Николай Яковлевич Самохин

КОГДА ПОЕТ ДУША…

Недавно общественность нашего города была взволнована необычайным фактом.

А именно: в воскресенье, 7-го января, белым днем по улицам Гарина-Михайловского, Энтузиастов и Лесоповальной промчался трамвай, из которого доносилось громкое религиозное пение. Трамвай видели (и, соответственно, слышали пение) на остановках «Рынок», «Крупнопанельная», «Ликеро-водочный завод», «Планерная» и «Костылина». Свидетелей, короче говоря, оказалось множество, так что уже на другой день по городу распространились самые разнообразные и невероятные слухи. Отдельные товарищи отстаивали даже такую мысль, что теперь богослужение у нас будет перенесено исключительно в трамваи, а оставшиеся церкви, как в городе, так и в области, позакрывают и что, мол, этот трамвай надо рассматривать как первую ласточку.

Что же касается нас, то мы не собираемся выдвигать свою версию, а просто хотим рассказать один случай, очевидцами которого нечаянно оказались именно 7-го января в трамвае, следующем по маршруту: «Вокзал» — «Сады».

Дело было так.

На остановке «Нарымская» — это как раз перед базаром — вошла в трамвай многочисленная компания: двое мужчин, две молодые женщины и одна бабушка.

Мужчины, наверное, были родные братья. Возможно, даже близнецы. Такие белобрысые оба, носатенькие, похожие немножко на киноартиста Крамарова. А женщины, видать, их супруги. Одна довольно крупная блондинка, а вторая — дробная, чернявенькая, в заячьей шапочке и с золотым зубом. А бабушка, получалось, — чья-то мамаша. Или близнецов, или которой-нибудь из жен.

Но дело не в этих подробностях.

Дело в том, что они, видать, возвращались из компании и все были хорошо подгулявшими. Включая бабушку.

Но не слишком. Не до такой безобразной степени, когда мужчины уже не выговорят ни тятя, ни мама и голова у них вертикально не стоит, а женщины глаза со стыда отворачивают от пассажиров.

Нет, эти просто веселые были. И немножко шумные. Им очень хотелось песни петь.

И они вскоре запели.

Подбила всех чернявенькая. Она их сначала тормошила: «Ну, давайте споем! Давайте, а!» — а потом затянула:

В нашем городе родном

По соседству мы живем…

А братья «Крамаровы», мотнув носами, подхватили:

Наши окна друг на друга

Смотрят вечером и днем!

Пассажиры сначала отнеслись к этому по-доброму: улыбались сдержанно, не открывая ртов, — дескать, пусть подурачатся люди. Тем более, что каждый по опыту знает: в подобных случаях так уж сразу обрубать человека нет нужды. Он маленько повыступает, а потом или заснет, или собьется с текста и замолчит.

У нас уже ехал один такой гражданин от самого вокзала. Остановки объявлял. Продышал себе дырочку в окне и смотрел, не отрываясь, наружу. Перед остановкой откачнется от окна, крикнет на весь вагон: «Бурррыынска!» — и сам от собственного крика упадет со скамейки. Маленько полежит, очухается и снова займет наблюдательный пункт.

Едет, никому не мешает.

Но эти не заснули и не сбились. Одну песню допели — вторую начали:

Зачем вы, девочки, красивых любите?

Не настоящая у них любовь…

В общем, недооценили мы эту компанию. Или, вернее будет сказать, — переоценили. Чувствовалось, что у них бодрости хватит еще до конечной остановки. И надо было принимать какие-то меры. Но, в то же время, момент был упущен. Пассажирам поэтому оставалось только морщиться да сдвигать брови.

Однако нашелся решительный человек. Тетенька одна пожилая, одетая в полудошку и пуховую шаль. Она как раз ближе всех к этой компании сидела.

— Ну-ка прекратите безобразничать-то! — сказала тетенька. — Здесь вам не оперный театр!

— Да мы же ничего, только поем, — улыбнулась чернявенькая.

— Да пой ты! — остервенилась тетенька. — Пой!.. Вот домой приедешь — и пой там хоть до упаду! Дери глотку! А здесь тебе не пьянка-гулянка, а трамвай — общественное место.

Из глубины вагона отдельные голоса поддержали тетеньку: действительно, мол, черт-те что такое! Ну, выпили — так спите себе на здоровье. А то, понимаешь, концерт устроили… Капелла бандуристов, понимаешь!..

Чернявенькая еще попыталась отшутиться:

— Так ведь сегодня праздник. Рождество как-никак. Но и это у нее не прошло.

— То-то, что праздник, — сурово сказала тетка в полудошке. — В рождество-то христово люди бога славят, а вы что?.. Тьфу, бессовестные!..

Однако чернявенькая тоже оказалась с характером женщина.

— Бога славят? — спросила она. — Можно и бога. — Толкнула ногой одного из братьев и запела:

Рождество твое, Христе боже наш,

Восия миру света разума…

Братья, видать, чернявенькую понимали с полувзгляда, потому что сразу задрали вверх свои крамаровские носы и грянули на весь вагон:

Небо звездою светящее,

И звездой твоей учахуся!

Тетка в полудошке опешила. Другие пассажиры тоже на мгновение растерялись. Две девушки-студентки переглянулись с любопытством и негромко заговорили между собой.

— Какие странные слова… Может быть, «воссияй миру светом разума»?

Какой-то молодой парень не выдержал и сказал: «Щас я их, гадов!» — вскочил было с места, но сосед, интеллигентный мужчина, удержал его.

— Нет-нет, — сказал он. — Это дело чреватое… А вдруг они верующие. У нас, знаете, свобода вероисповедования.

Студентки опять переглянулись и зашептали друг дружке:

— Действительно… Неудобно как-то… Оскорбление чувств… Да-да…

Остальные пассажиры, услышав про свободу, поотворачивались и с озабоченным видом стали прогревать дырочки в замерзших окнах.

Никто больше не мешал компании петь.

Кроме их собственной бабушки.

Бабушка оказалась очень смешливой. Она прикрывала беззубый рот варежкой, хихикала и говорила своим разошедшимся снохам или, может быть, дочкам:

— Нюськя! Дуськя!.. Да что вы, дуры такие!.. Да перестаньте!.. От, черти-кобылы!

В самый разгар псалмопения товарищ, объявлявший остановки, рявкнул: «Плллар-на!» — и упал со скамейки.

Заслушавшиеся студентки, ойкнув, выскочили из вагона.

А вместо них вошел молоденький лейтенант милиции.

Лейтенант вошел и стал недоуменно оглядываться.

Нюська, Дуська и братья «Крамаровы» пели уже «Отче наш» на мотив вроде бы как «Сулико».

— Сынок, — сказала смешливая бабушка. — Шумни на них, чтоб перестали… От дуры дак дуры!

Лейтенант, успевший сориентироваться в обстановке, покраснел.

— Шумни, сынок, — просила бабушка. — Постращай их маленько.

Тогда лейтенант нагнулся к бабушке и, стесняясь, объяснил ей потихоньку, что не может этого сделать. Вот если бы они пели лирические песни — тогда можно было бы их привлечь, как за нарушение порядка в общественном месте. Но поскольку они божественное поют, то он, со своей стороны, затрудняется…

Вдобавок еще интеллигентный гражданин усугубил сомнения лейтенанта.

— Не думаю, — сказал он, — далеко не уверен, что этот вопрос в компетенции милиции.

Короче говоря, эти самые Нюська с Дуськой и веселые их мужья без помех исполнили весь свой божественный репертуар, а про Рождество и «Отче наш» успели даже прогнать по второму разу.

Вылезли они, кстати, не доезжая «Садов», — на остановке «Лесопилка».

Чернявенькая Нюська выходила последней. В дверях она остановилась и, будучи уже на недосягаемом расстоянии, допела все-таки про девушек, которые зря любят красивых, отбила дробь и показала сердитой тетке язык.

Content

Николай Яковлевич Самохин
КОГДА ПОЕТ ДУША…