значит?

— Они хотели спровоцировать меня в море, где у них почти неограниченная власть, а у меня почти никакой.

— То есть вы собираетесь, э-э, подождать и вступить с ними в схватку на земле?

— Тот же самый мудрец сказал: «Пусть твои планы будут темны и непроницаемы, как ночь, а когда ты наносишь удар, действуй со скоростью молнии».

После этих слов на лице бледнолицего агента появилась леденящая кровь улыбка и его глаза блеснули, как битое стекло.

34

На горном перевале над Сан-Мигель-Акатаном агент Колдмун посмотрел через грязное окно автобуса вниз, в долину. И вынужден был признать, что вид зрелищный: повсюду пики горных кряжей со снежными шапками, долина, окутанная облаками, лоскуты полей на холмах.

Агент ФБР мог проводить следствие в Центральной Америке двумя способами. Первый — по официальным каналам с использованием Центрально-американской разведывательной программы (ЦАРП), утвержденной Куантико и Государственным департаментом; но для официального оформления такой поездки требовались дни, если не недели, включая визиты в соответствующие организации Гватемалы, массу бумажной работы, визы, обеды, фотосессии и тому подобное. Второй способ — тот, который выбрал он, — отправиться в Гватемалу по туристической визе. Он узнает то, что ему нужно, а по возвращении, если потребуется, задним числом оформит все бумаги.

Глядя вниз на подернутую туманом долину, Колдмун думал, что оказался на краю света. Вскоре автобус со скрежетом пополз вниз по петлям серпантина и наконец оказался ниже уровня облаков, в туманном фантастическом ландшафте. Еще немного — и они въехали в город. Маленькие, светлых тонов сельские дома с жестяными крышами цеплялись группками к крутым склонам холмов, среди лоскутов зеленых полей и рваных нитей поднимающейся дымки, над ревущим потоком в овраге. Автобус остановился на главной городской площади, с одной стороны которой стояла церковь с белеными стенами, с другой — какие-то административные здания с жестяной крышей и маленький рынок, где продавали живность и овощи.

Колдмун вышел на площадь со своим рюкзаком и огляделся. Сан-Мигель-Акатан был убогим городком, но при этом упорно сохранял достоинство. Догадаться, почему люди отсюда уезжают и направляются в Штаты, не составляло труда. «Господи, что же это должно быть за путешествие», — подумал Колдмун, глядя на бесконечное море гор, тянущихся на север к мексиканской границе.

Он заметил, что все на площади и маленьком рынке обратили внимание на его появление и наблюдают за ним, но не открыто, а тайком, краем глаза. Местные при появлении чужака проявляли осторожность. Хотя его кожа имела тот же цвет, что и у них, он остро ощущал свой высокий рост, худощавое телосложение и угловатую внешность, так непохожие на невысокий рост и округлости тела, свойственные местному населению майя.

Колдмун подготовился как мог. Хотя в Сан-Мигеле не было стационарных телефонов, здесь имелась, как ни удивительно, сотовая сеть, и ему удалось получить список номеров двенадцати обитателей городка с фамилией Иксквийяк. Произносить ее следовало как Ишкиак, напомнил он себе. По данным сотовой компании, все эти люди платили за обслуживание со своих абонементных почтовых адресов, так что ему, чтобы найти их, придется поспрашивать.

Еще он придумал историю прикрытия. Он знал, что, как только в таком изолированном городке, как этот, появляется чужак и начинает задавать вопросы, все жители переходят от настороженного любопытства в режим повышенной боевой готовности.

Колдмун пересек маленькую площадь, окруженную деревьями с выбеленными стволами, и вошел на рынок. Там он приблизился к женщине, продававшей морских свинок в маленьких проволочных клетках, улыбнулся, протянул руку и представился по-испански, быстро достав одну из визиток, которые напечатал предыдущим вечером.

— Я сеньор Лунафрия, — сказал он. — Адвокат.

Услышав это, женщина замкнулась, на ее лице появилась маска подозрения.

— Я ищу сеньориту Рамону Озорио Ишкиак.

Он был вознагражден искоркой знания, осветившей лицо женщины, когда она услышала имя.

— И что вы хотите от нее?

— У меня для нее важное известие.

Женщина долго смотрела на него с бесстрастным лицом — так долго, что ему стало не по себе. Наверное, это была не лучшая тактика.

Колдмун наклонился и понизил голос:

— Если не она, может быть, тут есть кто-то из семьи Ишкиак, с кем я мог бы поговорить? Это дело конфиденциальное.

Женщина повернулась к своей соседке и сказала ей что-то на языке майя. Вторая женщина широко раскрыла глаза, вышла из-за своего прилавка и приблизилась, глядя на Колдмуна:

— Я Рамона Озорио Ишкиак. В чем дело?

Колдмун лихорадочно обдумал ситуацию, ошеломленный тем, как быстро ему удалось найти кого-то из семейства Ишкиак. Если перед ним Рамона, то обрубок, вероятно, принадлежал ее сестре Мартине.

— Я здесь в связи с вашей сестрой, сеньоритой Мартиной.

Глаза женщины расширились.

— Вы от моей сестры? Ну слава богу, мы так давно не получали от нее известий! Пожалуйста, пройдемте в мой дом, и вы мне расскажете про нее, где она, что она делает в Америке!

Ее глаза горели от волнения, к которому примешивались опасения, и у Колдмуна упало сердце при мысли о том, что ему придется рассказать этой женщине. Но может быть, он расскажет не все… пока не все.

Дом Рамоны стоял на краю оврага, ведущего к реке. Вокруг дома располагалось несколько небольших террасированных огородов. Туман продолжал подниматься, и наконец солнечный луч пронзил облачное одеяло и яркой подвижной точкой уперся в склон дальнего холма.

Дом, построенный из выкрашенных в светло-голубой цвет шлакобетонных блоков, был чистым и аккуратным, вплоть до занавесок в клеточку и глиняного кувшина с цветами на кухонном столе.

— Пожалуйста, будьте как дома, — сказала Рамона, предлагая Колдмуну сесть.

Он сел, и женщина сняла с плитки кастрюльку с кипящим кофе. Она налила две кружки и принесла их вместе с сахарницей и кувшином сливок.

Подняв кружку, Колдмун ощутил запах черного, горелого, кислого кофе.

— Именно такой кофе, как я люблю, — сказал он, сделав глоток.

Вкус был великолепный: наконец-то он получил кофе, похожий на тот, что он помнил по годам детства в резервации.

Рамона взяла свою кружку и села, поставив на стол тарелку с чучито[50].

— Пожалуйста, расскажите мне про мою сестру.

— Боюсь, у меня плохие новости, — сказал Колдмун. Господи, что же ей сказать? — Ваша сестра, видимо, пропала.

— Пропала? — Рамона прижала руку ко рту. — Вот этого я и боялась! А что случилось?

— Видимо… — Колдмун помедлил. Он не знал, что сказать, и поэтому взял ее за руку. — Видимо, она попала в какую-то нехорошую историю.

— Ох! — У нее на глазах выступили слезы. — Я ей говорила, не уезжай, умоляла ее, я так боялась!

— Мы точно не знаем, что с ней произошло. Именно это я и пытаюсь расследовать. Мне нужна ваша помощь. Расскажите мне, что вы знаете.

Она промокнула платком глаза:

— Как видите, мы здесь, в Сан-Мигеле, живем небогато. Моя сестра все говорила, что хочет поехать на север, в Штаты. И не только она — тут все об этом говорили. О том, какие там все богатые, о том, что честный человек, который хорошо работает, может и жить хорошо, что у всех есть любая еда, дом, даже машина и каждый ребенок может ходить в школу. Я знала, что это большое преувеличение. Но в нашем городе желание бежать — оно как пожар.

— Когда она уехала?

— Перед праздником Непорочного зачатия, в начале декабря.

— То есть больше четырех месяцев назад?

— Да.

— Расскажите мне, как это случилось.

— Моя сестра вошла в группу, собиравшуюся уехать, потом кто-то связался с человеком за границей — в Мексике, а тот уже знал другого человека, посредника, который мог доставить их в Штаты. В Мексику попасть просто. Трудно из Мексики в Штаты.

— И кто этот человек?

— Его зовут Запатеро. Хорхе Обрегон Запатеро. Он собрал их всех вместе, и в один прекрасный день они уехали. — Рамона снова промокнула глаза.

— Сколько человек было в группе?

— Около двадцати. Но… — Она глубоко, со всхлипом вздохнула. — Мы беспокоились, что с ними что-то произошло, потому что мы так о них ничего и не услышали. Ничего. Ни один человек из группы не написал и не позвонил. Запатеро клянется, что передал их другому посреднику в Мексике. Но они словно исчезли.

— И сколько Запатеро просил за свои услуги?

— Тысячу кетсалей.

Колдмун быстро подсчитал в уме — около ста тридцати долларов.

— Не много.

— Да. Но посреднику в Мексике они должны были заплатить еще тридцать тысяч кетсалей.

— Понятно. А кто был этот второй посредник?

Рамона пожала плечами:

— Кто знает?

— Запатеро должен знать.

— Он не скажет. Он говорит, что выполнил свою работу, как обещал. Он думает, что их схватили на границе и посадили в тюрьму в Штатах.

— А где Запатеро сейчас?

— Готовит еще одну группу, чтобы уйти приблизительно через месяц.

— Почему пойдут эти люди, если предыдущая группа пропала?

Наступило долгое молчание.

— Потому что у людей есть надежда. Здесь никакой надежды нет.

35

Смитбек лежал на матрасе, глядя в потолок. По потолку ползали жуки, и он без интереса наблюдал за их движением.

Первые несколько дней, проведенные здесь, Смитбек думал только о побеге. Он перебрал все варианты: взломать дверь, попытаться дотянуться до смехотворно маленького окна почти под потолком, дернуть за дробовик, появлявшийся в дверях, когда ему кидали еду, в надежде, что удастся затащить внутрь головореза и подавить его своей силой, — но ничего хотя бы отдаленно похожего на это не подворачивалось. А теперь, после короткого «разговора» с Бахвалом, он мог разве что лежать на своем жалком ложе и надеяться уснуть. Этот громила и его страшные угрозы лишили Смитбека всякой надежды.

Он снова проклял свою привычку внезапно уезжать без предупреждения к друзьям и коллегам. Чем там занимается Краски, черт его дери? Он хоть позвонил в полицию? Нет, этот сукин сын наверняка скулит и стонет, жалуясь на отсутствие своего сотрудника. Может, отправил поразнюхивать двух-трех репортеров. Бесполезные ублюдки, жалкие недоумки.

Поначалу Смитбек думал, что главарь банды повредил его внутренности. Но сегодня он чувствовал себя гораздо лучше, чем вчера. И глаз его тоже был явно менее опухшим.

Конечно, в дальней перспективе все это не имело значения. Теперь он знал, что его непременно убьют, что это только вопрос времени. «Поспрашиваю. Посмотрю, может, ты не всю правду говоришь, может, тут есть связь. И тогда я вернусь и сломаю тебя». Почему-то слова Бахвала не сподвигли его на побег, а, наоборот, погрузили в отчаяние.

Этот сукин сын отсутствовал уже целый день. Смитбек по-прежнему не знал толком, что происходит, но, насколько он мог понять из разговоров за дверью, речь шла о грузе наркотиков, кокаина, который пропал на границе с Аризоной, и в деле были как-то замешаны грузовики с закрашенными номерами. Так что Бахвал ни о чем другом и думать не мог. Смитбек не сомневался, что именно по этой причине мерзавец не появляется так долго — пытается уменьшить потери и сообразить, что пошло не так.

Вдобавок ко всему к его тюремщикам приходили еще какие-то люди, разговаривали с ними. Похоже, Бахвал объявил награду за информацию. Один из пришедших был старый алкоголик, судя по невнятному голосу, доносившемуся из-за двери. Но говорил он только по-английски. Он требовал встречи с Бахвалом, и у него была какая-то информация о грузовиках, десятиколесных машинах с большими барабанами, прикрепленными болтами к крыльям, о грузе под брезентом. Охранники сказали ему, чтобы пришел позднее, когда появится босс. Алкаш, по-видимому, решил, что от него пытаются отделаться, потому что он громко заговорил об этих грузовиках — их видели на въезде в одно место, известное как Тейтс-Хоул или Тейтс-Холл.

Неприятный разговор Смитбека с Бахвалом имел еще одно неожиданное последствие. По каким-то причинам оба бандюгана, Карлос и Флако, теперь перестали таиться. Эти двое явно чувствовали себя лучше в отсутствие Бахвала. Они даже изредка заходили в камеру Смитбека или болтали с ним через закрытую дверь. Они не заменили его заблеванный матрас, но хотя бы перевернули его. Ему стали давать еду получше и наконец опорожнили его ведро. Конечно, ничто из этого не обмануло Смитбека. Эти двое по-прежнему оставались его тюремщиками, подкармливали его для следующего — и, вероятно, последнего — разговора с Бахвалом.

Поскольку Смитбеку нечем было заняться, кроме как подслушивать их разговоры по ту сторону двери, он немало узнал о своих тюремщиках. Теперь он мог назвать каждого по имени. Они болтали обо всем подряд, и, хотя его испанский оставлял желать лучшего, он разобрал, что они хвастаются своими победами над женским полом, похищениями и перестрелками. Особенно гордились они убийствами, которые совершили, но у Смитбека создалось впечатление, что немалая часть их разговоров была бравадой и преувеличением. В другое время эти двое казались относительно нормальными молодыми людьми. Карлос, более крупный из двоих, работал в магазине мопедов в Гватемале и был очарован большими мотоциклами — иногда он вдавался в непонятные рассуждения, касающиеся технических сторон motocicletas. Флако, тот, что пониже и поуже в плечах — жилистый, но не худосочный, — был поклонником графических романов. В отсутствие Бахвала эта парочка не проявляла особой жестокости: например, несмотря на приказание босса намять Смитбеку бока, Карлос дал ему пару небрежных шлепков, потом перевернул матрас и одной рукой помог пленнику лечь.

Он слышал, как они смеются в коридоре, слышал, как хлопнула ладонь о ладонь. Видимо, Карлос отправлялся куда-то с поручением. Смитбек уставился в потолок. С каким-то безучастным удивлением он подумал, что может смотреть на своих тюремщиков с относительной симпатией. Наверное, это указывало на то, что он смирился с судьбой. Если бы они остались в Гватемале, если бы не попали под дурное влияние, Карлос, возможно, до сих продавал бы мопеды, а Флако… Смитбек не был уверен насчет Флако. Вчера, когда Флако принес заключенному то, что у них называлось обедом, у него из кармана торчала книжка комиксов, и, когда Смитбек сказал что-то об этом, парень поспешно опустил пластиковый поднос на матрас и вышел, засунув книгу поглубже в карман. И только тогда Смитбек понял, что это не книга, а рукопись… рисунки, сделанные самим Флако. Если он рисовал комиксы или даже просто рисовал в свободное время, то вряд ли его compañeros[51] могли быть высокого мнения о подобном занятии.

Карлос ушел; день клонился к вечеру, и в маленьком магазинчике воцарилась тишина. Смитбек закрыл глаза, пытаясь отключиться и уснуть. Но не прошло и пяти минут, как раздался скрежет и дверь в его камеру открылась.

Он приподнялся на локте, чуть поморщившись. Это был Флако. По какой-то причине вид у него был не обычный высокомерный, а взволнованный. Он посмотрел в обе стороны по коридору, потом — убедившись, что Смитбек не двинулся с места, — вошел, закрыл дверь и приблизился к поддону с финиковым лимонадом. Поддон остался на том месте, куда его перетащил Бахвал двадцать четыре часа назад.

Флако сел.

— Ты, — сказал он по-английски. — Ты писатель. Periodista. ¿Sí?[52]

Он вытащил из кармана сложенный лист бумаги, развернул его и показал Смитбеку. Репортер, у которого один глаз видел лучше другого, в тусклом свете уставился на бумагу. Он с удивлением обнаружил, что это его первая статья для «Геральд» об обрубках, которые вынесло на берег Каптивы. Флако показал на фамилию автора.

— Смитбек, — сказал он. — Это ты, да?

Смитбек кивнул. Флако говорил по-английски лучше, чем дал это понять вначале.

— Ты работаешь с… с издателем? — спросил Флако. — Издателем газеты?

Интересно, откуда у Флако взялся экземпляр газеты с этой статьей? Копия была нечеткая, словно распечатанный снимок с экрана. И вдруг Смитбек понял, как все это может выглядеть с точки зрения человека вроде Флако. Он почти ничего не знал о прошлом парня, но тот наверняка происходил из какого-нибудь маленького гватемальского городка, практически полностью изолированного от внешнего мира. Такому парню репортер большой газеты мог показаться важной персоной. Смитбек вспомнил, как Флако хвастался по поводу его посвящения в «Пантеры». Ему было велено убить двух человек: rata[53], информатора, и его жену. Он мог убить того человека любым способом. Но сначала должен был убить женщину. Перерезать ей горло на глазах у крысы. Во всяком случае, к этому сводилась суть его истории. Но то, как он это говорил, как хвастался и приводил невероятные подробности, навело Смитбека на мысль, что он все это выдумал. Или, по меньшей мере, сильно приукрасил.

Флако смотрел на него, ожидая ответа на свой вопрос. Смитбек лихорадочно перебирал в голове мысли, отбрасывая несущественное. Репортер, его имя на первой странице газеты большого города… Человеку вроде Флако его стиль жизни должен казаться настолько далеким, словно он, Смитбек, прилетел с другой планеты.

— Да, — сказал он и сел. — Да, я работаю с разными издателями. Важными издателями.

Искра надежды, погасшая в какой-то миг прошлой ночью, вспыхнула заново. Он был похож на тонущего человека, который внезапно увидел спасательный круг. Пусть вдалеке, но все-таки. Может быть, отсюда все же есть выход.

— Какого рода издателями?

— Всякого. Газеты. Журналы. Книги.

Он заметил, как на секунду в глазах Флако вспыхнул свет.

— Журналы?

— Конечно. Мой лучший друг, mejor amigo, рисовал комиксы для моей газеты. Теперь у него свое издательство. Прямо здесь, в Форт-Майерсе.

Это было ложью: Смитбек не знал никого в отделе комиксов газеты и сам не прочел ни одного комикса с детства, после «Малышни» и «Зэп комикс».

— И какой он издатель, этот amigo?

— Он издает… — «Черт, что же сказать?» Он взмахнул руками. — Графические романы. Мангу. ¿Sí?

Флако оживился:

— Графические романы? Sí. Sí. И ты говоришь, друг живет тут, в Форт-Майерсе?

— Да. В центре. — Мысли его метались, нащупывая детали, которые сделают его историю более правдоподобной. — Он и в кино работает. В Голливуде. Но это так… — Он сделал неопределенный жест, как бы обозначая, что это лишь побочное занятие. — Мой друг помогает переделывать графические романы в кино.

— Ты… ты читаешь графические романы?

— Конечно. Люблю их. Большой поклонник!

Воодушевленный Флако похлопал себя по карману шортов:

— Я рисую романы.

— Правда? Рисуешь графические романы? Не может быть!

В голосе Смитбека прозвучала смесь восхищения и недоверия, ровно в той пропорции, чтобы польстить, а не оскорбить.

— Sí. С самого детства все, что я хотел, это dibujar[54]. — Молодой гангстер изобразил, что он рисует. — Мой отец бил меня, когда видел, что я рисую, а не работаю. No me importa[55].

— Ух ты. Удивительно.

Это и впрямь было удивительно. Смитбеку всегда нравилось находить таланты в неожиданных местах. Бахвал не порадовался бы, если бы узнал, что амбиции Флако простираются в ином направлении, чем оборот наркотиков и устранение конкурентов. Этому парню явно не хватало признания в том или ином виде.

— Можно посмотреть?

Немного поколебавшись, Флако вытащил из большого кармана пачку потрепанных листов.

— Прочти. Скажи мне, это хорошо?

Он протянул листы Смитбеку с какой-то нежностью, словно это были лепестки цветов и он опасался их повредить.

— Ты прочитаешь?

— Sí. Con mucho gusto[56].

— Карлоса не будет еще час. Ты закончи до его прихода и скажи мне, что это хорошо.

«Скажи мне, что это хорошо». Не «скажи мне, хорошо ли это». Смитбек кивнул и осторожно взял листы.

Флако внезапно достал выкидной нож и приставил к горлу Смитбека. Его глаза снова сверкнули, но совсем другим светом:

— Не смей говорить Карлосу. Не смей говорить Бахвалу.

Смитбек покачал головой:

— Нет-нет.

— Или я скажу, что зарезал тебя, когда ты пытался бежать. Тебе будет больно.

Смитбек не сомневался, что так и случится. Он энергично, насколько это было возможно с приставленным ножом, покачал головой:

— Никому не скажу. Это наша тайна. Nuestro secreto.

Флако несколько мгновений оставался неподвижен. Потом он с неторопливой ухмылкой убрал нож:

— Nuestro secreto. Sí.

«Тайны, — подумал Смитбек, потирая горло, когда закрывалась дверь, — это то, что нравится Флако».

36

Колдмун нашел маленький бар на самом краю городка, где, как ему сказали, бывает Запатеро. Он вошел в надежде, что сможет заказать пиво и не спеша вытянуть из этого типа все, что тому известно. Но это была дохлая идея. Стоило ему раздвинуть бисерную занавеску, служившую дверью, и войти в бар, построенный из шлакобетонных блоков, как все клиенты замолчали и уставились на него.

«Что ж, — подумал Колдмун, — прямой путь иногда и самый лучший».

— Сеньор Запатеро?

Долгая тишина, затем раздался голос:

— Я Запатеро.

— Я бы хотел поговорить с вами, — сказал Колдмун по-испански. — Приватно, на улице.

— О чем речь?

— На улице.

— Сеньор, я не привык, чтобы мной понукали, как крестьянином.

Ну, если так, значит так. Колдмун быстро подошел к Запатеро, пока тот не успел подняться со стула. Он навис над ним всеми своими шестью футами и четырьмя дюймами и воспользовался этим преимуществом прежде всего для того, чтобы убедиться, что Запатеро не вооружен. Стрелкового оружия на виду не имелось, но за кожаный ремень было заткнуто небольшое мачете. Пальцы Запатеро потянулись к рукоятке.

— Не самая хорошая идея, — сказал Колдмун.

Рука замерла.

— Почему ты приходишь сюда, как cabrón[57], и говоришь со мной неуважительно? Я тебя не знаю.

Колдмун понял, что выбрал неправильную тактику: Запатеро больше боялся потерять лицо перед этими людьми, чем вступать с ним в конфликт.

— Сеньор, не нужно волноваться, — сказал Колдмун неожиданно вежливым тоном, пытаясь перевести голос в более спокойный регистр. Черт побери, ему еще предстояло научиться искусству общения с людьми в Центральной Америке. — У меня к вам дело, только и всего. Дело, которое, может быть, пойдет на пользу и вам, но оно носит частный характер. Простите меня, если я невольно вас обидел. Меня зовут Лунафрия.

Он протянул руку.

Запатеро расслабился, пожал протянутую руку и улыбнулся:

— Почему же вы сразу не сказали? Выйдем и поговорим. Джентльмены, я покину вас на короткое время.

Они вышли из бара.

— Сеньор Лунафрия? Вы, кажется, не местный, судя по вашему произношению и поведению.

— Я с юга. С далекого юга.

Колдмун надеялся, что Запатеро примет это, поскольку испанские акценты в Южной Америке были в высшей степени разнообразны. Он знал, что его испанский не совершенен, но говорил он достаточно бегло, а потому мог сойти, как он надеялся, за выходца из одной из стран Латинской Америки, а не с севера.

— Расскажите мне о вашем деле.

— Я пытаюсь узнать, что случилось с Мартиной Озорио Ишкиак. Она была в группе, которую вы привели в Мексику в прошлом декабре.

— Матерь божья, я уже устал от этих вопросов! Я сделал для этой группы все, что обещал, а что случилось после — я понятия не имею.

Колдмун достал из кармана банкноту в тысячу кетсалей:

— Я просто ищу информацию частным образом и готов за нее заплатить.

Запатеро не взял деньги.

— Что вы хотите знать?

— Расскажите мне про эту группу. Кто они, где вы с ними расстались.

— Рассказывать особо нечего — все это можно увидеть своими глазами. Земля вокруг нас умирает. Поля зарастают, работы нет, докторов нет, правительство нас не замечает, кроме тех случаев, когда приходит армия, чтобы красть наши деньги, скот и угрожать нашим женам и дочерям. Неподходящее это место для хорошей жизни. И вот я помогаю людям выбраться отсюда — всем, кто способен идти и физически крепок. Я делаю доброе дело, сеньор Лунафария, даю людям шанс на лучшую жизнь. Я привожу их на север, в Мексику. До мексиканской границы отсюда двадцать пять миль, но путь лежит через горы, а большинство из них никогда не выходили из города, поэтому им нужен проводник.

— А когда вы переводите их через границу, что происходит?

— Я отвожу их в Ла-Глория, в деревню в Чьяпасе по сто девяностому шоссе. Там я сдаю группу профессиональному посреднику, который ведет ее на север, в Штаты.

— И кто этот посредник?

— Я знаю его по прозвищу — Эль-Монито.

— Он мексиканец?

— Наверно. Говорит с мексиканским акцентом.

— Вы не знаете, что могло произойти с той группой, в которой была Мартина?

— Сеньор, я думаю, это очень просто: их схватили и арестовали на границе. Это часто бывает. Они под арестом в Штатах, поэтому никто о них ничего не знает. Раньше таких освобождали, а теперь держат в лагерях.

— Эль-Монито… расскажите мне о нем.

— Он бизнесмен. Берет большие деньги, но обещание выполняет. Я бы не вверял ему моих земляков, если бы считал его дурным человеком. То, что случилось с ними, случилось уже в Штатах.

— Как я могу встретиться с Эль-Монито?

Он снова протянул банкноту Запатеро, но тот опять словно не заметил ее.

— Я думаю, это будет затруднительно. Он человек замкнутый. Шесть месяцев назад мы договорились, что я приведу новую группу эмигрантов в Ла-Глорию в следующем месяце. Он там должен будет ждать с фурами, чтобы отвезти их на север. Другого способа встретиться с ним я не знаю.

— Если бы я приехал в Ла-Глорию, где бы я мог его найти?

Запатеро пожал плечами:

— Там есть кафе с баром, где я встречался с ним через бармена по имени Корвачо. Бар называется «Дель Чарро». Это на северной окраине города.

— Спасибо.

Колдмун снова предложил банкноту, но безрезультатно. Он занервничал: почему этот человек не берет деньги?

Запатеро посмотрел на него:

— Позвольте спросить, почему вас так интересует именно Мартина?

— Как и вы, я человек, выполняющий свою работу, и моя работа состоит в том, чтобы выяснить, что случилось с этой женщиной. К сожалению, я не могу сказать вам больше. Я работаю на хороших ребят — это все, что я могу сказать.

— Я принимаю ваше объяснение, — сказал наконец Запатеро и взял банкноту, аккуратно сложил ее и сунул в свой бумажник. — Пожалуйста, не говорите Эль-Монито, что вы встречались со мной. Он человек очень скрытный.

Когда Колдмун поднялся, собираясь уходить, Запатеро добавил:

— И, сеньор, он очень нервный человек. Нервный и с пистолетом — не самое хорошее сочетание.

37

Сорок пять минут спустя в дверь постучали. Потом в камеру проскользнул Флако. Он ничего не сказал, но этого и не требовалось: его взгляд переместился со Смитбека на листы бумаги, затем обратно. Сначала он не делал попытки подойти. Его явно сжигало любопытство, но, видимо, эта пауза дала ему время поразмыслить о рисках связей с пленниками.

Смитбек показал на рукопись:

— Это сделал ты? Ты сам?

— Sí.

— Правда? Извини, я не называю тебя лжецом, просто это… — он перелистал страницы, — действительно здорово.

На самом деле то, что он увидел, было не так уж здорово. Рисунки были неплохие — на их стиль, видимо, сильно повлияло искусство татуировки, которое, вероятно, и стало толчком. По иронии судьбы умение Флако лучше всего проявилось в лаконичных карандашных набросках, оставленных то тут, то там, судя по всему, для дальнейшей перерисовки чернилами. Возможно, у парня и впрямь был врожденный талант художника.

Сама же история не лезла ни в какие ворота. Отчасти, конечно, это объяснялось смесью испанского и английского — расшифровать эту смесь Смитбеку не всегда удавалось. Но перевод довольно легко организовать, а орфографические и синтаксические ошибки — ликвидировать. Главная трудность состояла в глупом и невероятном сюжете. Предположительно, это была автобиография бандита-мачо, украшенная экстравагантным и фантастическим насилием, невообразимыми сексуальными сценами и смехотворным героем с грудью колесом, который побеждает силы зла в фантазийной вселенной. Чистое говно.

— Блестящая работа, — продолжал Смитбек, — иллюстрации очень живые, производят сильное впечатление!

Он не скупился на похвалы, разглагольствуя об убедительности сюжета и о том, насколько свежим персонажем предстает главный герой, Эль-Асеро, — Смитбек объяснил, что это два критически важных элемента, необходимые для выдающейся истории.

— Ты ее кому-нибудь уже показывал? — спросил он в заключение.

– ¿Qué? — нахмурился Флако.

Смитбек принялся рассказывать об обязательных предварительных условиях издания графического романа. Он объяснил, что это трудоемкий процесс: подготовка образца, поиски агента, надежда заинтересовать издателя. Отправка рукописи, ожидание неделя за неделей, получение одного отказа за другим. А все потому, что нужны связи. Это как в наркобизнесе. Связи — это все.

Этот гениальный ход лежал в логике, доступной пониманию Флако.

Однако им все же может подфартить, продолжал Смитбек (вставляя «мы» и «наше» в свой совет), поскольку немалое число издателей графических романов все еще принимают рукописи без посредничества. И в отличие от коммерческих издателей не все они сосредоточены в Нью-Йорке: «Дрон и Квотерли» — в Канаде, а «Дарк Хорс» — в Орегоне, например. И конечно, маленький издательский дом его друга находится прямо здесь, во Флориде. Ведя разговор в этом направлении, Смитбек разыграл свои отношения с издателем, которого назвал Биллом Джонсоном, выбрав имя, принадлежавшее к разряду тех, что не поддавались успешному поиску в «Гугле». Он напустил тумана насчет названия фирмы, потому что это Флако мог легко проверить. Он еще раз подчеркнул, что издательский бизнес, как и многие другие, построен на отношениях. Войти в дверь — это уже половина победы.

А с этим, закончил Смитбек, он может легко помочь.

— Его офис на Келлог-стрит, — сказал Смитбек, называя ухоженную, безопасную улицу в центре города, одну из немногих известных ему в Форт-Майерсе. — Мы с ним иногда встречаемся за ланчем. Мне с ним встретиться проще простого. — Он щелкнул пальцами.

— И он ее будет читать? Мою книгу? — спросил Флако, словно ему предложили мастер-ключ от Форт-Нокса.

— Если я отнесу ему книгу, mi amigo, он прямо сразу и прочтет. Пока я жду.

Флако, чье возбуждение постоянно росло во время этого разговора, внезапно помрачнел и ушел в себя. Несколько секунд спустя он протянул руку:

— Дай мне книгу.

Смитбек отдал ему книгу. Флако сунул рукопись в карман, развернулся и вышел.

«Сукин сын», — подумал Смитбек. А ведь почти уговорил.

Десять минут спустя Флако вернулся:

— Ты врешь. Бежать хочешь.

Смитбек покачал головой:

— Куда я убегу? Вы знаете мое имя. У вас мои права — вам известно, где я живу, где работаю. Слушай, если не веришь мне, идем вместе.

Но Флако покачал головой:

— Бахвал завтра приедет. Если он узнает, что мы ходили…

Просматривая комикс, Смитбек также собирал дерево решений по теории игр. Теперь он разыгрывал наилучшие из своих ограниченных вариантов.

— Ну хорошо, я пойду утром. Мы пойдем утром, — поспешно поправился он, когда выражение лица Флако изменилось. — Ты будешь ждать снаружи, на углу. Лучше, чтобы Билл сначала не видел тебя, потому что… ну, ты понимаешь…

Скорее жестами, чем словами, он объяснил, как устрашающее поведение Флако может первоначально отвратить издателя, хотя в конечном счете Джонсон оценит реализм, который Флако может привнести в его работу.

Пока Смитбек обрисовывал ситуацию, Флако, похоже, мучили сомнения. Наконец он покачал головой:

— Нет. Demasiado peligroso. Слишком опасно.

— Слушай, мы сделаем это быстро. Я войду, поздороваюсь с ним, возбужу его твоей рукописью, отдам ее ему и уйду. Пусть изучает. Ему достаточно будет прочитать, и он увидит гениальность твоей истории. А потом можешь сам с ним общаться. После этого я тебе уже не нужен.

— Поговори с ним сейчас. Позвони.

— Флако, так дела не делаются! Все только при личной встрече! Как в наркобизнесе. Ты бы стал с кем-то делать бизнес по телефону, если ты человека в глаза не видел? Нет, конечно!

Флако это не убедило, его творческие амбиции явно воевали с инстинктом самосохранения.

— Peligroso, — повторил он.

Смитбек разыграл последнюю карту.

— Тебе решать, — сказал он. — Но другого такого шанса у тебя не будет. Послушай. Он знаком со всеми важными людьми в Голливуде. А для такого привлекательного персонажа, как твой Эль-Асеро, фильм, приуроченный к выходу книги, сериальные соглашения… — Он покачал головой. — Билл обогатил многих художников.

Они замолчали, когда в коридоре раздались шаги. Флако вытянул губы:

— Ладно, посмотрим. Если Карлос уйдет утром…

Он пожал плечами с напускным безразличием, но Смитбек видел, что парень едва сдерживает возбуждение.

— Мне нужно будет привести себя в порядок. — Смитбек показал на свою помятую одежду, на засохшую корку блевотины, все еще прилипавшую к его голове.

— Посмотрим, — повторил Флако. — А ты помни: скажешь слово Карлосу, и… Так что лучше помалкивай. — Он вытащил свой выкидной нож и для убедительности показал на рот Смитбека. Потом убрал нож обратно. — Сейчас принесу обед.

С этими словами он развернулся и вышел из импровизированной камеры. Дверь за ним закрылась на замок.

38

Констанс и Пендергаст сидели в шезлонгах на широкой веранде, глядя на запад, на воду залива, наблюдая за солнцем, скользящим к западному горизонту. В поле их зрения летали пеликаны, чайки, кулики — черные точки на розовом, голубом и золотом. На столе близ двери лежал полицейский сканер Колдмуна — агент оставил его, отправившись в Центральную Америку. Сканер был постоянно включен, хотя и с минимальным звуком, его тихое потрескивание можно было счесть за фоновую полицейскую музыку. Они расслаблялись вот уже больше часа, и их беседа, несмотря на неспешный обмен репликами, то и дело прерываемый молчанием, представляла для обоих немалый интерес. Они говорили о том, как «Carceri» Пиранези[58] смогли повлиять по меньшей мере на три области человеческой деятельности — живопись, литературу и Евклидову геометрию. Геометрия косвенным образом привела их к разговору о доме, в котором они сейчас обитали, к спору о том, может ли его симметричный фасад и многочисленные формальные детали — форма окон, кессонированные потолки, лепка рококо — и в самом деле быть примером викторианской архитектуры приморского стиля. Раз или два Пендергаст очень деликатно спрашивал, как именно Констанс проводит свои дни, и каждый раз Констанс с неменьшим изяществом уходила от ответа.

— Необыкновенно, правда? — сказала вдруг Констанс.

— Ты о чем, моя дорогая? — спросил Пендергаст.

Разговор в ту минуту шел о том, какой аперитив благороднее — «Кампари» или «Апероль».

— О том, как солнце заходит за море. Поначалу кажется, что оно опускается очень неторопливо, его движение почти незаметно. Но по мере приближения к горизонту оно ускоряется, словно им движет какая-то невидимая стихийная сила.

— Этому есть научное объяснение, — сказал Пендергаст, пригубливая «Кампари». — Но для меня предпочтительнее твоя мысль о стихийной силе.

— Заход — это время воздать благодарность силам стихии, а не беседовать о науке.

Он едва заметно улыбнулся.

В этот момент зазвонил его сотовый. Пендергаст достал его из кармана пиджака, посмотрел на опознанный номер, который ничего ему не говорил, и ответил:

— Пендергаст.

— Хорошо, — раздался голос в трубке. — И вы ответили по своему рабочему телефону, что облегчает разговор.

Пендергаст узнал голос ответственного заместителя директора Пикетта. Но голос этот звучал необычно, в нем чувствовалось напряжение.

— Мне только что сообщили с нашей станции в Южном Китае. Специалист Куорлз мертв.

Несколько мгновений Пендергаст совершенно не двигался. Потом потянулся к бокалу:

— Сообщите мне подробности.

— Он выпал из окна своего номера в «Софитель Фошан» в провинции Гуандун. Китайская полиция и медики забрали тело и начали расследование, прежде чем в Лэнгли было обнаружено, что полномочия и назначение Куорлза активны. К тому времени, когда мы связались с китайскими властями и исполнили необходимый дипломатический танец, вскрытие уже было завершено. Нам повезло: мы успели отправить туда одного нашего криминалиста для осмотра тела, прежде чем его кремируют и вернут в Штаты.

— И каковы результаты вскрытия?

— Официальное китайское заключение: смерть в результате удара как следствие падения с двадцатого этажа. Я посылаю вам несколько зашифрованных изображений. — И после короткой паузы: — Предполагалось, что это самоубийство. Вскрытие было довольно тщательным, и наш эксперт с трудом нашел доказательства обратного. Да, Куорлз выпал из своего номера. Но…

— Да?

— Наш эксперт заметил кое-что необычное: натертости на пищеводе.

— Натертости?

— Именно это слово использовал наш медицинский эксперт в отчете.

— Не могли бы вы прислать этот отчет мне?

— Минутку. — Еще одна пауза. — Китайский эксперт отмел это соображение, утверждая, что прободение пищевода является следствием существовавшей прежде… погодите-ка… плоскоклеточной карциномы.

— Что-нибудь еще?

— У нашего эксперта не было времени. Он сделал все, что мог, прежде чем китайцы кремировали останки — это их обычная отвратительная практика, скрывающая любой намек на грязную игру, которая может ждать иностранцев в Китае.

— У вас есть какие-либо изображения пищевода?

— Сейчас отправляю.

Во время этого разговора Констанс поднялась с шезлонга, подошла к ограде с бокалом в руке и стала смотреть на запад. Солнце теперь превратилось в оранжевый огненный шар, целующийся с морем на горизонте. Пендергаст расшифровал послание на своем телефоне и быстро прокрутил фотографии. В Куорлзе трудно было узнать человеческое существо, не говоря уже о том невысоком суетливом человеке с итонской стрижкой, с которым он познакомился в офисе коронера в Форт-Майерсе всего несколько дней назад. Здание отеля было высоким. Пендергаст прокрутил послание вперед, к отчету доктора.

— Здесь сказано, что затронуты как слизистая, так и подслизистая и что нет никаких признаков ни рубцов, ни санации.

— Агент Пендергаст, для меня эта медицинская терминология — чистая абракадабра.

Пендергаст прокрутил отчет до последней фотографии — единственной фотографии пищевода Куорлза, сделанной экспертом ФБР.

— Травматическое повреждение или нет, но это определенно не плоскоклеточная карцинома, — сказал он.

Пикетт громко вздохнул:

— Говорит доктор Пендергаст…

— Эксперт группы обуви и покрышек, которого я отправил в Китай менее чем неделю назад, не страдал последней стадией рака пищевода. Это я могу вам точно сказать.

— Тогда что же это?

— Я говорю именно то, что, вероятно, подразумевает наш медицинский эксперт, хотя он в данных обстоятельствах максимально дипломатичен. Повреждение пищевода вызвано не раком или падением. Его причина — глубокие ожоги.

— Ожоги?

— Третьей степени, при которой ткани уничтожаются вплоть до соседних органов.

Следующая пауза оказалась более длительной.

— Что именно вы хотите этим сказать?

— Специалиста Куорлза пытали. Ему в горло ввели специально приспособленный для этого гастроскоп.

— Специально… приспособленный?

— Да. Их можно купить, если знаешь где. Медицинские инструменты, предназначенные не для лечения, а для того, чтобы делать кое-что обратное. Гастроскопы обычно оснащаются подсветкой, камерами, крохотными скальпелями для взятия проб на биопсию. Но они могут оснащаться и электрическими зондами, прижигателями. Метод пытки, не оставляющий видимых внешних следов, только внутренние.

— Господи боже…

— Куорлз звонил мне три дня назад. Он сказал, что, скорее всего, нашел производителя ботинок. Это маленькая компания, работающая на ограниченный круг клиентов, включая и маклера, который сравнительно недавно заказал триста пар именно таких ботинок.

— Что-нибудь еще?

— Да. Он сказал, что заказ сопровождался некоторыми необычными требованиями. Еще он сказал, что, по его мнению, это был деликатный заказ и, если он будет копать глубже, это может обернуться проблемой для него.

— И?

— Сэр, для Куорлза не было особой разницы, заниматься делом в Китае или исследовать обувь и галстуки в Хантсвилле. Но он не был агентом, и его базовая подготовка не включала работу под прикрытием. Он считал, что нашел производителя и посредника. Мы, конечно, хотели бы узнать, кто покупатель, но я сказал ему, чтобы он действовал по своему усмотрению, а если почувствует какую-нибудь опасность, то должен оставить все попытки и немедленно покинуть Китай.

— Он назвал имя производителя или посредника?

— Нет. В тот момент у него не было причин рассказывать мне больше — по соображениям безопасности или чего-то другого.

— Безопасности? Мне кажется, что, когда у вас состоялся этот разговор, уже было слишком поздно.

— Мне это тоже пришло в голову.

— А вам не приходило в голову, что если они, кто бы они там ни были, зашли так далеко, то Куорлз, вероятно, сказал им все, что они хотели знать?

— Приходило.

— Он сообщил им о нашем интересе к тому, кто заказал эти ботинки, и назвал имя агента, который ведет это дело. То есть ваше имя.

— Настоящий вопрос состоит вот в чем: как они узнали, насколько близко он подошел? Мы с Куорлзом использовали меры предосторожности первого уровня.

— Это важный вопрос. Как вы собираетесь продолжать? — спросил Пикетт секунду спустя.

— Я бы хотел поразмыслить об этом до утра.

— Хорошо. Думаю, можно быть уверенным, что это трагическое развитие событий говорит нам по крайней мере об одном: люди, с которыми мы имеем дело, весьма искушенные и у них удивительно длинные руки. Я официально предупреждаю вас: будьте начеку. И передайте то же самое Колдмуну.

— Когда смогу с ним связаться — непременно.

Телефон замолчал, и Пендергаст убрал его в карман. Солнце ушло за горизонт, оставив после себя сияние чистейшего коричного света. Констанс вернулась на свое место. Пендергаст не пытался скрыть от нее конец разговора.

Она допила аперитив и поставила бокал на стеклянный столик.

— Ты кого-то потерял, — сказала она.

— Боюсь, это слишком мягко сказано. Один человек, действуя по моим инструкциям, подвергся пытке и был убит.

Констанс не ответила на это. Она просто взяла его за руку, и они молча сидели, пока медленно гас дневной свет.

— Каким он был? — спросила она наконец.

— Он был смелым человеком и умер, исполняя свой долг. — На лице Пендергаста мелькнуло мрачное выражение. — Более высокой цены никто не может предложить.

Немного помолчав, он сказал:

— Хочу тебя предупредить: эта новость не просто трагическая. Оно может означать, что нам тоже грозит серьезная опасность.

— Да? — Выражение лица Констанс не изменилось. — В таком случае нам лучше поторопиться.

— С чем?

— С обедом. Я умираю с голода.

Они встали — Пендергаст легонько обнял Констанс за талию, отчасти ласково, отчасти покровительственно, — спустились по ступенькам крыльца и направились к ресторанам на Каптива-драйв.

39

— Это здесь, — сказал Смитбек.

Флако свернул с федерального шоссе № 41 на Келлог-стрит. Посмотрев вдоль улицы, Смитбек немного расслабился. Все было так, как он и помнил: Келлог принадлежала к тем улицам, дома на которых, прежде большие частные резиденции, были переделаны под юридические фирмы, врачебные кабинеты, симпатичные офисные здания со стильными деревянными табличками, сообщающими названия компаний и фирм.

Он мрачно отметил, что они находятся всего в нескольких шагах от мемориальной больницы имени Ли.

Смитбек вложил все, что у него было — тело и душу, — в то, чтобы этот момент настал, тщательно продумав свои действия. Он предложил переделать несколько страниц рукописи, чтобы внешний вид был получше. Попросил расческу, чтобы хоть немного привести в порядок волосы. Делал все, что приходило ему в голову, чтобы Флако — который по возвращении Карлоса явно начал сомневаться — продолжал мечтать о богатствах Голливуда, а не думал о ярости Бахвала. Пришла ночь, медленно ползли часы, волнение Смитбека все нарастало. А что, если Флако струсит? Что, если Карлос никуда не уйдет? Каждый час приближал обещанное возвращение Бахвала. «Я вернусь и сломаю тебя».

Когда Флако молча принес ему завтрак, Смитбек прибег даже к такому ходу: стал требовать часть воображаемых прибылей.

— Слушай, — сказал он, — если Эль-Асеро и в самом деле станет хитом, — ну, франшиза там, понимаешь? — я думаю, нам надо теперь же договориться о том, какой у меня будет процент. Я ведь знакомлю тебя с Биллом, верно? Обычно агент получает пятнадцать процентов. Но я не хочу жадничать, я возьму десять, может, двенадцать, — мы поговорим об этом потом, когда вернемся сюда.

Флако бросил на матрас тарелку с тортильей и бобами, развернулся и вышел, не сказав ни слова. Смитбек не знал, зацепили ли молодого бандита разговоры о богатстве и о его собственной готовности вернуться в пленение на стокгольмский манер. Он даже не был уверен, понял ли его Флако.

Следующие два часа были самыми долгими в его жизни.

Потом дверь камеры неожиданно открылась. На пороге стоял Флако.

— Выходим сейчас, — сказал он.

— Но моя одежда, лицо…

— Это в машине. Карлос вернется к полудню. И никаких денег ты ни хрена не получишь.

Значит, громила все-таки куда-то уехал. Смитбек поспешил за Флако по узкому коридору, затем по другому такому же. После нескольких дней в камере он чувствовал себя необычно, делая больше двух-трех шагов зараз. Неожиданно Флако открыл металлическую дверь, и они вышли на яркое солнце. Смитбек остановился, на мгновение ослепленный.

– ¡Date prisa![59] — тихо приказал Флако, схватил Смитбека под руку и ткнул его пистолетом в бок.

Они оказались в проулке, где Смитбек и попал в засаду. Рядом с дверью стояла сливочного цвета «импала»-купе шестидесятых годов. Смитбек видел множество таких машин, когда работал полицейским репортером в Майами: транспорт гангстеров, разбитый и потрепанный, но все еще пригодный для езды. Внутри он нашел бумажный мешок с расческой, дешевыми солнцезащитными очками, упаковкой влажных салфеток и сложенной футболкой с логотипом какой-то местной музыкальной группы. Флако выехал на бульвар, потом свернул на север, на Сорок первую, а Смитбек тем временем снял грязную рубашку, натянул на себя футболку и принялся как мог счищать грязь с брюк. Зеркало на пассажирском щитке отражало пугающую картину: окровавленное лицо в брызгах блевотины, с темными спутанными волосами и отросшей щетиной. Со щетиной он ничего поделать не мог, но несколько влажных салфеток отчасти приблизили его лицо к норме. Солнцезащитные очки и искусно зачесанные набок волосы хорошо скрыли синяки. Когда он закончил, машина уже находилась в центре города и быстро приближалась к Келлог-стрит. Смитбек убрал свою рубашку в бумажный пакет, свернул его и бросил на пол, как раз когда они выехали на Келлог. У него не осталось времени подготовиться к тому, что должно было произойти.

Но что должно было произойти? Все его усилия были направлены на этот момент: добраться до центра, уехать подальше от этой дьявольской тюрьмы. Он не знал Форт-Майерс достаточно хорошо, чтобы сочинить что-нибудь получше; ему пришлось импровизировать. Одно было ясно: он не может просто так выскочить из машины и пуститься наутек. Флако пристрелит его без малейших колебаний, а потом, обдирая покрышки, понесется назад в tienda[60] и будет судорожно придумывать удовлетворительное объяснение преждевременной кончины Смитбека. Единственный его шанс — увидеть проходящего мимо копа. Но, как и обычно, когда тебе нужно, ни одного копа поблизости не было, и Смитбек понимал, что его время истекает. Приблизительно в полумиле впереди начинался другой квартал, менее престижный, менее благополучный, где ухоженные здания уступали место домам флоридской бедноты.

— Сбрось скорость, — сказал он Флако.

Черт, нужно что-то делать, и делать быстро.

— Где это, cretino?

— Рядом. Понял? Эти дома мне знакомы. Я узнаю, когда увижу.

Флако сбросил скорость, Смитбек оглядывал окружающие здания, изо всех сил стараясь скрыть растущую панику. По другую сторону улицы, ближе к Флако, небольшие особняки уже уступили место более крупным коммерческим зданиям. Многие дома со стороны Смитбека все еще щеголяли красивой черепицей, но и они стали менее привлекательными, а за их задними дворами начиналось болото, заросшее кустарником.

— Вот он! — закричал Смитбек, скорее от отчаяния, показывая на особенно большое и вычурное здание, к которому они приближались.

Флако проехал немного вперед, развернулся на следующем перекрестке, подъехал к указанному дому и остановился на другой стороне улицы.

Смитбек почти боялся посмотреть на это здание. Ему пришлось выбирать одно из них, и у него не было времени сравнивать относительные достоинства каждого строения. Это походило на игру в русскую рулетку.

Вывеска, слава богу, оказалась симпатичной, из лакированного красного дерева с рельефными буквами. В верхней части вывески красовалась главная надпись: «ФЛАГЛЕР БИЛДИНГ». Ниже ее шли сверху вниз имена и названия: «Джон Крамер, ДДМ». «Лорен Ричард, ДДМ». «Кеннет Спрейг, ДДМ». «Ширли Гупта, ДДХ»[61]. И в самом низу: «ЭНДОДОНТИЯ».

«Господи, — подумал Смитбек. — Чертов офис дантиста». Даже если бы он хотел подобрать худшее место для своей уловки, ему бы это не удалось. Он скорее почувствовал, чем увидел, что Флако смотрит на него.

— «Флаглер билдинг»? — произнес Флако еще более угрожающе и подозрительно, чем обычно.

— Конечно. Ты что, не читал ни одного из периодических изданий Билла? — Смитбеку вдруг стало все равно, что говорить: к черту все это, он сделал, что мог, и новых идей у него не было. — Это его компания, «Флаглер пабликейшнс». Он назвал ее так в честь брата, умершего молодым. Флаглер Джонсон его звали.

— А эти имена? И что там за эндо… эндо…

— Это бизнес-партнеры Билла. Художники. Сам посмотри: Джон Крамер, доктор дизайнерского мастерства. Ты и в самом деле не читал ни одного их графического романа? «Эндодонтия» — это название серии. Все супергерои происходят с планеты Эндодонт.

— А что насчет la película? Кинофильма?

— Он выходит к Рождеству.

Может, стоит выскочить из машины и броситься наутек? Самоубийство посредством Флако.

В высшей точке его отчаяния Флако тронулся с места. На следующем перекрестке он развернулся еще раз, поехал назад и остановился перед «Флаглер билдинг».

Сердце Смитбека забилось быстрее. Флако только что проглотил порцию самого жуткого вранья, какое когда-либо производил Смитбек. И это произошло только потому, что ему стало наплевать и из его голоса исчез страх.

— Плохая идея. — Он показал на татуировки на руке Флако, порванную бандану на его голове. — Мы об этом говорили. Дай мне потолковать с Биллом, показать ему рукопись. После того как он ее прочтет, твой внешний вид — apariencia — не будет иметь значения. Но показывать тебя слишком рано… Ты же не хочешь его напугать.

Смитбек покачал головой.

Несколько мгновений Флако сидел не двигаясь, потом правой рукой потянулся к водительской двери. Поначалу Смитбек подумал, что за пистолетом. Но Флако достал из дверного кармана рукопись и протянул ее Смитбеку.

– ¡Muévete![62] — сказал он.

Смитбек кивнул. Он открыл дверь и выставил ногу наружу. Его потная футболка отлипла от виниловой спинки сиденья.

Пока он быстрым шагом шел к зданию, мозги его работали на полную катушку. Здесь было полно врачей-дантистов. Если ему повезет, то будет не один секретарь, а несколько. А за ними — несколько приемных. И может быть, задний выход. Или место, где он может спрятаться. Все зависело от того, останется ли Флако в машине достаточно долго, чтобы приехала полиция.

Не оглядываясь, Смитбек взбежал по ступенькам и открыл дверь с максимальной силой, на какую был способен. Когда она закрылась за ним, он увидел пол, сверкающий светлым деревом, и коридор впереди. Справа и слева были открытые двери. Сразу же за входом имелась лестница с выкрашенными в белое подступенями. На маленьком столике стояли цветы и несколько пластиковых держателей для визиток.

Смитбек бросился вверх по лестнице. Здесь он увидел еще один холл и, руководствуясь интуицией, подошел к одному из столов, за которым сидели две женщины в белых халатах.

— Чем я могу вам помочь? — спросила одна, оглядывая его с головы до ног.

— Можно воспользоваться вашим телефоном? — спросил он. — Дело срочное.

Женщины переглянулись. Но в этот момент Смитбек услышал внизу взрыв злобной испанской речи и понял, что слишком поздно. Флако, вечно подозрительный, сам вошел в здание.

Действуя чисто инстинктивно, Смитбек кинулся мимо стола секретарей и дальше в частично приоткрытую дверь. Он пронесся мимо работающего дантиста и гудящей бормашины. В другой комнате на откинутом зубоврачебном кресле, в окружении жутковатых сверкающих инструментов сидел в ожидании еще один пациент. Впереди на табличке над дверью было написано: ВЫХОД. Смитбек бросился туда, распахнул дверь. Он оказался на задней лестнице и тут услышал еще один взрыв испанского, еще более громкий, длительный и злобный.

Прыгая через две ступени, Смитбек преодолел два пролета лестницы, распахнул двери и очутился на заднем дворе здания. Он помедлил секунду. По обеим сторонам стояли одинаковые строения. А впереди он увидел топь с кустарником, на которую обратил внимание раньше: густую болотистую мешанину грязи, ручья и папоротника, зеленый лабиринт, тянущийся направо и налево. Оттолкнувшись от фасада, он бросился туда. И в этот момент услышал у себя за спиной выстрел, а за выстрелом — вопли и крики. Добравшись до края топи, он практически нырнул в джунгли зарослей, перекатился через голову, вскочил на ноги и побежал в самую гущу, где спутанные ветки мангровых деревьев сомкнулись над его головой, почти закрыв солнце.

Неожиданно раздался еще один выстрел. Следующий просвистел впереди, срезая ветки. Смитбек вдруг понял, что до сих пор держит в руке рукопись, и тут же швырнул листы бумаги в жижу. А потом он услышал доносящийся издали голос Флако, кричавшего ему вслед в яростном бессильном неистовстве:

— Смитбек, ты покойник! ¡Chinga tu madre![63] Ты слышишь меня, сука? Покойник! Покойник! Покойник!

40

Едва лишь шеф полиции П. Б. Перельман сел за ланч в свой первый выходной с начала той странной истории с обрубками, как тут же раздался звонок в дверь. Этот звонок, за которым вместо взрыва собачьего лая последовала тишина, снова вызвал у него боль. Господи, он каждый день тосковал по своей собаке. Если бы только он хорошо запер дверь в то роковое, жуткое утро…

Он с удивлением обнаружил на своем крыльце Пендергаста. Этот человек был таким непредсказуемым, всегда появлялся там, где никто его не ожидал. Само его своенравие, похоже, было одной из сторон его расследовательского метода.

— Доброе утро, — сказал Перельман. — Предложить вам чашечку кофе?

— Нет, спасибо. У меня встреча с коммандером, и я надеялся, что вы сможете сопровождать меня.

— Конечно. Заходите, пока я соберусь.

Это было немного странно.

Пендергаст шагнул в коридор и подождал, пока Перельман пристегнет ремень с кобурой и поправит рубашку. Перельман терпеть не мог коммандера и поэтому всегда хотел выглядеть безупречно при встрече с ним. Кстати, о безупречности: он отметил идеальный блеск туфель Пендергаста и посмотрел на собственные.

— Секундочку.

Он взял щетку для обуви, лежащую в коробке при входе именно для этой цели, и на скорую руку почистил туфли.

— Чему будет посвящена встреча и, если мне позволено спросить, зачем вам понадобился я?

— Я лишился моего напарника, агента Колдмуна, — он сейчас в Центральной Америке. Констанс уехала куда-то по делам, о которых мне ничего не известно. В результате я оказался без свидетеля. Так что свидетелем станете вы, шеф Перельман.

— Свидетелем? — Он вышел вслед за Пендергастом на крыльцо. К его удивлению, у тротуара стоял, сверкая, новенький полноразмерный «рейнджровер». — Свидетелем чего?

— Я опасаюсь, что наша встреча с коммандером может привести к некоторым осложнениям. Его будет сопровождать его секундант, лейтенант Дарби. У меня тоже должен быть секундант.

— Похоже на дуэль, — со смехом сказал Перельман.

Но его смех быстро смолк, когда он понял, что Пендергаст вовсе не шутит. В облике специального агента была сегодня какая-то холодность, вызывающая беспокойство.

Пендергаст сел за баранку, а Перельман — на пассажирское место.

Движение на дороге было менее напряженным, чем обычно, и вскоре они уже неслись по мосту в Форт-Майерс. Было как-то странно видеть Пендергаста за рулем, но роскошный интерьер машины порадовал Перельмана. Парковка была почти пустой. Пендергаст припарковался рядом со входом, и они вышли в удушливую жару. Перельман обратил внимание, что впервые за все это время Пендергаст держит в руке портфель.

Дверь коммандера была, как обычно, закрыта, и, когда Пендергаст ровно в 12:30 постучал, им открыл Дарби, который молча шагнул в сторону, пропуская их.

Коммандер поднялся:

— Шеф Перельман, какая неожиданность. Но я надеялся на приватный разговор с агентом Пендергастом.

— Шеф Перельман здесь вместо моего отсутствующего напарника, — сказал Пендергаст. — Вы можете говорить при нем так же, как при агенте Колдмуне.

— Что ж, отлично. Если для вас так предпочтительнее. Просто я должен предупредить вас: то, что я собираюсь сказать, может оказаться не тем, что вы хотели бы услышать в присутствии других, агент Пендергаст.

Пендергаст ничего не ответил, и они сели. Перельман заметил, что Дарби сел рядом с Бо, как лакей, кем он, в сущности, и был. У него даже лежал под рукой подготовленный блокнот для записей.

— Хорошо, — громко проговорил Бо. — Вы написали уже доклады по этим судам?

Пендергаст открыл портфель, вытащил оттуда папку и протянул ее коммандеру:

— К сожалению, наши поиски ничего не дали. Судя по всему, «Эмпайр кэрриер» вез контрабандный груз иранской икры, именно ее сброс и зафиксировал спутник. Другие суда были еще менее интересными.

Коммандер Бо закряхтел, взял папку и отложил ее в сторону, даже не заглянув внутрь.

— А теперь я хочу поговорить об океанографе, с которым вы работали. О Памеле Гладстон.

Ледяное молчание.

— Я думал, вы серьезно отнесетесь к моему осторожному намеку, — продолжал коммандер, — но вы, похоже, решили его проигнорировать. Я все об этом знаю, так что больше никаких тайн. Она и ее сумасшедшие идеи не имеют никакого отношения к этому расследованию. Я уже отправил ей извещение о прекращении работ и заказал полный отчет о ее работе, расходах и результатах, какими бы они ни были. Я ясно дал понять ей и ее помощнику, что любое продолжение работы в этой сфере будет считаться вмешательством и я ликвидирую разрешение, выданное ей на проведение исследований, так быстро, что она даже глазом не успеет моргнуть.

Молчание.

— Теперь что насчет вашего человека в Китае? Там что-то произошло?

— Его убили.

— Что?! Убили? Как это случилось, черт побери, и почему меня не поставили в известность?

— Вы не были поставлены в известность, поскольку я все сильнее проникаюсь мыслью, что его убили, потому что в этом расследовании присутствует «крот». Скорее всего, среди ваших подчиненных.

— «Крот»? Среди моих подчиненных? Это немыслимое обвинение! Клянусь Господом, Пендергаст, вы зашли слишком далеко. Я надеялся, что мне не придется делать это, но вы не оставляете мне выбора. — Он встал с помрачневшим лицом. — Я отстраняю вас от участия в расследовании этого дела, что целиком и полностью находится в моих полномочиях коммандера оперативной группы. Собирайте вещички и уезжайте. Я свяжусь с вашим начальством и сообщу о том, что вы нарушили субординацию, — можете в этом не сомневаться.

Пендергаст встал, словно собираясь уходить. Перельман был в ужасе. Он что, просто уйдет, после того как его вышвырнули из этого дела?

Но тут что-то изменилось, и Пендергаст снова сел.

— Прежде чем я уйду, — сказал он, — разрешите выразить вам мои самые искренние соболезнования в связи с вашей утратой.

Услышав это, Бо взорвался:

— Что за чушь вы несете?

— Я имею в виду, конечно, трагедию, вынудившую вас убить вашего коня — Благородного Нексуса.

Перельман никогда не видел такого багрового лица, каким стало сейчас лицо Бо. Коммандер опустил голову, наклонился над столом и шепотом проговорил:

— Убирайтесь отсюда.

Пендергаст не шелохнулся.

— Давным-давно жил человек, который купил замечательного коня для выездки. Коня звали Благородный Нексус.

— Убирайтесь отсюда к чертовой матери.

Голосом, пробравшим Перельмана до мозга костей, Пендергаст продолжил:

— В ваших интересах, коммандер, выслушать мою маленькую сказочку о наезднике и его прекрасном коне… и трагедии, которая последовала.

Коммандер погрузился в гробовое молчание.

— Благородный Нексус был жеребцом голландской теплокровной породы со знаменитой родословной, выведенным и тренированным на ферме «Роккинг хорс» в Джорджтауне, штат Кентукки. Наездник купил Благородного Нексуса за сто двадцать тысяч долларов. У прежних владельцев были сомнения насчет продажи коня этому наезднику, потому что они видели его в седле и сомневались, что ему хватит опыта управиться с таким резвым животным. Но хорошие деньги делают свое дело, и потому они продали ему коня. Наездник взял лошадь домой на свое маленькое ранчо в Памдейле, штат Флорида, и стал участвовать на нем в соревнованиях по выездке. По правде говоря, этот человек был плохим наездником, но его недостатки компенсировались тем, что конь был прекрасно подготовлен. И если наездник никак не отличился в этих соревнованиях, то конь показал себя прекрасно. Поэтому наш герой решил, что он гораздо более талантливый мастер выездки, чем на самом деле. Это позволило ему попасть на зимний конный фестиваль во Флориде.

Перельман видел, что Бо почти парализован. Цвет его лица из багрового стал смертельно бледным. Дарби сидел, словно статуя, с ручкой и блокнотом.

— На фестивале, когда пришла его очередь, наездник вывел Благородного Нексуса на арену для выездки и начал выступление. Благородный Нексус был замечательной лошадью, резвой, красивой, сильной. У него было сердце, большое, как мир, он был готов и хотел выступить наилучшим образом. Но наездник нервничал и сомневался в себе. На арене под взглядами множества людей Благородный Нексус пытался понять, чего хочет от него наездник, но наездник посылал ему противоречивые сигналы: неправильно сжимал ноги, неправильно прикасался к нему, неправильно перемещал свой вес. Но хуже того: чтобы успокоить нервы, наездник выпил перед соревнованиями. У лошадей очень чуткое обоняние, и этот новый ужасный запах наездника встревожил Благородного Нексуса. Кризис наступил, когда наездник попытался заставить Благородного Нексуса исполнить трудный маневр, известный как менка ног на галопе.

На этом Пендергаст замолчал и наклонил голову, разглядывая Бо холодными глазами.

— Они скакали галопом по арене, но Благородный Нексус запутался и был испуган. Когда конь не знал, что ему делать, наездник вонзал шпоры ему в бока. И Благородный Нексус сделал то, что сделала бы любая нормальная лошадь на его месте, — он сбросил с себя наездника. На глазах всего стадиона.

Еще одна долгая пауза.

— Наездник физически не пострадал, просто из него немного выбило пыль. Но он был унижен. Этот наездник обладал особым характером: он был чрезвычайно уверенным в себе человеком, который делал карьеру благодаря своей способности создавать впечатление, будто он полностью контролирует любую ситуацию. Он был человеком, который никогда не ошибается, никогда не предается саморефлексии, который воспринимает любую ошибку или возникшую проблему как не имеющую к нему никакого отношения и возникшую по вине кого-то другого. Короче говоря, он был человеком, готовым на все ради сохранения своего имиджа. Для такого человека оказаться сброшенным с лошади на глазах у десяти тысяч зрителей означало только одно: виноват в этом конь. Более того, этот конь опасен. У наездника был только один способ доказать всему миру, что виноват не он, а конь: Благородного Нексуса необходимо было убить.

Пендергаст замолчал. Перельман чувствовал, как у него по спине ползут мурашки от ужаса.

— Вы больной человек, Пендергаст, — заговорил вдруг Бо, — если вы думаете, что эта история может меня устрашить. Та лошадь и в самом деле была опасной, и у меня есть бумаги, доказывающие это. Тренер подтвердил, что она была опасна, а ветеринар высшего класса одобрил эту квалификацию и усыпил ее. Это было единственным безопасным и человеческим выходом из ситуации, иначе опасность угрожала другим наездникам.

Пендергаст извлек из своего портфеля какой-то документ и положил его на стол:

— Это данные под присягой, нотариально заверенные показания того самого тренера. Он утверждает, что вы заставили его угрозами, включавшими и угрозы физического воздействия, сертифицировать коня как опасного. В этих показаниях он описывает ваше запугивание и выражает мнение, что лошадь не представляла опасности и вы были сами виноваты в том, что она сбросила вас. А еще он выражает глубочайшее сожаление о своем поступке и желание искупить вину.

Он достал из портфеля еще один документ.

— Вот показания под присягой от ветеринара, которого вы привлекли к делу. Он признается, что взял у вас пять тысяч долларов за подтверждение сертификации и усыпление лошади. Кроме того, он говорит, что вы угрожали, я цитирую: «сделать так, что его сын никогда до самой смерти не найдет работу», если ветеринар откажется сотрудничать. А его сын только что закончил Академию береговой охраны, и потому ветеринар оказывался целиком в вашей власти. Он тоже выражает глубочайшее сожаление в связи с той ролью, которую сыграл в убийстве этого прекрасного животного.

Бо побледнел еще сильнее. Одному богу было известно, что он сейчас чувствовал. Что касается Перельмана, то у него тошнота подступила к горлу. Эта история напомнила ему о том, что он сам был вынужден сделать со Слиго, — он не забудет этого до самой смерти.

Кабинет заполнился бескрайней тишиной. Похоже, Бо был не в состоянии говорить.

— Коммандер, — тихо произнес Пендергаст, — в ходе своей карьеры я имел дело со многими кровожадными психопатами. Но я редко видел что-либо столь отвратительное, как это хладнокровное, преднамеренное убийство доверчивого, невинного коня только ради удовлетворения вашего непомерного эго.

Наконец Бо открыл рот и сумел прокаркать:

— Что… вы собираетесь делать с этими бумагами?

— Прежде всего я заявляю свои требования. Вы позволите мне продолжать мое расследование так, как я сочту нужным, при вашем полном содействии. Вы немедленно отзовете ваше извещение о прекращении участия доктора Гладстон в расследовании дела и напишете ей извинительное письмо вместе с чеком на сто один доллар двадцать пять центов в оплату за буек, намеренно поврежденный лейтенантом Прихвостнем — я говорю о Дьюране. Вы больше не будете никаким образом контактировать с доктором Гладстон. Вы сохраните режим секретности, созданный мной, чтобы «крот» в вашем подчинении больше не имел доступа к информации о моих действиях. С этого момента я не буду информировать вас о моем расследовании… а вы не будете задавать мне никаких вопросов на этот счет.

Губы Бо беззвучно шевелились некоторое время, прежде чем он выдавил «хорошо».

— Что касается документов, то я буду держать их в безопасном месте на тот случай, если возникнут еще какие-нибудь проблемы.

Пендергаст встал, и Перельман сделал то же самое: он не мог дождаться, когда уберется оттуда. Пендергаст превратил коммандера в трясущуюся, еле дышащую развалину.

Он посмотрел на Дарби и неожиданно громко проговорил:

— О, лейтенант, вы не делали никаких записей! Позор вам!

С этими словами он вышел из кабинета, и Перельман поспешил за ним. Они сели в машину. Перельман, глубоко дыша, скорее заполз, чем забрался на пассажирское сиденье. Он никогда еще не видел подобного противоборства — такого холодного, такого эффективного, такого сокрушительного.

— Ну, дружище, вы жесткий игрок, — сказал он наконец.

— Это не игра, — возразил Пендергаст и только теперь позволил слабой улыбке появиться на его аскетическом лице. — Давайте найдем ресторанчик со свежими каменными крабами. Колотыми, с горчичным соусом. У меня разыгрался аппетит.

41

Утренний автобус из Акатана до мексиканской границы был перегружен, в салоне воняло соляркой, и на преодоление двадцати пяти миль ушло два часа тряской езды. На унылой пограничной станции автобус со стоном остановился, здесь всем пришлось выйти, предъявить свои документы агенту мексиканской пограничной службы и пересесть в другой, не менее дряхлый автобус, который тащился по шоссе еще около часа.

Наконец со скрежетом тормозов автобус въехал в городок Ла-Глория в штате Чьяпас на юге Мексики. Здесь вышел один только Колдмун, что и не удивительно, подумал он, оглядывая этот изолированный городок с поникшими пальмами и запыленным кустарником вдоль грунтовых дорог. Он перебросил рюкзачок через плечо и проводил взглядом автобус, который поехал дальше. Водитель любезно высадил Колдмуна перед баром «Дель Чарро» на окраине, с его одинокой мигающей рекламой пива «Ольмека» в окне и негромкими звуками музыки ранчера, доносящимися изнутри. Колдмун пересек улицу и почти пустую в это время дня парковку перед баром и открыл дверь.

Внутри стояла благодатная прохлада и полумрак, и глазам Колдмуна понадобилось несколько секунд, чтобы приспособиться. В баре не было никого, кроме бармена и подростка, сидевшего на бочке в дальнем конце бара.

Колдмун неспешно подошел к стойке и сел.

— Что желаете, сеньор? — спросил бармен по-испански.

— «Ольмеку», пожалуйста.

Бармен, любезного вида человек в яркой полосатой рубашке и ковбойской шляпе, принес бутылку.

— Стакан?

— Спасибо, не нужно.

Бармен поставил бутылку, и Колдмун взял ее.

— Вы, случайно, не сеньор Корвачо?

— Он самый.

Начало было неплохим.

— Я ищу одного друга.

— И кто ваш друг?

— Он называет себя Эль-Монито.

Услышав это имя, Корвачо замер на миг и затем сказал слишком быстро:

— Никогда о нем не слышал.

Колдмун кивнул. Он сделал глоток пива, на удивление холодного, в то время как Корвачо демонстративно принялся вытирать стойку. Колдмун видел, что его вопрос встревожил бармена и тот пытается скрыть свое беспокойство.

Потягивая пиво, Колдмун размышлял, что делать дальше. Он мог бы предложить бармену деньги, но это только испугает его еще сильнее. Иногда, подумал он, правда — или что-то к ней близкое — действует лучше изощренной лжи.

— Я пытаюсь найти одного человека, — сказал Колдмун, — женщину, пришедшую в декабре из Сан-Мигель-Акатана вместе с группой, которая отправилась дальше на север, в Америку. Ее зовут Мартина Ишкиак. — Он достал фотографию, полученную от Рамоны. — Эта женщина исчезла, и я пытаюсь установить, что с ней случилось.

Корвачо едва бросил взгляд на фото:

— Ничего про нее не знаю.

И опять ответ пришел слишком быстро.

— Послушайте, дружище, я работаю на ее семью. Ее родные обеспокоены. Я просто пытаюсь найти эту женщину. Мне очень нужна ваша помощь.

— Как я уже сказал, сеньор, я никогда не слышал об этом человеке и не знаю про группу, о которой вы говорите. — Голос бармена дрожал от страха. — Извините, ничем не могу вам помочь.

Он закончил нервно протирать стойку и быстро исчез из виду.

«Черт побери, — подумал Колдмун, — он сейчас позвонит Эль-Монито и предупредит его».

Но тут в окно бара он увидел бармена — тот вышел из-за угла и сел в старый грузовичок. Видимо, собирался предупредить Эль-Монито лично. А у Колдмуна не было машины и не было возможности отследить, куда тот направился. Колдмун выругался себе под нос. Теперь Эль-Монито либо пустится в бега, либо, что вероятнее, соберет банду и примчится сюда выяснять отношения.

Однако машина все еще оставалась на месте. Бармен безуспешно пытался ее завести. Минуту спустя он вышел из машины, хлопнув дверью, и Колдмун услышал, как он входит через заднюю дверь бара и начинает что-то искать, позвякивая и постукивая инструментами.

Колдмун соскользнул с табурета и вышел на парковку. Грузовичок имел одну кабину и пустой кузов сзади — нигде не спрячешься, разве что повиснуть снизу, что было бы самоубийством на этих изрытых выбоинами дорогах. Что делать? Бармен вернется в любую минуту. Оставалось одно, с минимальными шансами на успех. Колдмун заглянул в окно кабины и запомнил показания счетчика пробега.

Он поспешил вернуться в бар, и вовремя: бармен появился возле машины с какими-то инструментами в руках. Он поднял капот, повозился с кабелями аккумулятора, захлопнул капот, сел в машину, завел с ревом двигатель и сорвался с парковки, оставив после себя облако пыли.

Колдмун посмотрел на часы.

— Еще пива, — сказал он, подавая знак мальчику.

Тот отрицательно покачал головой:

— Я недостаточно взрослый, чтобы подавать пиво.

— Да, верно, — сказал Колдмун. — Извини. А отель можешь порекомендовать?

— Тут всего один, сеньор. Рядом с площадью, «Солнце и тень».

— Спасибо.

Бармен вернулся ровно тридцать две минуты спустя. У него было красное, взволнованное лицо.

— Вы все еще здесь?

— Сколько с меня? — спросил Колдмун.

— Пятьдесят песо.

Он положил деньги на стойку и вышел. Проходя мимо машины, он кинул взгляд на счетчик, быстро подсчитал в уме. Грузовичок проехал 18,4 километра. Покрышки были почти лысые — протектора на них почти не осталось.

С сумкой в руке Колдмун прошел четверть мили до центра городка. К маленькой площади с одной стороны примыкала старая церковь из необожженного кирпича, выкрашенная в голубой цвет, а с другой — отель. Колдмун обрадовался, увидев перед отелем такси с открытыми окнами и водителем, дремлющим на своем сиденье.

Он вошел в отель, снял номер и отнес наверх сумку. Номер был неплохой, просторный и солнечный, с кроватью, столом и (слава богу) кондиционером, который Колдмун тут же включил. Здесь также имелось неторопливое, прерывающееся подобие вайфая. Он достал из сумки айпад, загрузил «Гугл-карты» и нашел Ла-Глорию. К счастью, из нее выходило не очень много дорог. Главная дорога под номером 190 проходила приблизительно в пяти километрах к западу. С десяток других дорог ответвлялись от маленькой сети улиц городка. Все они были грунтовые и почти все вели к фермам и ранчо неподалеку.

Используя онлайновую линейку, Колдмун принялся искать, что находится на расстоянии 9,2 километра от «Дель Чарро».

Опа. Нашлась одна, всего одна дорога, отвечавшая этому требованию с точностью до полукилометра. Заканчивалась она фермой, расстояние от которой до «Дель Чарро» составляло ровно 9,2 километра.

Пока Колдмун занимался своими расчетами, никто подозрительный не прошел по площади в сторону бара. Очевидно, Эль-Монито ждал, когда неприятности сами найдут его.

Колдмун спустился на первый этаж и вышел на улицу. Постучав по двери такси, он разбудил водителя:

— Вы свободны?

— Конечно, конечно! Вам куда, сеньор? — спросил водитель, садясь и заводя машину, удивленный появлением пассажира.

— Я вам скажу, где сворачивать.

— Хорошо.

— Начните с поворота направо в конце площади.

Он направил таксиста из города, следуя по указанному им маршруту. Дорога шла на запад, к гряде невысоких холмов, мимо крохотных ферм и маленьких ранчо.

— Куда мы едем, сеньор? — спросил водитель, начиная волноваться.

— Я хочу прикупить тут землю.

В километре от интересующей его фермы Колдмун сказал:

— Я выйду здесь.

— Но здесь ничего нет.

— Здесь есть земля.

К этому времени водитель уже сильно нервничал, хотя и пытался это скрыть. Колдмун щедро заплатил ему, дал свою визитку и договорился, что водитель будет встречать его через два часа на этом же месте. Он не был уверен, что такси придет, но водитель, вероятно, был достаточно напуган, чтобы сделать то, о чем его попросили.

Такси развернулось и уехало. Колдмун проводил машину взглядом и пошел дальше, изучая пыльную дорогу. Он искал свежие следы, и он их нашел: почти лысые покрышки с едва заметным рисунком протектора.

Кроме этих следов — туда и обратно, — других свежих не наблюдалось.

Колдмун остановился, размышляя, как ему вести разговор с Эль-Монито. Тот наверняка будет вооружен. Этот человек был посредником, а посредники имели репутацию, не уступавшую репутации наркоконтрабандистов и гангстеров. И вероятно, в доме могут оказаться — а фактически они уже там — несколько друзей. В дополнение к этому они предупреждены и в боевой готовности. Короче говоря, он понял, что собирается сделать совершенно глупую и опасную штуку.

Колдмун взвесил ситуацию. Он проделал немалый путь, ответы, которые он искал, находились в этом доме, и черт его побери, если он сейчас развернется и уйдет.

Он зафиксировал свое местонахождение, используя «Гугл-карты», перебрался через ограду в маисовое поле сухих стеблей и начал по кругу приближаться к дому, чтобы подойти с неожиданного направления. Поле служило отличным укрытием, и ему удалось подойти к дому на сто ярдов. Он присел, чтобы понаблюдать некоторое время и прикинуть, сколько человек будет ему противостоять. Дом был небольшой, беленый, с жестяной крышей, рядом торчал полуразвалившийся сарай с дырами в крыше и стенах. На грунтовой парковке перед домом стоял старый «форд».

Прошло полчаса, и за это время Колдмун не заметил никаких признаков жизни. Дом казался заброшенным, но о том, что это не так, говорила машина и отсутствие недавних следов покрышек в сторону от фермы. Колдмун был абсолютно уверен, что хотя бы один человек в доме есть. Следовало осмотреть дом с другого угла, предпочтительно с меньшего расстояния, чтобы заглянуть в окна.

Продолжая описывать круг, Колдмун вышел к сараю сзади — это сооружение могло послужить ему укрытием, чтобы подобраться к дому ближе. Он бегом преодолел расстояние от зарослей до сарая, прижался к стене и вытащил браунинг. Подкрался к грязному окну, заглянул внутрь. Там стояла темнота, рассеиваемая лишь солнечными лучами, проникавшими через дыры в крыше и стенах. Похоже, в сарае никого не было. Колдмун подобрался к двери и проскользнул внутрь. Он прошел по всей длине сарая и остановился рядом с другой дверью, откатной, выходившей к дому.

Дверь была открыта, он высунул голову и посмотрел за угол. Дом оставался тихим, но настороженным. Чтобы войти в него, нужно было пересечь открытое пространство. Отважится ли он пробежать по этому участку? Скорее всего, никто его не заметит. А если и заметит, то он будет быстро движущейся мишенью.

Колдмун выскочил из укрытия и побежал, бросаясь то в одну, ту в другую сторону. Стрельба началась почти сразу же. Выстрелы наугад поднимали пыль по обе стороны от него. За несколько секунд он добрался до задней стены дома и прижался к ней. Огонь велся из окна не более чем в пяти футах справа от него.

Черт побери, теперь он действительно влип. У них наверняка численное превосходство. А у него только браунинг против их возможного арсенала. А вдруг ему повезло и внутри всего один стрелок?

— Hola, Эль-Монито! — крикнул он.

Молчание.

— Я хочу просто поговорить!

Из окна раздался голос, дрожащий и тонкий:

— Я сделал все, что вы просили! Бога ради, оставьте меня в покое!

Это было неожиданно.

— Я обещаю, что ничего вам не сделаю.

– ¡Mira qué cabrón![64] Ничего не сделаешь? Ты хочешь меня убить!

Пока он орал, Колдмун воспользовался возможностью и проскользнул за угол дома, к двери.

— Можете оставить себе деньги! — прокричал человек. — Они мне не нужны! Просто отстаньте от меня!

Колдмун собрался с духом и ударил плечом в дверь. Она с треском распахнулась, и Колдмун бросился на человека, сидевшего на корточках под окном. Человек быстро развернул пистолет, но он пребывал в такой панике, что начал стрелять, еще не прицелившись, и Колдмун всем телом врезался в него, выбив пистолет из руки. Он ногой откинул пистолет подальше и навел свой браунинг на человека, распростершегося на полу.

— Нет! — закричал человек, закрывая голову руками и подтягивая колени к груди. — Пожалуйста! Скажите, что вам нужно от меня!

Вместо ожидаемого жестокого койота Колдмун увидел перед собой маленького худенького человечка с жидкой козлиной бородкой, всхлипывающего от страха.

— Вы Эль-Монито?

— Не делайте этого!

— Возьмите себя в руки. Кто-нибудь еще есть в доме?

Человек отрицательно покачал головой.

— Вы Эль-Монито?

Робкий кивок.

— Хорошо. А теперь делайте, что я скажу. Медленно встаньте, чтобы я видел ваши руки.

Человек встал, вытянув перед собой руки. Колдмун быстро обыскал его и нашел нож.

— Пойдемте в кухню. Вы первый.

Человек повернулся, и они пошли в кухню.

— Сядьте, — сказал Колдмун.

Он почуял запах жженого кофе. На плитке стояла кастрюля. Черт, он бы не отказался от чашечки.

Человек сел, трясясь от ужаса.

— Слушайте. Во-первых, я не собираюсь вас убивать.

Человек ничего не сказал.

— Во-вторых, нам понадобится кофе. Две чашки, пожалуйста, и налейте кофе красиво и медленно, держа руки на виду. Хорошо?

Человек поднялся, взял с деревянной полки две кружки и налил в них кофе.

— Подвиньте мою сюда.

Колдмун взял кружку и, наслаждаясь запахом жженого кофе, сделал глоток. Потом еще один, побольше, почти обжигая рот от восторга.

— Хорошо, — сказал он, поставив кружку. — Вы будете отвечать на мои вопросы правдиво и полно. Вы меня поняли?

Еще один кивок.

— Начнем с того, что вы скажете мне, кто я, по вашему мнению, и почему вы думаете, что я пытаюсь вас убить.

42

Два часа спустя, по пути в аэропорт, Колдмун позвонил Пендергасту.

— Рад вас слышать, — ответил ему ровный голос, и Колдмун, к своему удивлению, нашел его неожиданно успокаивающим. — Есть какой-нибудь прогресс?

— Немалый.

— Превосходно.

— Мартина Ишкиак входила в большую группу, направлявшуюся в Штаты. Они покинули Сан-Мигель-Акатан в декабре. Местный житель перевел их через границу в Мексику, где они встретились с посредником, человеком по имени Эль-Монито — настоящее имя Ромеро Иглесиас. Эль-Монито переводит группы людей с юга Мексики в Штаты уже с полдюжины лет. У нас с ним состоялся долгий разговор — у Эль-Монито и меня.

— Каковы его методы?

— Я начну с рассказа о том, как это работает обычно, но с группой Мартины все происходило иначе.

— Хорошо. — На заднем плане за голосом Пендергаста слышалось какое-то гудение.

— Обычно он подбирает их на окраине Ла-Глории в штате Чьяпас. Это как раз там, где я сейчас нахожусь, маленький городок милях в двадцати от границы с Гватемалой. У Эль-Монито есть фургоны и водители, и он доставляет людей на север караваном. Существуют всякие руралес[65] и полиция, которым он платит, чтобы пройти через пункты пропуска. Они едут через Оахаку, объезжают стороной Мехико, дальше направляются через Дуранго, Эрмосильо и Сонору, направляясь к реке Сан-Педро, которая течет из Мексики в Аризону к югу от Паломинас. Там они переводят людей через границу. Эту часть мексиканской границы контролирует наркокартель из штата Сонора, он взимает плату с посредников за провод людей на ту сторону — по тысяче долларов с головы. Так что нашему человеку приходится платить картелю.

— Как конкретно они пересекают границу?

— На этом отрезке границы имеется ограждение, но там, где граница определяется рекой, стоят только стальные противотанковые надолбы, через которые можно легко перебраться. Границу плотно патрулирует иммиграционная и таможенная полиция США, но у наркокартеля с мексиканской стороны на некоторых холмах есть станции обнаружения, оснащенные мощными телескопами ночного видения. Они способны засекать патрули этой службы. Группа ждет на мексиканской стороне часами, иногда днями, прежде чем им представляется возможность проскользнуть через границу на север.

— А после пересечения?

— Эль-Монито доставляет их на так называемое безопасное ранчо к северу от Паломинас. Там они ждут разрешения отправляться дальше, куда они хотят, — в Хьюстон, Чикаго, Нью-Йорк, Лос-Анджелес. У большинства есть конкретный пункт назначения, где их ждут родственники или друзья. Эль-Монито следит, чтобы одновременно безопасное ранчо покидало лишь небольшое количество людей в обычных фургонах доставки, так что ни у кого не возникает подозрений.

— Но с группой, в которую входила Мартина Ишкиак, что-то пошло не так.

— Да. Там был особый случай. После предыдущей поездки с Эль-Монито связались официальные представители иммиграционной полиции, — по крайней мере, так они представились. Он перепугался до смерти, потому что они знали, кто он такой и как его найти. Но они сказали, что у них к нему предложение. Им необходимо устроить что-нибудь показательное, драматическое. Это не только поспособствует их карьере, но и улучшит плохой политический климат. Так они, во всяком случае, сказали ему. И попросили привести необычно большую группу, которую они могли бы задержать. Они заплатят Эль-Монито хорошие деньги — пятьдесят тысяч. Эмигранты будут задержаны на стороне Штатов, пока они еще не успеют добраться до безопасного ранчо. Пятьдесят тысяч — Эль-Монито не сумел отказаться.

Таким образом, чтобы набрать достаточно народу для удовлетворения американских чиновников, Эль-Монито пришлось соединить три группы по двадцать человек и доставить их в Сонору. Одну из этих групп он набрал в Сан-Мигеле, другие — в Уэуэтенанго. Он привел их на место, заплатил картелю из Соноры, соединил их на границе, а потом перевел на ту сторону — все шестьдесят человек разом. Они смогли быстро пересечь границу без каких-либо проблем. Тогда Эль-Монито предполагал, что это часть официального плана. Но возможно, некие плохие ребята в это время отвлекали внимание иммиграционной полиции.

Отвлечение планировалось в том месте, где они должны были пересечь Девяносто второе шоссе в Аризоне. Ночь стояла безлунная, было темно, как в склепе, когда Эль-Монито и два его подельника провели группу через границу и дальше по мескитовым зарослям. Они ждали у Девяносто второго шоссе, и тут загорелось множество фар грузовых машин, стоявших на дороге, а мгновение спустя появилась целая туча вооруженных людей в военной форме. Но что-то было не так. У Эль-Монито возникло нехорошее предчувствие — по крайней мере, так он говорит. Это были не полицейские машины, а военные грузовики с логотипами и маркировкой на них. И это был не обычный арест, когда всем приказывают лечь и все такое. Вместо этого солдаты окружили их и стали спешно загружать в машины. Эль-Монито, который находился в конце и подгонял отстающих, заметил, что солдаты взяли на мушку двух его подельников. И тогда он стал отходить назад, на юг. Несколько солдат бросились было за ним, но он знает местность как свои пять пальцев, и ему удалось перебраться назад через границу.

— А потом?

— Его преследовали и в Мексике. Испугали до смерти. Эти люди были в военной форме, а не в форме иммиграционной и таможенной полиции, и они искали его. Не для того, чтобы заплатить, а чтобы убить. Он несколько раз едва избежал смерти. По его словам, они полны решимости прикончить его, поэтому он и прячется на отдаленной ферме за пределами Ла-Глории, где я его и нашел.

— Его все еще преследуют, хотя прошло пять месяцев?

— Да.

— И вы верите ему?

— Да. Абсолютно убежден. Парень был в ужасе, а когда узнал, что я не собираюсь его убивать, принялся изливать мне душу.

— Вы оставили его там?

— Он не хотел ехать со мной, а без его желания вывезти его из Мексики я не могу.

— Если его убьют, для нас это будет серьезной потерей. Он важный свидетель.

— Я это понял. Я отдал ему почти все мои деньги — десять тысяч долларов — и велел купить другую машину, убираться подальше от Ла-Глории и где-нибудь залечь. Он был очень благодарен.

— Агент Колдмун, вы великолепно поработали, спасибо. Как скоро вы сумеете вернуться? Дело начинает приобретать некоторые неожиданные повороты. Я беспокоюсь.

— Я на пути в аэропорт в Тустле, к вечеру буду в Форт-Майерсе. — В наступившей тишине Колдмун снова услышал гудение и теперь понял, что это такое: звук автомобильного двигателя. — Эй, вы в машине?

— Да.

— Вы хотите сказать, что едете куда-то? Сами сидите за рулем? — Колдмун не удержался от смеха.

Вместо ответа линия просто отключилась.

43

Пендергаст внезапно и без предупреждения приехал рано утром в лабораторию. Гладстон была смущена тем, что кондиционер опять вышел из строя и в лаборатории было жарко и душно, но агента ФБР это, похоже, не беспокоило, он оставался холодным и сухим в своем льняном костюме. Он даже пиджака не снял. Как это у него получается? Может быть, он отчасти рептилия? Гладстон подумала, что моргает он довольно редко, так что подобная вероятность полностью не исключалась.

Он хотел, чтобы они еще раз во всех подробностях рассказали о моделях течения. Лэм пустился в новые невразумительные объяснения теории хаоса и воображаемого пространства, но все это сводилось к тому же: nada[66]. Данные, полученные после сброса буйков, были великолепны, все прошло без сучка без задоринки, но попытки создания какой-то модели по этим данным приводили к полной бессмыслице. Они уже заплатили за использование суперкомпьютера более десяти тысяч долларов, но показать так ничего и не могли.

— Вот к чему мы пришли, — закончил Лэм, разводя руками, поскольку последний анализ течений на этом заканчивался, паутина линий воображаемых плавучих ботинок приводила из ниоткуда в никуда. — Если только вы не хотите применить этот одиннадцатиразмерный матричный аттрактор Рамануджана, по которому вы большой специалист.

Наступило молчание. Пендергаст ничего не сказал, по его бледному лицу невозможно было что-либо прочесть. Казалось, он немного нервничал, даже был насторожен. Его глаза, всегда занятые даже во время расслабления, ни на мгновение не приостанавливали своего движения. Его внимание привлек шум проезжающих машин. Один или два раза он проверил свой телефон — прежде Гладстон никогда такого за ним не замечала. Наконец она откашлялась и сказала:

— Теперь вы понимаете, почему мы просили вас приехать.

— Я в любом случае собирался сюда. Есть одно дело, довольно серьезное дело, к которому мы должны приготовиться.

Гладстон словно не слышала его:

— Все, что вам нужно знать, здесь, на экране. Добавить к этому нечего. Мы испробовали все возможные варианты. Лэм работал без устали, использовал такие виды анализа, о которых я даже не подозревала, пытался заставить линии дрейфа подчиниться. Но они просто не слушались. — Она помолчала. — Мне жаль, что вы впустую потратили деньги.

Пендергаст на мгновение задумался. Наконец его серебристые глаза обратились к ней:

— Неудача всегда полезна.

— Хорошая мысль. Но лично я думаю, что неудача — отстой.

Гладстон села в свое кресло и постаралась устроиться поудобнее. После стольких часов работы сделать это было нелегко.

— Вопрос, который задает неудача, — продолжил Пендергаст, — звучит так: что мы не знаем о том, чего мы не знаем?

— Ничего себе, — сказал Лэм. — Глубоко.

Гладстон пришлось на мгновение задуматься над этим.

— Как мы можем узнать то, чего мы не знаем? Мы ввели все возможные факторы и все равно получаем чепуху.

— Разве что вы ввели не все факторы. Есть один фактор, который вы не ввели, — тот фактор, который объясняет это явление. Потому что объяснение непременно должно быть. И ключ в том, чтобы найти этот фактор.

Она не винила этого человека за то, что он недоволен бессмысленной тратой денег, но теперь он заговорил, как Дон Кихот.

— Мы ломали над этим голову, честно вам скажу. Мы составляли модели для всех имеющихся метеорологических данных. Учли все, что может влиять на течение в этой модели, даже погодные явления строго ограниченной локации — изолированные ветра и грозовые дожди, например.

— А метеорологи могли что-нибудь пропустить?

Гладстон покачала головой:

— Это исключено. У них спутники, погодные буйки, сообщения с судов — стоит капле воды упасть в океан, как они об этом узнают.

— Все, что может влиять на течение, вы сказали. — Пендергаст нахмурился и замолчал, что-то обдумывая. — А как насчет наземных явлений?

— Каких именно? — спросила Гладстон.

— Простите за наивность вопроса, но может ли гроза на земле влиять на океанские течения?

— Не могу представить, каким образом.

— Если она вызывает наводнение, например?

Так, теперь он начал доставать ее по-настоящему.

— Наводнение на реке добавляет некоторое количество воды в залив, вы правы, но ее влияние на течение будет незначительным. У флоридских рек медленное течение, они неглубокие. Их влияние ощущается только у берега. Ничего такого, что могло бы вынести мусор достаточно далеко в залив, чтобы он достиг Кольцевого течения.

Пендергаст задумчиво кивнул:

— А анализ мусора? Вы уверены, что в нем ничего нет?

Гладстон вздохнула:

— Как я уже упоминала по телефону, то, что нам удалось идентифицировать, происходит из разных частей залива. Никакой системы в этих образцах мы не обнаружили.

— Постой, — вмешался Лэм. — Мне тут пришла в голову одна мысль.

— Какая? — спросила Гладстон.

— Помнишь, несколько лет назад на севере оштрафовали застройщика за незаконную очистку устья какой-то реки?

Гладстон кивнула.

— Он прокопал длинный прямой канал, который неожиданно стал действовать как воронка, когда сильный шторм вызвал обильный приток воды из верховьев, выбросив в залив всякую сельскохозяйственную химию, — тогда погибла прорва рыбы и образовалась мертвая зона. Его оштрафовали и заставили перепрофилировать канал — придать ему зигзагообразную форму.

— К чему ты ведешь?

— Может быть, недавно кто-то еще сделал то же самое.

— Что «то же самое»?

— Христа на ослике. — Лэм нетерпеливо вздохнул. — Прорыл канал, который при грозовом напоре воды из верховьев создает опасные течения там, где должна быть защищенная гавань. И в ходе этого выкидывает мусор в Кольцевой поток.

Гладстон задумалась. Идея была слишком уж притянута за уши. В особенности предположение, что сила такого потока может повлиять на Кольцевое течение. Но похоже, ничего другого им не оставалось. К тому же это могло удовлетворить Пендергаста.

— Наблюдение за береговыми работами осуществляет инженерный корпус вооруженных сил. Уоллес, посмотри на их сайте, не был ли кто оштрафован в последнее время.

Лэм застучал по клавиатуре, и они подождали, пока загрузится сайт.

— Тут есть кое-что.

Гладстон наклонилась над его плечом. Похоже, не так давно некий застройщик в Каррабеле был оштрафован за незаконную прочистку Кривой реки до его яхтенного причала. В ходе этих работ к тому же была срублена немалая часть мангрового леса, а его вырубка строго запрещена.

Она почувствовала, что Пендергаст стоит у нее за спиной.

— Похоже на ту ситуацию с прокладкой прямого канала, о которой вы говорили, — сказал он.

— Да, но это чертовски далеко отсюда. Я хочу сказать, это очень маловероятно.

Пендергаст отошел назад:

— Будьте добры, покажите анализ по мусору, который вы приготовили.

Гладстон вывела данные на экран и послала на принтер.

— Вот, — сказал Пендергаст, вытаскивая страницы из принтера и показывая на вторую. — Две лицензионные бирки на крабовые ловушки из Каррабеля выбросило на берег вместе с обрубками.

Гладстон уставилась на распечатку. Она еще раньше отказалась рассматривать эти данные: Каррабель находился слишком далеко от любых мыслимых моделей течения. Кроме того, среди мусора были и другие лицензионные бирки из разных уголков залива, включая и такие далекие, как Техас и Луизиана.

— Не уверена, что это релевантно.

— Может быть, но вспомните про отсутствующий фактор. Давайте обратим внимание на экстремальные погодные события, произошедшие на земле. Конкретно, разливалась ли Кривая река в тот временной период, когда обрубки оказались в воде, а эта незаконная прочистка все еще не была ликвидирована?

Лэм хмыкнул:

— Это легко выяснить.

Он снова застучал по клавишам. По экрану поползли метеорологические данные и карты погоды.

— Ух ты, — сказал Лэм. — Смотрите. Сильная гроза в Апалачикольском национальном лесу девятнадцатого марта — это бассейн Кривой реки.

Снова стук по клавиатуре.

— И да, река разлилась. Затопило несколько пристаней, со стоянок сорвало несколько катеров. После этого застройщика заставили вернуть реку в прежнее русло.

Гладстон почувствовала, как ее сердце забилось чаще. Это было удивительно. Невероятно, неожиданно — и удивительно.

— Уоллес, введи в модель несколько воображаемых ботинок, выброшенных потоком такой силы из Кривой реки. А потом пусть имитация развивается произвольно, и посмотрим, куда они приплывут.

— Сделаем. — Лэм с бешеной скоростью застучал по клавиатуре и вскоре ввел все новые производные. — Запускаю? Это обойдется нам еще в кучу денег.

— Естественно, я все оплачу, — сказал Пендергаст.

Лэм нажал кнопку «выполнить», и они стали ждать. Моделирование течений пожирало время суперкомпьютера, как арахисовое масло, но на сей раз задача решалась особенно медленно. Гладстон слышала, как Лэм бурчит проклятия себе под нос.

Наконец экран ожил, на нем появилась карта побережья залива. Множество черных линий — сотни воображаемых обрубков — выходили из устья Кривой реки в пролив Сент-Джордж, огибали Дог-Айленд, потом их подхватывало что-то вроде водоворота и выносило в залив, где они попадали в Кольцевое течение, неслись вдоль берега и сходились на острове Каптива.

— Ни хрена себе! — выдохнул Лэм.

Гладстон не верила своим глазам. Внезапно ее модель прекрасно заработала: все волнистые линии выходили из Кривой реки и двадцать пять дней спустя стекались к острову Каптива.

— Похоже, обрубки сбросили не в море, — сказал Пендергаст. — Их вынесло из Кривой реки во время наводнения. Я думаю, мы нашли наш фактор. — Его глаза, все еще необычно беспокойные, остановились на Лэме. — Доктор Лэм, вы, кажется, сегодня разочарованы в вашем компьютере. Он работает непривычно медленно?

— Да. Наверное, они там в университете запустили какую-то крупную модель. Он уже два дня так работает.

Пендергаст замер:

— Два дня?

— Да. Кажется. Я поначалу не обратил особого внимания.

— А на каких конкретно системах вы это заметили?

— На всех. По крайней мере, на тех, которые связаны с университетом, а это почти все.

— Понятно. Извините, я должен позвонить.

Пендергаст достал из кармана телефон, набрал номер и отвернулся. Некоторое время он тихо говорил что-то в трубку. Потом повернулся и протянул телефон Лэму.

— В чем дело? — спросил Лэм.

— Компьютерный эксперт, который работает на меня, специализируется на кибербезопасности и кибервойнах. Его зовут Мим. Он хочет обследовать вашу систему. Уверяю вас, ему можно всецело доверять.

— Может быть, но тут я сам компьютерный эксперт.

Тем не менее Лэм с недоуменным выражением взял трубку. Гладстон наблюдала за тем, как человек на другом конце давал Лэму подробные инструкции, которые тот набирал на клавиатуре. Похоже, что этот анонимный человек несколько секунд спустя начал удаленно управлять компьютером, потому что Лэм вдруг перестал стучать по клавишам и просто смотрел на экран со множеством окон, заполненных бегущими компьютерными кодами. По прошествии десяти долгих минут Лэм протянул трубку Пендергасту, тот сказал несколько слов и отключился.

— Похоже, ваша система взломана, — сообщил он им, убирая телефон вместе с распечаткой в карман. — Это сделал специалист, вероятно получивший опыт работы в правительстве или армии.

— И что это за взлом?

— Мим назвал его «коктейль эксплойтов нулевого дня», но самые вредоносные из них — перехватчики ввода клавиатуры, внедренные во все загрузочные устройства.

— Проклятье, — сказал Лэм. — Значит, какой-то мерзавец сечет каждое мое прикосновение к клавишам? Но кому нужны данные об океанских течениях?

— И в самом деле — кому?

Это было сказано таким нехарактерным для Пендергаста тоном, что Гладстон посмотрела на него. Настороженность, которую она отметила прежде, превратилась в тревогу. Агент ФБР обвел их взглядом:

— Боюсь, что пришло время уходить.

— Уходить? — переспросила Гладстон. — Куда?

— Подальше отсюда. И немедленно.

И прежде чем она успела среагировать, он взял ее под руку и повел к двери.

44

Колдмун ухватился за подлокотник, когда самолет в очередной раз попал в зону турбулентности и командир экипажа спокойным голосом попросил всех оставаться на своих местах и пристегнуть ремни. Летать Колдмун ненавидел почти так же, как плавать. Единственный разумный вид передвижения, думал он, это пешком или на машине. Или на лошади. Все остальное — говно.

В резервации было много лошадей, бродивших поблизости и свободных для использования. Большинство из них были диковаты, не подкованы и полубезумны — остатки тех дней, когда лакота считали лошадь священным животным. Теперь люди держали их без всяких причин, просто по традиции и из ностальгии. Но Колдмун и его друзья, как и многие другие ребята в те времена, иногда ловили какую-нибудь случайную лошадь, надевали на нее упряжь, кидали ей на спину одеяло и скакали куда-нибудь — кому удавалось усидеть, — если не хотелось ехать автостопом или идти пешком. Колдмуну особенно нравился один конь, он называл конягу Веником, потому что у того была густая светлая грива. Время от времени он кормил коня овсом — благодаря чему тот охотно шел на зов, стоило лишь потрясти ведром, — подрезал его расплющенные копыта и гнал у него глистов. Он не знал, кому принадлежит Веник, да и никто не знал, но Веник был хорошим конем. Скакать на нем было одно удовольствие. На коне тебя не будет тошнить, как в самолете или на корабле, и ты сам контролируешь ситуацию, хотя бы отчасти. Мысль о том, что ты летишь на высоте в тридцать тысяч футов, пристегнутый к сиденью, и между тобой и землей в шести милях внизу ничего нет, что ты полностью зависишь от пилотов, диспетчеров, механиков, которые осматривают самолет, инженеров, которые его сконструировали, от погоды, от столкновения со стаей птиц, от террористов и даже в какой-то мере от пассажиров, — эта мысль пугала его почти так же, как бездонная черная вода под днищем, и если ты на утлой лодчонке, то достаточно будет малейшей дыры в корпусе. А по мере того как лодки становились все больше и больше, у них просто становилось все больше систем, которые могли выйти из строя, и тогда судно могло загореться, потерять управление из-за поломки двигателя, столкнуться с айсбергом, попасть под волну-убийцу или встретиться с сомалийскими пиратами, а тогда, мальчик, это все, что она написала…[67]

Еще один громкий звук и сотрясение резко вывели Колдмуна из этих мрачных мыслей, когда самолет попал в очередную зону турбулентности. Они летели выше облаков, и огромные грозовые тучи поднимались повсюду, как гигантские сказочные башни. Очевидно, пилоты пытались обойти штормовую область, и это выглядело довольно плохо, некоторые тучи уплощались, приобретая форму наковальни, что сулило серьезные неприятности.

Просто прекрасно.

Колдмун заставил себя вернуться к делу. В разговоре с Пендергастом он выложил все, что узнал в Гватемале и Мексике. Теперь становилось ясно, что дело в равной степени крупное и необычное, что за ним стоит мощная, хорошо финансируемая и разветвленная организация. По-прежнему оставалось загадкой, кто такие эти люди и какие цели они преследуют. Сто двадцать обрубков ног, ампутированных самими жертвами, обрубков, подвергшихся глубокой заморозке, а потом сброшенных в воду. Зачем? И как, черт возьми, все это увязалось: Гватемала, посредники, тайное пересечение границы, неожиданные аресты — и отрубленные ноги, плавающие в Мексиканском заливе? В уголовном расследовании один из первых вопросов, который вы себе задаете, таков: кому это выгодно? Но кому может быть выгодно то, что люди обрубают себе ноги? Для какой цели это делается, если только не для того, чтобы освободиться от кандалов самым жутким способом, — но даже и эта версия была исключена.

Новая тряска, и голос командира экипажа сообщил, что ввиду сильной грозы посадка будет производиться не в Форт-Майерсе, а в Таллахасси. Дальше следовали обычные извинения под стоны и шиканье пассажиров.

Таллахасси. Интересно, где это относительно Форт-Майерса? Колдмун вытащил бортовой журнал, пролистал и выругался себе под нос. У черта на куличках, в Панхандле, в сотнях миль на север. Езды на машине не меньше пяти часов.

«Еще одна причина не любить летать», — подумал он.

45

— Что происходит? — спросила Гладстон, когда Пендергаст вывел их из лаборатории на парковку. Она заметила, что он обвел окрестности пристальным взглядом. — Нам грозит какая-то опасность?

Не отвечая, он отпер машину — новый «рейнджровер», выносливый и быстрый.

— Садитесь. Оба.

Она села на переднее пассажирское сиденье, Лэм устроился сзади. Пендергаст завел двигатель и медленно выехал с парковки.

— Мы имеем дело с мощной организацией, — сказал он. — Благодаря взлому вашей системы они теперь знают, что нам известно их местонахождение — где-то на Кривой реке. Я не сомневаюсь, что в данный момент они начинают действовать в ответ на эту информацию, и это ставит под угрозу нашу жизнь. Вы оба должны скрыться.

— Почему вы не вызовете ФБР или оперативную группу, какую-нибудь команду, чтобы защитить нас?

— Потому что это расследование находится под колпаком. Мы никому не можем доверять. К тому же важен фактор времени. — Пендергаст повернулся к ней. — Я везу вас в бунгало в Кокскру-Свамп, к югу отсюда, там вы будете в безопасности до дальнейшего уведомления.

— Какого черта мы едем в эту глушь? — возмутился Лэм.

— Уже некоторое время меня мучили подозрения, что мы, возможно, имеем дело с более грозным противником, чем ожидали. Постепенно я все больше проникался убеждением, что это именно так, и все яснее понимал, что оперативная группа имеет дыру, через которую — случайным образом или нет — утекает информация. Тогда-то я и нашел безопасный дом на тот случай, если что-то пойдет не так. В конце концов, вы два гражданских лица, работающие по моей просьбе, и вы не должны подвергаться опасности. Но теперь ясно, что вы ей подвергаетесь. Я не понимал, насколько быстро нарастает угроза… и насколько велики ее масштабы. Я, и только я виноват в том, что не отнесся к этому с большей серьезностью, когда это еще можно было контролировать.

— Безопасный дом? Контролировать? К черту все это! — И Лэм потянулся к ручке двери.

Но тут Пендергаст нажал на педаль газа, и машина, оснащенная двигателем с турбонаддувом, рванула вперед с такой силой, что пассажиров вдавило в спинки сидений, и промчалась под красный свет из Форт-Майерса на шоссе № 41.

Они неслись по Сорок первому со скоростью сто миль в час, пока солнце опускалось к горизонту в сиянии оранжевых и красных грозовых облаков. Это был один из тех зрелищных закатов, которые наводят на мысли о конце света. Гладстон была напугана словами Пендергаста, но, когда они полетели по шоссе подобно ракете, она задумалась, не слишком ли остро реагирует Пендергаст. Он вовсе не казался человеком, склонным драматизировать события, но, с другой стороны, она действительно не знала его.

Не доезжая до Бонита-Спрингс, Пендергаст свернул с шоссе, и они поехали на восток по асфальтированной дороге без опознавательных знаков. Вскоре цивилизация осталась позади, и дорога, прямая как стрела, протянулась дальше через посадки желтой сосны, болота и кипарисовые рощи. Затем настала оргия кроваво-красных облаков, захода солнца и фиолетовых сумерек.

Гладстон заметила, что Пендергаст продолжает набирать скорость, и, оглянувшись, увидела вдали пару фар. Несмотря на то что они мчались как сумасшедшие, свет фар неумолимо приближался к ним.

— Вы знаете, что нас преследует машина? — спросил Лэм с нескрываемой тревогой.

— Знаю, — ответил Пендергаст.

Гладстон почувствовала, что у нее начинается паника. Господи, они ведь у черта на куличках. Вдобавок ко всему Пендергаст извлек из-под сиденья большой дробовик.

— Вот хрень! — выпалил Лэм. — Вы и вправду собираетесь его использовать?

Пендергаст ничего не ответил.

Откуда взялись эти преследователи? Как они узнали, куда направляется Пендергаст? Но потом Гладстон услышала наверху слабый звук вертолета, а мгновение спустя увидела впереди свет фар. Фары вроде бы не двигались, просто блокировали дорогу.

Не успела она заметить их, как Пендергаст уже сбросил скорость. Он выключил фары и мгновение спустя свернул с асфальтированной дороги на грунтовую, уходившую в сторону под прямым углом. Было еще достаточно светло, чтобы видеть, хотя и с трудом, но, как только они оказались среди деревьев, наступила темнота. «Рейнджровер» несся по выбоинам, подпрыгивая и взбрыкивая. Гладстон не представляла, как Пендергасту удается вести машину в такой темноте. Пульсирующий звук роторов наверху стал громче, и в просветах ветвей появился вертолет, который заложил вираж вправо и понесся в их направлении.

— Отстегните ремни, — велел Пендергаст.

Гладстон нащупала защелку, чувствуя, как колотится сердце. Взбудораженный Лэм громко дышал на заднем сиденье.

— Приготовьтесь к выходу. Если мы все еще будем ехать, распахните дверь до упора, затем выпрыгните под углом, сгруппируйтесь и перекатитесь.

Пендергаст выехал с более открытого пространства на некое подобие тропы в более густых, укрытых кронами деревьев зарослях. Он газовал, и «ровер» скользил по болотистым участкам, пролетал над наполненными жижей выбоинами. Вертолет находился почти над ними и не отпускал их. Яркий луч света прорезал кроны деревьев, освещая площадь вокруг, образуя безумные, движущиеся тени.

Сверху донесся резкий электронный голос: «Остановите машину».

Пендергаст, напротив, еще сильнее нажал на педаль газа и выехал на низкий протяженный участок, расплескивая комья грязи.

«Остановитесь, или мы будем стрелять».

Гладстон в ужасе нагнулась и закрыла голову руками.

Тяжелая машина резко свернула, и одновременно с этим сверху раздалась автоматная очередь — тук-тук-тук. Гладстон вскрикнула, когда «ровер» боком задел дерево. Еще одна вспышка выстрела, на этот раз сопровождаемая громким стуком в задней части автомобиля, звоном разбивающихся стекол и треском ломающихся веток. С заднего сиденья донесся булькающий звук.

Пендергаст нажал на тормоза, и внедорожник резко остановился. Повернув голову, Гладстон увидела, что Лэм разорван пулями. Зрелище было настолько жутким, что она оцепенела. Пендергаст схватил ее, распахнул дверь и вытащил женщину наружу. Потом вернулся к машине, ненадолго задержался, склонившись над искалеченным телом Лэма, снова схватил Гладстон и потянул за собой. Он затащил ее в кустарник, когда сзади раздался приглушенный хлопок — «ровер» загорелся, языки пламени устремились вверх, а сама машина стала с шипением погружаться в топь. Мрачно-желтое сияние осветило лес.

Держа Гладстон за руку, Пендергаст устремился в густые заросли кипарисов. Вертолет, похоже, потерял их; его прожектор безуспешно скользил по деревьям.

Пендергаст сбавил темп, продолжая держать женщину за руку, когда с неба упали первые теплые капли дождя, сначала редкие, затем все более частые. Луч вертолетного прожектора шарил среди деревьев вдали от беглецов, и неожиданно Гладстон воспрянула духом в надежде, что они совсем оторвались от преследователей. Пендергаст вел ее в более густые заросли, где кипарисы уступили место мангровому болоту, прорезанному узкими петляющими протоками глубиной около фута. Они продолжали идти, стараясь не производить ни звука, шли вброд по водному лабиринту. Гладстон пыталась выкинуть из головы видение мертвого тела Лэма, она с трудом сдерживала панику, сосредоточившись на беззвучном движении.

Дойдя до тупика, Пендергаст остановился. Он опустил руки в воду, извлек оттуда горсть жижи и начал обмазывать ею себя, показав своей спутнице, чтобы она занялась тем же, в особенности замаскировала свои светлые волосы. Жижа имела отвратительный запах, рыбный, гнилостный, но Гладстон подчинилась, покрыла себя густой жижей как могла. После этого они продолжили движение. Но теперь звук роторов вернулся, вертолет расширял зону поиска. Нет, он завис в воздухе. Пендергаст остановился, вглядываясь сквозь листву. Из неподвижной машины по канату спускались люди. Под проливным дождем они выглядели как инопланетяне в своих серо-зеленых шлемах с многоцелевыми выпуклыми очками, в громоздких бронежилетах, ощетинившиеся оружием.

Пендергаст показал жестом, что нужно соблюдать полную тишину, развернулся, и они двинулись к более глубокой воде, низко пригибаясь, протискиваясь в узкие проходы между мангровыми деревьями. Наконец они пробрались под клубком корней и оказались в небольшом водоеме с очень густыми зарослями. Пендергаст наклонился к ней и проговорил:

— Погрузитесь в воду, чтобы на поверхности осталась только голова. И добавьте жижи.

Она сделала, как он сказал: погрузилась в теплую воду и накидала на голову еще вонючей жижи, хотя дождь смывал грязь с той же скоростью, с какой она наносила.

Когда Гладстон начала думать, что они, возможно, ушли от преследователей, в промежутках между мангровыми стволами появились огоньки. Потом они исчезли. Она напрягла слух, пытаясь что-нибудь услышать. Между деревьями заметались красные точки, похожие на светляков, раздался плеск, звук приближающихся шагов. Гладстон почувствовала, как напряглась рука Пендергаста. Он подался к ней и прошептал прямо в ухо:

— Лазерные прицелы. Наберите воздуха в легкие. Под воду.

Гладстон сделала вдох и погрузилась в темную, непрозрачную воду. Она задерживала дыхание сколько могла, а когда больше уже была не в силах, то попыталась повернуть голову так, чтобы лицо как можно меньше выступало над поверхностью, пока она будет набирать воздух в легкие. Как только она высунула часть лица, в глаза ей хлынул свет.

— Не двигайтесь! — прокричал голос. — Поднимите руки!

Гладстон медленно встала, и несколько мгновений спустя то же самое сделал Пендергаст. На короткое время ее ослепили яркие фонари, но вскоре она смогла разглядеть около полудюжины фигур в тяжелом вооружении.

— Выходите!

Они выбрались из мангровых зарослей. Их окружили вооруженные люди. Один обыскал Пендергаста, забрал его пистолет, нож, другие вещи.

— Руки за голову. Идем!

Солдаты подталкивали их сзади, пока они шли по воде. Впереди, на островке меч-травы, стоял вертолет, трава бешено трепыхалась под винтами.

— В вертолет.

Держа руки на затылке, они вышли из канала. Когда они приблизились к вертолету, грузовая дверь открылась и из нее появилась женщина. Несколько мгновений она смотрела на них, потом сказала:

— Мистер Пендергаст. Как неприятно увидеть вас снова.

46

Вечер выдался темный, тихий, дождливый. Полицейские ограждения и плохая погода придавали Каптиве почти заброшенный вид. Тёрнер-бич оставался закрытым, и расследование отпугнуло туристов от большинства привычных маршрутов. На остров накатывалась гроза.

К северу от Тёрнер-бич, на некотором расстоянии от воды стоял Мортлах-хаус. Его причудливые викторианские очертания выделялись на темном небе. В высоких окнах не было света, изнутри не доносились голоса. Дом стоял среди спящих дюн, и ничейная земля, заросшая солянкой и морским виноградом, отделяла его от поглощения прибрежными участками, которые начали разрастаться на север. Единственными звуками были мерный шелест прибоя и время от времени шум проезжающей по мосту Блайнд-пасс машины.

И тут с места наблюдения, скрытого в дюнах, поднялась чья-то фигура: это был бородатый человек с полотняной сумкой, двигавшийся с крайней осторожностью. Почти невидимый в мятом сером непромокаемом плаще, он медленно, опасливо приближался с севера, по тропинке, петляющей между дюнами.

Человек пересек участок дикой травы и, никем не замеченный, подошел к боковой стене Мортлах-хауса. Здесь он задержался на некоторое время, прислушиваясь и наблюдая, потом двинулся дальше.

На северной стороне дома, невидимый под кронами нескольких капустных пальм, лежал на земле трехфутовый кусок полиэтилена высокой плотности (выкрашенного в коричневый цвет, чтобы сливаться с почвой), примыкающий к дому и наклоненный под небольшим углом от него. Дойдя до этого места, человек остановился и прислушался. Он не услышал никаких звуков, кроме слабого потрескивания полицейского сканера, оставленного на веранде. Сканер лежал там без движения уже несколько дней, и неизвестно, был ли у сканера живой слушатель в течение этого времени. Бородатому человеку этот низкий белый шум шел на пользу. Путем долгого наблюдения он установил, что в доме все тихо. Один человек покинул его несколько дней назад с багажом, а бледный человек ушел утром. Девушка все еще находилась в доме, ее неясная фигура виднелась сквозь тюлевые занавеси в спальне наверху, где она читала книгу.

Человек опустился на колени, ухватил кусок полиэтилена и медленно сдвинул в сторону, обнажив отверстие в земле. Материал был водонепроницаемый и практически неразрушимый, и человеку было нетрудно сдвигать его в сторону. Он беззвучно соскользнул в черную нору, уходившую вниз, и оттуда подвинул полиэтилен точно на прежнее место у себя над головой.

Вся эта процедура завершилась без малейшего шума.

Оказавшись ниже уровня земли и защищенный от дождя, человек присел на корточки. Теперь никто не мог его увидеть — ни случайный прохожий, ни коп на вездеходе, ни обитатели дома. И все же его сердце тревожно билось. Тщательно спланированные успехи, многочисленные неудачи, перемежающиеся длительными периодами размышлений и опасливых расчетов, привели его к этому моменту торжества, смешанному с величайшими опасениями. На самом деле именно опасение и заставило его перенести этот последний момент на ранний вечер, а не действовать в привычные ему ночные часы: он просто не мог ждать дольше. К тому же мрак стоял такой же, как в полночь. И в любом случае он стал теперь невидимым.

Впереди грубо выложенный кирпичом склон уходил вниз, резко обрываясь у стены фундамента дома, примерно футах в шести от человека. Кирпичные стены были густо покрыты мхом и старой паутиной, а почва под ногами — фактически ступени, кое-как вырубленные, но так и не завершенные, — была смесью глины, песка и соленой воды, просачивающейся через импровизированное покрытие наверху. Это был грязный, дурно пахнущий туннель, в котором бородатый человек бывал много раз, — туннель, никем не замеченный. Первоначально планировалось сделать здесь лестницу к подвальному выходу, но дверь в фундаменте дома так и не сделали, и от этого проекта отказались несколько десятилетий назад.

Тихий накат прибоя здесь, внизу, скорее ощущался, чем был слышен. Человек постепенно успокоился, частота сердцебиения вернулась к норме. Он начал спускаться по незавершенной лестнице, пока не ощутил — ничего не увидев — запах фундамента дома в одном-двух дюймах от него. По другую сторону этой стены находился подвал.

Он сбросил сумку с плеча на влажную землю, открыл ее и извлек свой инструмент: маленькое долото, резиновую колотушку, ледоруб, большой нож для разделки мяса — длинный, страшный и очень острый. Были у него и другие инструменты: мощные клещи, обычно применяемые при ремонте машин, напоминающие своими кривыми «челюстями» клыки гремучей змеи. Многие из этих инструментов хорошо послужили ему в те часы, которые привели к этому моменту.

Другие будут ему полезны, когда он войдет внутрь.

Выложив инструменты на нижней ступеньке, он выпрямился. Снова повернулся к стене фундамента, провел пальцами по нижней кромке грязной поверхности и после недолгих поисков нащупал то, что искал: глинистую корку, скрывавшую его мучительные труды. Он начал ногтями отрывать куски от поверхности и ловил их другой рукой, позволяя беззвучно упасть к ногам.

Удалив грязь, он взял маленький фонарик, направил луч вниз и провел им по только что обнаженным кирпичам. За грязью открылся слой старых кирпичей необычного синего цвета, ложковая кладка перемежалась с тычковой по старинному шаблону, известному как голландский. Цемент между кирпичами был почти полностью удален на длине в три фута, в общей сложности шесть слоев, каждый непосредственно над другим. Человек проделывал эту работу с помощью долота на протяжении многих недель. Так как работать ему приходилось, производя как можно меньше шума, работа затянулась. Но то, что ждало его по другую сторону стены — внутри дома, — стоило таких затрат.

Кирпичи выше и ниже секции, над которой он работал, имели обычный красноватый оттенок. Но он намеренно решил работать по слоям голубого стаффордширского кирпича — используемого для того, чтобы сдерживать поднимающуюся влагу, — потому что они не были несущими. Тем не менее он удалил цемент из-под такого большого количества кирпичей, что решил вставить деревянные опоры, чтобы не допустить обрушения стены. Он сделал опоры короткими, чтобы они не выступали за грязевую корку, и для их извлечения требовались клещи. Он тщательно осмотрел стену с помощью фонарика, стирая то тут, то там грязь, краешком долота удаляя остатки цемента, убеждаясь, что все готово. Потом повернулся, положил долото и взял клещи. Долго, ах как долго ждал он этого момента.

Осторожно и бесшумно он использовал плоскогубцы, чтобы вытащить через одну подпорки между двумя нижними рядами кирпичей. Затем перешел к следующему слою и проделал то же самое, действуя еще осторожнее и проверяя, что не удалил обе подпорки с одного и того же вертикального участка. Наконец он немного отошел, чтобы обозреть плоды своих трудов. Никаких признаков проседания или сдвига. Ускорив работу, он удалил через одну подпорки с верхних слоев, пока не добрался до шестого.

По его расчетам, за много ночей осмотрительных трудов он удалил весь цемент, кроме последних восьми дюймов между кирпичами. То, что оставалось в глубине между слоями, — и то, что изнутри подвала выглядело нормальной кирпичной стеной, — на самом деле всего лишь создавало иллюзию прочности. Он только прошлой ночью удалил цемент между несколькими последними кирпичами, унес его перед рассветом и, как обычно, перемешал с песком, чтобы никто его не заметил. И теперь, когда он удалил подпорки между защищающими от влаги слоями кирпичей, ему оставалось только выбить оставшееся цементное покрытие.

Используя инструмент, придуманный им самим, — тонкий металлический стержень длиной около двух футов с наклонно приваренным к его концу стальным прямоугольником, заточенным со всех сторон, — он пробрался в пространства между кирпичами и, встретив сопротивление, аккуратно пробил последнее цементное покрытие на дальней стороне. Слабый звук, донесшийся к нему через отверстие, когда куски старого цемента упали на пол подвала, был едва ли громче, чем звук падения песка в песочных часах. Человек принялся двигать инструмент по нижнему слою незакрепленных кирпичей, выбивая тонкое цементное покрытие на другую сторону. На полу подвала, конечно, образуется слой цементных осколков и пыли, но цемент был сухим, и он сможет разобраться с этим позднее.

Закончив с первым слоем, он с помощью ломика убрал кирпичи из нижнего ряда. Осторожно и бесшумно сложил их на одной стороне незавершенной лестницы.

Со вторым слоем он справился быстрее, с третьим — еще быстрее. Он откладывал кирпичи в стороны, пока наконец не были убраны все слои и вокруг него не выстроились шесть стопок кирпичей, спрятанные — как и он сам — под дождевым водостоком. Быстро, поскольку существовала опасность, что кладка начнет проседать в образовавшуюся пустоту, он достал из сумки две стальные распорные штанги, надежно установил их на кирпичах по обе стороны основания, потом раскрутил их, пока они не уперлись в верхнюю кромку лаза.

Его окутал теплый воздух из подвала, пахнущий пылью и старой бумагой. Казалось, будто дом медленно выдохнул.

Человек целую минуту неподвижно сидел на корточках. Наконец-то, после стольких ночей тайных трудов, неожиданных задержек, бесконечного наблюдения его работа была завершена.

Почти завершена. Самая важная часть, та часть, ради которой он столь упорно трудился, ждала его впереди.

Сидя на корточках, он прислушался. Дом по-прежнему был погружен в тишину, не зная о его трудах. Теперь он заменил прежние инструменты на другие: нож для колки льда, резиновую колотушку, рояльную струну, длинный отрезок прозрачной трубки. Он вытащил из сумки девятимиллиметровый пистолет и сунул его себе за пояс. Затем выключил фонарик, и подвал погрузился в темноту. После этого он достал инфракрасный фонарик «Феникс». И наконец надел на голову фосфорный монокуляр ночного видения и поправил ремешки. Глубоко вздохнув, он включил фонарик, подобрал свои инструменты и нырнул внутрь.

Осторожно переступив через кучку цементных обломков, он встал в полный рост и огляделся — медленно, очень медленно. На улице уже стемнело, а в подвале свет, конечно, не горел. Он оглядел подвал и непроизвольно издал глубокий хрипловатый вздох. Они были здесь, перекрашенные, но узнаваемые: верстак, ниша-кладовка, бойлер… и лестница, ведущая в жилую часть дома.

Он почувствовал, что частота его сердцебиения увеличилась, пока он проникал в подвал, и остановился ненадолго, давая сердцу успокоиться. Затем еще раз огляделся, на сей раз с единственной целью. Высокая широкая колонна, чуть колеблющаяся в зеленоватых тенях монокуляра, стояла перед ним, словно часовой. Крепко вцепившись в свои инструменты, он сделал шаг вперед.

…И вдруг почувствовал легкое скользящее прикосновение чьей-то руки к его правому плечу. Движение было таким плавным, таким неожиданным, что на миг он задумался, не снится ли ему это. Но ничего похожего на сновидение не было в том, как рука внезапно потяжелела и ухватила его за шею под подбородком, а вторая рука со змеиной быстротой метнулась к его горлу с зажатым в кулаке коротким и невероятно острым ножом, блеснувшим в его инфракрасных очках всего на мгновение, прежде чем уколоть его острием в мягкие ткани над адамовым яблоком. И пока он пребывал в состоянии смятения и ужаса, не понимая, что реально, а что ему снится, раздался голос, безошибочно женский, но низкий и необычный, в котором звучала дикая, но в то же время вежливая угроза.

— Добрый вечер, мистер Уилкинсон. Прежде чем вы как-нибудь прореагируете, позвольте предложить вам выбор. Если вы бросите пистолет, а за ним ваш фонарик и этот идиотский шлем, я уберу нож от вашего горла. Если будете сопротивляться, я перережу четыре скелетные мышцы вашего языка и буду готова перерезать вашу сонную артерию. Выбирать вам, но в вашей ситуации я бы порекомендовала первый вариант. Вам будет гораздо легче объяснить мне все это с нетронутой подъязычной костью.

47

Констанс легко поднялась по ступеням подвальной лестницы, потом тихо, но твердо закрыла и заперла за собой тяжелую дверь. В кухне, как и в остальном доме, свет был выключен. Констанс сделала это несколько часов назад, устраивая ловушку, но теперь эта мрачная пустота действовала ей на нервы. Ей хотелось, чтобы Пендергаст поскорее вернулся, — у нее было какое-то кошачье желание предъявить хозяину результат своих охотничьих талантов.

Она подошла к раковине, пустила воду, взяла мыло из фарфоровой мыльницы и с особым тщанием вымыла руки и предплечья. Затем вытащила из потайного кармана свой стилет, раскрыла его и с неменьшим тщанием промыла острое как бритва лезвие. Вытерев руки и нож, она сняла черный траурный плащ, который надевала во время своих долгих бдений в подвале, сложила его несколькими умелыми движениями и аккуратно повесила на спинку стула. Под плащом на ней был удобный канадский свитер из тонкого серого флиса и такие же легинсы — необычный для нее выбор одежды, позволяющей быстро и без ограничений двигаться и в то же время дающей отличную маскировку; к тому же в подвале было сыро и на удивление прохладно.

Констанс на мгновение остановилась, прислушиваясь. Единственными звуками, доносившимися до нее, были шум дождя, хаотические вспышки низкого клекота из полицейского сканера и приглушенные крики из подвала. Обращая на последние внимания не больше, чем на сканер, она вошла в буфетную, наполнила льдом хрустальный графин, щедрой рукой налила туда аперитив «Лилле», отрезала четвертушку дольки лайма, бросила в бокал, потом вытерла руки о ближайшее полотенце. Вернувшись в кухню, она распахнула дверь на заднюю веранду. Ей было любопытно увидеть место входа, которое использовал этот человек и которое ей, как ни странно, не удалось обнаружить. Но сначала она хотела отдохнуть несколько минут в успокоительной темноте.

Прохладный влажный ветерок с залива и стук дождя по крыше веранды были приятными и в то же время расслабляли. На берегу было пусто, а большие дома справа от Мортлах-хауса уже погрузились в темноту и заснули. Полицейский сканер лежал на круглом плетеном столе, выкрашенном в белый цвет, и Констанс подошла к креслу-качалке в дальнем конце веранды, чтобы быть подальше от этих звуков.

Теперь, когда она поймала «призрака», ее мысли обратились к отсутствующему опекуну — и к так и не решенному и никогда не обсуждаемому характеру их отношений. После того как дело Брокенхартса было закрыто, предложение Пендергаста провести неделю на шикарном безымянном острове разбудило надежды, которые она так долго подавляла в себе. Но тут, словно жестокий Меркурий, появился ответственный заместитель директора Пикетт и пробыл ровно столько, сколько было нужно, чтобы увезти Пендергаста, оставив Констанс наедине с собой, поглощенной мыслями о том, что было и что могло бы быть.

«Ты можешь любить меня так, как мне это нужно? Тогда ты сам ответил на свой вопрос».

Она тут же отправилась следом за Пендергастом на Санибел, горя желанием помочь ему, но мрачные подробности дела разбудили в ней собственные ужасные воспоминания и вынудили отказаться от этой затеи. Она нашла другую тайну, чтобы занять время, и не интересовалась ходом расследования Пендергаста, в особенности старалась избегать мыслей о блондинке-океанографе, с которой он проводил столько времени. По той же причине не нравился ей и сканер, который, как и Колдмун, напоминал ей о деле, заставившем Пендергаста уехать с острова. И потому она нарочно не хотела его выключать.

Констанс поставила бокал, так и не пригубив. Это было мелочно. Ниже ее достоинства. На самом же деле время, проведенное ею в последние дни так близко к воде — даже ближе, чем в те дни, когда они с Пендергастом расследовали дело в Эксмуте, штат Массачусетс, — притупило ее яростную детскую неприязнь к шуму прибоя. Свое собственное маленькое расследование тайны Мортлах-хауса она довела до конца. Возможно, ей следовало бы находиться рядом с Пендергастом: помогать ему в раскрытии дела, предлагать идеи, проводить разыскания, что получалось у нее особенно хорошо… и прикрывать его тылы. Она проявила слабость, позволив своим чувствам затмить долг.

Ее мысли были прерваны сканером. Обычно ей не составляло труда игнорировать его. Но сейчас он проявлял необычную активность.

«…Обгоревшие останки „рейнджровера“ последней модели… Сорок первое шоссе вдоль заповедной заболоченной территории, примыкающей к Эстеро-Бей… неопознанное тело молодого мужчины на заднем сиденье с многочисленными пулевыми ранениями и обгоревшее… ни одного человека поблизости… свидетельства борьбы…»

Констанс мгновенно вскочила на ноги. «Рейнджровер»? Алоизий недавно купил именно такую машину. Помощнику океанографа Лэму было около двадцати четырех лет. Находился ли Пендергаст в этой машине? Она внимательно слушала, пока диспетчер продолжал говорить о том, что регистрационный номер расплавился в огне и в машине не найдено даже следов каких-либо документов.

«…Сообщение рыбака на аэролодке… слышал стрельбу из автоматического оружия, вертолеты… пламя вдали… возможно похищение… все патрули прошу сообщить, все патрули…»

Констанс достала свой телефон, нашла номер Пендергаста, но ее сразу же перевели в голосовую почту. Она попробовала еще раз — с тем же результатом.

Она подошла к сканеру, взяла его в руки и принялась разглядывать кнопки управления, жалея, что слушала вполуха, когда Колдмун показывал ей эту чертову штуковину. Как тут перейти на передачу? И можно ли? Констанс повернула циферблат, еще раз, но этим только изменила частоту и отключила бормотание голосов. В панике она прокрутила диск назад, снова послушала, но передавали все то же, и никакой информации о принадлежности машины или о личности жертвы. В приступе внезапной ярости Констанс швырнула рацию с веранды, и та ударилась о плитки дорожки.

Она знала, что Колдмун возвращается из Мексики. Местонахождение Пендергаста неизвестно. «Возможно похищение…»

Нужно что-то делать.

Констанс проверила карман: стилет уже лежал там. В настоящий момент ей больше ничего не требовалось, кроме такси.

Не успела она заказать машину, как зазвонил ее сотовый. Определитель номера ничего не показывал, — может быть, это Пендергаст? Сердце встрепенулось у нее в груди.

— Да? — ответила она.

— Кто это? — раздался голос.

— Я хотела задать тот же вопрос.

— Меня зовут Роджер Смитбек. Я репортер «Майами геральд». Я пытаюсь дозвониться до агента Пендергаста.

Роджер Смитбек… Констанс вспомнила, что Алоизий не раз упоминал о том, какую роль сыграл репортер в расследовании по Брокенхартсу.

— Откуда у вас этот телефон?

— Не спрашивайте. Я звоню на частный номер Пендергаста, который он мне дал. У меня для него информация.

У Пендергаста было несколько номеров. Но был один особенный, которым он пользовался, только когда они работали вместе: этот телефон при повторном звонке переводил вызов на телефон Констанс.

Она чуть было не отключилась — у нее не было времени на разговоры. Но возможно, этому репортеру что-то известно?

— Это Констанс Грин, — сказала она. — Какая у вас информация?

— Констанс Грин, — повторил Смитбек. — Да, конечно, вы… — Он резко оборвал себя. — Слушайте, вы плотно сотрудничаете с Пендергастом, верно? Он мне больше ничего о вас не говорил. Вы — часть его ближнего круга.

— Прошу вас, ближе к делу.

— Я был несколько дней типа в заключении, еще чуть-чуть, и моя задница… в общем, могли убить в любую минуту. Я должен поговорить с ним. Понимаете, банда, татуировка…

— Мистер Смитбек, если у вас есть информация, сообщите ее мне, без всяких иносказаний.

— Ладно. Хорошо. — Смитбек тяжело дышал, словно запыхался. — Я искал информацию для статьи про обрубки, вынесенные на берег. И получил сведения о татуировке на одном из обрубков. Татуировка свидетельствовала о принадлежности к какой-то банде. Я стал задавать вопросы. И спросил не у того человека, в результате меня похитили. Главарь местной банды. Бахвал. Боже, какой говнюк…

— Ближе к делу.

Констанс бросила взгляд на часы. Где этот чертов водитель?

— Ладно. Так вот, эти наркоторговцы пришли в бешенство из-за того, что пропала крупная партия. Они предлагали вознаграждение за информацию. Если груз не будет обнаружен, то полетят головы. Этот груз доставляли контрабандисты, включенные в группу мигрантов, переходивших границу. Их всех неожиданно накрыли и увезли на грузовиках. Это были правительственные машины, все одинаковые, с закрашенными номерами… типа военных.

— Продолжайте.

Слушая его, Констанс отодвинула занавеси и увидела свет фар, приближающийся по Каптива-драйв.

— Один старый алкаш рассказал им историю про колонну грузовиков, которые въезжали в Тейтс-Хоул или Тейтс-Холл, не расслышал толком…

Констанс смотрела и слушала. Приближение фар замедлилось.

— …На западе, за Джонсонс-Форк, — продолжал Смитбек. — Десятиколесные грузовики с грузом, укрытым брезентом. С этими странными штуками вроде барабанов, привинченными перед кабиной. Похоже, они были такими же, как грузовики, перевозившие мигрантов. Пендергасту это нужно знать, вы поняли? Вы ему передадите? И не забудьте напомнить ему, что за ним теперь должок. Вы поняли?

Фары остановились перед Мортлах-хаусом.

— Мне нужно уходить, — сказала Констанс.

Она понятия не имела, имеет ли эта информация какую-то важность, но все же отложила ее в своей голове.

— Где он, кстати? — спросил Смитбек.

Констанс отключилась и побежала к подъехавшей машине. Приглушенные сетования из подвала, которые смолкли какое-то время назад, снова зазвучали при звуке ее шагов.

«Он выживет», — подумала Констанс, садясь во внедорожник.

— Леди, позвольте мне сказать, что пункт назначения, который вы указали как «рядом с Эстеро-Бей», — это очень неконкретно.

— Когда мы будем на дороге близ того места, я вам скажу, где остановиться.

Она увидела в зеркале заднего вида, что водитель нахмурился.

— Вы не можете сказать, где точно? Это длинная пустынная дорога.

— Там будет полиция.

48

«Добро пожаловать в Таллахасский международный аэропорт, — раздался в динамиках голос стюардессы. — Мы еще раз приносим извинения за изменение маршрута, вызванное погодными условиями, и мы сделаем все, чтобы…»

Остальная часть объявления потонула во всеобщем шуме, когда люди начали доставать свои мобильные телефоны, вскакивать и открывать верхние багажные секции, сражаться с сумками на колесиках и толкать друг друга, спеша к выходу. Колдмун же просто угрюмо сидел, смирившись со своим невезением. Перед посадкой он зарегистрировал пистолет на пропускном пункте, и после пяти часов полета в тесном кресле пистолет превратился в свинцовую гирю, висящую на его плече под пиджаком. Долбаное Таллахасси. Самолет должен был приземлиться в Форт-Майерсе, а теперь ему придется несколько часов ехать в грозу, чтобы добраться туда.

Его мрачные размышления были прерваны вибрацией в кармане брюк, причем не той вибрацией, какую он ценил. Это напоминал о себе его телефон с выключенным звуком. Наверное, звонит Пендергаст.

Колдмун вытащил телефон. Региональный код 212, нью-йоркский телефон с незнакомым номером. Ну точно, это Пендергаст, готовый подключить к линии Пикетта, чтобы поаплодировать его, Колдмуна, успехам. Отлично, ему только поздравительной групповухи не хватает.

Впрочем, не стоит предполагать худшее. Сейчас все станет ясно. Он поднес телефон к уху и сказал:

— Специальный агент Колдмун.

— Агент Колдмун, — раздался женский голос, — это…

Остальное утонуло в чем-то похожем на вой в аэродинамической трубе.

— Что? — спросил он. — Кто это?

Он услышал тот же голос, требующий, чтобы закрыли окно, и внезапно аэродинамическая труба смолкла.

— Леди, я ничего не вижу через лобовое стекло, — жалобно проговорил кто-то.

— Откроете через минуту.

И теперь Колдмун узнал голос. Это была Констанс Грин, а вторым человеком, по-видимому, был водитель.

— Констанс? — спросил Колдмун.

— Да. Последние четверть часа я пыталась связаться с вами.

— Я только что приземлился в Таллахасси — место посадки пришлось изменить из-за грозы. Что случилось? Где вы?

— Это не имеет значения. У вас есть известия от Пендергаста? — нетерпеливо спросила она.

На том конце происходило что-то вроде выяснения отношений.

— Как я вам и говорил, — услышал Колдмун голос водителя, обращенный к Констанс, — Эстеро-Бей тянется почти до самой Бонита-Спрингс. Вы должны сказать мне, куда сворачивать.

— А я вам сказала: туда, где будет полиция. — И снова Колдмуну: — Он не сказал вам, куда поедет потом? Что он планировал делать?

— Нет. А что?

— Я думаю, его похитили. Найдены обгорелые останки «рейнджровера», похожего на тот, что он купил. Свидетель говорил о вертолете, стрельбе из автоматического оружия, какой-то перестрелке. На заднем сиденье найден обгоревший труп молодого человека.

«Черт возьми!» Колдмун вскочил с места и поспешил к выходу.

— Что-нибудь еще?

— Мне звонил Роджер Смитбек, журналист. Он сообщил о большой партии пропавших наркотиков, явно похищенных вместе с группой иммигрантов на границе с Аризоной. Это каким-то образом связано с обрубками ног.

— Постойте. Вы сказали, что мигранты были похищены на границе?

— Да. Были увезены в грузовиках.

— В грузовиках? Каких грузовиках?

— Колонна правительственных грузовиков, одинаковых, с закрашенными регистрационными номерами. Перед кабиной прикручены какие-то барабаны.

Это совпадало с историей, которую он слышал от Эль-Монито, совпадало вплоть до деталей.

Колдмун прошел через пропускной пункт прибытия и направился к главному терминалу:

— Эти барабаны — воздухоочистители, установленные перед левыми передними крыльями. Речь идет о военных транспортных грузовиках, вероятнее всего оснащенных бортовыми решетками, кузовными сиденьями и брезентовой крышей. Наркоторговцы такими не пользуются, это армейский транспорт. Он не сказал, куда они направлялись?

— Секунду. — Микрофон ненадолго был заглушен, потом Колдмун услышал разговор Констанс с водителем. — Вон там. Видите мигающий оранжевый свет чуть ниже горизонта? Езжайте туда, и как можно скорее.

— Леди, там нет дороги, а у меня нет поплавков. О господи, теперь там появились красные и синие огни. Похоже, это ваши копы.

Колдмун услышал звук полицейских сирен.

— Продолжайте ехать, пока не увидите поворот.

— Но моя машина…

— Я ее покупаю. — После этого Констанс вернулась к Колдмуну. — Мне нужно ехать.

— Вы уверены, что это была машина Пендергаста?

— Я перезвоню вам, когда буду знать больше.

На этом телефон замолчал, а Колдмун остался стоять посреди зоны прибытия Таллахасского международного аэропорта.

49

Марку Макреди, страховому актуарию по профессии, а в настоящий момент безработному, никогда не нравилась идея жены использовать его новый «линкольн-навигатор» для работы водителем такси, чтобы как-то сводить концы с концами в этот сложный период. Сейчас, когда он ехал под дождем по гравийной дороге через болота и сосновые рощицы со скоростью пятьдесят миль в час, направляясь, похоже, прямо к заливу, эта идея нравилась ему еще меньше.

— Быстрее, — сказала сумасшедшая женщина на заднем сиденье.

Хотя это увеличивало шансы лобового столкновения с каким-нибудь деревом, Макреди подчинился. Он знал, что спорить с пассажиркой из ада в лучшем случае бесполезно, а в худшем — опасно. Она уже согласилась заплатить ему тысячу долларов за эту поездку, швырнув кучу измятых стодолларовых купюр на переднее пассажирское сиденье. Деньги были ему очень нужны — вот единственная причина, почему он не закончил эту поездку раньше времени.

Сильный удар и скрежет ветки по окну.

— От этого останутся царапины, — сказал он, приотпуская педаль газа.

— Держите прежнюю скорость.

Еще один удар, на этот раз чуть не разбивший в хлам подвеску, а потом деревья вдруг расступились, и за пеленой дождя Макреди увидел впереди открытое заболоченное пространство. Они оказались ближе к месту действия, чем он предполагал. Менее чем в полумиле от них полицейские огни расцвечивали цветастыми полосами растительность вокруг. Если бы не темная ночь, он бы сейчас торчал здесь у всех на виду, как фонарный столб.

Сзади раздался тихий голос:

— Здесь. Остановитесь.

«Слава богу». Макреди остановился и вздохнул с облегчением.

— Мистер Макреди, спасибо за поездку, которая получилась совсем не такой, как вы ожидали, — сказала молодая женщина. — А теперь я попрошу вас выключить двигатель и ждать моего возвращения. На это может уйти пятнадцать минут, а может и больше — не могу сказать точно.

Она открыла дверь, и салон большого внедорожника наполнился звуками дождя. Словно не замечая дождя, женщина вышла из машины. Мгновение спустя она постучала в водительское окно, и Макреди наполовину опустил его.

— Кстати, если вы думаете бросить меня здесь, то я бы настоятельно не советовала делать это. Я не из тех, кто забывает о плохом обращении.

Макреди сглотнул и ответил:

— Буду ждать вас здесь.

Он выключил двигатель. Черт! Неужели все это взаправду? Он смотрел вслед женщине, пока ее серый утепленный костюм не исчез из виду за пеленой дождя. Макреди поднял окно и принялся понуро ждать.

Приближаясь к тому месту, где работала полиция, Констанс использовала окружающую растительность как прикрытие. Она остановилась и услышала отдаленный треск полицейских раций и голоса. Тут и там пропитанную влагой тьму пронзали яркие лучи фонарей, а один, неподвижный, высвечивал желтым светом яркое пятно чуть южнее.

Констанс снова двинулась вперед по болотистой низине, испещренной топкими ямами. Активность полиции вокруг места преступления, похоже, начала спадать. Вспышка молнии расколола небо, за ней последовал раскат грома.

Она подошла к месту, где, судя по примятой траве, поломанным веткам и следам обуви, заполненным водой, некоторое время назад прошла группа людей. Вероятно, это были похитители. Констанс двинулась по их следам и вышла на открытое пространство, где примятость травы имела спиралевидные очертания, в центре которых находились две параллельные отметины, явно оставленные посадочными полозьями вертолета. Если Пендергаста похитили, то это случилось здесь. Констанс внимательно огляделась, но не увидела ни гильз, ни пятен крови, ни следов борьбы или насилия.

Она повернулась и пошла обратно по путанице следов, приближаясь к месту преступления. Сквозь ливень пробивались огни, освещающие выгоревший «рейнджровер», частично погрузившийся в топь и огороженный полицейской лентой. Ближайший полицейский стоял в двадцати шагах от Констанс, он промок до нитки и вяло шарил вокруг лучом своего фонарика, имитируя поиски. Она отошла от него подальше и, описав круг, пробралась по густым зарослям к задней части разбитой машины. Здесь она опустилась на колени и проползла под полицейской лентой. Задняя часть машины сильно пострадала от огня: подпалины доходили до передней пассажирской двери. Но «ровер» не выгорел целиком — водительское сиденье и двигатель остались целыми, окна покрывала пена огнетушителя, постепенно смываемая дождем. Полицейские стояли по другую сторону машины, за пределами огороженной зоны, и, казалось, ждали чего-то.

Констанс помедлила, оценивая ситуацию. Потом подобралась ближе к пассажирской стороне машины. Она увидела на металле выстроившиеся в ровную линию пробоины от крупнокалиберных пуль. Панорамная крыша являла собой зияющую стеклянную пасть. Пригибаясь и держась в тени, Констанс подкралась к раскрытой задней двери и быстро проскользнула в нее.

Внутри пахло расплавленной пластмассой, обгоревшими проводами, жженой кожей и плотью. У Констанс перехватило дыхание, когда она увидела человеческое существо с выгоревшими волосами, в клочьях горелой одежды, с зубами, сжатыми в безгубой улыбке, странно скрюченными конечностями, как у всех жертв пожара. Пулевые отверстия в потолке, через которые капал дождь, и остатки лужи крови, выкипевшей у его ног, рассказывали историю его смерти. Тело было неузнаваемо, но Констанс заметила броские красные кроссовки, не тронутые огнем. Алоизий с недоумением упоминал эти кроссовки, рассказывая ей о постдоке, работающем с океанографом. Это тело должно было принадлежать Уоллесу Лэму.

У нее замерло сердце. Несмотря на все свидетельства, она не могла до конца принять то, что это машина Пендергаста. Ей казалось маловероятным, чтобы кто-то мог его похитить. Но тут перед нею было прямое доказательство. Констанс осторожно опустилась на сиденье рядом с телом, отчего обугленная кожа захрустела.

Она на минуту задумалась. Группа полицейских находилась не более чем в двадцати футах, но увидеть Констанс внутри машины было нелегко, и ни у кого не было особого желания заглядывать внутрь. Пена и копоть на окнах тоже защищали ее от чужих глаз.

Наличие тела объясняло, почему полиция бездействует: они, вероятно, ждут судмедэксперта, «скорую помощь» и команду криминалистов, которые должны осмотреть место, прежде чем можно будет переместить машину и тело.

Если Лэм сидел сзади, а Пендергаст за рулем, это означало, что босс Лэма, Памела Гладстон, должна была сидеть на переднем пассажирском сиденье. Судя по всему, Пендергаст был похищен не один: океанографа тоже похитили.

Констанс услышала доносящийся издалека вой полицейских сирен: прибывала остальная часть сил быстрого реагирования. Времени у нее почти не оставалось.

Но она не двинулась с места. Пендергаст явно уходил от погони, и эта погоня закончилась здесь. Почему началась погоня, что вынудило его к внезапному бегству? Это казалось ясным: Пендергаст обнаружил что-то и таким образом вынудил к действию того, кто стоял за всем этим, спровоцировав мощную реакцию. Обнаруженное им, вероятно, имело огромную важность.

Зная, что его преследуют как обладателя важной информации, он должен был оставить сообщение. Это сообщение наверняка где-то здесь, в машине. Чем больше Констанс думала, тем сильнее она укреплялась в этой мысли. Но кто знает, сколько времени понадобится копам и криминалистам, чтобы найти сообщение Пендергаста.

Она пригнулась в темноте салона, размышляя. Машина горела. Он не мог просто оставить записку внутри — она сгорела бы или была бы обнаружена похитителями. Он должен был оставить записку там, где ее не тронул бы огонь, но где ее в конечном счете нашли бы. И у него были на это считаные секунды.

Громкие голоса, неожиданно прозвучавшие совсем близко, заставили ее опустить голову. Полицейские прошли вперед, их голоса смешивались со звуком приближающихся сирен. Свет фар коснулся закопченных окон. Не поднимая головы, Констанс потянулась вперед и открыла бардачок. Ничего. Держатели для стаканов и отсек в консоли были пусты. Она приподняла коврики впереди, но и под ними ничего не увидела.

Проблема с горящей машиной состояла в том, что все это могло сгореть. Так какое место внутри машины вероятнее всего могло остаться не тронутым огнем?

Констанс оглядела заднее сиденье, но оно обгорело почти все, обуглилось до пружин.

Ее взгляд остановился на Лэме. Она обвела взглядом обгоревшую одежду, обожженные остатки волос, зубы, все еще странно белые, стиснутые от жара.

Немного поколебавшись, она быстро достала из кармана стилет и просунула лезвие между зубами.

Несколько мгновений ничего не происходило. А потом, издав неприятный треск, зубы Лэма, ставшие хрупкими от жара, подались, и челюсти разжались. Констанс засунула пальцы внутрь — и вот оно, что-то твердое и маленькое глубоко в горле. Она вытащила этот предмет — крохотную пробирку с резиновой пробкой.

Позади нее появилось еще больше мигающих огней, и она услышала, как хлопают двери. Сквозь закопченное окно едва различались силуэты криминалистов. Констанс спрятала пробирку в карман. Потом протянула руку и положила ее на холодные пальцы обгоревшего тела.

— Спасибо, доктор Лэм, — пробормотала она.

Фраза «Липсберийский загон»[68] непрошено пришла ей в голову, и она слегка удивилась, что в такой ситуации ее посетила эта странная аллюзия. Молодой ученый, умерев, предоставил самое безопасное, хотя и маловероятное, хранилище для маленького предмета, где его наверняка обнаружили бы… со временем.

Констанс посмотрела по сторонам, глубоко вздохнула и, низко пригибаясь, выскользнула из задней двери. Она опустилась на колени, проползла под полицейской лентой и скрылась в густых зарослях.

Марк Макреди, с растущей тревогой наблюдавший издали за тем, что происходит, чуть не умер от разрыва сердца, когда — без всякого предупреждения — женщина, промокшая до нитки, грязная и пропахшая сажей и дымом, проскользнула на прежнее место сзади.

— Теперь вы можете ехать, мистер Макреди, — проговорила она, тяжело дыша. — И чем быстрее, тем лучше.

Он посмотрел на нее в зеркало заднего вида.

— Сейчас же, пожалуйста, — сказала она.

И только когда они добрались до шоссе № 41 и понеслись на север, Констанс достала из кармана миниатюрную пробирку. Посмотрев ее на просвет, она увидела внутри скрученный клочок бумажки. Вытащив пробку, она вытряхнула бумажку на ладонь и осторожно развернула. Это оказался клочок компьютерной распечатки с географическими названиями. Одно из них было поспешно обведено кружком.

КРИВАЯ РЕКА

50

Она убрала бумажку в пробирку, закрыла пробкой, и тут зазвонил ее телефон.

— Говорит Колдмун, — раздался голос, когда она ответила. — Я ждал вашего звонка. Что там, черт побери, происходит?…

Констанс прервала его:

— Алоизия похитили. Его машина попала в засаду на болотах к югу от Форт-Майерса. Вместе с ним были океанограф Гладстон и ее помощник доктор Лэм. Машину расстреляли, превратив ее в решето, Лэма убили и сожгли, Алоизия и Гладстон похитили.

Короткая пауза.

— Есть соображения, куда его увезли?

— Он оставил наводку. Два слова: Кривая река.

— Кривая река. Погодите, я посмотрю. — Несколько секунд спустя: — Это река в Панхандле, близ города Каррабель.

Констанс услышала на заднем плане звук двигателя.

— Где вы?

— На пути к шатлу. Кривая река — что там может быть, черт побери?

— У меня есть кое-что еще. Этот репортер, Смитбек, вы его помните? Он слышал разговор людей, которые держали его в плену. Они говорили про колонну грузовиков.

— Да, Эм-восемьсот тринадцатых.

— Он подслушал, что колонна, отвечающая этому описанию, была замечена рядом с местом Тейтс-Хоул или, может быть, Тейтс-Холл.

— Тейтс-Холл… Подождите, я поищу Кривую реку на «Гугл-картах»… Черт возьми, это Тейтс-Хелл! Тейтс-Хелл-Стейт-Форест в верховьях Кривой реки. Вот он здесь. Что еще сказал репортер?

Сидя на заднем сиденье такси, Констанс пыталась вспомнить точные слова.

— Он сказал… Джонсонс-Форк. Люди видели, как грузовики сворачивали в Тейтс-Хелл на запад, мимо Джонсонс-Форк.

Еще фоновые шумы, Колдмун разговаривал с кем-то. Потом он вернулся к Констанс:

— Я не вижу на карте ничего похожего на Джонсонс-Форк.

Констанс вызвала Тейтс-Хелл на своем телефоне. Оказалось, что это бескрайний болотистый лес, по которому протекает Кривая река.

— Нашел! — обрадованно воскликнул Колдмун. — Джонсонс-Форк.

— Где?

— В десяти милях к северу от Каррабеля, сразу за Бакетмут-Кроссинг.

Констанс снова уставилась на экран. Она нашла Бакетмут-Кроссинг, в буквальном смысле «кроссинг» — пересечение двух узких дорог, но за ним не было никаких названий, только очередное разветвление[69] реки, формой напоминающее подвешенную за оба конца сосиску.

— Я ничего такого не вижу.

— Поверьте мне, это разветвление на западе. Послушайте, я замолкаю. Нужно взять машину в аренду. Оставайтесь на связи.

Констанс смотрела на карту на экране своего мобильника, но не видела ничего, кроме просторов болотистого леса (что было и понятно), нескольких старых лесовозных дорог и пристаней вдоль реки.

— Я вернулся, — сказал Колдмун. — Жду в очереди. У меня есть еще несколько минут.

Констанс продолжала прокручивать карту на своем телефоне в поисках чего-то, хоть чего-нибудь в этом лесу.

— Послушайте, — сказал Колдмун. — Видите такое большое здание с плоской крышей рядом с рекой милях в пятнадцати к северо-востоку вверх по реке от Каррабеля? Единственное большое сооружение во всем регионе.

Он снова прикрыл трубку рукой и заговорил с кем-то. Констанс услышала его слова «полный привод».

Наконец она нашла расчищенный участок земли, окруженный стеной с воротами, несколькими пристанями и складами на берегу.

— Это что? — спросила она. — Фабрика? Вид заброшенный.

— Здесь сказано: предприятие по переработке сахарного тростника. Или было когда-то таким. «Бонита Щугар». Перестало работать несколько лет назад.

Констанс поискала в Сети:

— Тут есть кое-что. Да, вы правы. На предприятии использовались запрещенные химические составы для получения сахара. Вместо гидроокиси кальция применялась более дешевая гидроокись натрия. Штат закрыл предприятие в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году.

На другом конце воцарилось молчание. Зато заговорил водитель:

— Так, леди, мы приехали. Ваш дом.

Она испуганно подняла голову. Они стояли на подъездной дорожке, а рядом снова высился Мортлах-хаус. Водитель повернул голову:

— Леди?

— Я выхожу, — сказала Констанс.

Она вышла, захлопнула дверь, и машина рванула с места, выбросив из-под колес струйки песка.

— Агент Колдмун?

На этот раз в его голосе слышалось волнение.

— Вы сказали, гидроокись натрия, верно?

— Верно.

— Я просмотрел список остаточных следов химических веществ, найденных в обрубках ног. Гидроокись натрия была обнаружена как в обрубках, так и в обуви.

Констанс изучила спутниковое изображение на телефоне. Само предприятие казалось довольно старым, но при ближайшем рассмотрении она сумела разглядеть что-то похожее на недавно расчищенные участки возле здания и новую стену вокруг территории.

— Это оно, — сказала она. — Туда их и отвезли.

— Прямо в точку, — сказал Колдмун.

Она услышала по телефону хлопок двери.

— Где вы сейчас, агент Колдмун? — спросила она.

— Сажусь в машину, взятую напрокат.

— Забудьте про машину. Берите вертолет.

— Это невозможно, его нужно заказывать заранее. Мой навигатор говорит, что я всего в полутора часах езды на машине.

— Задействуйте ваши контакты в ФБР — пусть они дадут.

— Слушайте, погода нелетная. А если я позвоню в ФБР, то знаете, что будет? Они все делают по правилам, включая отправку штурмовой группы моментального реагирования. Шесть часов для получения разрешения и планирования, шесть часов для оснащения и инструктажа, и только после этого они начнут действовать. За это время моего напарника наверняка убьют.

— Вашего напарника? Моего опекуна! Так что мы сделаем это вместе, и немедленно.

— Мы? В этом сценарии нет никакого «мы».

— Но должно быть. Если вы пойдете один, то вас ждет поражение.

Колдмун сделал глубокий вдох:

— Вы с ума сошли. Вы — хотите идти со мной?

— Конечно.

— Этого не будет. Неужели вам нужно объяснять причины? Во-первых, вы в пяти часах езды на машине. Во-вторых, надвигается серьезная гроза и все полеты запрещены. В-третьих, вы гражданское лицо и не можете участвовать в подобной операции.

Констанс почувствовала, как в ней закипает ярость:

— Безумие идти на такое дело в одиночестве! Вы должны дождаться меня. Если вы отказываетесь обеспечить мне транспорт, то я займусь этим сама…

— Категорическое нет. А теперь — inila yaki ye[70]. Конец разговора.

Внезапно Констанс почувствовала, что все ее эмоции — ярость, тревога, самообвинения — собрались воедино, раскаленные добела и направленные на этот свирепый голос в телефонной трубке.

— Если вы отправитесь туда без меня… вы так или иначе пожалеете об этом… жестоко пожалеете.

Ей ответила тишина. А потом раздался громкий щелчок — разговор закончился.

Констанс посмотрела на замолкший телефон. Ей нужно оказаться там. Сейчас же. Но водитель такси давно уехал и не вернется к ней. На машине добираться туда не меньше пяти часов, а аэропорты закрыты.

Но Пендергаст находится там, в плену, и его жизнь в опасности. Наверняка есть какой-то способ добраться туда. Непременно есть.

Констанс ждала на темной подъездной дорожке, когда остынет ее раскаленная ярость. Но ярость не уходила.

Она сделала глубокий вдох. Выдохнула. Еще раз набрала в грудь воздуха. А потом — неожиданно — подняла лицо к ночному небу и испустила жуткий, неземной, нескончаемый крик чистого дикого отчаяния.

51

Шеф полиции Перельман проехал мимо островка Бак-Ки, полузатонувшего и совершенно непривлекательного. Он собирался провести последние девяносто минут в своем кабинете, теплом и сухом, пытаясь освоить брейк Дока Уотсона[71] из записи «Way Downtown» семьдесят второго года. Но его вызвали из дома и отправили под дождь, потому что какой-то свихнувшийся турист решил, что эта погода будет идеальной, чтобы искупаться в Редфиш-пасс. К тому времени, когда спешно собранная спасательная команда обнаружила юнца, вытащила его на берег, откачала соленую воду из его легких и закончила объяснять ему разницу между однозначным и двузначным ай-кью, Перельману уже расхотелось играть на гитаре или делать что-нибудь еще — он мечтал только вернуться домой, обсохнуть и забраться в кровать. Тропические грозы были фактом барьерных островов, с которым следовало смириться, и Перельман привык к ним. Но в последнее время дополнительные часы участия в оперативной группе и связанные с ней бюрократические обязанности вымотали его. А выходка этого маленького придурка переполнила чашу.

Он проехал по мосту Блайнд-пасс на остров Каптива и продолжил движение по Санибел-Каптива-роуд. По пути из дома он слышал какие-то разговоры в полицейской рации: сообщалось о сгоревшей машине, стрельбе и убийстве близ Эстеро-Бей, то есть вне его юрисдикции. К этому времени все необходимые следственные действия были, вероятно, уже проделаны. Однако, пока Перельман возвращался на Каптиву, на полицейской волне все еще шли какие-то переговоры. И вдруг он услышал:

«…Тело на заднем сиденье машины опознано, это Уоллес Лэм из Джексонвилла…»

Лэм. Он вспомнил, что так звали постдока, помощника той крутой ученой дамы-океанографа, с которой работал Пендергаст. А машина, о которой сообщал диспетчер, была «рейнджровер». Господи, ведь именно такую Пендергаст взял в аренду. Почему они, черт возьми, не называют номер? Но на этот вопрос почти немедленно был получен ответ: задняя часть автомобиля обгорела, номер прочесть невозможно, никаких документов в салоне нет.

Перельман прижался к обочине, чтобы в три захода сделать разворот и помчаться на место преступления. Но когда он сдавал назад, до него сквозь дождь донесся безошибочно узнаваемый звук: визжащий рев лодочного двигателя, работающего на оборотах за красной чертой, а следом громкий удар. Пауза, и все повторилось: бешеный рев лодочного двигателя, а потом удар.

Он нажал на тормоза и уставился в темноту. Звук доносился с маленькой общественной пристани за дорогой, где стоял его катер.

Это что еще за новости?

Перельман нажал на газ, но, вместо того чтобы ехать к мосту, развернулся с заносом и направился по песчаной дорожке к пристани. Не гася фары, он выпрыгнул из машины.

В их свете он увидел нечто удивительное. Визжащие двигатели, как он того и опасался, оказались двигателями его катера. Вода вокруг бурлила так интенсивно, что казалась чуть ли не мыльной пеной. За штурвалом стояла одинокая фигура, опознать которую за пеленой дождя было невозможно. На глазах у Перельмана фигура перевела вперед оба рычага управления скоростью. Но корма все еще оставалась причалена к пристани, а потому катер только дернулся вперед на полдюжины футов, резко остановился, выбрав длину причального каната, и ударился бортом о сваи пристани, которая содрогнулась от удара. Фигура, не поворачиваясь, с яростью перевела рычаги на задний ход и повторила процесс, вследствие чего катер ударился о пристань кормой. Носовой швартов уже отсоединился и трепыхался в воде. Катер, удерживаемый кормовым швартовом, бился, как бешеный мустанг в клетке. Перельман со смесью ужаса и ярости смотрел, как его прекрасный — пусть и недоделанный — катер разбивают к чертовой матери.

Он пронесся по пристани, спрыгнул на палубу, ухватил рычаги газа и, оттолкнув в сторону неизвестного человека, перевел рычаги в нейтраль и выровнял штурвал.

— Эй! — крикнул он. — Что, черт побери, вы тут… — и резко оборвал себя.

Перед ним, промокшая и измазанная до такой степени, что ручейки воды и грязи стекали по ее одежде и коже, стояла подопечная Пендергаста, Констанс Грин. Туалеты от-кутюр, которые она так небрежно носила прежде, сменились практичной и удобной одеждой, насквозь мокрой и покрытой грязью; с растрепанных волос капала вода. Только фиалковые глаза и беспокойное выражение лица — смесь отстраненности и ярости — убедили Перельмана, что перед ним та самая молодая женщина, которая несколько дней назад вышла из лимузина, напомнив ему забытую актрису Олив Томас.

— Шеф Перельман. — Она кивнула. — Добрый вечер.

Он не ожидал такого спокойного приветствия.

— Что вы тут вытворяете с моим катером? — сердито спросил он.

— Я рада, что вы пришли. Мне нужно, чтобы вы доставили меня в одно место. Похоже, я не умею толком управлять этой штукой.

Хотя они обменялись всего парой коротких фраз, их разговор принял такой фантастический оборот, что Перельман почувствовал, как гнев оставляет его.

— О чем вы говорите?

— Алоизия похитили.

— Алоизий — это кто?

— Агент Пендергаст.

Сообщения на полицейской волне. Что ж, теперь он начал понимать.

— Он пытался скрыться на своей машине, но попал в засаду, машину обстреляли. Доктор Лэм убит, и они забрали Алоизия и Гладстон.

— Забрали куда?

— На старый сахарный завод «Бонита» на Кривой реке, к северу от Каррабеля.

— Как вы это узнали?

Она глубоко вздохнула:

— Слишком долго объяснять.

— Но вы хотите попасть туда на моем катере.

— Есть какой-то другой способ сделать это в сложившихся обстоятельствах?

— Но… это двести пятьдесят миль по заливу!

Констанс шагнула к нему:

— Они раскрыли дело, и их похитили. Они умрут или еще того хуже… если мы их не спасем.

— Бог мой, если это правда, нужно вызывать группу быстрого реагирования.

— Нет! — На миг глаза Констанс вспыхнули с такой силой, что Перельман отпрянул. — Может быть, вы уже знаете, что в оперативную группу затесался «крот». Как только станет известно о подобных действиях, они немедленно убьют Алоизия. Кроме того, вы знаете, что из этого получится: даже если мы забудем про «крота», понадобится десять-двенадцать часов для того, чтобы только собрать вашу группу быстрого реагирования. Поэтому мы должны добраться туда и сами спасти их.

Перельман смотрел на нее, лихорадочно обдумывая это. Она была во многом права. Бо для этой работы не годился, и сам Перельман определенно начинал ощущать запах предательства. Если он позвонит Пикетту, то они станут собирать группу… по инструкции. Но использовать катер?

— Это безумие, — сказал он.

Мгновение, и внезапно Констанс метнулась к нему. С быстротой атакующей змеи она выхватила пистолет из кобуры у него на поясе, перекинула оружие из левой руки в правую и отступила назад. Перельман никогда не видел, чтобы человек двигался с такой скоростью. Он все еще недоверчиво моргал, когда она прицелилась из пистолета, передернув затвор. Пуля упала на пол кабины.

Констанс направила «глок» в его сторону. Несколько мгновений оба молчали.

— Вы только что потратили пулю впустую, — сказал Перельман.

Констанс держала пистолет твердой рукой:

— Я не думала, что деревенский констебль, предпочитающий поясную кобуру, будет выходить на улицу с патроном в патроннике.

Наступила долгая тишина, нарушаемая только шумом дождя и работающих на холостом ходу двигателей. Перельман протянул руку за пистолетом, и Констанс после короткого колебания опустила оружие и вернула ему:

— Если я застрелю вас, это не поможет мне добраться до Кривой реки.

Перельман убрал пистолет в кобуру:

— Если коммандер Бо и группа быстрого реагирования не могут спасти Пендергаста, то как это сделаем мы?

Констанс несколько секунд молчала, погрузившись в себя. Потом снова взглянула на шефа полиции:

— Перефразируя Сунь-цзы: «Познай себя, и ты будешь всегда побеждать».

Перельман вздохнул:

— Почему-то мне кажется, что Сунь-цзы здесь не совсем к месту.

— Мы теряем время. Либо вы поможете мне, либо нет. Потому что если Пендергаст умрет, то я тоже умру — так или иначе. Мы с вами оба знаем, что этот катер — самый быстрый способ добраться до Кривой реки.

Последовавшее за этим молчание длилось недолго.

— Черт, — сказал Перельман. — Хорошо, садитесь рядом со штурвалом, и мы уходим.

Констанс села. Перельман проверил трюмные насосы, заглянул в кабину, чтобы убедиться, что после предыдущего грубого обращения не образовалось течи, потом отсоединил кормовой швартов и сел за штурвал.

— Держитесь крепко, — сказал он. — На катерах нет ремней безопасности. Море сейчас спокойно, только дождь идет, но ожидается гроза, и нам предстоит серьезная болтанка, прежде чем это закончится.

С этими словами он запустил правый реверс и коротко газанул, а затем, подрабатывая левым мотором, развернулся. Отойдя достаточно от причала, перевел вперед оба рычага управления и устремился к выходу из канала.

52

Вертолет низко летел над темной водой, освещаемый изнутри лишь свечением приборной панели. Гладстон сидела на полу, скованная спина к спине с Пендергастом; кроме наручников, на них были дополнительно наножники и пластиковые ошейники. Тупой ужас случившегося стал понемногу ослабевать, и ее аналитический ум начал пробуждаться. Жестокость того, что сделали с Лэмом, пугала и вызывала тошноту, но не менее пугающей была сама эта организация, ее численность и спокойный профессионализм. Совсем не похоже на банду обычных преступников. Эти стриженные наголо люди в камуфляжной форме без опознавательных знаков, хорошо вооруженные, обменивающиеся короткими фразами, — эти люди явно были военными.

Имелось только одно логическое объяснение случившегося: каким-то образом их расследование подошло слишком близко к истине и вызвало жесткую реакцию.

Однако явный лидер в этой команде — женщина, которая так саркастически приветствовала Пендергаста, сильно отличалась от остальных. В ней тоже чувствовалась дисциплина и точность, но это противоречило аристократическим чертам ее лица, гриве густых черных волос, карим глазам и гражданской одежде. На других были бронежилеты, шлемы, приборы ночного видения и штурмовое оружие; на ней — нитка жемчуга.

Кто, скажите на милость, станет надевать жемчуг, отправляясь на такую операцию?

Пендергаст и в обычное время был неразговорчив, но с момента захвата он вообще не произнес ни слова. Лица его Гладстон не видела, и ей хотелось бы знать, о чем он думает, черт побери. Она пыталась подготовить себя к худшему. Казалось маловероятным, что они выберутся живыми из этой переделки. Эти люди были убийственно серьезны, безжалостны и, скорее всего, вовлечены в какую-то тайную деятельность, которая, как минимум, включала нанесение увечий более чем сотне людей. Гладстон была сейчас не ближе к пониманию этого жестокого факта, чем когда-либо.

Вертолет заложил вираж, и Гладстон увидела, что они снова летят над сушей, оставляя позади прибрежный городок с россыпью огней. Они же летели туда, где никаких огней не было, вглубь полуострова, в бескрайнюю грозовую темноту.

53

Выехав с парковки прокатной фирмы Таллахасского аэропорта, специальный агент Колдмун справился с желанием надавить на педаль газа. Он знал, куда хочет ехать, но не знал, как туда попасть, и ему требовалось немного времени, чтобы проложить маршрут на карте и — что не менее важно — собраться с мыслями. Он съехал на песчаную обочину за аэропортом, остановился, не выключая двигателя, вытащил мобильник, опять вызвал «Гугл-карты» и нашел тот самый старый сахарный завод, расположенный примерно в четверти мили от Кривой реки, в середине большого необитаемого района с адским названием Тейтс-Хелл-Стейт-Форест[72].

До прибрежного городка Каррабель было час пятнадцать минут езды по прямой дороге. Оттуда придется повернуть на север на шоссе № 67 и ехать вдоль Тейтс-Хелл, пока не обнаружится какая-нибудь дорога, ведущая в этот лес. Но на карте никаких дорог обозначено не было, если не считать нескольких старых дорожек, заросших и, вероятно, закрытых. Предположительно, они вели к каким-нибудь старым нелегальным вискарням или к чему-то еще, о чем Колдмун не хотел знать. Он видел также обширную территорию сахарного завода, окруженную по периметру двумя оградами с воротами. Но сказать, где начинается дорога, ведущая к воротам, было трудно. Что ж, придется потрудиться.

Колдмун расстегнул молнию на своей дорожной сумке и достал оттуда морпеховский рюкзачок камуфляжного зеленого цвета, приготовленный для поездки в Гватемалу, свою фэбээровскую рацию, тактический нож и пару наручников. Он быстро стащил с себя куртку, проверил свой браунинг и снова убрал в кобуру, положил в рюкзак два дополнительных магазина, добавил нож, наручники, бутылку воды, парашютный шнур, фонарик, бинокль и дождевик. Поразмыслив, он вытащил наручники, чтобы не перегружать рюкзак.

Вспомнив об ограде и воротах, Колдмун подумал, что ему не помешали бы болторезы. Еще он подумал о том, что сейчас может происходить с его напарником, если он еще жив, и от этой мысли сердце у него забилось быстрее. Но он попытался успокоить себя соображениями об изобретательности Пендергаста. У этого человека девять жизней, как у кошки, — он сам это видел.

Колдмун опустил окна и глубоко вдохнул влажный воздух, пытаясь прочистить голову. Гроза явно приближалась, но он надеялся добраться до места, пока она еще не началась.

«Если вы отправитесь туда без меня… вы так или иначе пожалеете об этом… жестоко пожалеете».

Слова Констанс, произнесенные с такой убежденностью, все еще звучали в его ушах. Что это было — угроза? Судя по тону, определенно угроза. Колдмун за свою жизнь слышал миллион угроз… но эта вовсе не была пустой, он нутром это чувствовал. Можно было не сомневаться, что эта дикая сучка непременно осуществит ее.

Но подобные мысли лучше отложить на потом. А сейчас он должен сосредоточиться на одном — на спасении напарника. Положив рацию на пассажирское сиденье, готовый отозвать любого полицейского, который попытается его остановить, Колдмун нажал на педаль газа и снова выехал на дорогу. Он прибавил скорости, так что ветер ревел в открытом окне. Судя по карте, до Каррабеля было час пятнадцать минут езды, но ему необходимо было сократить это время. Единственная проблема состояла в том, что «джип» предназначался для внедорожной, а не для скоростной езды. Колдмуну удалось разогнаться приблизительно до ста миль; к счастью, машин на шоссе № 319 было мало, и он мог поддерживать такую скорость на скоростной полосе.

Земля по обе стороны дороги была плоской и невыразительной. На северном горизонте за спиной Колдмуна сверкали молнии. Через сорок минут, показав хорошее время, Колдмун объехал Каррабель, миновал гигантскую тюрьму и оказался на еще более пустынном двухполосном шоссе № 67, прямом как стрела, проложенном среди мелколесья заброшенных плантаций карибской сосны, перемежающихся с кипарисовыми болотами. Небо успело затянуться темными тучами, ветер усиливался, раскачивая кроны деревьев вдоль дороги.

Колдмун проехал мимо потрепанного стихиями знака «Тейтс-Хелл-Стейт-Форест». Лес и в самом деле напоминал ад — заболоченный, густой, пугающе темный. Еще через десять миль надо будет начинать искать ответвляющуюся на запад дорогу к старому сахарному заводу. Колдмун сбросил скорость, проехал мимо двух-трех лесовозных дорог, перекрытых насыпями и густым кустарником. Наконец он увидел дорогу в гораздо лучшем состоянии, упирающуюся под прямым углом в шоссе № 67. Она тоже была перекрыта — воротами из металлических труб, слишком крепкими для тарана, с оградой из колючей проволоки по обе стороны от ворот. Колдмун остановился и, направив свет фар на старую дорогу, осмотрел ее. Поросшая травой, дорога тем не менее казалась вполне пригодной для проезда. И уходила в нужном направлении.

Колдмун вышел из машины и двинулся вдоль ограды к тому месту, где деревья росли достаточно редко, чтобы между ними можно было проехать. Он вернулся в «джип», поставил его на полный привод, подъехал к найденному месту, вырулил под прямым углом и резко нажал на педаль газа. Машина врезалась в проволочное ограждение, которое разорвалось с приятным для уха звоном. Колдмуну пришлось поработать баранкой, прежде чем он выехал на лесную дорогу. Она уходила в темный лес, описывая плавную кривую.

Он остановился, чтобы свериться по навигатору. Сигнал был слабый, и, опасаясь потерять его, Колдмун сделал скриншоты карт, на которых была изображена сеть старых лесовозных дорог, ведущих к сахарному заводу, и сохранил их для дальнейшей сверки.

Чем дальше он продвигался, тем в больший кошмар превращалась дорога, размытая дождями, покрытая камнями и выбоинами, заросшая высокой, выше капота машины, травой. Он ехал так быстро, как мог себе позволить на этой дороге, едва различая ее повороты, полуослепший от света собственных фар, отраженного от растущих стеной сорняков. Несколько раз он чуть не завяз в грязи, но благодаря проходимости «джипа» сумел преодолеть даже самые глубокие выбоины. Выросший в резервации, Колдмун хорошо знал, что такое грунтовые дороги, и инстинктивно чувствовал, как с ними справляться. Это было почти то же самое, что ехать по свежевыпавшему снегу. Главное правило состояло в том, чтобы не останавливаться, постоянно жать на педаль газа.

Заброшенная плантация карибской сосны вскоре уступила место болотным кипарисам с узловатыми стволами и перистыми ветками. Когда сигнал навигатора вполне предсказуемо исчез, Колдмун поехал дальше, ориентируясь по сохраненным скриншотам, прикидывая свое местоположение методом счисления пути и держа направление по компасу телефона точно на запад. Там, где лесовозные дороги пересекались или разделялись, он пытался выбирать ту, что получше, но иногда эти дороги вскоре превращались в абсолютно непроезжие, и приходилось возвращаться. И вдруг, совершенно неожиданно, он выехал на недавно расчищенную дорогу, на которой остались еще следы покрышек. Дорога пряталась под высокими, образующими арку кипарисами. Колдмун не сомневался, что она ведет к заброшенному сахарному заводу. Он свернул на нее, чувствуя, как колотится сердце, и остановился, выключил фары и вышел из машины на разведку. Вдали, там, куда вела дорога, в ночном небе виднелось слабое сияние, отраженное собирающимися грозовыми тучами. По его оценке, до того места было мили четыре.

Туда увезли его напарника.

Колдмун вернулся в машину и медленно двинулся вперед с выключенными фарами, освещая дорогу фонариком, выставленным из окна. Постепенно сияние становилось ярче, и наконец он увидел огни над верхушками деревьев. Он остановился и взял бинокль. Это было похоже на тюрьму: одинокая бетонная вышка с блуждающими лучами прожекторов, за ней — низкое промышленное строение высотой, наверное, в три этажа, с желтыми квадратами окон. Рядом с вышкой расположился куб ярко освещенного главного здания. Видимо, там и было сосредоточено управление всей операцией, поскольку здание стояло в самом центре комплекса. Колдмун почувствовал, как у него все внутри сжалось при мысли о напарнике. «Вот скоты!»

Чувствуя, как в нем закипает ярость, он напомнил себе еще раз, что должен сосредоточиться. Это большой комплекс, там наверняка много людей, они начеку, они вооружены и хорошо защищены. Подобное не могло существовать без ведома правительства. И он снова порадовался, что не поддался своему первому порыву и не позвонил Пикетту. Не говоря уже о времени, которое ушло бы на сбор штурмовой группы, даже группы моментального реагирования, никто не знает, куда может быть передана информация, а этот пока еще не найденный «крот» уже успел причинить много вреда.

Колдмун поехал дальше, уже без фонарика, — света из комплекса хватало. Разумеется, это означало, что и его тоже могут видеть. Он не сомневался, что где-то на дороге есть пропускной пункт с часовыми, воротами и забором.

Пожалуй, стоит спрятать машину.

Колдмун съехал на край дороги. Но куда ее спрятать? Разве что утопить. Он немного помедлил. Потом опустил все окна и оставил водительскую дверь открытой. Включив пониженную передачу, он направил машину в болото за обочиной, давя на газ, чтобы набрать как можно больше инерции. Когда машина наконец перестала двигаться и начала погружаться, он схватил рюкзак и выпрыгнул в теплую мутную воду. Машина побулькала и зашипела, с удивительной скоростью погружаясь в топь. Колдмун понял, что тоже погружается, и в панике рванулся к дороге, неуклюже вытаскивая ноги из жижи. Оглянувшись в последний раз, он увидел, как из открытых окон машины с булькающим звуком вырвался воздух, когда над крышей сомкнулась черная вода.

Он вернулся на дорогу, отряхнулся как мог от болотной жижи и посмотрел в сторону комплекса. Это просто безумие. Хрен еще туда проберешься. Нужно составить план действий, потому что лезть туда без плана бессмысленно и глупо — и самоубийственно.

Глядя на бетонную вышку, он неожиданно вспомнил своего деда, Джо Колдмуна, который во время Второй мировой войны сражался на Тихом океане в Двадцать четвертом корпусе Семьдесят седьмой пехотной дивизии. «Мы — народ воинов», — сказал он как-то Колдмуну, рассказывая, что именно его, Джо, дед по имени Дождь на Лице выпустил смертельную стрелу в Джорджа Армстронга Кастера в битве при Литл-Бигхорне[73]. В то время это казалось Колдмуну безумным противоречием: патриотизм его деда и любовь к стране в сочетании с гордостью за убийство Кастера, — но так оно и было. Во многих домах резервации висели фотографии членов семьи, служивших в армии.

«Мы — народ воинов». В ходе захвата острова Лейте Джо и его рота сидели в траншеях напротив японских укреплений, их разделяло не более двухсот ярдов ничейной земли. В самые темные безлунные ночи его дед оставлял винтовку, раздевался до трусов, брал в зубы нож и полз по ничейной земле. Когда он возвращался через час-полтора, его дружки спрашивали: «Сколько, Джо? Сколько?» Он никогда не отвечал словами, только поднимал пальцы: один, два, три. Однажды Колдмун спросил деда, как он это делал. После долгого и ужасно неловкого молчания его дед наконец ответил: «Твой дух выходит из тела, и ты становишься призраком, которого никто не может увидеть».

Эти слова вспомнились Колдмуну, пока он разглядывал комплекс. Он никогда толком не понимал, что значит «быть вне своего тела, стать призраком, которого никто не может увидеть». Если бы ему удалось сейчас…

Он покачал головой. Старое глупое суеверие не поможет ему проникнуть внутрь.

Или все-таки поможет?

Он двинулся по дороге.

54

Пока катер, не имевший названия, мчался на север, П. Б. Перельман спрашивал себя, во что он вляпался.

Первые два часа они шли ровным ходом, спокойное море позволяло ему выжимать из катера все семьдесят пять узлов, на какие тот был способен. Но когда свет исчез за стеной дождя, Перельман всем своим нутром почувствовал приближение грозы, электричество в воздухе. Море слегка заволновалось, обещая в скором времени кое-что похуже, к тому же поднялся ветер, а с ним появились небольшие буруны. Катер уже начал слишком высоко подпрыгивать на волнах, а при такой скорости, да еще в темноте, можно перевернуться в любую минуту.

Перельман сбросил скорость.

— Какого дьявола вы это делаете? — резко спросила Констанс.

— При такой волне я должен сбавить обороты, — сказал Перельман.

Он не мог поверить в ее бесстрашие. Любой другой пассажир уже давно попросил бы его сбросить скорость.

— Не теряйте самообладания.

— Меня беспокоит, что я могу потерять жизнь. Наши жизни. Мертвыми мы ничем не поможем Пендергасту.

Она ничего не сказала, но не стала возражать, когда он сбросил скорость до пятидесяти. Даже при такой скорости волна начинала бить по днищу, и винты время от времени выходили из воды, издавая ужасающий рев. Катер направлялся к устью Кривой реки — цели их выхода в открытое море. Если они не доберутся туда до начала грозы, то им конец, независимо от того, с какой скоростью они будут двигаться. Этот катер не предназначался для выхода в море в штормовую погоду.

Перельман скосил глаза на Констанс, стоявшую слева от него. Ее лицо было едва видно в красном свете рубки. Она смотрела вперед, ветер трепал ее короткие волосы; сумасшедшая девица, подумал он, с этой особенной манерой поведения и старомодной речью. Впрочем, в выражении ее фиалковых глаз не было сумасшествия… почти не было. Скорее, это были глаза хладнокровного убийцы, чем молодой женщины, — глаза, которые многое повидали в этой жизни и больше ничему не удивлялись.

Все это дело приняло странный поворот, притом совершенно неожиданно. Оглядываясь назад, Перельман видел признаки того, что имела место утечка информации о действиях оперативной группы. Кем бы ни были те люди, похищение федерального агента граничило с безумием, — разве что они сами принадлежат к органам власти. Органы власти. Каким бы невероятным это ни казалось, но другого объяснения происходящему не было. А значит, единственный способ сохранить жизнь Пендергасту — это заставить их думать, что им все сошло с рук, что никто не знает, где они находятся, что группу быстрого реагирования никто не вызывал. Конечно, вероятность того, что Пендергаст все еще жив, была ничтожно мала.

Нос ударил в особо высокую волну, и катер подкинуло вверх, винты завизжали, затем судно упало на воду с таким креном, что у Перельмана все похолодело внутри от ужаса. Он еще немного сбросил газ, получив очередной резкий упрек от Констанс.

Она ничего не понимала в управлении быстроходными катерами, но спорить с ней сейчас было совершенно бесполезно.

— Лучше держитесь крепче, — предостерег он ее. — Потому что дальше будет только хуже.

55

После того как вертолет приземлился на площадке, похожей на внутренний двор промышленного предприятия, их, по-прежнему связанных, вынесли из вертолета и усадили в кресла-каталки, к которым дополнительно пристегнули. С полдюжины человек, вооруженных винтовками и автоматическим оружием, провезли их по казавшимся бесконечными коридорам в здании из шлакобетона, потом подняли на лифте в поразительно элегантную комнату — с персидскими коврами, массивным столом с флагами по бокам, с картинами на стенах и позолоченной мебелью.

За столом сидел старик в военной полевой форме. Солдаты, катившие их кресла, остановились в двадцати футах от стола. Старик медленно, с трудом поднялся. Гладстон увидела, что на его форме остались только темные прямоугольники в тех местах, где должны были быть нашивки с именем, званием и родом войск. На его воротнике с каждой стороны зияло по три дырки от выдранных знаков различия. Квадратное, твердое как гранит лицо старика выглядело измученным, тонкие прожилки прошивали его щеки. На вид ему было восемьдесят, а то и больше. Остатки волос на темени, испещренном возрастными пятнами, были подстрижены так коротко, что он казался почти лысым. Гроза за окнами бушевала вовсю, но толстые бетонные стены защищали их — с улицы сюда доносились только слабые приглушенные стоны.

— Рад вас видеть, — сказал старик без каких-либо признаков радости в голосе. — Я — генерал Смит.

Гладстон ничего не ответила, Пендергаст тоже молчал. Она посмотрела на агента ФБР. Его лицо было бледным, непроницаемым.

— Приношу вам свои соболезнования в связи с тем, что случилось с вашим коллегой, доктор Гладстон.

— С ним «случилось» то, что вы его убили.

Генерал вздохнул и слегка пожал плечами:

— Мы ведем здесь работу огромной важности. К сожалению, иногда случаются прискорбные вещи.

Гладстон начала было говорить, но генерал оборвал ее:

— У нас так мало времени и так много важной работы, которую необходимо сделать. Я провожу вас обоих в лабораторию. Там будет гораздо удобнее.

Он повернулся и пошел к двери в дальней стене комнаты. Солдаты, следуя за стариком, покатили кресла по коридору и через двойные двери вошли в ослепительную, ярко освещенную лабораторию со сверкающим медицинским оборудование, какое можно увидеть в палатах интенсивной терапии. В лаборатории находились два санитара и медбрат, они посмотрели на вошедших с явным удивлением. Через дверь в задней стене лаборатории вошел еще один человек. В руках он держал маленькую пластмассовую коробочку. Здесь сильно пахло метиловым спиртом и йодоповидоном.

Генерал повернулся к пленникам:

— С удовольствием представляю вам доктора Смита.

— Многовато здесь Смитов, — саркастически сказала Гладстон.

— Имена нематериальны.

Доктор Смит подошел поближе. Он был маленький и проворный, в халате ослепительной белизны и в круглых очках в черепаховой оправе с тонированными стеклами. Копна его набриолиненных черных волос и вздернутый нос навели Гладстон на мысль о злом лепреконе[74]. Нетерпеливая улыбка исказила его маленькое лицо. Он слегка поклонился, по-совиному моргая глазами за толстыми линзами очков:

— Рад.

— Доктор Смит, вы можете подготовить пациента?

— Да, сэр. — Доктор повернулся к одному из санитаров. — Принесите все для внутривенного.

Санитар достал из шкафа несколько предметов, положил их на поднос стойки для внутривенного вливания и подтолкнул стойку к Гладстон.

Странное, отстраненное чувство любопытства и возмущения неожиданно сменилось всплеском страха.

— Отойдите от меня, к чертовой матери!

Доктор продолжал действовать так, словно ничего не слышал. Он подсунул ножницы ей под рукав и начал резать.

— Нет! Прекратите! — Гладстон рванулась в кресле, но ремни крепко держали ее.

Доктор протер спиртом ее обнаженное предплечье.

— Нет! — вскрикнула она.

Доктор наклонился над ее рукой, и она ощутила запах средства для укрепления волос.

— Нет!

— Доктор Гладстон, — сказал генерал за ее спиной, — если вы будете и дальше нарушать порядок, я прикажу засунуть вам в рот кляп. Я не выношу шума.

Она почувствовала, как игла вошла в вену, и снова предприняла бесполезную попытку сопротивления. Доктор закрепил катетер, протер кожу от крови, ввел в катетер стерильную иглу капельницы, закрепил все на ее руке клейкой лентой и отошел. Гладстон снова посмотрела на Пендергаста, но его лицо оставалось непроницаемым, только глаза сверкали, словно бледные бриллианты.

— Теперь шаг второй, — сказал генерал.

Гладстон проследила за тем, как доктор открыл маленькую пластмассовую коробочку, извлек оттуда шприц и стеклянный пузырек, вставил шприц в пузырек и набрал в него бесцветную жидкость.

— Что это? — услышала она собственный голос.

— Доктор Гладстон, еще одно слово, и я воплощу свою угрозу в жизнь.

Перепуганная, Гладстон закрыла рот, чувствуя, как сильно бьется сердце. Она вдруг поняла, что дышит, как загнанный зверь.

Доктор вставил иглу в инъекционное отверстие.

— Оставьте так. — Генерал повернулся к Пендергасту. — Как видите, доктор Смит готов сделать инъекцию вашей коллеге. Теперь я задам вам несколько вопросов и получу на них ответы. Если не получу, он сделает ей инъекцию. Вам ясно?

Гладстон с трудом заставила себя не говорить и не шуметь. Пендергаст же хранил молчание.

Генерал посмотрел на нее и снова на Пендергаста:

— Понимаете, мне очень жаль, что мы пришли к этому. — Он вздохнул, словно давно привык иметь дело с людьми, которые его не понимают. — Было бы гораздо лучше, если бы мы могли общаться как разумные люди. В отличие, к сожалению, от вашего человека в Китае. Он был неразумным. Совершенно неразумным.

Наконец Пендергаст заговорил:

— Значит, вы считаете разумным убить одного ни в чем не повинного ученого и похитить другого под угрозой оружия? Пытать человека самым невообразимым способом? Искалечить более ста человек? И теперь — эта новая жестокость?

— Все это ради великого дела.

— То же самое говорил Сталин.

Старый генерал махнул рукой:

— Хватит болтать. Вопросов у меня немного, но мне нужны исчерпывающие ответы. Кому еще известно местонахождение этого комплекса?

Пендергаст не ответил.

Генерал обратился к Гладстон:

— Доктор Гладстон, я даю вам разрешение ответить на мой вопрос.

Она не произнесла ни слова.

— У вас стальные нервы, — сказал генерал не без некоторого восхищения. — Останетесь ли вы такой же спокойной, если я скажу, что средство, которое введет вам доктор Смит, вызовет ужасающие последствия?

Пауза.

— А теперь, агент Пендергаст, чтобы предотвратить эту трагедию, я должен знать, известно ли кому-то еще местонахождение этого комплекса… или сумел ли кто-нибудь еще проследить путь этих… обрубков. Мы сохраняли их для последующего анализа, но никак не могли предположить, что небывалое наводнение уничтожит нашу пристань и примыкающие к ней строения, включая морозильную камеру, и унесет обрубки в залив. Мы надеялись, что они подвергнутся разложению, будут съедены или утонут по той или иной причине. Ничего этого не случилось. Но и тогда мы не могли предположить, что их можно будет проследить досюда…

Еще одна пауза.

— Разумеется, мы не можем допустить, чтобы кто-то другой пришел к тем же заключениям, что и вы. Мы потратили огромные деньги на этот комплекс, приложили много усилий к тому, чтобы эти затраты были скрыты в темных военных бюджетах и расходных счетах. Исследования, которые мы здесь проводим, находятся на слишком продвинутом этапе, чтобы их можно было переносить в другое место. Рано или поздно вы дадите ответы на мои вопросы, так почему не сделать это сейчас, а не потом, когда ваша коллега уже окажется в стране ужасов? Неужели вам так нужна пиррова победа?

Гладстон смотрела на этого человека. Усталое, почти скучающее выражение его глаз придавало его словам еще больше достоверности. Она почувствовала, что дрожит всем телом.

— Пожалуйста, агент Пендергаст. Ответьте на вопрос.

Генерал обратился к Пендергасту:

— Вы слышали ее мольбу.

— Вы сказали, что мы все на одной стороне, — произнес Пендергаст бесстрастным голосом. — Возможно, если бы вы помогли нам понять, какую великую работу вы здесь делаете, мы были бы готовы сотрудничать и без принуждения.

Генерал посмотрел на него пристальным взглядом.

Женщина в жемчуге, стоявшая в стороне во время этого разговора, наконец заговорила:

— Генерал, я уже имела прежде дело с этим человеком. Будьте с ним осторожны — и не отвечайте на его вопросы.

Пендергаст снова заговорил, все так же спокойно:

— Я вижу, вы были военным — три звезды, если не ошибаюсь. Да и миз Алвес-Ветторетто, — он кивнул на женщину, — тоже, кажется, когда-то была военной. Так давайте же будем по-военному корректными. Прежде чем вы это сделаете, будет только честно с вашей стороны сначала попытаться убедить нас.

— Генерал, я категорически не советую вам разговаривать с этим человеком, — повторила женщина по фамилии Алвес-Ветторетто.

Еще один нетерпеливый взмах рукой.

— Это вполне резонная просьба. Мы здесь все в конечном счете патриоты Америки.

Генерал сел на ближайший стул и сплел пальцы:

— Вы знакомы с проектом «МК-Ультра»?

56

Дорога по болоту напоминала туннель в темноте, в конце которого Колдмун видел скопление огней у ограждения и пропускного пункта. Ему придется обойти это место.

Двигаясь почти беззвучно, стараясь превратиться в призрак дедушки Джо, он сошел с дороги и соскользнул в теплую болотистую воду. Вокруг летали комары, жужжали над ухом. Воздух был зловонным от запаха гниющего дерева и болотного газа. Пока Колдмун ехал на машине, он видел нескольких аллигаторов, к тому же он прекрасно знал, что здесь, в заболоченных протоках, встречаются змеи и бог знает кто еще. Мальчишкой он не особенно боялся змей. Немного осторожности — и ты избежишь укуса гремучки. Но это было до того, как его укусила водяная змея во время их первого совместного задания с Пендергастом. Господи, с тех пор и месяца не прошло. Тогда он поклялся себе, что больше никогда даже не посмотрит на болото, а уж о том, чтобы к нему приблизиться, и речи быть не могло. В Колорадо болот нет, по этой причине он и попросил назначить его туда. И посмотрите, чем он занимается сейчас.

Колдмун слышал, что можно увидеть отражение глаз аллигатора в луче фонарика, но включить фонарик он не мог. Ночь стояла чернее черного, единственный проникавший сюда свет отражался от ярко освещенного комплекса. Глубина воды не превышала одного-двух футов, под ними находился еще один фут вязкой грязи, затруднявшей движение.

Он прошел примерно полмили от дороги, перпендикулярной комплексу, затем повернул на девяносто градусов и продолжил путь в сторону зданий. В любой момент он был готов к тому, что ему в ногу вонзятся клыки или что раздастся всплеск воды и аллигатор бросится на него из засады. Время от времени за кипарисовыми стволами виднелся свет пропускного пункта. Вскоре Колдмун почти поравнялся с ним, а потом, к своему удивлению, наткнулся на сеточное ограждение. На той стороне был расчищен канал для аэролодки, вероятно имевшейся в распоряжении охранников у пропускного пункта. Казалось невероятным, что они огородили комплекс, и без того изолированный глубоким болотом в такой глуши.

Колдмун достал фонарик и, направляя луч вниз, осмотрел ограждение, не прикасаясь к нему. Поверху сетки шли три провода, проходящие через изолированные держатели. Забор был под напряжением и, несомненно, подключен к тревожной сигнализации.

Он задумался. Такого рода ограждение, протянувшееся на несколько миль по болоту, наверняка генерирует много ложных сигналов из-за мертвых деревьев, плавучих коряг, птиц и животных. Более того, сейчас собиралась гроза, кроны деревьев наверху раскачивались. И пока Колдмун стоял здесь, несколько тяжелых капель дождя ударили его по лицу. Он прошел вдоль ограждения еще сто ярдов и нашел то, что искал: гнилое дерево рядом с оградой. Он раскачал его, и оно с отвратительным хлюпающим звуком упало на провода. Провода заискрили.

Колдмун отступил в темноту, погрузился в воду и стал ждать.

И действительно, через десять минут он услышал гудение аэролодки и увидел луч прожектора, пронзающий тьму. Двое охранников, сопровождаемые шипением раций, подкатили к лежащему на проводах дереву и осветили его прожектором, приглушенно чертыхаясь. Один из них, в рыбацких сапогах, спрыгнул с лодки, багром приподнял гнилое дерево и столкнул его в воду.

Когда они ушли, Колдмун двинулся дальше вдоль ограждения и вскоре нашел еще одного гнилого кандидата, на этот раз по ту сторону ограды. Ветер теперь дул еще сильнее, так что у охранников не должно было возникнуть подозрений по поводу падающих деревьев.

Достав из рюкзака кусок нейлонового парашютного шнура, Колдмун взобрался на треть высоты ограждения, накинул шнур на провода и спустился вниз. Затем он сильно дернул за шнур и вырвал провода из изоляторов, отчего во все стороны полетели искры. После этого он быстро забрался по сетке, избегая болтающихся проводов под напряжением, спрыгнул с другой стороны и изо всех сил тряхнул гнилое дерево. Но оно оказалось менее гнилым, чем первое, и не хотело падать. На мгновение Колдмуна охватила паника. Он собрался с силами, навалился плечом на дерево, и внезапно прогнившая верхняя часть отломилась и с грохотом обрушилась на забор. Колдмун отпрыгнул в сторону, едва не попав под удар.

Дерево упало, увлекая за собой клубок проводов. Колдмун чуть не рассмеялся — лучшего он не мог и желать.

Он поспешил дальше, пробираясь сквозь темноту со всей скоростью, на какую был способен. Вдалеке послышалось завывание аэролодки, возвращающейся для проверки. Колдмун спросил себя, когда его ждет встреча со следующим периметром и насколько трудно будет его преодолеть.

Он очень надеялся, что ему не придется никого убивать.

57

Катер нырял и подпрыгивал на волнах, которые становились все выше из-за ветра, поднявшегося у побережья Панхандла. Ветер и прилив образовывали высокую пену, к тому же усилился дождь: крупные тяжелые капли падали, как град.

Приемник Перельмана был настроен на канал погоды, который регулярно выдавал все более зловещие предупреждения для маломерных судов, а теперь перешел на общее предупреждение о надвигающемся урагане. К большому неудовольствию пассажирки, Перельман был вынужден еще больше сбросить скорость. На воде царила кромешная тьма, а радара на катере не было. Перельман надеялся, что радиопредупреждение заставило всех маломерных вернуться в гавань. Только сумасшедший стал бы выходить в море в такую погоду. Если бы им удалось войти под защиту реки, прежде чем шторм достигнет полной силы… Он быстро произнес про себя «Барух Хашем»[75], а потом еще раз, благодаря Бога за то, что позволил им доплыть так далеко. «Еще немного, пожалуйста».

Удары воды о корпус и визжание двигателя в сочетании со стуком капель по ветровому стеклу и воем ветра создавали в рубке почти оглушительный шум. «Злись, ветер, дуй, пока не лопнут щеки!»[76] Перельман посмотрел на картплоттер. От Дог-Айленда их отделяло около шести миль. Констанс по-прежнему стояла слева от него, уставившись в темноту с неумолимым выражением на лице, — настоящая Жанна д’Арк.

Четыре мили. Ветер и в самом деле сходил с ума. Перельман еще сбросил скорость, надеясь, что на этот раз Констанс ничего не скажет. К его огромному облегчению, впереди показались слабые огни Дог-Айленда, то исчезая, то появляясь из темноты. Волнение еще усилилось, когда они направились к северной оконечности острова. Затем появились огни Каррабеля, неясные и расплывчатые за стеной дождя. А потом он заметил к западу от города мощный свет маяка Кривой реки, и этот сильный и ясный свет принес ему облегчение. Они почти добрались.

Войдя в пролив Сент-Джордж, он взял направление к востоку от маяка, где на его картах было указано устье реки Каррабель, впадающей в залив. Господи, какое облегчение было увидеть сквозь ревущую тьму мигающий маяк, устойчивый, как скала. Но с изменением курса море принялось раскачивать катер из стороны в сторону, время от времени ударяя в борт, отчего серая вода захлестывала закрытый нос и переливалась через планширь. На палубе рубки плескалась лужа соленой воды, частично сливаясь в выпускное отверстие. Приемник продолжал передавать предупреждение об урагане на севере. Если им удастся добраться до этой треклятой реки и выйти из бурного моря, то они будут в безопасности. По крайней мере, в большей безопасности, чем теперь.

Наконец Перельман заметил что-то похожее на широкое устье реки, огни города, отбрасывающие призрачное свечение сквозь колышущиеся дождевые завесы. Прищурившись, он вгляделся и увидел мигающие огоньки буйков. Когда они вошли в устье, крутые волны исчезли в раздуваемых ветром пенных волнах, легко преодолеваемых большими судами. Он спросил себя, о чем думают люди на берегу, глядя на габаритные огни скоростного катера, движущегося вверх по реке. Потом он понял, что не стоит и спрашивать: они наверняка считают, что он сошел с ума. И может быть, он действительно сошел с ума. Он не должен был позволить этой женщине вовлечь его в такое безумие.

Словно отвечая на его мысли, Констанс сказала:

— Прибавьте скорость.

Он добавил немного газа, игнорируя знак «не создавать кильватерную волну». Ветер хлестал по воде с такой силой, что она пенилась и белела. Но здесь хотя бы не было этой ужасной качки. Они двигались вверх по реке, между огнями города, расположенного на обоих берегах. Промчавшись под мостом Дэвис-Айленд, катер прошел через большой S-образный изгиб туда, где вода разделялась на Новую реку и Кривую реку.

Радиоканал перешел от общих предупреждений о торнадо к конкретным: передавал срочные сообщения о вероятных торнадо, замеченных радарами в районе Тейт-Хелл-Стейт-Форест — именно в том месте, куда они направлялись.

— Вы слышали? — спросила Констанс.

— Да, — ответил Перельман. — Сейчас мы ничего не можем сделать, разве что повернуть назад, конечно.

— Мы не повернем назад.

— Тогда будем молиться, чтобы нас это не коснулось.

— Я не буду молиться, — сказала она.

— Что ж, — раздраженно ответил Перельман, — зато я буду, и надеюсь, вы не станете возражать, если я побалую себя.

Констанс ничего не сказала, она просто смотрела прямо перед собой, и ее лицо подсвечивалось снизу красноватым светом картплоттера.

Город остался позади, и теперь они петляли по Кривой реке, которая сразу же начала отвечать своему названию, ведя их от одного резкого поворота к другому. Навигационные знаки по фарватеру исчезли, и Перельман вел катер по картплоттеру, радуясь тому, что осадка катера составляет всего двадцать четыре дюйма. Несмотря на шторм, они шли с приличной скоростью, но облегчение Перельмана начало омрачаться мыслью о том, что произойдет, когда они доберутся до объекта. Борьба с морем последние несколько часов отвлекала его от размышлений на эту тему.

— Когда мы туда доберемся, — сказал он, — мы просто оценим ситуацию и вызовем группу быстрого реагирования. Сами мы с этим не справимся.

— Я вам уже объясняла, почему эта идея не годится. Мы никому не можем доверять. Информация о ходе расследования утекает, и мы не знаем, как, почему и кто это делает. Чтобы собрать, организовать и снарядить вашу группу, уйдет слишком много времени. Пендергасту может грозить смерть уже сейчас, но его убьют наверняка, если узнают о готовящейся операции.

Перельман почувствовал, как в нем нарастает раздражение:

— Тогда каков наш план?

— Я не знаю, каков ваш план, — сказала Констанс. — А мой план — войти туда, нейтрализовать людей, которые похитили Пендергаста, и освободить его.

Нет, она точно психопатка!

— И с каким оружием, позвольте спросить?

Из кармана легинсов она извлекла старинный стилет и показала ему.

— Вы сошли с ума.

Перельман проверил картплоттер и увидел, что они приближаются к месту назначения — старому сахарному заводу на реке. В этот момент сила ветра резко и многократно возросла, деревья по берегам реки заметались во все стороны. Одновременно он услышал и почувствовал странную вибрацию в воздухе.

«Проклятье!»

Когда катер преодолел очередной крутой поворот, впереди появились огни — пристань вдоль берега, с погрузочным краном и катером. А за деревьями возвышались еще более неприятные для глаз сооружения: мрачная вышка с блуждающими прожекторами и здания промышленного комплекса, размеры которого значительно превышали то, что Перельман воображал до сих пор. Они вляпались, сильно вляпались, и с этим не мог справиться ни один из них.

Но тут его внимание было отвлечено драматически нарастающим воем ветра, доносящимся из темноты справа вверх по течению. Перельман в ужасе посмотрел туда. Что-то начало материализоваться из этого воющего мрака: бьющаяся масса черноты на фоне черноты, какая-то змеевидная форма, которая вращалась и извивалась, надвигаясь на них. Она жевала деревья на противоположном берегу, превращая их в крутящиеся в вихре щепки.

Перельман немедленно развернул лодку в надежде уйти от беды, дал газ, но фарватер реки был слишком узок, недостаточен для поворота, и катер врезался носом в прибрежную жижу ярдах в десяти от твердой земли.

— На берег! Быстро из катера!

Но пока он кричал, торнадо прошел над рекой и расцвел грязно-коричневым цветом, вобрав в себя воду; его звук изменился с высокого визга на чудовищно низкий рев. Встреча с водой заставила вихрь отвернуть от них в сторону пристани, которую он взорвал, словно бомбой, пронзая искрами тьму ночи, когда рухнули опоры линии электропередач. Перельман почувствовал, что тяжелый катер под ним двигается самым невероятным образом. Он вцепился в штурвал, когда их закрутило на месте, лобовое стекло оторвалось от корпуса, как детская игрушка, и исчезло в ревущей круговерти. Перельман схватил Констанс за руку и потащил ее из катера к берегу.

Водяной столб оказался почти над ними, он вращался теперь с такой скоростью, что казался почти неподвижным, словно стоп-кадр на телеэкране. У Перельмана заложило уши, он еще крепче вцепился в Констанс и потащил ее по илистому мелководью под защиту деревьев. А когда ревущий, визжащий столб накрыл их, его тело оторвалось от земли, вращаясь, совершенно беспомощное, — и наступила темнота.

58

— Я знаком с проектом «МК-Ультра», — сказал Пендергаст. — По правде говоря, я уже начинал задумываться, не является ли это продолжением данного проекта, в той или иной форме. Но если мы собираемся разговаривать, то не будете ли вы так любезны попросить доктора убрать эту иглу?

— Доктор Смит, — сказал генерал, — пожалуйста, уберите иглу. Пока.

Доктор с некоторым разочарованием вытащил шприц из отверстия и отступил. Гладстон облегченно вздохнула. Ее чувства были напряжены до предела; она слышала слабые звуки грозы, бушевавшей за окнами, слышала шорох вентиляционной системы и тиканье часов. Катетер в ее руке пульсировал. Окон в лаборатории не было, только длинное горизонтальное зеркало на одной из стен.

— Идея «МК-Ультра», — продолжил генерал, — состояла в поисках способов манипуляции психическим состоянием человека — манипуляции сознанием, если угодно, — с помощью медикаментозных средств и методов модификации поведения. В первую очередь это могло стать боевым оружием, используемым для того, чтобы сбить врага с толку или вывести его из строя, а также как инструмент для допроса. Проект был запущен в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году, а официально закрыт в тысяча девятьсот семьдесят третьем, когда какой-то трусливый бюрократ из правительства наделал в штаны от страха.

Он покачал головой, выражая одновременно разочарование и презрение.

Алвес-Ветторетто снова вмешалась:

— Генерал, я заявляю официально: вам не следует вступать с этим человеком в какие бы то ни было переговоры, а тем более посвящать его в государственные тайны.

— Да бросьте вы. Он обратился с резонной просьбой. Возможно, он будет готов к сотрудничеству.

— Он никогда не будет сотрудничать.

— Посмотрим. Так на чем я остановился? По большей части проект сосредоточился на тестировании различных психоактивных веществ. Мы искали составы, которые вызывают спутанность сознания, понижают эффективность человека, делают его больным или пьяным, вызывают амнезию, паралич и тому подобное. Иными словами, выводят из строя. Одна из ветвей проекта занималась потенциально положительными средствами, которые обостряют мыслительные способности, ясность мышления, увеличивают физическую силу. Или уменьшают потребность во сне без побочных негативных эффектов.

Он встал и медленно прошелся по лаборатории.

— Некоторые из нас отдали жизнь этому проекту. Осуществляло его ЦРУ, но и военный компонент присутствовал. Я был частью последнего. Мы обеспечивали живую силу и средства, необходимые для тестирования, а также субъектов исследования. Когда ЦРУ закрыло проект, часть из нас, составлявшая военный компонент, были в отчаянии. Мы знали, что другие страны активно работают над подобными программами. Одностороннее разоружение со стороны Штатов было чистым безумием, в особенности еще и потому, что мы шли к прорыву. Я тогда был молодым офицером, и наша небольшая группа решила продолжить исследования. Мы вышли в отставку. Но у нас были друзья, много друзей, которые думали так же, как и мы, и нам удалось найти каналы черного финансирования через военные закупки. Такое финансирование позволило нам приобрести этот комплекс, преобразовать его и держать в тайне характер работ.

Он повернулся к доктору:

— В разработке революционного медикаментозного средства главную роль сыграл доктор Смит. Доктор, не желаете ли продолжить?

— С удовольствием, — сказал доктор и с ухмылкой шагнул вперед.

Он снял очки и тщательно протер их белым носовым платком. Его яркие зеленовато-янтарные глаза оглядели лабораторию, скользнув по Гладстон так, будто ее и не было.

— К тысяча девятьсот семьдесят третьему году наша группа нашла целый класс мощных психоактивных веществ, получаемых из рода паразитов, называемых токсоплазмой. К тому времени уже было известно, что эти вещества оказывают особое воздействие на мозг. Совершенно особое. Конечно, это было еще до меня. — Он убрал платок в карман и снова водрузил очки на нос, тщательно поправив дужки за ушами. — Биологи-фармацевты команды пытались понять механизм действия этих веществ. Они почти готовы были отказаться от дальнейших поисков, когда к группе в восемьдесят девятом году присоединился я.

Доктор усмехнулся.

— Паразит, о котором идет речь, довольно распространен: Toxoplasma gondii вызывает у людей заболевание, известное как токсоплазмоз. Болезнь обычно протекает мягко, с гриппозными симптомами и часто встречается в домах, где есть кошки, которые являются переносчиками болезни. Нас эти паразиты заинтересовали, потому что они имели способность изменять поведение млекопитающих. Мыши, зараженные токсоплазмозом, не только перестают бояться котов, но даже сами их ищут, ну а коты их убивают и съедают. Так этот паразит воспроизводится и распространяется среди котов — благодаря изменению поведения мышей. Кроме того, исследования показали, что у людей, зараженных токсоплазмозом, поведение тоже меняется. Оно вызывает, к примеру, «синдром сумасшедшей кошатницы». А также может спровоцировать пристрастие к рискованным действиям и даже шизофрению.

Он снова хихикнул и сделал протяжный шумный вдох.

— Вы только подумайте. Одноклеточный паразит, не наделенный собственным разумом, мозгом или нервной системой, способен подчинить себе мозг мыши — или человека — и управлять их поведением. Воистину удивительно!

Еще один громкий вдох — доктор набирал побольше воздуха, чтобы продолжить. У него был высокий, громкий, педантичный голос — голос лектора.

— Как же он это делает? Вот в чем вопрос. — Доктор поднял тонкий палец. — Взявшись за дело, я изменил программу исследования, и вскоре нам удалось обнаружить целый ряд сложных невротических компонентов, вырабатываемых этим паразитом. Эти вещества прикреплялись к определенным липопротеинам в мозгу и изменяли возбуждение определенных нейронов. Последние в свою очередь вызывали необычное поведение у человека, в основном в обсессивно-компульсивной области. Бесконечное мытье рук, например, или накопительство, или внезапное появление фобий. У некоторых субъектов они вызывали даже компульсивное обгрызание ногтей, нередко до мяса. Или несдержанное сексуальное поведение. Воистину горячие денечки!

Его голос звучал все выше и возбужденнее и наконец перешел почти на писк. Он замолчал и сделал еще один протяжный звучный вдох.

— Однажды наше исследование этих соединений дало особенно странный результат. Вещество вызвало необычное психиатрическое состояние, известное как синдром нарушения целостности восприятия собственного тела, или НЦВСТ. Мы назвали это вещество Х12К, по серийному номеру его производства.

— Мистер Пендергаст, вы знакомы с НЦВСТ? — спросил генерал.

— Нет.

— Меня это не удивляет, потому что этот синдром еще не получил диагностического критерия в психиатрических кругах. Это чрезвычайно редкое и непостижимое психологическое состояние — такое странное, что в него трудно поверить. Никогда не забуду первого увиденного мной пациента в этом состоянии. Поначалу мы не могли понять, что с ним происходит. Он утверждал, что его левая нога ниже колена чужая. Инопланетная штука — так он говорил. Он громко сообщал всем, кто мог его слышать, что это зло и от него нужно избавиться. И это несмотря на тот факт, что конечность у него была вполне нормальная и здоровая. Несколько дней его мучило это жуткое заблуждение, он буквально умолял о помощи. Мы поначалу не понимали, как это может разрешиться, пока не нашли его в камере с обильным кровотечением. Он заточил кусок металла, который отвинтил от рамы кровати, и пытался отрезать себе ногу.

Протяжный торжествующий вдох и новый смешок от доктора.

— И вот тогда я понял, что это вещество особенное, воистину особенное!

Смешок, как поняла Гладстон, был нервным тиком, а вовсе не смехом. И от этого звука у нее похолодела кровь.

— Вот что самое удивительное, — продолжал доктор. — Единственное исцеление от НЦВСТ — ампутация. Ничто другое не помогает. Есть доктора, которые тихо-мирно проводят эти ампутации, и есть психиатры, которые их санкционируют. Ощущение чужеродности тела настолько сильно, что индивиды, прошедшие ампутацию, испытывают облегчение, даже экстаз оттого, что у них больше нет этой конечности. Они полностью исцеляются.

— Как занятно, — произнес Пендергаст.

Голос агента звучал так спокойно, так безразлично, что Гладстон стало любопытно, о чем он думает.

— Воистину интересно! — возбужденно сказал доктор высоким пронзительным голосом. — Мы усовершенствовали Х12К, сделали его более быстродействующим и мощным. Самое главное, его теперь можно давать аэрозольно!

Он сцепил руки и снова произвел тот похожий на смешок звук.

— Только представьте себе, какой эффект вызовет распыление Х12К над позициями противника или над вражеским городом. Через час начнется хаос, больницы и врачи будут перегружены, жители будут умирать от потери крови, — в общем, настоящий бедлам. Это гораздо лучше ядерного оружия, потому что инфраструктура остается нетронутой. Это гораздо надежнее нервно-паралитического газа, который остается в зараженном районе длительное время и может быть унесен ветром в нежелательном направлении. Х12К разлагается в течение двух часов в окружающей среде. Вы просто распыляете его, ждете полдня и входите в район, не встречая никакого сопротивления. По правде говоря, благодаря нашим усовершенствованиям вещество, вызывающее это расстройство настроения, не производит у субъекта долгосрочной потребности избавиться от ненавистной чуждой конечности — потребность относительно краткосрочная, но этого более чем достаточно для наших нужд. Несмотря на достигнутый прогресс, мы пока не можем вызывать отчуждение какой-то конкретной конечности: у всех испытуемых наблюдаются одни и те же симптомы. В состоянии войны это, конечно, не имеет значения. Вы только представьте, как мы могли бы использовать это во Вьетнаме или на Ближнем Востоке! Воистину идеальное оружие.

— Идеальное, — эхом отозвался Пендергаст.

— Я рад, что вы видите это так же, как мы.

— Насколько я понимаю, вы выбирали субъектов для проведения опытов среди людей без документов, прибывающих через южную границу.

— Людей без документов. — Генерал нахмурился. — Вы имеете в виду нелегальных мигрантов? Они прекрасно подходят для наших целей. Никто не станет их искать. Они — самоизбранная группа, и если подумать, то они не заслуживают ни малейшего внимания.

— Вы больной негодяй, — сказала Гладстон, пытаясь вырваться из пут.

— Еще одна неразрешенная вспышка. Пожалуйста, кляп ей.

Гладстон сопротивлялась как могла, но к ней подошли стоявшие на страже солдаты, зафиксировали ее голову, запихали в рот тряпку и заклеили лентой.

Генерал впился взглядом в Пендергаста:

— Возможно, мои объяснения убедили вас сотрудничать?

Пендергаст ничего не сказал.

— Мне показалось, вы проявили интерес.

— Я и проявляю интерес — интерес к глубине психопатической патологии, которую демонстрируете вы оба, вы и доктор.

— Мне жаль слышать это.

— Удивительно, как вам удалось промыть мозги такому количеству солдат этим вашим психозом на двоих. Или, возможно, они не знают масштаба жестокостей, совершаемых здесь?

— Я вас предупреждала, — сказала Алвес-Ветторетто. — Он — змея.

— Нам не нужно было никому промывать мозги. Впервые организовав эту операцию, мы тщательно отбирали солдат, недовольных тем, как изменилась армия Соединенных Штатов, испорченная послаблением дисциплины, допуском к службе гомосексуалистов, назначением женщин на командные должности и беспорядочным смешением рас. — Он возвысил голос. — Мы выбирали патриотически настроенных, жестких, богобоязненных ребят, которые беспрекословно подчиняются приказам, а не тех хнычущих, политически корректных рядовых, которых вы видите в сегодняшней… — Он оборвал себя на полуслове. — Я отклонился от предмета. Наши солдаты прекрасно понимают, что мы делаем, и поддерживают нас на сто процентов.

— Похоже, что вы и ваши люди родились с опозданием на семьдесят пять лет и не в той стране, — заметил Пендергаст.

Генерал проигнорировал его слова:

— Мы работаем здесь по плану, и все это — пустая трата драгоценного времени. Теперь либо вы ответите на мои вопросы, либо добрый доктор сделает вашей коллеге инъекцию. Доктор Смит, верните иглу в катетер, но инъекцию начнете делать по моей команде.

Смит снова взял шприц, проверил его, потом шагнул вперед. Он вставил иглу в отверстие и выжидательно взглянул на генерала.

— Спрашиваю еще раз: кто знает об этом комплексе?

Гладстон умоляюще смотрела на Пендергаста. Но он не отвечал.

— Вы, конечно, знаете, что произойдет. Вы ведь не хотите, чтобы с ней случилось такое? Это будет на вашей совести.

Молчание.

— Обычно мы просто позволяем им истечь кровью до смерти. И это будет происходить на ваших глазах.

— Я могу только попросить вас: пожалуйста, не делайте этого, — сказал Пендергаст.

— Тогда отвечайте на мой вопрос.

Долгое молчание. «Сукин сын, отвечай же ему!» — думала Гладстон, крутясь всем телом и стеная.

Генерал вздохнул и кивнул доктору:

— Делайте инъекцию.

— Постойте, — резко сказал Пендергаст.

Генерал перевел на него взгляд.

— Хорошо. Я отвечу на ваши вопросы, даю вам слово.

Генерал улыбнулся и дал Смиту знак подождать.

Пендергаст продолжил:

— Никто не знает об этом комплексе, кроме меня, доктора Гладстон и покойного доктора Лэма.

Генерал вскинул брови:

— Никто?

— Это правда.

— А ваш напарник? Мы знаем, что вы работаете не один.

— Он на пути из Мексики в Соединенные Штаты, и мне не удалось с ним связаться.

— Почему вы ничего не сообщили оперативной группе?

— Не было времени. А если точнее, мы теперь уверены, что в группе есть «крот», человек очень близкий к руководству. Я никому не мог довериться.

Генерал улыбнулся:

— Еще вопрос: как вы сумели вычислить, откуда приплыли обрубки?

— С помощью программы анализа течений, разработанной доктором Лэмом.

— В их лаборатории?

— Да.

— Еще у кого-нибудь есть эта программа?

— Нет.

— Случайный пожар закроет эту проблему. Что ж, я рад узнать, что мы в безопасности. Доктор Смит, вы можете убрать иглу.

— Откуда вы знаете, что он говорит правду? — спросила Алвес-Ветторетто.

— Отличный вопрос! Вы пробыли здесь недостаточно долго, чтобы по достоинству оценить мои методы. Дело в том, что мы очень скоро узнаем, солгал мистер Пендергаст или нет.

Гладстон, стеная и пытаясь вырваться из пут, увидела, что Алвес-Ветторетто недоуменно нахмурилась.

— Вы спрашиваете, откуда у меня такая уверенность, — сказал генерал. — Дело в том, что он вскоре собственными глазами увидит действие Х12К на субъекте. Потому что доктор Смит уже сделал инъекцию доктору Гладстон. Он сделал это, когда в первый раз вводил иглу в катетер. В этой второй игле всего лишь физраствор. Когда мистер Пендергаст увидит, что происходит… и будет знать, что с ним произойдет то же самое… тогда он будет абсолютно готов к сотрудничеству, если он еще не пошел на таковое. — Он с улыбкой посмотрел на Пендергаста и проверил часы. — Действие состава на мозг начинается приблизительно через час. После инъекции прошло уже сорок минут. Это значит, что до начала представления у нас остается еще двадцать минут. — Он показал на длинное зеркало на стене. — К сожалению, тут, вероятно, будет много крови, так что нам лучше наблюдать из помещения для наблюдения. Миз Алвес-Ветторетто, вы ведь еще не видели результатов воздействия нашего изделия?

Она отрицательно покачала головой.

— Тогда прошу присоединиться к нам.

59

Когда Колдмуну оставалось двести ярдов до главного здания, болото сменилось редким лесом чахлых сосен, растущих на песке. Гроза наконец разыгралась не на шутку. Шел сильный дождь, сопровождаемый молниями, ударами грома и порывами ветра, которые нагибали деревья и чуть не сдували Колдмуна с ног. Он был рад этому. Хотя он промок до нитки, ночь была душной и теплой, и Колдмун был благодарен дождю за то, что он смывает грязь с его кожи и одежды. К тому же дождь давал ему отличное укрытие: можно было не опасаться, что в этом хаосе кто-то его увидит.

Он прошел по лесу и вскоре оказался перед стеной из шлакоблоков высотой около пятнадцати футов, с острыми пиками, торчащими поверху. Стена была слишком гладкой и высокой — на такую не вскарабкаешься, а деревья в обоих направлениях были вырублены на расстояние не менее чем сто футов от стены.

Придется войти через пропускной пункт. И это беда… для охранников.

Колдмун вернулся в лес и пошел параллельно стене, пока не увидел скопление огней, вероятно обозначавшее собой ворота.

Сколько там охранников?

Держась подальше от дороги и передвигаясь с большей осторожностью, чем прежде, Колдмун подошел ближе и остановился в зарослях футах в пятидесяти от пропускного пункта. В ярко освещенной внутри будке он увидел одного человека — солдата. Тот со скучающим видом листал журнал «Максим». Неужели там всего один охранник? Это было бы удобнее всего. Конечно, над воротами есть камеры, целых четыре штуки, направленные во все стороны. Кто-то, вероятно, наблюдает за картинкой.

Колдмун опустился на землю и пополз на животе, пока до будки не осталось примерно пятнадцать футов. Дождь хлестал по окнам, и охранник, даже если бы посмотрел в окно — а он не смотрел, — ничего бы не увидел. Судя по всему, он и в самом деле был один.

Колдмун пополз дальше до самой будки. Дверь была закрыта, как и раздвижное окно. Но заперта ли она?

Двигаясь с чрезвычайной осторожностью и благодаря грозу за шум, он подкрался к двери и протянул руку. Ветер сотрясал шаткую металлическую будку.

Что ж, другого способа сделать это не существовало.

Колдмун встал и заглянул в дверное окно. Охранник, сгорбившись, сидел спиной к двери и листал журнал.

Колдмун взял палку и постучал в окно будки.

Охранник подскочил, словно от выстрела, поднялся со стула и посмотрел в окно. Увидеть он, конечно, ничего не мог и снова сел, решив, что это ветка, отломанная ветром. Даже и проверять не стоит.

Колдмун снова ударил по окну, на этот раз сильнее.

Охранник опять подскочил, подошел к окну, посмотрел, потом неуверенно вышел наружу.

Колдмун мгновенно ухватил его за волосы и запрокинул ему голову, одновременно уводя его за будку, в слепую зону для камер, где и перерезал ему горло. Он отпрыгнул назад, когда тело рухнуло на землю и из шеи хлынула кровь.

Все-таки обойтись без трупов не получилось.

Колдмун выждал минуту, пока тело не истекло кровью. Потом быстро снял с охранника дождевик и шапку, надел их, вошел в будку, открыл журнал и ссутулился — все это ради работающих камер. Он старался как мог, чтобы не попасть в объективы, но если кто-то заметил его, то лучше узнать об этом сейчас, а не позже. Он просидел несколько минут, листая страницы, потом положил журнал и не спеша вышел из будки, лениво расстегивая ширинку, словно собирался отлить.

Он проскользнул в ворота и прошел дальше вдоль внутренней стены, остановившись в темном углу. Его потрясло то, что он сделал… что был вынужден сделать. Он убивал и раньше — один раз, — но не так хладнокровно…

Колдмун жестко подавил в себе эти чувства. Не сейчас. Не тогда, когда его напарнику грозит опасность.

Он не был уверен, что не попал на камеры, но из-за дождя картинка наверняка была нечеткой. Так или иначе, никто не выбежал из дома, не сработала тревога, не начали мигать лампы. Обуздав бешено бьющееся сердце, Колдмун двинулся вдоль внутренней стены туда, где было еще темнее. Прожектора на вышке обшаривали территорию, но их движение было беспорядочным и повторяющимся. Никто не ожидал незваных гостей в такую ночь. Колдмун вытащил бинокль, чтобы произвести разведку.

Главный объект находился на площадке, покрытой потрескавшимся, местами поросшим травой бетоном. Это было приземистое двухэтажное здание из шлакобетонных блоков с рядами маленьких окон на фасаде. Окна казались новыми, видны были и другие следы реновации, особенно заметные в свежевыкрашенном трехэтажном здании сбоку. Дорога за воротами вела прямо в это здание, под высокую арку, где были еще одни ворота, за которыми, вероятно, находился внутренний двор. По обе стороны двора Колдмун разглядел парковочные зоны.

Пригнувшись, он дождался, когда лучи прожекторов завершат очередной круг, и бросился к арке, ведущей в здание.

60

К ней вернулось сознание, и на мгновение она инстинктивно напряглась, предполагая худшее и сжимая в руке стилет, которого там не было. Затем все случившееся нахлынуло снова: рев урагана, который поднял ее и швырнул, как тряпичную куклу… и темнота.

Вокруг было пугающе тихо, если не считать непрестанного шума дождя. Констанс подняла голову и с досадой обнаружила, что во второй раз за этот вечер почти полностью покрыта речной жижей, но теплый дождь уже смывал с нее грязь. Она полежала с минуту на речном берегу, приходя в себя. Пристань и примыкающие к ней постройки были разорваны на куски, превратились в неузнаваемые груды расщепленных досок и голых стен без крыши. Катер лежал перевернутый там, куда его швырнул водяной столб, — приблизительно в ста ярдах вниз по течению, наполовину в воде, наполовину на берегу, с расколотым корпусом.

Но куда делся Перельман?

Констанс с трудом села, преодолевая боль. Было так темно, что она едва могла разглядеть что-нибудь на земле, кроме блеска своего стилета совсем рядом с ней.

— Шеф Перельман? — позвала она слабым голосом, потом громче: — Перельман?

— Я здесь, — донесся до нее из темноты натужный голос.

Констанс, морщась, опасливо поднялась на ноги.

— Вы целы? — спросил Перельман.

— Кажется. А вы?

— Боюсь, что нет.

Она осторожно пошла на голос. Внезапная вспышка молнии осветила Перельмана, лежащего на илистом берегу. Одна нога у него была неестественно, уродливо подогнута.

Констанс опустилась рядом с ним на колени:

— Что у вас с ногой?

— Сломана, как видите. Вы мне поможете… выбраться из этой грязи?

— Да.

Она подхватила его под мышки и оттащила на траву под деревьями.

— Мой бедный катер, — пробормотал Перельман.

Констанс положила руку ему на лоб, липкий и холодный. Перельман был близок к шоку.

— Достаньте у меня из кармана мобильник, — сказал он. — Мне нужно позвонить.

Она залезла в карман его дождевика и вытащила телефон. Он был раздавлен, и с него капала вода. Перельман выудил из другого кармана фонарик и включил его:

— Вот черт. А ваш телефон?

— Исчез.

— Похоже, мы вышли из строя.

— Это вы вышли из строя, — сказала Констанс. — Я все еще в строю.

— Вы? — Он застонал. — И что вы собираетесь теперь делать?

Она снова проворным движением выхватила его пистолет из кобуры.

— Какого черта вам понадобился мой пистолет?

— Он будет полезнее стилета.

— Вы не можете идти туда одна. Это самоубийство. Нам нужно выбраться отсюда и вызвать серьезные силы. Это нужно было сделать с самого начала.

Констанс молча сунула пистолет себе за пояс.

— Констанс, пожалуйста, послушайте меня. Вы ничего не сможете сделать, вас просто убьют. Вы должны вызвать помощь. Позвоните боссу Пендергаста в ФБР — кажется, его фамилия Пикетт.

Констанс поправила на нем дождевик, уложила его как можно удобнее. Потом она встала и посмотрела на огни комплекса, возвышающиеся над деревьями:

— Мы уже говорили об этом, и времени больше нет. Пендергаст где-то здесь. Если вы вызовете помощь, его убьют. Я пойду одна.

— Нет. — Перельман пришел в отчаяние. — Нет, нет, это полное безумие.

— Простите, что оставляю вас. Надеюсь, вы выживете.

— Констанс, умоляю вас ради вашего же блага: не ходите туда.

Сделав вид, что не слышит его, Констанс повернулась и исчезла между деревьями, направляясь в сторону комплекса. Возражения Перельмана быстро затерялись в шуме ветра и дождя.

61

В одежде убитого охранника, внутри неприятно липкой от крови, а сверху омытой дождем, Колдмун наблюдал за аркой, ведущей во внутренний двор. Вторые ворота, ощетинившиеся множеством камер, охраняли несколько человек. Здесь он не смог бы пройти.

В длинной фасадной стене здания были и другие двери. Колдмун пересек открытое пространство спокойным, уверенным шагом, надеясь, что на расстоянии его фигура не вызовет подозрений. Он подошел к дорожке, проложенной вдоль периметра здания. Двери на фасаде были заперты и не имели ручек снаружи, но, пока он осматривался, из одной из дверей в дальнем конце здания вышел охранник, повернулся спиной к Колдмуну и куда-то пошел. Колдмун поспешил в ту сторону и остановился в неосвещенном пространстве неподалеку от двери, ожидая, не выйдет ли кто-нибудь еще. Лучи прожекторов обшаривали наружное пространство и стену, но на фасад, кажется, не заглядывали.

Колдмун ждал, отчаянно надеясь, что из двери, из которой вышел один человек, выйдет и второй. Он ждал довольно долго, пока не понял, что только попусту тратит время. Ему нужен был другой план, чтобы войти внутрь.

На углу здания была закреплена тяжелая водосточная труба, по ней вода с крыши направлялась в бетонированную дренажную канаву. Колдмун внимательно осмотрел трубу. Через каждые четыре фута ее удерживали мощные скобы, закрепленные в шлакобетонных блоках, — эти скобы можно было использовать как опоры для ног и рук. Вдоль второго этажа проходил узкий карниз, на который можно было попасть с трубы, а решеток на окнах второго этажа не было.

Однако, поднимаясь по трубе, он будет очень уязвим — темная фигура, движущаяся по светлому фасаду. Правда, его частично прикроют косые струи дождя.

Не самое удачное решение, но Колдмун подумал, что вряд ли ему представится что-нибудь лучше.

Он прошел вдоль фасада до нижней части трубы. Оглядевшись вокруг, он увидел людей у главных ворот, нескольких охранников, идущих в разные стороны, и — черт бы ее подрал — вышку с рыскающими прожекторами. Однако все, кто спешил по своим делам, горбились под дождем и смотрели себе под ноги. Его шансы были не так уж и плохи… пока кто-нибудь не отправится на смену зарезанного им охранника.

Колдмун ухватился за трубу, подтянулся, нашел опору для ног на нижней скобе и ухватился за скобу наверху. От дождя металл стал скользким. Поднимаясь, Колдмун слышал журчание воды в трубе. Он дотянулся до следующей скобы, подтянулся еще раз, потом еще. Один раз он оступился, и сердце у него екнуло, но он лишь на мгновение повис на руках и быстро нашел новую опору для ног. За несколько секунд он добрался до карниза, отпустил трубу и двинулся по узкому выступу к первому окну. По счастью, боязнь высоты принадлежала к тем фобиям, которыми Колдмун не страдал. Но теперь он был невероятно уязвим — любой человек, поднявший голову, увидел бы его. Впрочем, никто не поднимал голову, все спешили пройти, глядя вниз.

Колдмун добрался до окна, заглянул в него и увидел унылый коридор, ярко освещенный и пустой. Старое створчатое окно было заперто на защелку изнутри.

Рукояткой браунинга он разбил стекло, стараясь производить как можно меньше шума, выбил осколки, засунул внутрь руку, нащупал рычажок и повернул его. Потом надавил на раму, открыл окно и пролез в узкое пространство. Оказавшись внутри, он быстро закрыл окно.

Коридор тянулся футов на пятьдесят, затем поворачивал направо. Застыв в ожидании, Колдмун услышал шаги по линолеуму. Он понесся вперед, стараясь не производить ни звука, и прижался к стене прямо перед углом.

Почти сразу же из-за угла появился охранник. Колдмун подставил ему подножку, одновременно подняв руку с ножом, на который и упал охранник. Колдмун сделал быстрое движение вверх и перерезал ему горло. Издав булькающий звук, охранник упал на пол. Колдмун заглянул за угол — никого.

Он присел, быстро обыскал охранника, сунул себе в карман его магнитную ключ-карту и девятимиллиметровую «беретту». Снял с себя промокшую шапку и рубашку и надел рубашку охранника, его ремень и поясную сумку. Потом кое-как спрятал тело, быстро прошел по второму коридору и затем выбрал ответвление, уходившее, по его расчетам, в центр здания, где находился выход на вышку. Ему пришлось пройти мимо двух рабочих, но он опустил голову, а они тоже были заняты своими делами и не обратили на него внимания.

Коридор заканчивался запертой дверью со смотровым окном. Колдмун заглянул внутрь и разглядел большое открытое пространство с чем-то похожим на камеры вдоль всех стен. Оттуда раздавался приглушенный шум: голоса, крики, вопли, рыдания — классические тюремные звуки.

Когда он поднес магнитный ключ к пластинке, раздался щелчок и в замке загорелся зеленый свет.

Колдмун распахнул дверь, и голоса стали громче. Подойдя к первому ряду дверей с зарешеченными окнами, он остановился и заглянул внутрь. В каждой камере было по три-четыре человека, по виду — выходцы из Центральной Америки, мужчины и женщины, все в больничных халатах. И в тех самых зеленых ботинках. Люди были грязные и неухоженные, их кровати представляли собой фанерные щиты без матрасов. Когда он заглядывал в камеры, их обитатели в страхе пятились назад.

— Lo siento de verdad, — сказал он, видя в ответ лишь пустые глаза, наполненные ужасом. — Soy un amigo[77].

Никакой реакции, только испуганные лица.

Колдмун повернулся и зашагал к выходу в дальнем конце коридора. Сейчас он ничего не мог сделать для этих людей. Ему нужно было сосредоточиться на главной цели; этому ужасу, каким бы отвратительным он ни был, придется подождать.

Но все же он остановился у зарешеченного окна последней камеры. В ней находились три человека в свободных больничных халатах и таких же зеленых ботинках.

— Hola, amigos.

Они подозрительно смотрели на него.

— Я — друг, — продолжил он по-испански. — Я здесь, чтобы помочь вам. — Он достал свой полицейский жетон и показал им.

Они переглянулись. Наконец один из них приблизился к двери:

— Да?

— Среди вас есть кто-нибудь из Сан-Мигель-Акатана?

Подозрительное молчание.

— Я друг семьи Ишкиак.

Это вызвало бурную реакцию.

— Ишкиак? — Все трое поднялись и сгрудились у окна.

Колдмун поднес палец к губам:

— Тише. Сейчас очень тихо.

Они кивнули.

— Мне нужна информация, — продолжил Колдмун. — Что здесь происходит? Что они делают с вами?

Они начали говорить все разом, и Колдмун показал на ближайшего к нему человека:

— Говорите вы. Как вы сюда попали?

Человек рассказал о том, как они из Гватемалы прошли через границу в Мексику, где встретились с посредником, который провел их через границу со Штатами, а там их неожиданно под угрозой оружия посадили в грузовики и привезли в это богом забытое место. Такую же, по существу, историю Колдмун уже слышал от посредника.

— Что они здесь делают с вами? — спросил Колдмун.

— Не знаю. Эксперименты.

— Какого рода эксперименты?

Человек отрицательно покачал головой:

— Они забрали нашу одежду, дали нам вот это. Сначала мы жили в общей комнате. Потом нас перевели в эти камеры. Каждому присвоили номер.

— Когда это случилось?

— Пять недель назад. Может быть, шесть. Это было время первого эксперимента.

— Первого?

— Да. Каждые девяносто минут во время того эксперимента они приходили и забирали кого-нибудь новенького. Кого-нибудь из последней камеры. Когда последняя камера пустела, всех перемещали на одну камеру.

— Теперь в последней камере вы.

— Да.

— Куда их уводили?

— Не знаю.

— А когда они возвращались?

— Они не возвращались.

— Вы не знаете, что происходило потом?

— Один раз мы видели, как вывозили тела. Искалеченные тела. И пошли слухи. Слухи о пытках. О каком-то средстве, которое сводит людей с ума.

— Сколько времени продолжался этот эксперимент?

— Две недели с перерывами.

— А после этого?

— Ничего. Вот только теперь они начали новый эксперимент.

— Второй?

— Да.

— И сколько человек уже забрали?

— Пока только одного.

— Из этой камеры?

— Да.

— А когда придут за следующим? — спросил Колдмун.

— В любой момент. Они уже опаздывают.

Черт.

— И кто же это будет?

Человек помолчал, потом показал на одного из двух других:

— Луис. Они забирают по номерам.

Колдмун посмотрел на человека по имени Луис. Тот был высоким и худым, лет пятидесяти, с темными глазами и — как и у остальных — затравленным взглядом. Он был ниже Колдмуна, но ненамного.

— Я вхожу, — сказал Колдмун. — Потеснитесь, пожалуйста.

Колдмун поднес магнитный ключ к пластине на двери. Раздался щелчок, в замке загорелся зеленый свет. Колдмун вошел внутрь и повернулся к ним:

— Я здесь, чтобы вас освободить. Но вы должны делать в точности то, что я скажу.

Они переглянулись и одновременно кивнули.

62

Солдаты выкатили Пендергаста из лаборатории, генерал шагал следом. Они вошли в другую дверь и оказались в тускло освещенном помещении для наблюдения. Там было пусто, если не считать покрытого ковром пандуса, ведущего к ряду стульев перед длинным окном, из которого открывался панорамный вид на лабораторию.

— Поставьте его перед окном, — приказал генерал. Он сел рядом с Пендергастом. — Миз Алвес-Ветторетто, садитесь, пожалуйста. Нам здесь будет удобно. Видимость тут прекрасная, а по интеркому мы услышим, что там будет происходить.

Пендергаст увидел, как санитары выкатили кресло с судорожно дергающейся Гладстон в центр лаборатории и поставили ее над большим сливным отверстием в плиточном полу.

— Генерал, одно я вам могу гарантировать, — сказал Пендергаст.

— И что же это?

— До рассвета вы не доживете.

Генерал всплеснул руками, словно отгоняя комара:

— Ну к чему эти избитые фразы? Как сказала Айн Рэнд: «На протяжении веков рождались люди, которые делали первые шаги по новым дорогам, вооруженные только собственным видением». Будучи агентом ФБР, вы всего лишь винтик в существующем положении вещей, часть бесполезной бюрократии, известной как правительство Соединенных Штатов, созданное для того, чтобы ставить препоны таким людям, о которых говорила Рэнд.

— И к которым, конечно, принадлежите вы.

Генерал улыбнулся:

— Мне нужно отдать несколько распоряжений, поэтому я оставляю вас, мистер Пендергаст, наблюдать за происходящим. И конечно, останется миз Алвес-Ветторетто: она уже некоторое время просит показать ей это.

Женщина кивнула.

— Охранники тоже останутся. Чтобы не случилось никаких неожиданностей. — Он повернулся и рявкнул: — Капрал, принеси в лабораторию заточенный паранг. Быстро!

Солдат отдал честь и вышел.

Генерал улыбнулся Пендергасту:

— В ходе тестирования мы давали испытуемым самое разное оружие: острое, тупое, куски металла, сабли, всевозможные предметы, какие могут оказаться под рукой у человека в состоянии НЦВСТ. Иногда они так портачили, вы и представить себе не можете. В данных обстоятельствах заточенный, как бритва, паранг — наиболее милосердный инструмент. Обычно наши подопытные истекают кровью до смерти или же их избавляют от страдания, но в данном случае мы окажем доктору Гладстон срочную медицинскую помощь, чтобы спасти ей жизнь.

— Как это человечно с вашей стороны.

— А теперь я вас покину.

Пендергаст посмотрел в окно. Гладстон находилась в середине лаборатории, по-прежнему обездвиженная в кресле. Судя по ее виду, она пребывала в ужасе. С одной стороны от нее стоял доктор с нетерпеливым выражением на лице, с другой стороны торчали два санитара. Доктор опять снял очки и протер стекла.

Пендергаст повернул голову к Алвес-Ветторетто. Женщина ответила ему холодным взглядом.

— Изабель, вы проделали немалый путь. В последний раз я видел вас в роскошном нью-йоркском офисе, в качестве советника богатого предпринимателя, ныне, увы, скончавшегося. Очень интересно было встретить вас здесь, среди флоридских болот, в окружении банды наемников.

Женщина в ответ только выгнула брови.

— Насколько я понимаю, вы следуете собственному превосходному совету не разговаривать со мной. При всем при том, я надеюсь, вы не будете возражать, если я скажу вам несколько слов.

Единственным ответом на это был отведенный в сторону взгляд.

Пендергаст мягко продолжил:

— Не могу вами не восхищаться. Вы способны выжить в любых обстоятельствах.

Как и прежде, ответа не последовало.

— Полагаю, что в какой-то период своей карьеры вы пережили серьезное предательство, — тихо сказал он. — Иначе мне было бы трудно представить, что вы примете взгляды генерала.

Она погладила свой жемчуг.

— Однако я допустил ошибку, сказав, что вы принадлежите к военной касте. Думаю, сказать «к правительственной» было бы точнее. Скорее всего, к ЦРУ. — Он пристально посмотрел на нее напряженным взглядом. — Ирак?

Ее губы сжались.

— Могу предположить, как это произошло. Они все погибли, верно?

Ноль реакции.

— Вы были хорошим куратором. Я могу представить, что вы сблизились с ними и их семьями.

Алвес-Ветторетто снова погладила свой жемчуг, на этот раз немного нервно.

— Они научились верить вам, а вы — им. Но когда Штаты отстранились от дела, в наступление перешло ИГИЛ и убило всех шпионов и информаторов. Вместе с их семьями. Это старая история.

— Откуда вы это знаете? — тихо спросила она наконец.

— Вы пытались их спасти, — продолжил Пендергаст. — Но администрация бросила их, отказала в обещанных выездных визах. Это источник вашего разочарования.

Она повернулась к нему:

— Если вы не прекратите изображать из себя Свенгали[78], я прикажу, чтобы солдаты и вам засунули кляп в рот.

— И никто в ЦРУ не пожелал помочь. Они сказали вам: «Это война. На войне люди умирают». Я слышал те же слова на одном из этапов моей прежней карьеры.

— И что? — сказала Алвес-Ветторетто с неожиданной горячностью. — Люди на войне и в самом деле умирают. Точка.

— В масштабе истории их жизни вряд ли имеют значение. Так вам сказали, верно? Военные действия — это победы и поражения. Мораль не должна вмешиваться в военные действия.

— Конечно не должна, — подхватила она. — Цель войны — убивать.

— Что возвращает меня к этому вашему оружию, — сказал Пендергаст. — Оно восхитительно в своей простоте. Его способность оставлять инфраструктуру нетронутой… разве что немного липкой…

— Какая разница между миной, отрывающей ногу противнику, и принуждением оторвать эту ногу самому?

— Оба средства в равной мере отвратительны.

— Верно, и потому большое лицемерие делать вид, что вас приводит в ужас средство, тогда как сама война — это убийство, пожары, членовредительство. Вы думаете, это менее человечно, чем сжечь напалмом деревню, уничтожив в ней все живое?

— Напалм определенно вещь жестокая, а то и еще хуже. — Голос Пендергаста звучал спокойно, почти гипнотически.

— Так почему вы не хотите сотрудничать? Я здесь только потому, что это средство положит конец тем военным действиям, какие нам известны.

— То же самое говорил Альфред Нобель, когда изобрел динамит. Но вы упускаете из виду одну вещь.

— А именно?

— Вы можете выбрать вообще не участвовать в жестокостях войны.

— То есть стать пацифистом? Вот уж воистину жалкая философия, если ее можно так назвать.

— Человеку не обязательно быть пацифистом, чтобы противостоять глупостям войны. Вот вы, например. У вас есть выбор — вы можете выйти из игры. Вам не обязательно быть здесь, в этой комнате, наблюдать отвратительное, жестокое действие.

Алвес-Ветторетто покачала головой:

— Со мной у вас ничего не получится, Пендергаст, так что не тратьте попусту время.

Гладстон издала приглушенный звук, почти стон, пытаясь сказать что-то через кляп. Сделала еще одну попытку. Затем принялась выкручиваться из своих пут, хрипеть, стонать, мотать головой. Пендергаст увидел, что ее глаза изменились. Стали шире, глубже, в них появилось странное, пугающее выражение.

— В таком случае, — тихо сказал Пендергаст, обращаясь к Алвес-Ветторетто, — следующие полчаса станут для вас весьма поучительными.

В этот момент вернулся генерал:

— О, как раз вовремя! — Он уселся, словно в кинотеатре, наклонился вперед и нажал кнопку интеркома. — Доктор, пожалуйста, вытащите кляп у нее изо рта.

63

Памела Гладстон, прикрученная к креслу-каталке, сидела в сверкающей белой лаборатории. Ее губы чуть покалывало от липкой ленты, которую только что снял доктор. Он сделал это осторожно, чтобы причинить ей как можно меньше боли. Странно, что этот дьявол в человеческом обличье мог все же действовать с присущей докторам мягкостью.

Кляп почему-то был хуже всего остального, хуже даже пут на руках и ногах. Гладстон широко раскрыла рот, глотая воздух, потом заставила себя дышать нормально. Отчаянная потребность кричать ослабла. Частота сердцебиения уменьшилась… но не намного.

В течение нескольких последних часов Гладстон то и дело переходила от нарастающего ужаса к отстраненному недоверию. Все случилось так быстро: это неожиданное бегство, эта жуткая погоня по болоту, прожектора и очереди из пулемета, ужасная смерть Уоллеса, полет на вертолете… а теперь это.

Она всегда гордилась своим мужеством и независимостью. Все это время она демонстрировала невероятную отвагу. Но эта инъекция… Гладстон отчаянно надеялась, что это какая-то уловка, чтобы развязать им языки. Несмотря на весь ужас последних часов, одна мысль поддерживала ее — мысль, что Пендергаст их спасет. Она с самого начала чувствовала, что он человек редких способностей. Но теперь Пендергаста увезли, и остались только доктор и его санитары, они наблюдали за ней и ждали… ждали. А ее кресло было поставлено в центре помещения… где кафельный пол имел легкий уклон к большому сверкающему сливному отверстию.

Неожиданно на нее нахлынула волна ужаса.

— Пендергаст! — крикнула она, пытаясь разорвать путы. — Пендергаст!

Через несколько мгновений тишины из громкоговорителя высоко на стене раздался усиленный голос генерала:

— Принесите паранг, а потом действуйте по стандартному протоколу.

У Гладстон снова участилось дыхание, и теперь ей было труднее успокоить его.

Она сможет. Она преодолеет худшее. Нелепо думать, что ее можно вынудить отрубить себе ногу. Она вспомнила тот случай, когда ее каяк перевернулся в проливе Ситка на Аляске. Или другой случай, пять лет назад, когда они катались не по трассе на ледниках курорта Ла-Грав и девица из их компании упала в трещину и вывихнула плечо. И тогда она, Гладстон, на веревке спустилась к пострадавшей и помогла ей выбраться. Все это говорило о ее умении не падать духом, контролировать себя.

Все зависело от умения сохранять контроль.

Стальная дверь в одной из стен лаборатории распахнулась, и санитар вкатил медицинскую каталку. На каталке лежал какой-то предмет, накрытый больничной простыней. Санитар остановил каталку в пяти футах от Гладстон, зафиксировал колеса, снял простыню и направился к двери. На каталке лежал огромный нож, похожий на мачете, но тяжелее и длиннее, с лезвием, которое, начиная с четверти длины от рукояти, приобретало необычную кривизну. Режущая кромка была заточена до серебристого сверкания, но сам клинок и обух ножа имели пятнистую серовато-черную поверхность. Очертания ножа напомнили Гладстон гигантского слизняка. Рукоять была деревянная, сильно потертая…

Гладстон перевела взгляд на доктора и двух санитаров.

Доктор кивнул одному из них, тот подошел к ней сзади и начал расстегивать кожаные ремни, связывавшие ее. Ей вдруг пришла в голову мысль: как только ее освободят, она может схватить нож и с его помощью бежать. Пока санитар освобождал ее щиколотки, бедра, локти, она начала планировать каждое свое следующее движение. Но тут второй санитар подошел к ней и зафиксировал ее руки, хотя первый продолжал снимать ремни. Она попыталась освободиться, но санитар крепко держал ее явно отработанным приемом.

— Отпусти меня, ублюдок! — вскрикнула Гладстон, снова пытаясь вырваться.

— Скоро, — сказал доктор высоким, пронзительным голосом. — Очень скоро.

Они поставили ее на ноги, и один из санитаров выкатил из-под нее кресло, тогда как другой продолжал держать ее железной хваткой. Он прошептал ей на ухо:

— Сейчас я отпущу вас. Прекратите сопротивляться.

Она замерла и почувствовала, как ослабла его хватка. Затем, после нескольких неловких движений, санитар быстро отступил назад. Гладстон помедлила и сделала шаг к оружию.

— Рано! — резко сказал другой санитар и навел на нее пистолет.

Она замерла, а доктор и два санитара, пятясь, отступили к двери, причем один из них все время держал ее под прицелом. Другой схватил тележку с лекарствами и покатил ее за собой. Они подошли к стальной двери, и доктор еще раз оглянулся на пленницу. Его карие глаза ничуть не утратили блеска, они смотрели на нее с мимолетным напряженным любопытством. Потом он вышел в коридор вслед за остальными. Дверь за ними бесшумно закрылась.

Гладстон отвернулась от двери, и ее взгляд опять упал на нож — генерал называл его «паранг». Его суть — почему он здесь находится, каково его назначение — в полной мере дошла до нее, легла на ее плечи стальным плащом. Прихрамывая, Гладстон отошла к дальней стене, не сводя глаз с каталки и оружия на ней. Нож оставался потенциальным средством защиты, спасения. Ей хотелось прикоснуться к нему, взять его в руки и использовать против тех, кто сделал с ней все это, выбраться с его помощью из этого дьявольского места. Но ее разумное «я» говорило ей: «Не прикасайся к нему».

— Нет, — громко сказала Гладстон. — Нет, нет, нет!..

С огромным усилием она собралась с мыслями, прогнала страх и отчаяние, пытаясь логически оценить ситуацию. «Все зависит от умения сохранять контроль».

Инъекцию ей сделали… когда? Сорок пять минут назад. Доктор сказал, что действовать она начинает через час.

Черт побери, как это трудно — мыслить рационально…

Из лаборатории ушли все. Гладстон посмотрела на длинное зеркальное окно. С другой стороны зеркала за ней наблюдают. Ждут…

Нет. Нужно гнать все посторонние мысли. Рассматривать ситуацию в лоб, если она хочет, чтобы у нее был какой-то шанс выйти отсюда живой…

Нет. Неверно. Она непременно выйдет отсюда живой. Мысль о том, что она начнет уродовать себя ножом, — чистое безумие.

Она огляделась. В лаборатории было множество стоек для внутривенного вливания и практически все необходимое оборудование для оказания экстренной медицинской помощи. Вдоль стен стояли шкафы, в которых наверняка хранились всевозможные медикаменты и шприцы. Если бы ей удалось вооружиться скальпелем, а еще лучше — несколькими, она сумела бы спрятать их под одеждой, а когда они войдут… Вот только это одностороннее зеркало. Они видят. Видят каждое ее движение. И все же…

Гладстон подошла к стене со шкафами. Почему движения даются ей с таким трудом?

Она сразу же поняла: хромота. Впервые хромота заявила о себе, когда она только встала с кресла-каталки, а теперь, пять минут спустя, хромота стала куда сильнее. Наверное, это из-за туго натянутых ремней, которыми она была привязана к креслу. Или она ударилась, когда пыталась уйти от погони либо когда сопротивлялась захвату.

Она вдруг резко остановилась и посмотрела на правую ногу. Нога как нога. Гладстон приподняла ее, покачала в колене туда-сюда, словно маятник. Ни боли, ни ограничения движения. Она поставила ногу на пол, готовая двигаться дальше, и только когда подошва коснулась плитки пола, до нее дошло: что-то тут не так. Нога стала какой-то странной, тяжелой, как свинец, и ниже линии покалывания над щиколоткой выглядела и воспринималась как-то странно.

Это не ее нога. Они что-то с ней сделали. Они привили…

На мгновение Гладстон застыла от ужаса. А потом поняла, что это какое-то безумие. Конечно же, это ее нога. Она прогнала из головы эту извращенную мысль и продолжила путь к шкафам. Они были не заперты, но внутри не оказалось ничего, кроме марли, халатов, хирургической одежды, сеток для волос и масок.

Гладстон продолжила поиски. Ей пришло в голову, что даже если она не найдет здесь оружия, то, может, наткнется на какое-нибудь медикаментозное средство — транквилизатор, или сильный наркотик, или хотя бы анестетик, — что-нибудь такое, что выведет ее из строя, пока не пройдет это странное чувство, которое постепенно овладевает ею.

Ничего. На тележке, которую укатил санитар, наверное, было что-нибудь, чем она могла бы воспользоваться. Что-нибудь годящееся для убийства или хотя бы что-нибудь успокаивающее.

Ее глаза вернулись к парангу, сверкающему на столе. Вот же прекрасное оружие. Можно одним движением вспороть любого из этих мерзавцев…

«Не прикасайся к нему».

Ощутив укол страха и разочарования, Гладстон отвернулась от стола и прошла через все помещение к зеркалу. Хромота стала еще очевиднее. И тут она поняла, что «хромота» не совсем подходящее слово. Для нее просто невыносимо было ощущать прикосновение этой вещи к полу.

«Этой вещи». Эта «вещь» была ее ногой. Ее собственной ногой. «Все зависит от умения сохранять контроль…»

Гладстон уставилась на зеркало. Она знала, что генерал смотрит на нее. А может быть, и доктор. Она хотела послать им проклятие, но, господи, какое странное чувство овладело ею. Она тяжело опустилась на пол и услышала, как рядом с ней что-то лязгнуло. Это был паранг. Этот длинный, чрезвычайно острый клинок лежал рядом с нею, сверкая лезвием.

Как он сюда попал?

Должно быть, она взяла его, когда проходила мимо каталки.

Гладстон отпрянула от ножа.

— Пендергаст! — прокричала она в зеркало. — Вы там? Пендергаст!

С огромным усилием воли она снова взяла себя в руки. Это не обязательно должно произойти. Она не похожа на те жертвы, которые обрубали себе ноги. Она знала, что делает этот препарат. Знание было силой.

Но, даже сказав себе это, она поймала себя на том, что смотрит на свою правую ступню. Странно, как же она никогда не понимала этого раньше. Как она могла прожить столько лет, не замечая ошибки? Это не ее нога. Она какая-то горячая и бесчувственная, словно зараженная. Вообще говоря, Гладстон даже чувствует, как патогены ползут по ее кровеносным сосудам, словно крохотные насекомые, пытаются пробраться в ее здоровое в остальном тело…

«Нет», — сказала она себе.

Она попыталась собраться с мыслями, но не могла сосредоточиться. Как она ни старалась, ее старые воспоминания, ее умение управлять собой подавлялись этим чужеродным наростом. Гладстон внимательно осмотрела ногу, пытаясь точно определить, в чем изъян, и не в силах отвести взгляд. Вот так бывает на дороге, когда проезжаешь мимо машин, попавших в автокатастрофу: ты вовсе не хочешь их видеть, но не можешь оторвать глаз.

Они что-то с ней сделали. Заменили ей ногу, привили что-то другое. Что-то такое, ощущавшееся — она поискала подходящие слова — как некая чрезмерность. Ее тело не нуждалось в этом. Ее тело отвергало это. Она…

— НЕТ! — выкрикнула Гладстон.

Она посмотрела на часы: прошло уже больше часа.

Они наблюдают за ней, эти больные ублюдки. Она не покажет им того шоу, на которое они рассчитывают. Гладстон стала глубоко дышать, освобождая свой мозг от страха и отвращения.

«Не делай этого. Не делай этого. Не делай этого».

Но, повторяя про себя эти слова, она понимала, что продолжает смотреть на ногу.

«НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО. НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО. НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО…»

Паранг, словно сам собой, снова оказался у нее в руке. Гладстон взвизгнула и отпрянула назад, но так и не смогла разжать пальцы. А когда ее правая нога коснулась пола, отвратительное ощущение захлестнуло ее тошнотой.

«Во всем виноват препарат, — сказала себе Гладстон. — Это твоя настоящая нога. Нормальная нога, а не зараженный кусок мяса».

Она заставила себя сосредоточиться на чем-нибудь другом. Огромным усилием воли она вернулась к игре, в которую играла в детстве. В начальной школе Гладстон была высокой не по годам и тощей, над ней все смеялись. Но она уходила от чувства унижения, отключаясь от происходящего и прячась в тайный сад воображения: на прекрасную поляну, поросшую ярко-зеленой травой, окруженную деревьями с пышной многоцветной листвой, где она чувствовала себя белой лошадью со струящейся гривой, скачущей свободно и резво.

Это действовало, когда она была маленькой, и подействовало теперь, когда она сосредоточилась. Ей удалось замедлить дыхание, вырывавшееся из ее груди судорожными всхлипами, разжать руку, уронить паранг. Нож упал на пол с громким звоном. Гладстон отошла на шаг и зажмурила глаза, чтобы не видеть яркого света и раздражающе ровно уложенной плитки. Она могла управлять своим дыханием. Она снова открыла глаза и посмотрела на окно-зеркало, из-за которого за ней наблюдал генерал, словно она мышь в клетке.

— Пошел ты в жопу, — громко сказала она. — На меня это не действует.

Никакого ответа, никакой реакции. Ну и плевать. Она может противиться этому. Она победит. Она сядет в углу лаборатории с парангом в руке, дождется, пока кто-нибудь не придет к ней, и тогда она одолеет их и убежит. Она использует паранг против них, а не против себя.

Паранг лежал рядом, Гладстон взяла его в руку, встала и пошла в угол. Но эта новая попытка идти стала для нее чистым ужасом, каждый шаг словно выдавливал в ее тело порцию яда. Она пошатнулась и, не удержав равновесия, резко села на пол.

«НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО. НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО. НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО…»

Гладстон снова начала задыхаться, на лбу выступили капельки пота, ладони увлажнились, когда она медленно, намеренно подняла нож и повернула лезвие к свету. На нее накатил новый приступ тошноты, она поперхнулась и сложилась пополам от боли. В этой ноге был яд, и он хотел убить ее, уже убивал.

«НЕТ. НЕТ. НЕТ…»

Колоссальным усилием воли она снова попыталась вспомнить то прекрасное белое животное, волшебный сад своего детства. Но перед глазами у нее возник только бело-зеленый туман помутненного сознания, в котором плелась больная лошадь со слезящимися глазами. Все ее мысли, каждая частица энергии сосредоточились на этой отвратительной вещи, прикрепленной к ней. Она подтянула ногу к бедру, ужасаясь при мысли, что это может увидеть кто-то другой. О боже, если бы она освободилась от этого…

«Освободилась».

Тяжело дыша, Гладстон посмотрела на ногу. Она увидела, где именно эта паразитическая вещь прикрепилась к ней. Она увидела то самое место: всего на дюйм выше щиколотки.

«Освободись. Освободись. Освободись…»

И как она могла это пропустить? Она действительно видела, чувствовала, словно невидимую линию на коже, точное место, где начинались чужие поры и родинки. Омерзение нахлынуло на нее, словно приливная волна. Это было невыносимо.

Она мысленно услышала, как больная лошадь остановилась, издав крик страха.

«ОСВОБОДИСЬ. ОСВОБОДИСЬ. ОСВОБОДИСЬ…»

Гладстон посмотрела на свою ногу, и в ней вскипела ужасная ярость. Паранг лежал в ее руке, длинный, заточенный, сверкающий в ярком свете, прекрасный. Это было не оружие. Это был инструмент. Инструмент освобождения.

«ОСВОБОДИСЬ. ОСВОБОДИСЬ. ОСВОБОДИСЬ…»

Она поднесла клинок к коже голени. Ощутила его прохладу. Его подавляющую мощь. Она подняла его и осторожно провела по тому месту, где чужеродная нога прикрепилась к ее телу. Затем повторила это движение, слегка вдавливая лезвие в кожу. Появилась тонкая красная линия, и Гладстон ощутила невыразимое облегчение. Было совсем не больно. Зато чувство свободы было огромным, подавляющим. И Гладстон поняла: вот оно, решение. Это новое восприятие ею ноги упрощало дальнейшее. Лучше всего быстро избавиться от паразита. Она взяла себя в руки. Она знала, что сможет это сделать. В критические моменты она всегда действовала решительно.

Глубоко вдохнув, Гладстон подняла паранг над головой. Почувствовала, как мышцы ее руки напряглись, сжимая рукоять. Она может избавиться от этого. Все дело в решительности и владении собой. Все зависит от умения сохранять контроль…

Она сделала еще один протяжный дрожащий вдох. А потом, когда со всей силой обрушила лезвие вниз, перед ее мысленным взором промелькнул образ: прекрасная белая лошадь, вернувшая прежнее здоровье и резвость, бежит по цветущему саду, гордая и свободная, а затем внезапно спотыкается, ее хрупкие передние ноги переламываются, как тонкие палочки, животное кричит от боли и падает в облако темной, миазматической пыли.

64

Пендергаст, связанный и обездвиженный, смотрел на Памелу Гладстон через смотровое окно. Он видел, как она отпрянула от каталки и бросилась к стене. Интерком усиливал звук ее прерывистого, испуганного дыхания.

«Нет!»

Он услышал, как она неожиданно вскрикнула полным страдания и безысходности голосом.

«Нет, нет, нет!..»

Пендергаст мог бы легко отключиться от этого, использовать свой арсенал медитативных практик, чтобы уйти от реальности настоящего момента. Но он не позволил себе сделать это; он не позволил себе бегства.

Он смотрел, как Гладстон направилась к другой стене лаборатории, как она обыскивала медицинские шкафчики, видимо в поисках какого-нибудь инструмента или импровизированного оружия. Ничего не найдя, она отступила в свой угол. Пендергаст обратил внимание, что она стала прихрамывать.

Он не позволял себе бегства, потому что чувствовал ужасный груз ответственности за то, что с ней происходит. Он вовлек Гладстон и Лэма в свое расследование. Разумеется, он не знал истинной природы заговора, который они раскрывают, как не знал и степени грозящей им опасности. Но в последние дни, когда ему становилось все ясней и ясней, что во внутреннем круге коммандера есть «крот», он не принял надлежащих мер предосторожности. После смерти Куорлза он подготовил безопасное место и сделал кое-что приватно, чтобы защитить Констанс, но он не понимал, что ему противостоит такой мощный, имеющий разветвленную сеть сторонников враг.

В помещении для наблюдений раздался крик: «Пендергаст!» Это голос Гладстон взывал к нему, усиленный системой громкой связи. Пендергаст содрогнулся.

Следивший за ним генерал удовлетворенно кивнул. Алвес-Ветторетто оставалась такой же неподвижной и молчаливой, как и прежде.

«Нет!» — раздался из динамика еще один крик.

Генерал бросил взгляд на часы:

— Час двенадцать минут. Она держится дольше, чем кто-либо из последней группы испытуемых. Нужно будет поговорить об этом с доктором. Предполагалось, что процесс пройдет быстрее. Вероятно, ее осведомленность о том, что должно произойти, послужила тормозом. Если так, то нам придется найти какой-нибудь компенсатор.

Гладстон больше не кричала. Из динамика время от времени доносились вздохи, словно она предпринимала какие-то неимоверные усилия. Пендергаст напряженно смотрел, как она поднимает паранг. Его манил уход во «дворец памяти», где он мог оказаться в считаные мгновения с помощью медитативной практики «стонг па нийд»[79]. Но он противился этому, заставляя себя смотреть.

Это заняло меньше времени, чем он предполагал. После первоначального пробного надреза паранг обрушился вниз с огромной целеустремленностью и точностью. Первый звук, какой издала Гладстон, был высоким и напевным, чуть ли не торжествующим. Несмотря на силу удара, его оказалось недостаточно, чтобы отсечь ногу. Но в последовавших дополнительных ударах по кости решимость, которую Гладстон демонстрировала вначале, стала таять. Однако она довела дело до конца, издавая крики ярости, и в конечном счете паранг со звенящим звуком ударился о плиточный пол, а нижняя часть ноги отсоединилась от верхней.

Генерал подался вперед и нажал кнопку. Крики снизу тут же прекратились. Он нажал еще одну кнопку:

— Доктор? Ее можно увезти.

Пендергаст взглянул на своих соседей. Алвес-Ветторетто как будто приросла к месту, широко раскрыв глаза и прижав руку ко рту. А генерал Смит смотрел прямо на Пендергаста, и на его лице было написано что-то вроде ободрения. Появились санитары, уложили Гладстон на каталку, пристегнули и поспешили через заднюю дверь.

Последний санитар подобрал отрубленную ногу и положил в мешок для медицинских отходов.

Лаборатория опустела.

— Дадим им несколько минут на уборку, — сказал генерал. — А после этого сможем продолжить. Нам не придется долго ждать.

65

Санитары быстро вернулись со швабрами, скребками и дезинфектантами и очистили пол от брызг и лужиц крови с пугающей эффективностью. Доктор наблюдал за их действиями, сложив руки на груди. Они подняли с пола паранг, обтерли, продезинфицировали спиртом, положили на каталку и накрыли белой простыней. Затем доктор подал знак санитару, тот вышел из лаборатории и несколько секунд спустя открыл дверь помещения для наблюдений.

— Доктор хочет получить следующего испытуемого для второго этапа экспериментов, — доложил он.

Не обращая на него внимания, генерал обратился к Пендергасту:

— Не хотите высказать свои соображения?

Пендергаст не ответил.

— Я полагаю, вас сейчас мучает вопрос, сможете ли вы противостоять непреодолимому действию препарата. Гладстон довольно успешно сопротивлялась до самого конца. Получится ли у вас лучше? Признаюсь, я и сам заинтригован. Эксперимент будет весьма любопытный.

Молчание.

— Вам совсем нечего сказать?

Пендергаст впился взглядом в генерала:

— Мы с вами оба прекрасно знаем, что это фарс в чистом виде. Вы собираетесь испытать на мне препарат независимо от того, что я сделаю или скажу.

— Что заставляет вас думать так?

— Выражение энтузиазма на лице доброго доктора. И конечно, тот простой факт, что вы не можете выпустить меня отсюда живым.

— К сожалению, ваше последнее утверждение верно. Что же касается доктора, то энтузиазм, который вы заметили, — это желание поскорее вернуться ко второму этапу экспериментов, прерванных вашим появлением. Но я уверен, он не будет возражать против еще одной задержки, когда я объясню ему, что испытуемого лучше вас он нигде не найдет. Видите ли, я прочел ваше личное дело и знаю о ваших подвигах в армии. Проверка препарата на человеке с воистину железной волей, человеке, который знает о последствиях, о том, к чему ему нужно быть готовым, — сможете ли вы сопротивляться? Если нет, то мы можем быть уверены, что препарат идеален. — Генерал обратился к солдатам: — Отвезите его в лабораторию.

Один из солдат покатил кресло, другой открыл дверь в коридор, а потом в лабораторию. Минуту спустя Пендергаст оказался в центре помещения, над сливным отверстием. Доктор держал в руке телефонную трубку, провод которой уходил в стену, — видимо, он разговаривал с генералом. Наконец доктор повесил трубку, взял ножницы и срезал правый рукав с пиджака Пендергаста. Он не стал протирать руку спиртом, а сразу ввел иглу и, когда появилась кровь, зафиксировал катетер лентой.

— Пузырек с Х12К, пожалуйста, — сказал он санитару.

— Доктор, — заметил санитар, — просто чтобы вы знали: это последний пузырек из пробной новой партии.

— И что?

— Он предназначался для субъекта семьсот четырнадцать, который стоит следующим в списке и сейчас ждет в подготовительной.

— Этот более важен, — резко ответил доктор. — Дайте мне пузырек, а семьсот четырнадцатого отправьте назад в камеру.

— Да, доктор.

Санитар открыл настольный холодильник, достал пузырек и протянул доктору вместе с только что распечатанным шприцем.

Доктор ввел иглу в крышечку пузырька, набрал в шприц точно отмеренное количество препарата, потом поднял шприц иглой вверх и нажал на поршень до появления капли на кончике иглы. Предвкушая дальнейшее, он поднял глаза к одностороннему зеркалу.

— Пендергаст, — раздался из динамика голос генерала. — У вас есть последняя возможность сказать что-нибудь.

Наступило долгое молчание, прерванное генералом:

— Делайте инъекцию.

66

Более часа назад Колдмуна привели сюда из тюремного блока с повязкой на глазах, скованного наручниками с одним из двух охранников. На Колдмуне был грязный больничный халат Луиса с нанесенным на груди по трафарету номером «714». После долгого пути по коридорам с него сняли повязку, и он увидел, что находится в тесной комнатке, видимо примыкающей к какому-то другому помещению, со стенами из бежевых шлакобетонных блоков, с двумя прикрученными к полу скамейками и запертым медицинским шкафчиком. Колдмун сидел на скамье рядом с охранником, к которому был пристегнут. Второй охранник сидел напротив с винтовкой М16 на коленях. У обоих охранников был скучающий вид людей, привычных к этой рутине. Колдмун, пока его вели, старательно притворялся испуганным, вяло шаркал ногами, выводя из себя охранников, которые то и дело подталкивали его сзади.

Шли минуты, и Колдмун удивлялся тому, как тихо в этой комнате. В противоположной стене была большая прочная дверь, которая, по-видимому, вела в лабораторию, где проводились эксперименты над обитателями тюрьмы. Он понятия не имел, что это за эксперименты, но предполагал, что они заканчиваются ужасом самоампутации. Если это комната ожидания, то звукоизоляция здесь более чем уместна, ведь процесс за тяжелой дверью должен проходить довольно шумно.

Минуты продолжали идти, а Колдмун обдумывал свой следующий шаг. Конечно, он мог просто ждать, когда наступит его очередь. Заключенный сказал ему, что пауза между вызовами — за неимением другого слова — составляет девяносто минут, и, насколько мог судить Колдмун, девяносто минут уже почти прошло. В конце концов он решил, что самое лучшее — это взять инициативу в свои руки и начать действовать, когда у него уже есть представление об обстановке, а его противники менее всего готовы к такому развитию событий. Охранник, сидевший рядом с ним, пребывал в полусонном состоянии, другой тоже начинал клевать носом.

У него не будет возможности лучше, а может, и вообще никакой другой возможности.

Делая вид, что он тоже устал, Колдмун наклонился вперед, положил руки на колени и опустил голову на грудь. Он тихо, смиренно зевнул. Медленно завел одну руку под больничный халат, нащупал рукоять «браунинга», пристегнутого к верхней части голени. Осторожно и бесшумно достал пистолет из кобуры. А потом плавным, неспешным движением поднял его и выстрелил в упор в охранника, сидевшего рядом. Звук выстрела в тесном помещении прозвучал оглушающе, осколки шлакобетона вперемешку с кровью разлетелись по комнате. Другой охранник дернул головой и тут же получил пулю в лицо, ударился головой о стену, а потом свалился на пол.

Колдмун понимал, что, несмотря на звукоизоляцию, грохот выстрелов наверняка будет услышан. У него у самого в ушах стоял звон. Он отложил пистолет в сторону, свободной рукой схватил винтовку убитого охранника, пригнулся и навел оружие на звуконепроницаемую дверь.

Почти сразу дверь распахнулась, и Колдмун выпустил очередь, уничтожив охранника в форме, прибежавшего на выстрелы Прижав винтовку к телу локтем правой руки и по-прежнему держа дверь под прицелом, он забрал ключ у мертвого охранника и отстегнул наручники. После этого он подошел к двери, выждал секунду и ударом ноги распахнул ее до упора.

Он оказался в большой, ослепительно освещенной лаборатории. Там, к его удивлению, сидел Пендергаст, пристегнутый и привязанный к креслу-каталке, а рядом с ним стояла стойка для внутривенных вливаний. Два санитара и доктор в смятении и ужасе пятились от него, из руки доктора на пол упал шприц. Два солдата, надзирающие за процедурой, начали поворачиваться к Колдмуну. Он уложил их обоих одной очередью.

— За зеркалом! — показал кивком Пендергаст. — Убей всех, кроме женщины!

Посмотрев в указанном направлении, Колдмун сразу же понял, что перед ним одностороннее обзорное окно, навел на него ствол и двухсекундной очередью обрушил его. Стекло разлетелось мощным снопом осколков, рухнули рамы, и он увидел офицера в полевой форме, который с трудом поднимался со своего места, и женщину рядом с ним. Третья очередь прошила туловище генерала от паха до горла, и тело вывалилось через разбитое окно в лабораторию, издав звук, какой издает сырое мясо, упавшее на пол. Женщина в панике бросилась прочь. Колдмун повел стволом М16 в поисках доктора и двух санитаров, но они уже сбежали через одну из дверей лаборатории.

В комнате завыли сирены.

— Паранг, — сказал Пендергаст, показывая глазами на оружие.

Колдмун схватил паранг и перерезал им ремни, привязывавшие Пендергаста к креслу. Пендергаст выдернул иглу с катетером из вены и вскочил на ноги, выхватив винтовку из рук мертвого солдата.

Сирены продолжали завывать. И теперь под потолком начал вращаться красный свет.

Пендергаст спросил у Колдмуна:

— Уходим?

— Да, черт побери.

67

Вырвавшись из лаборатории через заднюю дверь, они увидели женщину, которая, пошатываясь, вышла в коридор из помещения для наблюдений.

Она повернулась, и Колдмун увидел кровь на ее лице, порезанном осколками стекла.

— Я не могу… не могу поверить… — Она тяжело дышала, отирая кровь с лица. — Я понятия не имела…

— Возьмите себя в руки, — приказал Пендергаст. — Вы покажете, как нам выбраться из этой комнаты ужасов, миз Алвес-Ветторетто.

— У меня мастер-ключ ограниченного доступа. Но… — Ее качнуло, и Пендергаст подхватил ее под руку, чтобы не упала. — Доктор… он вбежал сюда. — Она показала на дверь с кровавым отпечатком руки. — У него полный доступ.

— Отойдите, — сказал Пендергаст.

Он подошел к двери и подергал ручку. Дверь оказалась заперта, он выстрелил в замок и ударом ноги распахнул дверь. Доктор сидел на корточках за рядами полок, уставленных стеклянными бутылями, санитары тоже пытались спрятаться кто где.

Пендергаст пошел вперед. Невооруженные санитары попятились, когда он схватил доктора за халат и поднял на ноги, сбив ударом ноги полки, с грохотом рухнувшие на пол. Доктор сжался, глотая от страха слова, и пробормотал:

— Пожалуйста, не убивайте меня. Я ничего этого не хотел, меня заставили…

Пендергаст встряхнул его, как тряпичную куклу:

— Вы выведете нас отсюда.

— Да! Выведу, конечно выведу, — залепетал доктор, раболепно моргая и кивая.

Пендергаст вытолкал его из комнаты.

— Самым коротким путем, и без шуток. — Он посмотрел на женщину. — Вы тоже с нами.

— Самым коротким путем. — Доктор кивнул, выражение раболепного ужаса на его лице превратилось в гротескную улыбку. — Идите за мной.

Он поспешил по коридору, они двинулись следом.

Доктор отпер мастер-ключом дверь в дальнем конце коридора:

— Сюда.

Они оказались в другом коридоре, протянувшемся направо и налево. Доктор свернул направо.

— Каким маршрутом вы нас ведете? — спросил Пендергаст.

— Проведу вас мимо казарм. Там меньше охранников.

— Ложь! — воскликнула женщина по фамилии Алвес-Ветторетто.

Пендергаст и Колдмун посмотрели на нее.

Удивленная собственной вспышкой не меньше их, она сделала глубокий прерывистый вдох:

— Казармы — это осиное гнездо. Нужно идти к боковому входу, через старые речные ворота.

Пендергаст повернулся к доктору с вопросительным видом, угрожающе подняв винтовку.

Доктор помедлил. Потом, зашипев и злобно посмотрев на Алвес-Ветторетто, развернулся и повел их в другой конец коридора, к еще одной двери. Доктор отпер дверь своим мастер-ключом, Пендергаст распахнул ее, и они увидели лестницу.

Пендергаст прислушался. Снизу доносились громкие голоса, топот ног.

Он вышел на площадку, Колдмун последовал за ним. Было слышно, как солдаты быстро поднимаются по лестнице.

Пендергаст и Колдмун обменялись понимающими взглядами. Пендергаст поднял ствол над перилами, а Колдмун громко крикнул грубым голосом:

— Эй, ребята! Посмотрите вниз! Они там на нижней площадке, в ловушке.

Пять голов высунулись в просвет лестницы, и Пендергаст дал по ним длинную очередь.

— Придурки, — сказал Колдмун, когда они пробежали мимо пяти тел охранников, лежащих на лестнице или повисших на перилах.

Алвес-Ветторетто, спотыкаясь, шла следом, Колдмун время от времени поддерживал ее.

— Сначала направо, потом прямо, — сказал доктор. — Этот коридор проходит мимо камер.

Пендергаст снова навел винтовку на доктора, и тот опять сжался:

— Клянусь вам, так и есть! Клянусь!

Пендергаст посмотрел на Алвес-Ветторетто, и она кивнула.

Они направились по указанным доктором коридорам из шлакобетонных блоков и вскоре оказались в большом открытом пространстве, где Колдмун нашел пленников. Люди стояли, прижавшись к решеткам.

– ¿Qué pasa?[80] — кричали некоторые из них. — ¿Qué pasa?

— Скоро вы будете на свободе, — ответил по-испански Колдмун.

Они поспешили дальше, слыша за спиной возбужденные голоса.

— Мы должны спуститься еще на один уровень, — сказал доктор. — Там аварийные двери, через них мы выйдем с задней стороны здания.

Они вышли на очередную лестницу, спустились на один уровень, миновали еще один лабиринт коридоров, встретили всего одного охранника, который так перепугался, что в удивлении уронил винтовку и попытался сдаться. Колдмун вытащил магазин из его винтовки, предостерегающе приложил палец к губам, и они пошли дальше. Наконец они прошли по короткому коридору и оказались у аварийной двери.

— Вот она, — сказал доктор.

— Куда она выходит?

— На парковку, через ворота и на дорогу к реке.

Пендергаст посмотрел на Алвес-Ветторетто. Она пожала плечами, одновременно покачав головой. Он навалился на дверь, приоткрыл ее и выглянул наружу. Потом распахнул до упора и жестом пригласил их выходить. Когда дверь открылась, Колдмун услышал ставший неожиданно громким вой сирен.

— Я вам больше не нужен, — сказал доктор и попытался уйти.

— Не спешите. — Колдмун схватил доктора за руку и сильно дернул. — Вы остаетесь с нами.

Они вышли на боковую парковку, где стояли ряды «джипов», «хаммеров» и грузовиков для перевозки людей. Шел дождь, порывами задувал ветер, в тучах сверкали молнии, сопровождаемые отдаленным урчанием грома. Лучи прожекторов на вышке обшаривали территорию вокруг. Беглецы прижались к стене, прячась от света.

Пендергаст посмотрел на Алвес-Ветторетто:

— Вы сможете?

Она молча кивнула.

— Держитесь рядом, — велел Пендергаст.

Он метнулся через открытую площадку и присел возле грузовика, остальные последовали его примеру. Вблизи скользнул луч прожектора, и Колдмун увидел цепочку солдат, двигавшихся вдоль дальней стены с оружием на изготовку.

— Где ворота? — спросил Пендергаст.

— Вон там, в дальней стене, — ответил доктор. — За этим большим грузовиком, справа.

— Вход охраняется?

— Да. Но это самый слабо охраняемый вход в комплекс.

— А за ним?

— Ничего, кроме разрушенного двора. А дальше — дорога к реке.

Пендергаст и Колдмун осторожно поднялись и выглянули из-за капота грузовика. За стеной дождя можно было увидеть освещенные ворота и четырех солдат в полной готовности. Из-за угла появился еще один патруль и потрусил вдоль стены. Они поспешили укрыться за капотом.

— Как далеко река от двора? — спросил Пендергаст.

— Около четверти мили.

Пендергаст, пригнувшись, прошел вдоль кузова, потом перебежал через открытое пространство и укрылся за «хаммером». Остальные побежали следом. Луч прожектора с вышки прошел совсем рядом. Они дождались, когда луч уйдет подальше, и бросились к другой машине, затем к следующей, все ближе к воротам.

Патрульные появились снова, они двигались по середине парковки с фонарями в руках, рассредоточившись, и обшаривали лучами света темные ряды машин.

Пендергаст жестом велел всем пригнуться и ждать.

Солдаты петляли между машинами, время от времени освещая пространство под ними или внутри. Они тихо переговаривались по рации и быстро продвигались вперед.

Когда солдаты приблизились к их укрытию, Колдмун взял себя в руки; если их обнаружат, то хочешь не хочешь, а придется вступить в схватку — двое против десяти. Но вероятность их обнаружения была вовсе не стопроцентной: тут стояло немало других машин, и солдаты просто не могли тщательно осмотреть их все.

Он затаил дыхание, услышав за звуком дождя голоса солдат в переговорных устройствах.

Неожиданно доктор вскочил из-за машины, замахал руками и пронзительно закричал:

— Это я, доктор Смит! Не стреляйте, я главный врач. Я взят в заложники…

Две одновременные очереди разорвали его почти надвое, вскрыли, как спелую папайю. Но предательство доктора заставило солдат остановиться, и это дало Колдмуну и Пендергасту возможность ответить огнем. Они успели уложить двоих, прежде чем другие упали на землю.

Пендергаст выскочил из-за машины и выстрелил еще раз, уложив одного из солдат у ворот.

— К воротам! — прокричал он, схватил Алвес-Ветторетто за руку и потащил за собой.

Но в этот момент они попали в луч прожектора, в пятно слепящего света, лишившего их возможности видеть в темноте. Они нырнули в укрытие за одним из грузовиков, и тут солдаты снова открыли огонь, пули застучали по металлу у них над головой, осыпая ошметками краски и кусками брезента.

— Если удастся прорваться, мы сможем укрыться в лесу, — сказал Пендергаст Колдмуну. — Будем двигаться по очереди. Пока я буду пытаться зачистить охрану у ворот, ведите огонь на подавление. Вы первый, потом я с ней. — Он повернулся к Алвес-Ветторетто. — Вы готовы?

Колдмун подготовился к рывку, а Пендергаст поднялся и дал по солдатам очередь над капотом, вынуждая их опять укрыться. Колдмун бросился к следующей машине и приготовился прикрывать Пендергаста и Алвес-Ветторетто, когда они будут делать перебежку. До ворот оставалось всего две машины, а охранников там после очередного точного выстрела Пендергаста стало меньше еще на одного.

Колдмун дал несколько очередей на подавление, и Пендергаст рванулся вперед. Одной рукой он тащил Алвес-Ветторетто, а другой поливал огнем ворота, сумев уложить двух последних охранников. Они пригнулись за последним грузовиком, и теперь все прожектора сошлись на них. Стало светлее, чем днем. К месту перестрелки наверняка направлялось пополнение.

— Патроны? — спросил Пендергаст?

Колдмун быстро проверил магазин:

— Черт, остался всего один. У вас?

— Тоже последний. Но зато у ворот никого нет.

Не успел он произнести эти слова, как из-за ворот до них донесся треск раций. Проклятье! Со стороны парковки к ним тоже приближались солдаты, рассредоточившись и перебегая от укрытия к укрытию.

— Мы окружены, — сказал Колдмун. — У нас всего два патрона, и эти мерзавцы вряд ли позволят нам сдаться.

— Они нас убьют? — спросила Алвес-Ветторетто.

— А вы как думаете? — с сарказмом произнес Колдмун.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

— Ну что ж, — сказал Пендергаст, протягивая руку. — Вы были отличным напарником.

— И вы тоже были ничего.

Они обменялись рукопожатием.

— Вы ведь никому не расскажете, что я произнес эти слова? — спросил Пендергаст.

Несмотря на безнадежность их положения, Колдмун рассмеялся:

— Вы бы ни за что не произнесли их, если бы думали, что у меня есть шанс их повторить.

Еще одна очередь разорвала металл на грузовике, за которым они прятались, — солдаты с парковки сделали перебежку.

Пендергаст сказал:

— Приготовьтесь.

Он навел винтовку не на приближающихся солдат, а на бак машины и выпустил в него последнюю пулю.

— Какого дьявола?… — Колдмун отскочил назад, когда грузовик вспыхнул и загорелся, готовый взорваться.

Пендергаст схватил Алвес-Ветторетто за руку и побежал сквозь дым и пламя к выходу, Колдмун бросился следом, отправив последнюю пулю в темноту впереди. Когда они оказались по ту сторону ворот, в старом дворе, раздался громкий голос:

— Бросайте оружие! Поднимите руки! Быстро!

Они практически столкнулись с отрядом солдат, которые выстроились полукругом сразу за воротами, нацелив оружие на маленькую группу из трех человек. Колдмун в панике огляделся, пытаясь найти выход. По обе стороны вздымались полуразрушенные стены из обветренного камня, а посреди валялись палеты с кирпичом, давно забытые и почти погребенные в зарослях цветущего кустарника. Лучи прожекторов заливали все вокруг призрачным белым светом. Беглецы оказались в ловушке.

— Бросайте оружие! — рявкнул голос. — Больше повторять не буду!

Пендергаст и Колдмун положили на землю оружие с опустевшими магазинами. У себя за спиной Колдмун слышал, как к ним от парковки приближаются солдаты первой группы.

Окруженные, они стояли под прицелом не менее двадцати стволов.

Человек, отдавший приказ бросить оружие, вышел вперед. Он был высокий и мускулистый, с лицом, изуродованным угрями. В отличие от большинства других солдат на нем были знаки различия — полковник — и нашивка с фамилией: Корманн.

Он оглядел Пендергаста, Колдмуна и Алвес-Ветторетто взглядом, полным презрения и ненависти.

— Кто из вас застрелил Харригана? — спросил он, показывая большим пальцем в сторону распростертого на земле за его спиной тела.

Ботинки полковника были забрызганы свежей кровью, вероятно кровью того убитого.

— Эта привилегия досталась мне, — ответил Колдмун.

Человек по фамилии Корманн подошел к Колдмуну. На его лице появилась ленивая улыбка. Колдмун улыбнулся ему в ответ.

Корманн выкинул вперед кулак, попав Колдмуну в челюсть. От удара Колдмуна шатнуло, но он устоял на ногах. Когда он снова выпрямился в полный рост, полковник плюнул ему в лицо и вонзил кулак ему в живот. Колдмун согнулся пополам, и Корманн сбил его с ног нокаутирующим ударом.

Видимо, Пендергаст попытался вмешаться, потому что Колдмун услышал словно издалека клацанье оружия и приказ Корманна: «Отставить».

Наступило короткое молчание. Потом Корманн рассмеялся:

— Значит, это тебя зовут Пендергаст? Ну-ну, посмотри на себя сейчас.

Колдмун, к которому полностью вернулось сознание, увидел, как Корманн повернулся к одному из своих людей:

— Давай отведем их обратно в казармы, там и позабавимся.

Колдмун схватил с усыпанной щебнем земли камень и попытался размозжить им голову Корманна. Но полковник легко отразил его нападение и жестоким ударом ноги свалил Колдмуна на землю, затем шагнул к нему с коротким смешком.

68

Колдмун, ошеломленный и истекающий кровью, мог только отвернуть лицо от неизбежного удара. Но ничего не случилось. Вместо этого наступила странная тишина, словно все одновременно сделали вдох и затаили дыхание.

— Так-так, — раздался голос Корманна. — Это еще что такое?

Среди солдат послышалось тихое бормотание. Все повернулись, чтобы посмотреть на странную фигуру, стоящую в разрушенной арке в дальнем конце двора.

Колдмун проморгался от крови, заливающей ему глаза, и попытался сфокусировать взгляд. Уж не мерещится ли ему? Он увидел нечто вроде лесного эльфа, миниатюрного, женственного, заляпанного грязью, с налипшими на тело травинками и листьями, причем одну веточку папоротника раскачивало ветром. Сама фигура оставалась неподвижной, приняв уверенную, даже расслабленную позу. В одной руке она держала кинжал.

— Это что тут у нас? — спросил Корманн. — Спасательная операция Женщины-Кошки?

Один из солдат рассмеялся. Остальные напряженно молчали, оставаясь начеку.

Фигура только что оглядела двор, словно запоминая его. Теперь она посмотрела прямо на полковника и заговорила. Колдмун не был уверен, что он узнал первым — фиалковые глаза или голос, спокойный и необычно низкий для таких миниатюрных размеров.

Констанс Грин.

— Отпустите их, — сказала она.

Это требование было настолько нелепым, настолько неожиданным, что на этот раз рассмеялись несколько солдат.

Корманн тоже издал саркастический смешок:

— И это все?

Констанс оставалась невозмутимой.

— С вами еще кто-нибудь есть? Бэтмен, например, или взвод морских котиков?

Констанс отрицательно покачала головой.

— В таком случае я буду счастлив их освободить, — продолжил Корманн. — Но есть одно «но».

— Да?

— Вы забыли сказать «пожалуйста».

И снова солдатские смешки. Колдмун воспользовался этой минутой, чтобы подняться на ноги. Он отметил, что это неожиданное вмешательство немного сняло напряжение и, возможно, понизило уровень грозившей им в данный момент опасности. Как бы ни удивило его появление Констанс, ситуация продолжала оставаться безнадежной и почти забавной: они в окружении двадцати солдат, а другие наверняка на подходе. Он посмотрел на Пендергаста, чтобы понять его реакцию, но лицо специального агента было, как всегда, непроницаемым.

Как бы то ни было, она стояла здесь. Констанс… Он понятия не имел, что она может сделать дальше, вооруженная лишь кинжалом с тонким лезвием. Что происходит у нее в голове? Она может только одно: перед смертью немного развлечь солдат. И все же было в ней что-то кошачье, что-то хищное.

— Я ничего не стану просить у трусов вроде вас, — сказала Констанс. — У мужчин, которым нечего предъявить, кроме хвастовства и пустой болтовни, — все это очень легко, когда у вас за спиной стоят громилы с автоматами в руках.

Корманн уязвленно сказал:

— Почему бы вам не подойти и не присоединиться к вашим друзьям в их последние мучительные минуты жизни на земле?

— Еще рано, — сказала она — и внезапно пропала из виду.

Это вызвало почти такое же беспокойство среди солдат, как и ее появление. Лишь несколько из них навели свое оружие на Пендергаста и Колдмуна, а остальные продолжали смотреть на опустевшую арку.

И вдруг Констанс появилась снова. Но теперь она несла на плечах что-то тяжелое и неуклюже тащила две коробки с патронами. Колдмун не верил своим глазам.

Среди солдат пронесся ропот, похожий на шелест травы на ветру.

Кряхтя от напряжения, Констанс положила две коробки с боеприпасами — зеленые коробки со стандартной желтой надписью по трафарету — и сбросила с плеч то, что явно было оружием, пошатнувшись, когда оно выскользнуло из ее рук и упало на землю.

При появлении оружия солдаты инстинктивно навели на нее свои винтовки, и один из них выстрелил, но промахнулся. Колдмун узнал предмет, который Констанс уронила на землю: армейский пулемет М240 на сошке. Одна из коробок с патронами была открыта, лента уже заправлена в пулемет.

— Не стрелять! — приказал Корманн. Он, конечно, мог уложить ее в любую минуту, но не стал спешить. Он улыбнулся, словно готовясь к игре. — Ну-ну, — насмешливо сказал он. — Итак, фея Динь-Динь раздобыла пулеметик.

— Я нашла его по дороге от реки, — ответила Констанс. — Надеюсь, вы не станете возражать против того, что я его присвоила.

Солдаты были на взводе, но Корманна ее ответ только подзадорил.

— И что ты собираешься теперь делать, Динь-Динь? — спросил он. — Перестрелять нас из этой штуковины? — Продолжая говорить, он опустил руку на пояс и расстегнул кобуру. — Тебе же его даже не поднять. Тебе не удержать его в устойчивом положении и на одну очередь. К тому же ты, скорее всего, даже не знаешь, с какого конца он стреляет. — Он помолчал. — Но прикоснись к нему еще раз — и мы откроем огонь.

Констанс посмотрела на Пендергаста:

— Извини, Алоизий, не смогла прибыть раньше. — Она кивнула на пулемет. — Он, конечно, неандерталец, но этот хам в одном прав: пулемет оказался тяжелее, чем я ожидала.

В ее голосе послышались издевательские нотки. Корманн вспыхнул и повернулся к Пендергасту:

— Значит, Алоизий, да? И тебе знакома эта малютка Динь-Динь? — Он подошел к агенту ФБР. — Она чертовски юна для того, чтобы шляться по болотам с оружием. Ты должен отшлепать ее. Ты ведь ее папочка, верно?

Пендергаст не ответил.

— Я задал тебе вопрос!

Полковник поднял руку и нанес Пендергасту сильный удар по лицу тыльной стороной ладони.

— Не смей! — мгновенно раздался голос Констанс.

Несколько человек рассмеялись. Ободренный их смехом Корманн подошел еще ближе:

— Ну так что, ты ее папочка? Или, может быть, папик?

Он ударил Пендергаста еще раз, сильнее. В уголке рта агента появилась струйка крови.

— Не смей! — повторила Констанс голосом, от которого могла закоченеть сталь.

— Я это знал, — сказал Корманн и плюнул Пендергасту под ноги. — Ты ее папик. Папик, который любит, чтобы у него была очень сладкая киска.

И он замахнулся для очередного удара.

Молниеносным движением Констанс подняла руку — между пальцами сверкнул кончик ее стилета — и метнула свое оружие, одновременно упав и снова исчезнув из виду.

Последовал миг всеобщего замешательства, новый лязг оружия, несколько выстрелов в ту сторону, где только что стояла Констанс. А потом наступила тишина. Казалось, что ничего не происходит, но вдруг Корманн слегка пошатнулся и сделал какое-то странное движение, поднеся руку к горлу. И только тогда Колдмун разглядел рукоятку стилета, брошенного Констанс. Клинок вошел в шею Корманна по самую рукоятку прямо под челюстью.

Корманн попытался что-то сказать, но издал лишь булькающий звук. Сделав шаг, он рухнул на плиты двора.

69

И тут разверзся ад.

Солдаты мгновенно открыли огонь в ту сторону, где только что стояла Констанс, все их внимание сосредоточилось на арке. Это дало Пендергасту и Колдмуну долю секунды для действий. Пендергаст схватил Алвес-Ветторетто за руку и потащил к разрушенной стене, Колдмун бросился следом. Они перепрыгнули через обломки и укрылись за ними.

Во дворе поднялась сумятица, солдаты побежали к арке, стреляя наугад в ту сторону. Но тут, к бесконечному удивлению Колдмуна, неожиданно заработал М240, он звучал ниже и медленнее, чем очереди из штурмового оружия обороняющихся. Пулемет вел рассеянный огонь, охватывая весь внутренний двор, косил одних, ввергал в панику других, и они падали на землю и ползли к укрытию, включая двух смертельно раненных, которые перевалились через низкую стену чуть ли не на колени Колдмуна.

Он выхватил оружие у одного из них и высунул голову из укрытия. Справа от себя он увидел Констанс за пулеметом: она лежала на земле в выемке, дававшей ей укрытие, и сжимала оружие с яростной непреклонностью, все ее тело сотрясалось в такт с вылетающими гильзами, которые собрались в небольшую дымящуюся горку. Колдмун мгновенно понял, что Констанс, притворившись, будто не может удержать пулемет в руках, на самом деле сумела установить его на возвышении, которое послужило для нее естественным укрытием, оставляя на виду только ствол и сошку. Пендергаст схватил винтовку другого мертвого солдата, и они оба стали стрелять из-за стены, еще больше сократив численность впавших в панику солдат, которые бежали и ползли в разных направлениях, пока пули разрывали их, одного за другим, на куски.

Но немало других солдат начали отстреливаться более организованно. Колдмун видел, что Констанс в своем импровизированном укрытии недолго устоит против усиливающегося града пуль.

Пендергасту, видимо, пришла в голову та же мысль, потому что он поймал взгляд Колдмуна и выразительно посмотрел на стену, послужившую им укрытием. Колдмун мгновенно понял его. Они одновременно перепрыгнули через стену, стреляя туда, где за палетами с кирпичами укрывались солдаты.

Они разделились, и Колдмун нырнул за горку камней в тот самый миг, когда несколько высокоскоростных пуль срикошетили рядом с ним. Констанс явно заметила это, потому что низкий треск ее оружия переместился в его сторону и очередь натовских пуль калибра 7,62 мм оставила след на стене футах в пяти от него, уложив двух солдат, которые целились в его сторону. Дергаясь, словно марионетки, они упали, разрываемые пулями. Другой солдат поднялся, чтобы ответить на огонь, но тут же упал, сраженный, забрызгав стену кровью и мозгами.

— Сюда! — раздался крик Пендергаста, едва слышный за грохотом.

Они перебежали через открытое пространство к другой палете с кирпичами, футах в двадцати от арки, вместе приподнялись над палетой и одновременными очередями уложили еще двух солдат.

Колдмун заметил, что Констанс стреляет очередями, каждые несколько секунд останавливаясь, чтобы выбрать новую цель, прежде чем снова начать стрелять. Время от времени по двору проносились трассирующие пули. Сознательно или нет делала она эти паузы, но Колдмун знал, что ствол оружия все равно перегреется через несколько минут. Солдаты стреляли в нее более скоординированно, пули ложились вокруг Констанс, поднимая фонтанчики пыли. Колдмун услышал, как одна пуля отрикошетила от полупустой коробки с патронами.

Еще несколько пуль просвистели у него над головой, ударили по кирпичам. Пендергаст высунулся и дал несколько очередей, подавляя огонь противника. Стрельба во дворе прекратилась, но теперь огонь велся откуда-то из другого места, пули градом ложились вокруг них, прилетая сверху, с башни. Пендергаст повернулся и принялся стрелять вверх, очередь за очередью, и, когда он расстрелял часть прожекторов, внизу сразу стало темнее. Наконец после очередного выстрела наступила полная темнота, единственный свет теперь поступал только от самих зданий комплекса.

Колдмун рискнул еще раз выглянуть из-за кирпичей. Двор был похож на бойню. Тела лежали повсюду: распростершиеся на земле, осевшие возле стены. По старым камням ручейками текла кровь. По площади с трудом тащился солдат, криками моля о помощи.

Неожиданно треск пулемета Констанс прекратился. Еще секунду Колдмун слышал стук стреляных гильз, падающих в листву вокруг нее. Потом и это закончилось. На мгновение он подумал, что ее убили, но потом понял, что произошло: она отстреляла всю ленту, все двести патронов, и патронная коробка опустела.

Он быстро оглядел двор. Из строя была выведена дюжина — а может, и больше — солдат. Но несколько из уцелевших решили воспользоваться этой паузой, чтобы найти место получше за невысоким каменным парапетом в дальней части двора. Этот парапет обладал преимуществом высоты и благодаря зубцам представлял собой превосходную позицию для ведения огня.

Констанс была почти полностью скрыта за облаком дыма, но Колдмун сумел разглядеть движение. Он увидел, что Констанс — не более чем тень — привстала с земли, подняла защитную крышку пулемета, вытащила подающий лоток и принялась вставлять новую ленту из второй коробки. У нее это не получилось, она нетерпеливо дернула плечом и сделала еще одну попытку. Если бы только он был рядом… но между ними было открытое пространство, это чистое самоубийство.

Из-за разрушенной стены раздалась очередь, новые фонтанчики земли поднялись вокруг Констанс, возившейся с пулеметом. Оставшиеся солдаты были организованны, и они стреляли с возвышенности в становящуюся все более уязвимой цель.

— Прикройте меня, — сказал Пендергаст.

Колдмун открыл огонь на подавление, а Пендергаст тем временем, пригнувшись, побежал через двор, чтобы занять более удобную позицию для обстрела парапета. Колдмун, приподнявшись, тоже прицелился в парапет. Стрельба оттуда стихла, а Констанс тем временем удалось очистить подающий лоток и вставить новую ленту. Краем глаза Колдмун заметил, как она захлопнула крышку и перевела рукоятку перезаряжания в боевую позицию. Мгновение спустя низкий, мощный голос ее оружия стал сеять смерть на парапете. Огромные куски камня падали со стены, словно дыхание руины, паутина трещин распространялась все шире, сама стена стала крошиться. И внезапно вся конструкция обрушилась, отправив солдат и камни вниз, в облако кирпичной пыли и цемента.

— Быстрее, — сказал Пендергаст.

Они с Колдмуном вскочили и, ведя огонь на подавление, пробежали по краю двора, пока не оказались среди руин арки, где заняли позиции по сторонам от Констанс.

Она как будто не осознавала их присутствия, все ее внимание сосредоточилось на дворе. И тут Колдмун увидел, как встал солдат и поднял руки, потом стали появляться и другие с поднятыми руками. Но Констанс не отпускала пулемет, прижимая приклад к плечу, хотя ствол оружия дымился и над ним поднимался пар от капель дождя. Тяжело дыша, она взяла на мушку очередную цель.

Пендергаст положил руку ей на плечо.

— Констанс… — Он легонько встряхнул ее. — Ты можешь перестать.

Несколько мгновений она оставалась неподвижной в сгущающейся тишине, затем убрала палец со спускового крючка. В наступившей тишине встали, пошатываясь, еще несколько солдат, некоторые были забрызганы кровью своих товарищей.

Лицо Констанс оставалось невозмутимым, но ее глаза горели; она походила на призрачного, покрытого грязью ангела смерти.

— Нам лучше смотаться отсюда побыстрее, — сказал Колдмун.

Не успел он договорить, как раздался огонь на парковке за воротами. Двое солдат из сдавшихся, увидев прибывающее подкрепление, заколебались, а некоторые бросились наутек.

Неуместно вежливым в данной ситуации жестом Пендергаст указал на едва заметную дорогу, уходящую в темное болото:

— Констанс, будь любезна, покажи нам путь.

Они побежали по тропе и вскоре оказались в благодатной темноте. Сзади прозвучало несколько выстрелов наугад, но преследовать их, похоже, никто не собирался.

— А где эта женщина? — спросил вдруг Колдмун.

— Алвес-Ветторетто? Ушла, — ответил Пендергаст. И добавил: — Она умеет выживать и может о себе позаботиться.

— А зачем вы вообще взяли ее с нами?

— Мне показалось, что я вижу нечто стоящее спасения. Спишите это, пожалуй, на мою личную слабость.

70

Следуя за Констанс, они побежали по слякотной тропе к пристани.

За всю свою карьеру в ФБР Колдмун не видел ничего, хотя бы отдаленно похожего на то, что сделала сейчас эта женщина. Интересно, думал он, она и вправду «подопечная» Пендергаста — этот одержимый ангел смерти в грязной, продранной одежде — или что-то вроде телохранителя-убийцы, обученного для его защиты? На мгновение его мысли вернулись к бабушке и ее описанию Вачиви. Он вспомнил, как собственными глазами видел Танцующую Девочку, идущую среди замерзших деревьев, видел ее худую фигуру, завернутую в одеяло. «Она смертная, как все мы. И вместе с тем она другая».

Перед тем как покинуть двор, Пендергаст подобрал фонарь одного из убитых солдат, и теперь фонарь высветил жуткую картину: три мертвых охранника в примитивном оборонительном сооружении из земли и кирпичей, распластавшиеся в различных позах смерти.

— Твоя работа, Констанс? — спросил Пендергаст.

— Мне понадобилось их оружие.

— Как ты сделала это с одним стилетом?

— Шеф Перельман одолжил мне пистолет. Не добровольно, конечно. Он там, на берегу реки, со сломанной ногой. Мы попали в торнадо, когда высаживались.

Они шли по темному лесу, потом тропа сделала поворот, и Колдмун увидел впереди, за хаосом разрушенной пристани и других строений черную массу реки. Констанс свернула с тропы, и они направились к берегу.

— Я оставила его здесь, — сказала она, когда они подошли к небольшой группе деревьев.

Пендергаст посветил лучом фонарика.

— Я здесь, — раздался откуда-то ниже по реке слабый голос.

Они обнаружили шефа Перельмана рядом с разбитым катером. Он лежал, держа в руке микрофон своей ультракоротковолновой рации, подсоединенной к аккумуляторной батарее катера.

— Дополз кое-как, — сказал он, тяжело дыша; с его лица, перемазанного в болотистой жиже, стекали капли дождевой воды. — Я услышал выстрелы и решил, что вы не будете возражать против подкрепления.

Словно по сигналу, раздался отдаленный рокот двигателей, и Колдмун увидел над кронами деревьев на востоке цепочку вертолетов, быстро приближающихся к ним на малой высоте. Мгновение спустя внизу по реке появились огни, рокот двигателей стал сильнее, и из темноты возник строй патрульных катеров береговой охраны. Они шли на высокой скорости, обшаривая прожекторами прибрежную полосу.

— Быстро сработали, — сказал Колдмун.

— Я сказал им, что два федеральных агента ведут неравный бой, один из них ранен. Это подействовало. — Перельман лег на спину, глядя на Констанс. — Не могу в это поверить — вы действительно пошли туда одна и спасли этих двоих?

— Я всего лишь сделала то, о чем говорила вам, — просто ответила она.

— Всего лишь, — сказал Перельман, покачав головой, и его лицо перекосилось от боли. Он бросил взгляд в сторону реки. — Надеюсь, у них есть что-нибудь болеутоляющее.

Колдмун проводил взглядом пролетевшие над головой вертолеты. Первый патрульный катер причалил к берегу, с его палубы спрыгнули несколько мужчин и женщин в бронежилетах, с фонариками в руках, вооруженные до зубов штурмовыми винтовками, портативными минометами и РПГ. Когда штурмовая группа высадилась, катер отошел, уступая место следующему.

— Я возвращаюсь, — сказал Пендергаст, присоединяясь к группе.

— На кой черт? — спросил Колдмун. — Мы наше дело сделали. Пусть уж они проводят зачистку.

— Я должен вытащить оттуда Гладстон. Они сделали ей инъекцию препарата, и она отрубила себе ногу.

— Боже мой… — Колдмун сглотнул. — Тогда я с вами.

Пендергаст кивнул:

— Спасибо.

Они присоединились к бойцам, спрыгивавшим на берег с катеров.

— Сюда! — крикнул им Пендергаст. — За мной!

Несколько секунд спустя группа двинулась по тропе между деревьями, а с повисших над зданиями вертолетов уже спускались на тросах бойцы спецназа, обмениваясь выстрелами с одиночными солдатами внутри комплекса.

71

После шума и ярости предыдущей ночи на следующее утро в «эксплорере» Перельмана ехала на удивление тихая группа. Вел машину лейтенант Таун, а шеф полиции сидел, откинувшись на спинку пассажирского сиденья и вытянув ногу в лангете. Колдмун, Пендергаст и Констанс Грин сидели сзади. Гроза выдохлась, уступив место свежевымытому голубому небу.

— Очень любезно с вашей стороны доставить нас до дома, — сказал Пендергаст так спокойно, словно они возвращались домой, сделав покупки в местном молле.

— Не стоит благодарности, — донесся ответ с переднего сиденья.

Колдмун был слишком измотан для разговоров. Вертолетное путешествие на рассвете от Кривой реки до Форт-Майерса, обязательный медицинский осмотр, первичный опрос, бумажная работа — все это прошло как в тумане. Теперь Перельман вез их домой, и Колдмун мечтал только об одном — как бы побыстрее добраться до кровати. Когда «эксплорер» перевалил через мост Блайнд-пасс и оказался на Каптиве, Колдмун подумал, что красивее места не видел за всю свою жизнь, но усталость мешала ему оценить эту красоту в полной мере.

Рядом с ним сидел Пендергаст, по-прежнему бледный и спокойный, как мраморная статуя. Констанс расположилась по другую сторону от Пендергаста. Констанс… что ему теперь с ней делать? Она не сказала ему ни слова с того момента, как они покинули комплекс, и он чувствовал исходящее от нее напряжение, когда был рядом. Колдмун снова вспомнил, о чем она его предупреждала, когда он отказался взять ее с собой спасать Пендергаста. Он надеялся, что это была лишь короткая вспышка ярости, а не фактическая угроза. К сожалению, чувства подсказывали ему нечто иное. Может быть, ему удастся убедить Пендергаста поговорить с ней — вряд ли кто-то другой сможет на нее подействовать.

Когда «эксплорер» подъехал к Мортлах-хаусу, заверещала рация.

— Эксплорер-один, Эксплорер-один, Пи-би, слышите меня? Прием.

Перельман недовольно крякнул и снял микрофон с держателя:

— Присцилла, что случилось?

— Шеф Каспар хочет получить последние сведения. А еще звонил коммандер Бо и…

— Только когда я высплюсь, — оборвал он ее, положил микрофон и повернулся к Тауну. — Как я и предсказывал, все, кто ничего не сделал, и даже те, кто обгадился, выползают на свет, желая разделить славу. Подождут.

Таун сбросил скорость, сворачивая на подъездную дорожку к дому.

— Не удовлетворите мое любопытство? — спросил Пендергаст у Перельмана.

— Конечно, — ответил шеф полиции.

— Что означает «П. Б.»?

Наступила неловкая пауза. Потом Перельман сказал Тауну:

— Льюис, ты не мог бы подождать нас на крыльце?

Перельман подождал, пока Таун выйдет из машины, подождал еще немного. И лишь затем сказал Перельману.

— Перси Биши[81].

— Замечательно! Наверное, ваши родители были книгочеями.

— Ничего замечательного. Это просто ужасно. Особенно для тринадцатилетнего подростка.

— Кажется, в более поздней жизни вам это не принесло особого вреда.

— Потому что никто об этом не знает. И я очень надеюсь, что вы сохраните это в тайне.

Перельман открыл дверь, с трудом выбрался из машины. Пендергаст протянул ему костыли.

Колдмун последовал за остальными в Мортлах-хаус. Старые доски крыльца заскрипели под их ногами. И словно в ответ на это, откуда-то из глубины дома донесся приглушенный звук, похожий на протяжный вой.

Перельман остановился в удивлении:

— Что это за свежий ад?

— Это призрак Мортлаха, — сказала Констанс.

Колдмун в ужасе уставился на пол, когда из-под досок донесся новый звук, похожий на стон.

— Если спуститесь со мной в подвал, джентльмены, я с удовольствием вас представлю.

Она прошла по всему дому до двери в подвал, открыла ее, включила свет и стала спускаться по лестнице. Колдмун последовал за остальными. Он уже побывал однажды в этом подвале — там было все так же тесно и душно, как и в прошлый раз.

Правда, появилось одно существенное изменение. В дальней части наружной стены был пробит лаз, на полу валялись кирпичи и строительный мусор. При звуке их голосов из темного угла снова донесся протестующий вой, в котором слышалось такое отчаяние, что у Колдмуна мурашки побежали по коже.

Констанс прошла вперед, достала из кармана мастер-ключ и открыла деревянную дверь, за которой оказалась крохотная комнатка без окон. Из нее на свет вышел, спотыкаясь, человек в грязной одежде, с растрепанными волосами и пышной грязной бородой. Он оглядел пришедших испуганными, умоляющими глазами.

— Постойте… кажется, я знаю этого человека, — сказал Перельман. — Это старик, который постоянно ошивается на берегу Сильвер-Ки. — Он посмотрел на Констанс. — Кто он и что здесь делает?

— Его зовут Рэндалл Уилкинсон.

— Рэндалл Уилкинсон, — повторил Перельман, балансируя на костылях. — Но это… это невозможно! Уилкинсон был жертвой убийства, который… — Он замолчал на полуслове.

— Совершенно верно, — подхватила Констанс. — Он и есть та самая жертва, убитая в этом доме десять лет назад, тело которой так и не было обнаружено. Именно в это все и поверили. Но дело обстояло немного сложнее, правда, мистер Уилкинсон? Не хотите рассказать всем то, что рассказали мне вчера?

Человек ничего не ответил.

— Тогда, если вы позволите мне такую вольность, это сделаю я. — Она повернулась к остальным. — Мистер Уилкинсон когда-то работал инженером-химиком и неплохо зарабатывал — достаточно, чтобы купить этот дом. Но потом с ним произошел несчастный случай на производстве, и он не смог работать на полную ставку. Его наниматель сказал, что несчастный случай произошел по вине Уилкинсона, и отказался платить больше минимального пособия по нетрудоспособности, а позже и вовсе его уволил. За несколько следующих лет он наделал много долгов, и все шло к тому, что он потеряет дом. Наконец он в отчаянии обратился к своей вдовствующей сестре, бывшей медсестре, которая стала полицейским художником — рисовала портреты подозреваемых со слов свидетелей. Вместе они составили план. Мистер Уилкинсон застраховал свою жизнь на крупную сумму, сделав бенефициаром сестру. Он знал, что страховая премия будет выплачена только в том случае, если его смерть будет доказана, даже если тело не найдут. На протяжении многих месяцев он собирал собственную кровь, пока не собрал приблизительно шесть кварт — таково среднее количество крови в теле человека. Его сестра, жившая в Массачусетсе, приезжала время от времени помогать ему. Все это делалось в подвале и держалось в тайне. Между взятиями крови он прятал медицинские приборы в полой колонне.

Она обратилась к своему пленнику:

— Пока все верно?

Тот не ответил, и она продолжила:

— И вот однажды вечером, когда крови у них набралось достаточно, они приступили к работе. Его сестра знала о разлете брызг крови и криминалистическом исследовании места преступления, так что она смогла подготовить вполне достоверную картину убийства. Она искусно разбрызгала кровь по стенам и мебели, остальное вылила на пол — количество было таково, что не оставляло сомнений в случившемся. Мистер Уилкинсон вырезал небольшой кусочек своего скальпа, насадил его на топор и вонзил в спинку кресла. Потом поломал часть мебели, чтобы все выглядело так, будто здесь происходила борьба. Кровью, впитавшейся в их одежду, они оставили следы, ведущие к задней двери, вниз по ступенькам до стоявшего там пикапа. Они уехали, несколько дней спустя разделились, и мистер Уилкинсон явился миру в новом обличии. Несколько лет он провел в одном отдаленном районе Юты, хотя, я полагаю, «отдаленный район Юты» слишком сильно сказано. Так или иначе, страховая компания после некоторого первоначального сопротивления выплатила сестре мистера Уилкинсона страховую премию, а та разделила деньги с братом. И конечно, она унаследовала дом. Она в нем никогда не жила, по вполне понятным причинам, а позднее умерла от рака. Ее правопреемник продал дом, и на этом история могла бы закончиться. Но не закончилась.

Она снова посмотрела на человека:

— Вы уверены, что не хотите дорассказать сами?

Он опустил голову.

— Все прошло как нельзя лучше. Мистер Уилкинсон жил под новым именем и имел достаточно денег, чтобы не работать. Но постепенно все пошло наперекосяк. После смерти сестры и продажи дома мистер Уилкинсон начал переживать. Его не отпускали мысли о медицинском оборудовании, спрятанном в полой колонне в доме, — на медицинских инструментах были остатки его крови. Готовя в спешке инсценировку собственной смерти, он забыл удалить из колонны эти улики. Если бы их когда-нибудь нашли, то вся его махинация была бы разоблачена. Страховая компания не хотела выплачивать премию, а ее представитель-оценщик был настоящим хищником. Мистер Уилкинсон пытался выкинуть эти заботы из головы, но они все больше ему досаждали. Его страхи, как в новелле Эдгара По «Сердце-обличитель», переросли в полномасштабную манию. Мания еще больше усилилась, когда он узнал, что богач из Нью-Йорка, купивший дом, собирается сделать в нем ремонт. Теперь маниакальные страхи мистера Уилкинсона обрели реальную почву. Он решил, что единственное решение проблемы состоит в том, чтобы проникнуть в дом и изъять instrumenta sceleris[82] из полой колонны. И вот в один прекрасный день к вечеру он вернулся на Каптиву со всем необходимым для извлечения улики инструментом. Но возвращение на прежнее место привело к психическому расстройству. Хотя он состарился и изменил внешность, одевался, как бродяга, его преследовала мысль, что его узнают. Хуже того, когда он попытался проникнуть в дом, там оказалась пара сквоттеров. Он бежал с острова с психологической травмой, а сквоттеры сочинили историю про призраков, стуки и цепи.

— Так вот откуда взялись слухи про призраков, — сказал Перельман.

— Совершенно согласна. Как бы то ни было, ремонт был выполнен, а улики так никто и не обнаружил. Для мистера Уилкинсона это, конечно, стало большим облегчением, но прошло несколько лет, и ньюйоркец, который так и не смог осуществить свою мечту и открыть в доме гостиницу, получил соблазнительное предложение от застройщика. После долгих споров с историческим обществом дом был приговорен к сносу. Все страхи Уилкинсона снова вернулись к нему: он решил, что уж теперь-то медицинские инструменты со следами его крови обязательно будут обнаружены. У него не оставалось другого выбора, кроме как попытаться снова добраться до улики.

Констанс сделала небольшую паузу и обвела взглядом своих слушателей.

— На этот раз, однако, он проявил бóльшую осторожность. Он знал про выложенный кирпичом прокоп вдоль невидимой с дороги стороны дома, где планировали сделать дополнительный выход из подвала, но так его и не сделали. Мистер Уилкинсон купил необходимые инструменты и научился работать с ним. Потом — всего за несколько дней до запланированного начала сноса, чтобы убедиться, что на сей раз никаких сквоттеров нет, — он вернулся в своем костюме бродяги. Представьте его смятение, когда он обнаружил, что вместо сквоттеров в доме живут арендаторы, иными словами — мы. Поэтому ему пришлось работать очень медленно и тихо… невидимым, обычно по ночам. К несчастью для него, я услышала слабый стук. А поскольку идея призраков представлялась мне маловероятной и совсем не пугающей и поскольку у меня было свободное время, я решила заняться расследованием. И вот к чему мы пришли.

Она кивнула в сторону своего пленника:

— Джентльмены — Рэндалл Уилкинсон.

За этим объяснением наступило короткое молчание, которое нарушил Пендергаст:

— Brava[83], Констанс.

— Подумать только: все это время он был жив, — задумчиво проговорил Перельман.

— Ecce homo[84], — сказала Констанс, поведя рукой в сторону Уилкинсона.

— И что мы теперь будем с ним делать? — спросил Перельман, помолчав. — Мне приходит в голову много законов, которые были нарушены: страховое мошенничество, заговор, уход от налогов, мошенническим способом полученное свидетельство о смерти, финансовое мошенничество… список преступлений совершенно поразительный.

— Сколько денег вы получили? — спросила Констанс у Уилкинсона.

Уилкинсон впервые заговорил. У него оказался низкий, почти мелодичный голос.

— Два миллиона по страховке. Сестра получила дом — это была часть договоренности, плюс полмиллиона. Мне досталось полтора миллиона.

— Что случилось с деньгами вашей сестры после ее смерти?

— Узнав, что у нее рак, она стала переправлять деньги частями на офшорный счет, с которого я их впоследствии снял. Детей у нее не было.

— У вас была преданная сестра, — заметил Пендергаст.

— Мы были очень близки.

— И сколько у вас осталось? — спросила Констанс.

Пауза.

— Примерно миллион двести тысяч.

Констанс повернулась к Перельману:

— Шеф Перельман, вы знаете приблизительно, сколько нужно собрать денег историческому обществу, чтобы купить и отремонтировать этот дом?

Еще одна короткая пауза, во время которой Колдмун услышал, как Пендергаст сказал Констанс что-то по-латыни. Она улыбнулась, словно услышала комплимент.

— Около миллиона, плюс-минус, — ответил Перельман.

— Интересное совпадение, — заметила Констанс. — И вот я спрашиваю: не хочет ли мистер Уилкинсон сделать анонимное пожертвование историческому обществу в обмен на свободу?

Тишина длилась около минуты. Наконец Перельман сказал:

— Я столько сил потратил на это расследование. Я потерпел поражение, и это было унизительно. Не уверен, что я готов отпустить этого человека.

— Взвесьте альтернативу, — ровным голосом произнес Пендергаст. — Если вы его арестуете, все деньги вернутся страховой компании, и на месте этого прекрасного старого особняка появятся уродливые кондоминиумы. Каптива никогда уже не будет такой, как прежде.

Перельман проглотил слюну. Оглядел подвал. Все глаза были устремлены на него.

— Разве это не делает нас всех заговорщиками с целью обмана страховой компании?

— Естественно, делает, — ответил Пендергаст. — Но иногда небольшое отступление от закона ради общего блага может стать более разумным выбором. Страховая компания давным-давно списала эти деньги. Город, которому вы служите, окажется в выигрыше. И самое главное, мы умеем хранить тайны, верно я говорю, джентльмены? Констанс?

Долгая пауза.

Наконец Перельман задумчиво кивнул:

— Полагаю, историческое общество с радостью примет анонимный дар.

Констанс посмотрела на Уилкинсона:

— Мы будем хранить эти медицинские инструменты, пока дар не поступит на счет. После чего отдадим их вам — делайте с ними что хотите.

Уилкинсон молитвенно сложил руки:

— Спасибо.

Может быть, Колдмуну показалось, но неожиданно атмосфера в подвале стала менее душной.

— Отлично, — сказал Пендергаст, глядя на Констанс. — Просто превосходно.

— Осталась лишь одна проблема, — сказал Перельман с легкой улыбкой.

Все посмотрели на него.

— Если это означает исчезновение призрака Мортлаха… то не стоит ли нам провести ритуал экзорцизма?

— Нет, — тут же выпалил Колдмун.

— Да, — одновременно с ним сказала Констанс.

— Небольшой ритуал будет вполне уместным, — согласился с ней Пендергаст. — Но для начала, я думаю, мистеру Уилкинсону нужно отдохнуть и подкрепиться.

— И посетить ванную комнату, — добавил Уилкинсон.

— Естественно. В таком случае, пока мистер Уилкинсон пользуется удобствами и кто-нибудь готовит ему выпивку, я поищу в особняке колокольчик, Библию и свечу.

С этими словами он повернулся и исчез на верху лестницы.

72

Вертолет «Белл-429» низко летел над коралловыми рифами и изумрудными водами, а ответственный заместитель директора Пикетт опять смотрел в окно второго пилота. На горизонте появился таинственный остров, весь покрытый тропической зеленью, словно драгоценный камень посреди необозримых морских просторов. Когда они подлетели ближе, Пикетт разглядел декоративные ряды пальм, эллинг, сверкающий белый мрамор дорожек и зданий, а за ними — вертолетные посадочные площадки. Одна из них была занята — на ней стоял «Агаста-Вестленд 109 Гранд», холеный и роскошный, развивающий максимальную скорость в два раза выше, чем вертолет, на котором летел он. «Белл» сел рядом, и Пикетт открыл дверь, чувствуя себя так, будто он выходит из «юго»[85], припаркованного рядом с «роллс-ройсом».

Его ждали те же два человека в накрахмаленной и отутюженной форме. Они провели Пикетта по дорожкам из толченого ракушечника, потом вверх по лестнице белого мрамора. Но на этот раз они пошли не по крытому проходу во внутренний дворик, где Пикетт встречался с Пендергастом в прошлый раз, а совсем в другом направлении и вскоре оказались у большого, похожего на храм здания, построенного из того же белоснежного мрамора. Здание со всех сторон было окружено коринфскими колоннами с архитравом и увенчано трапециевидной крышей. Глядя на это высокое сооружение, Пикетт подумал, что оно не может быть ничем иным, кроме как главным зданием острова.

Сопровождающие довели его до переднего портика, где он увидел Пендергаста и Колдмуна — агенты сидели в креслах, дожидаясь его. Между колоннами гулял освежающий ветерок, шуршал листвой растущих поблизости королевских пальм, приносил с собой запах жимолости. На сей раз Пендергаст был одет в свой фирменный черный костюм, его лицо и серебристо-голубые глаза казались бледными на ярком солнце. Колдмун тоже оделся как обычно: в старые джинсы и клетчатую рубашку. С одной стороны от сидящих находился странный багажный комплект: элегантные плоские чемоданы от «Луи Виттон» и два потрепанных грязных рюкзака. Пикетт подметил, что более молодой агент выглядел совершенно, даже до смешного не на месте в этой обстановке и явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Ответственный заместитель директора Пикетт, — сказал Пендергаст, вставая для рукопожатия, когда Пикетт поднялся к ним по ступеням лестницы. — Как любезно с вашей стороны проводить нас таким вот образом.

Это было сказано непринужденным тоном туриста, собирающегося подняться на борт круизного лайнера. Глядя на Пендергаста, никто не мог бы и предположить, какую безумную неделю ему довелось пережить: допросы, снятие показаний, аресты, ордера и рейды, и все это под завесой секретности. Пикетт наложил запрет на распространение какой-либо информации об этом деле даже внутри ФБР, стараясь изо всех сил, чтобы закопать проводимые действия в бюрократической формалистике, в которой так поднаторело его отделение.

— Я просто не мог вас отпустить, не подытожив все, что произошло после того, как вы отправились догуливать прерванные отпуска, — сказал Пикетт.

— Спасибо. Мы горим желанием услышать об этом.

Пендергаст показал Пикетту на кресло, стоявшее в тени рядом с ним.

Пикетт вытащил из-под мышки газету и положил ее рядом с собой на сиденье:

— Как вы можете себе представить, в округе Ли произошла серьезная зачистка. Коммандер Бо освобожден от своей должности до проведения официального расследования внутри береговой охраны. Начальнику полиции Форт-Майерса объявлен выговор. Адъютант Бо, некий лейтенант Дарби, арестован по обвинению в шпионаже, арестован и другой офицер береговой охраны — Дьюран. Впереди еще много арестов. Все только начинается.

— А как ко всему этому отнеслись в добром городке Санибеле? — спросил Пендергаст.

— Большую часть подробностей нам удалось засекретить. Шеф Перельман был бесконечно готов к сотрудничеству. Он стал кем-то вроде местного героя. Никто в городке не знает, почему именно ему достаются все лавры в раскрутке этого дела… хотя он и являет собой воплощение скромности и утверждает, что ничего не знает. — Пикетт усмехнулся.

— Какова официальная история? — спросил Колдмун.

— Касательно обрубков ног мы говорим, что это был гнусный эксперимент одной тайной организации, и больше ничего. За кулисами, конечно, последствия будут самые серьезные, сделать придется немало: идентифицировать мертвых, выплатить компенсации мигрантам, содержавшимся в заключении, определить наилучший способ дальнейшей работы… для нас это сущий кошмар.

— Для них это тоже было не слишком приятно, — заметил Колдмун.

— Кто же спорит. И мы делаем абсолютно все, что в наших силах, чтобы исправить ситуацию.

— Если уж об этом зашла речь, то каков нынешний статус некоего комплекса к северу от города Каррабель? — спросил Пендергаст.

— Оттуда все вывезено, комплекс закрыт. Чтобы отпугнуть людей, мы распространили слух о вспышке хантавируса в его окрестностях. Отдаленность этого места и гроза поработали на нас — похоже, никто ничего не заметил, кроме небольшой вертолетной активности. Когда расследование этой секретной операции будет завершено, комплекс сотрут с лица земли. Мы имеем стопроцентную поддержку от Пентагона: они в ужасе от того, что совершили бывшие военнослужащие армии Штатов предположительно во имя патриотизма. Ключевое слово здесь — «бывшие»: армия Соединенных Штатов не имеет к этому никакого отношения.

Пикетт замолчал.

— А что вы такое привезли? — спросил Колдмун, показывая на газету.

— Я подумал, что вы, вероятно, этого еще не видели.

Пикетт развернул газету и показал первую полосу. Два агента подались вперед, чтобы лучше разглядеть. Это был номер «Майами геральд», и заголовок буквально кричал шрифтом в семьдесят два пункта, что звездный репортер газеты Роджер Смитбек получил от мэра Форт-Майерса ключ от города не только за помощь в расследовании на острове Каптива, но и за публикацию серии смелых обличительных статей, обусловивших раскрытие и ликвидацию одной из худших банд в истории города — Panteras de la Noche. Банда прекратила существование, а ее главарь по прозвищу Бахвал помещен под арест. Ходят слухи, что он обманул центрально-американские наркокартели и они предлагают немалый приз за его голову. Хотя репортаж был захватывающим, в нем содержалось на удивление мало подробностей и конкретики.

— У меня есть один вопрос, — сказал Пикетт, откладывая газету. — Он, вероятно, носит несколько деликатный характер. Океанограф доктор Гладстон, которую вы спасли из этого комплекса, на пути к полному выздоровлению, несмотря на утрату ноги, и доктора и психиатры говорят, что ей не грозит хроническая психологическая травма.

Пикетт заметил, что при упоминании имени Гладстон по лицу Пендергаста промелькнула тень.

— И что у вас за вопрос? — спросил Пендергаст.

— Она говорит, что ничего не помнит о событиях того вечера. Она помнит погоню на дороге, преследование с вертолета… а потом — ничего до пробуждения на больничной койке. Кажется невероятным, что ее вынудили отсечь себе ногу.

Лицо Пендергаста окаменело.

— Слава богу, что она ничего не помнит. О том, что случилось, я написал в моем рапорте. Этот препарат — абсолютное зло, и я надеюсь, что мы можем говорить о нем в прошедшем времени. Чувство вины за то, что я вовлек в расследование ее и доктора Лэма, будет преследовать меня до конца дней.

— Вы же не могли знать, — сказать Колдмун.

Если Пендергаст и услышал эти слова, то никак не прореагировал.

— Кстати, могу вам сообщить, что один фонд, с которым я связан — Vita Brevis, — предлагает учредить для нее научную кафедру в любом из океанографических институтов по ее выбору, как только она будет готова вернуться к работе.

Пикетт кивнул:

— Она этого заслуживает. — Он посмотрел на груду багажа. — Значит, возвращаетесь в Нью-Йорк?

— И как можно скорее.

— А вы? — обратился Пикетт к Колдмуну. — Насколько я понимаю, бумаги из колорадского отделения уже поступили?

Колдмун постучал по нагрудному карману рубашки.

— Тогда я рад за вас обоих. — Пикетт помолчал. — Однако жаль, потому что я только что узнал об одном совершенно необычном инциденте, произошедшем прошлым вечером к северу от Саванны…

— Забудьте об этом, — прервал его Колдмун, — сэр.

Пендергаст тоже нахмурился, почувствовав, что начальство пытается закинуть удочку.

— Что ж, — сказал Пикетт. — Я не собираюсь вам приказывать, учитывая все, через что вы прошли. Но мне жаль, потому что…

Его опять прервали — на этот раз звук легких шагов по дорожке. Секунду спустя из-за пальм под яркие солнечные лучи вышла Констанс Грин. На ней была широкополая шляпа, льняная блузка и плиссированная белая юбка. Солнцезащитные очки от «Рей-Бан Уэйфэрер» скрывали ее фиалковые глаза.

— Мистер Пикетт, — сказала она, протягивая ему руку.

— Миз Грин, — сказал он, вставая.

Они обменялись рукопожатиями.

— Извините, что не смогла принять вас должным образом по прибытии. Нужно было закончить кое-какие дела перед нашим отлетом.

— И что же это за дела, позволь узнать? — спросил Пендергаст.

— Ничего важного. Я всего лишь выразила нашу признательность шефу службы безопасности. — Она повернулась к Пикетту. — Он был настолько любезен, что преподал мне несколько уроков обращения с оружием, после того как вы похитили Алоизия. Просто для моего развлечения, естественно.

После этих ее слов наступила короткая пауза. Затем Пикетт посмотрел на Колдмуна.

— Прогуляйтесь со мной, — сказал он.

Они спустились по лестнице похожего на храм здания и двинулись по тропинке из толченого ракушечника, ведущей к обзорной площадке. Какое-то время Пикетт приводил в порядок мысли. Наконец он сказал Колдмуну:

— Я читал расшифровку ваших устных показаний.

Колдмун кивнул.

— И расшифровку показаний Пендергаста тоже читал, конечно. Я читал все, чего не видел своими глазами. Читал внимательно. Я понимаю, что тем вечером в пылу боя, с учетом характера этого секретного военного комплекса, ваша память, возможно, не зафиксировала все происходящее с кристальной четкостью. Но один вопрос не дает мне покоя.

— Какой, сэр?

— Я говорю… о Констанс Грин.

На лице Колдмуна появилось совершенно необычное для него выражение, но Пикетт все-таки продолжил:

— Она является тем переменным в уравнении, значение которого я не могу определить. Первые солдаты, допрошенные по этому делу, говорили о молодой женщине с вашей стороны, одетой в грязную полевую одежду. Я слышал также, что женщина, отвечающая этому описанию, находилась в спасательном вертолете, который доставил всех вас в Форт-Майерс. Как это ни странно, в записях после приземления вашей группы подобная личность не упоминается.

— Не упоминается? — переспросил Колдмун.

— Более того, рядом с вашим местом отхода был найден пулемет, который нам — когда мы пытаемся точно воссоздать, что происходило во время вашего последнего отступления, — никак не удается вписать в картину происходящего. Кто из него стрелял? Из него было выпущено более трехсот пуль.

— Там царил такой хаос, я толком не помню.

— Хорошо. Еще одно: шеф Перельман рассказал, как он, зная только о том, что Пендергаст похищен, предпринял экспедицию спасения на своем катере. Но торнадо, разбившее катер и чуть не погубившее его самого, вызвало у него амнезию, несколько отличную от амнезии доктора Гладстон. Перельман не может вспомнить то, что случилось перед торнадо, в частности, был ли он на катере один или с пассажиром. — Пикетт помолчал. — Тем временем вы летели из Мексики и вынужденно приземлились в Таллахасси. Есть идея, где во всем этом была миз Грин?

— Не знаю. Дома?

— Хорошо. Скажем так, мне бы не хотелось быть тем человеком, которому когда-либо придется допрашивать эту женщину. — Хотя обзорная площадка пустовала, Пикетт огляделся, прежде чем продолжить. — Вы понимаете, что никто другой не будет выяснять эти обстоятельства. Но я знаю вас, и еще лучше знаю Пендергаста, и… ну, мне просто нравится, когда в делах, расследуемых под моим началом, сходятся все концы.

— Я понимаю, сэр.

— И я тоже.

Они встретились глазами в своеобразном противостоянии, которое было прервано, когда у них за спиной раздались голоса.

— Это, наверное, персонал острова, — сказал Колдмун с явным облегчением в голосе. — Несут наш багаж на вертолетную площадку.

— Конечно, — сказал Пикетт. — Давайте не будем их задерживать.

Десять минут спустя оба вертолета начали прогрев двигателей, молотя винтами влажный воздух. Констанс первой вошла в обитый кожей роскошный салон «Агаста-Вестленда», при этом она одной рукой придерживала шляпу, а другой пожимала руку Пикетта. Колдмун, которого они собирались высадить на материке перед его полетом в Колорадо, вошел следующим. Последним был Пендергаст.

— Сэр, — сказал он Пикетту, уже стоя в дверях. — В ваш прошлый визит сюда вы обратились ко мне с просьбой «взглянуть на место преступления». Я надеюсь, вы нашли мой взгляд полезным.

— Полезным? Да вы раскрыли дело!

— Тогда я с вами прощаюсь. Агент Колдмун спешит на новое место назначения. А я в ответ на ваши добрые слова могу только добавить, что мы с Констанс хотим как можно скорее вернуться в Нью-Йорк… без дальнейших задержек. — Последние три слова он произнес с особым выражением.

— Тогда я был бы последним человеком, если бы задержал вас.

Пикетт отошел в сторону, чтобы не мешать загрузке багажа в заднюю часть пассажирского отсека. Несколько секунд спустя дверь закрылась, вертолет быстро поднялся в воздух, а затем, взревев мощными двигателями, заложил вираж и полетел на северо-запад.

Пикетт проводил взглядом исчезающую в прозрачном небе птичку. Отойдя в сторону от опоры собственного вертолета, он достал телефон и набрал номер.

— Диспетчер Один? — сказал он, услышав ответ. — Это ответственный заместитель директора Пикетт. Вертолет, о котором я вам говорил, — это «Агаста-Вестленд 109», бортовой номер Z-513227. Да, верно. Прошу вас в соответствии с моими инструкциями направить его в Саванну, как мы уже обсуждали. Если будет необходимость, я лично поговорю с пилотом.

Закончив на этом разговор, он убрал телефон в карман пиджака, в последний раз окинул взглядом этот земной рай, потом, сложив экземпляр газеты «Майами геральд», нырнул под винты и сел в свой вертолет. Минуту спустя машина поднялась в отливающее перламутром небо и последовала за Пендергастом — с достоинством, солидностью и одобренной правительством скоростью.

Благодарности

Авторы выражают благодарность Уэсу Миллеру, Калли Шимек, Эрику Симоноффу, Майклу Питчу, Бену Севье, Надин Уаддл и Клодии Рюльке.

Авторы также хотят подчеркнуть, что все персонажи, действующие в книге, вымышленные и что иногда авторы достаточно вольно обходятся с географией Флориды и ее городов, поскольку этого требует логистика романа. И наконец, они хотят превознести Санибел и Каптиву за их красоту и ради тех усилий, которые власти островов предпринимают для сохранения естественной экологии и дикой жизни барьерных островов. Авторы очень рекомендуют всем великолепные пляжи, на песок которых — из их личного опыта — море выносит только прекрасные ракушки, находящиеся в их личных коллекциях.

Примечания

1

Остров Каптива примыкает к более крупному острову Санибел, и оба входят в группу барьерных островов у побережья Флориды.

2

Сайд-скроллер — компьютерная игра, в которой игрок наблюдает за игровым процессом посредством расположенной сбоку виртуальной камеры.

3

Строки из стихотворения американского поэта Робинсона Джефферса «Мудрецы в часы несчастья». Перевод Ю. Головневой.

4

Наоборот (фр.).

5

Констанс и Пендергаст разыгрывают сцену из первого акта трагедии Шекспира «Гамлет», когда принцу является призрак отца.

6

Грин, раф — название разных площадок поля для гольфа.

7

Не все мы можем (лат.).

8

Джеймс Уоррен «Джим» Джонс — американский проповедник, основатель секты «Храм народов», последователи которой, по официальной версии, совершили в 1978 году массовое самоубийство. «Небесные врата» — американский религиозный культ, последователи которого в 1997-м также совершили массовое самоубийство.

9

Постдок — молодой ученый после присуждения ему докторской степени.

10

Амиши — одна из самых консервативных религиозных групп в протестантизме. Ее приверженцы ведут традиционный образ жизни, считают неприемлемым пользоваться многими современными благами цивилизации.

11

«Отче наш» (исп.).

12

Вы видели такое? (исп.)

13

Что это? (исп.)

14

Ха! (исп.)

15

Я не говорю по-английски (исп.).

16

Что это значит? (исп.)

17

Пожалуйста, пожалуйста. У кого такие? (исп.)

18

Привет! (исп.)

19

Кто такими пользуется? (исп.)

20

Вали отсюда! Сукин сын! (исп.)

21

Говнюк! (исп.)

22

Из трагедии У. Шекспира «Макбет». Акт II, сцена 3. Перевод М. Лозинского.

23

Из пьесы У. Шекспира «Зимняя сказка». Акт IV, сцена 3. Перевод В. Левика.

24

Не морочьте мне голову (ит.).

25

Въездная арка, крытое крыльцо для удобного подъезда автомобиля к входной двери (фр.).

26

Фэй Рэй — американская актриса, сыгравшая роль «девушки Конга» в фильме 1933 года.

27

Имеется в виду кинокомедия американского режиссера Джона Форда (1930 г.).

28

Куда? (исп.)

29

Двигайтесь, проезжайте (исп.).

30

Здесь: нам конец (исп.).

31

Наркотики (исп.).

32

Очень плохие, очень кровожадные (исп.).

33

Очень плохо (исп.).

34

Автофургон (исп.).

35

Чиновников, функционеров. Вербовка (исп.).

36

Чертовски глупо (исп.).

37

Понимаете? (исп.)

38

Прибавьте газу (исп.).

39

Панчо Вилья — один из революционных генералов и лидеров крестьянских повстанцев во время Мексиканской революции 1910–1917 гг.

40

На языке лакота — тайна, вызывающая опасения.

41

Рутбир (или корневое пиво) — газированный напиток, обычно изготовленный из коры дерева сассафрас.

42

Гватемальский магазин (исп.).

43

Флако, закрой эту чертову дверь (исп.).

44

Малыш (исп.).

45

Эрнест Тейлор Пайл (1900–1945) — американский журналист, лауреат Пулицеровской премии. Широкое признание получил за статьи о простых людях американского села и позднее — об американских солдатах во время Второй мировой войны.

46

Собачье говно (исп.).

47

Люди (исп.).

48

Шеф (исп.).

49

Тащите сюда свои задницы, ублюдки! (исп.)

50

Чучито — то же, что тамале; популярное блюдо мексиканской кухни — специально приготовленное кукурузное тесто с начинкой, завернутое в шелуху кукурузных початков.

51

Товарищи (исп.).

52

Журналист. Да? (исп.)

53

Крыса (исп.).

54

Рисовать (исп.).

55

Но мне было все равно (исп.).

56

Да. С удовольствием (исп.).

57

Плохой человек (исп.).

58

Имеется в виду серия из шестнадцати офортов под названием «Темницы» итальянского художника Дж. Б. Пиранези.

59

Быстро (исп.).

60

Магазин (исп.).

61

ДДМ, ДДХ — доктор дентальной медицины, доктор дентальной хирургии.

62

Иди! (исп.)

63

Испанское ругательство.

64

Ах ты, ублюдок! (исп.)

65

Руралес (исп. Rurales — сельские) — конная сельская полиция, действовавшая в Мексике с 1861 по 1914 год.

66

Ничто (исп.).

67

Слова из песни рэпера T. I. (Ти-Ай, Клиффорд Джозеф Харрис-мл.): «„Прощай, между нами все кончено“, это все, что она написала».

68

«Липсберийский загон» — выражение из трагедии Шекспира «Король Лир». Поскольку такого топонима, как Липсбери, не существует, о смысле этих слов до сих пор идут споры. По одному из толкований это выражение означает «рот». Констанс могла вспомнить эти слова, потому что нашла записку во рту Лэма.

69

Fork — разветвление (англ.).

70

На языке лакота — заткнись.

71

Док Уотсон — американский гитарист, композитор и певец.

72

Название этого заповедного леса в штате Флорида переводится как Адский государственный лес Тейта.

73

Битва при Литл-Бигхорне — сражение американской армии с индейцами-лакота в 1876 году. Дождь на Лице — историческая личность, и он действительно участвовал в битве при Литл-Бигхорне.

74

Лепрекон — персонаж ирландского фольклора, волшебник, исполняющий желания, традиционно изображаемый в виде небольшого коренастого человечка.

75

На иврите «Слава Всевышнему».

76

Из трагедии У. Шекспира «Король Лир». Акт III, сцена 2. Перевод А. Дружинина.

77

Мне очень жаль. Я друг (исп.).

78

Свенгали — зловещий гипнотизер, главный герой романа Дж. Дюморье «Трильби».

79

В буддизме — состояние «чистой пустоты».

80

Что происходит? (исп.)

81

Имя выдающегося английского поэта Перси Биши Шелли.

82

Орудие преступления (лат.).

83

Молодец (исп.).

84

Се человек (лат.) — слова Понтия Пилата, сказанные о Христе.

85

Имеется в виду автомобиль дешевой марки.

Content

Дуглас Престон, Линкольн Чайлд
Злая река

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

Благодарности

Примечания