Когда мы молоды

ОГНЕННАЯ ГРИВА

Владимир Иванович радовался платформе, как радуются новой квартире. Все ему нравилось в ней: и то, что она маленькая, хрупкая с виду, каких давно уже не строят, и то, что накануне ее грузили кругляком, и лоскутья коры, оставшиеся в память об этом, были мягкие, квелые и пахли сосной с горьковатой примесью прели. Стоя на платформе, Владимир Иванович торжествовал.

А вокруг все вертелось в какой-то замедленной суете, похожей на кипение тяжелой жидкости. Сверкали на солнце параллели путей; бесшумно и загадочно, словно заколдованные, катились вагоны с сортировочной горки; звякали замирающей звуковой цепочкой буфера состава, получившего толчок; чумазые сцепщики разъезжали на подножках тендеров, поводя сигнальным флажком, зажатым в черную рукавицу; хриплый голос распоряжался из невидимых громкоговорителей, выкрикивал неразборчивые фразы; требовали путей маневровые паровозы, тройками отсвистывая нужные номера, и над всем этим — острый и терпкий, как тропические пряности, запах разогретого мазута.

— Ну, чего стоишь! Давай грузи, думаешь, тебя дожидаться будем? Сейчас двенадцатая путя освободится, и погоним, дожидаться, думаешь, будем тебя?

Выпалив это резким фальцетом, запаренный составитель побежал куда-то в дальний конец станции, а Владимир Иванович вспомнил, зачем нужна ему эта платформа, добытая с таким трудом.

— Я пошел за машиной, а вы ищите пока колодки и растяжки, — бросил он на ходу коллектору Валерию, который сидел на наклонных лежнях погрузочной эстакады и жевал соломинку. Сидеть здесь было неудобно, Валерий весь изогнулся, но сидел.

«Разумеется, не захочет понять, что от него требуется», — подумал Владимир Иванович, но не остановился, быстро зашагал через пути. В последнее время он стал отдавать распоряжения Валерию неохотно, сквозь зубы, потому что тошно было смотреть, как неохотно они выполняются.

— Какие колодки, Владимир Иванович? — крикнул вслед Валерий. Собственно, не крикнул, сказал обычным голосом.

Владимир Иванович остановился, резко повернулся, подошел к эстакаде, подобрал одну из разбросанных вокруг деревянных колодок с торчащими пятидюймовыми гвоздями.

— Вот какие, видите?

Валерий встал не спеша и подошел поближе. Владимир Иванович бросил колодку, подобрал кусок проволоки, скрученной и запутанной.

— А растяжки вот какие, понятно? Восемь колодок и четыре растяжки.

Он шагал через рельсы, негодуя. Если не ткнуть носом, ничего не сделает сам. Палец о палец не ударит!

Зеленый газик с брезентовым верхом стоял возле серого от паровозной гари здания товарной конторы. Владимир Иванович заглянул в помещение. Полный кряхтящий железнодорожный начальник, положив телефонную трубку, несвежим платком утирал рыхлое лицо.

— Ну что, еще чем-нибудь недовольны? — встретил он Владимира Ивановича.

— Нет, напротив, всем доволен, зашел попрощаться и поблагодарить. Очень вам признателен!

Железнодорожник поднялся с некоторым замешательством, некрепко пожал протянутую руку, и во взгляде его было столько недоумения, что Владимир Иванович почувствовал себя мальчишкой, попавшим впросак. А когда он выходил, уже снова звонил телефон, и начальник отвечал падающим, усталым голосом: «Д’. Слуш’ вас. Ничем не м’гу помочь». И Владимиру Ивановичу вдруг стало совестно за тот напор, с которым он добывал свою платформу, злоупотребляя именем Академии наук, к которой в действительности лишь косвенно относилась его экспедиция, за едва замаскированное стращание обкомом, секретаря которого он как бы невзначай называл по имени-отчеству…

…С переезда Владимир Иванович свернул в междупутье и подъехал к эстакаде. На ней стоял Валерий, лениво и неловко распутывая толстую проволоку. Наклонные брусья для въезда лежали широко, в расчете на грузовые машины, внутренние края их были обломаны. Владимир Иванович выглянул из кабины, проверил направление колес и стал медленно въезжать.

— Показывайте! — крикнул он Валерию.

«Само собой, о чем говорить», — изобразил тот одними бровями. Владимир Иванович медленно вел машину наверх, а Валерий, согнув руки в локтях, легонько помахивал то одной (левей), то другой (правей) ладонью, а потом манил обеими руками на себя: прямо, прямо… Газик гудел шестернями на первой передаче, но уклон был слишком крут, мотор стал давать перебои и вдруг заглох. «Черт возьми, что же я сразу не включил передний мост!» — подумал Владимир Иванович с досадой и стал съезжать назад.

— Давайте я въеду. С разгончиком! — подскочил Валерий.

Ведь это надо! Пришел в экспедицию с новенькими любительскими правами, вся цена-то им шестнадцать часов «практической езды», чуть поднатаскался и уже считает, что лучше водит машину! «С разгончиком!» Все-то они знают — понаслышке! Здесь чуть не попал на край, а провалишься между брусьев, как потом вылезать?

Владимиру Ивановичу не надо бы принимать так близко к сердцу самонадеянность юнца, но что поделаешь: водительское искусство — его самая чуткая струна, это его страсть, своим умением водить машину он гордится больше, чем заслугами в геологии.

— Ладно, без вас обойдется.

Отходит с видом оскорбленной невинности, пожимает плечами. А что, может быть, и въехал бы! Ничего особенного. Пятьдесят — «за», пятьдесят — «против». Но для Владимира Ивановича это «не тот стиль». В серьезном деле «за» должно быть около ста.

С включенным передним мостом Владимир Иванович плавно въезжает на эстакаду. А вдалеке уже подходит к стрелке паровоз. На эстакаде только один трап, другой валяется внизу. Владимир Иванович берет трап, мостит наискось между эстакадой и платформой. Валерий стоит, смотрит.

— Подали бы другой трап, Валерий!

— Пожалуйста, а где он?

— Вон, внизу.

Валерий не спеша спрыгивает вниз, с натугой берет тяжелый трап из толстых досок, но положить его на эстакаду не может, только приподнимает над ее уровнем. Владимир Иванович подхватывает трап, волочит его на место, быстро, прыжком, садится в машину, потому что паровозик уже на подходе.

— Напрасно волнуетесь, Владимир Иванович. Они подождут.

Вероятно, и в самом деле подождали бы, не везти же пустую платформу. Но хорошо ли заставлять ждать? Валерий об этом, конечно, не задумывается. «А может быть, и я напрасно задумываюсь?» — приходит в голову Владимиру Ивановичу. Но ему некогда размышлять, он заезжает на платформу, в два маневра ставит машину точно посередине, и тут же паровоз цепляет платформу и тащит ее за собой.

— Валерий! Колодки! — кричит Владимир Иванович, ставя машину на скорость и на ручной тормоз.

— Вот они, — показывает Валерий.

Как это он догадался перебросить их на платформу — просто диво. Наверное, сообразил, что возвращаться за ними пришлось бы ему, самому.

Владимир Иванович чувствует, что уже не может быть справедливым. Все в этом парне вызывает у него протест. Даже наружность. Светло-серые глаза, ясные, прозрачные, не выражают никаких эмоций. Светлая кожа с легким загаром, удивительно гладкая, нежная — как у барышни. Брови темные, густые, пышные, а волосы пшенично-желтые — не красится ли в парикмахерской? Нос прямой, разве только чуточку длинноват, губы красные, сочные — плотояден. Роста высокого, держится прямо, талия тонкая, плечи прямые, широченные. «Я с таким сложением, наверное, был бы мастером по гимнастике, а этот полена потолще поднять не может…» Владимир Иванович ловит себя на этих придирках, прекрасно понимая, что все это вздор, но не может заставить себя думать иначе. Что-то непримиримо враждебное чудится ему в этом красивом, выхоленном юнце.

Состав был уже готов, и их прицепили в самую голову, поэтому паровоз, который возил платформу по станционным путям, так и остался с ними. На этой второстепенной северной дороге доживали свой век паровозы, и хотя с точки зрения технико-экономической это называлось отсталостью, Владимиру Ивановичу было приятно, что их повезет паровоз — старый служака. Скоро он совсем исчезнет из мира реальных вещей, но надолго останется в памяти людской, где-то рядом с пулеметной тачанкой. Владимир Иванович радовался предстоящему путешествию, как лет около сорока назад радовался бы хорошей сказке.

Они едва успели закрепить машину, и вот уж паровоз загудел протяжно, проплыли мимо пакгаузы, будки, блокпосты, и по сторонам однопутной дороги потянулось таежное безлюдье. Солнце уже застревало в верхушках деревьев, и воздух становился прохладен. Платформу со всех сторон обдувало ветром, от паровоза густым дождем летела угольная пыль, хлесткая, колючая. Но Владимир Иванович все еще не спешил укрыться в машине. Подняв воротник брезентовой куртки, надвинув синий берет на лоб до самых очков, он стоял, привалившись к капоту газика, и смотрел на пробегающий мимо ландшафт: угрюмую и хилую тайгу с болотистыми прогалинами, крутобокие пади с извилистым ручейком в зарослях осоки, внезапные просеки, взрезывающие лесную даль, серые столбы, а на них провода, провода, которые колеблются вверх-вниз, вверх-вниз… Как ни бедно разнообразием это зрелище, Владимиру Ивановичу трудно оторваться от него: быстрый бег, мелькание предметов обещают, обещают новизну, что-то дивное, невиданное еще. Наконец он вспоминает, что сегодня не обедали, и открывает дверцу машины, где Валерий сидит на своем обычном месте, рядом с водителем, и читает «Четвертый позвонок».

— А не перекусить ли нам, старина? — говорит Владимир Иванович игриво: успех дела и ощущение езды привели его в приподнятое настроение.

— Не мешало бы, — оживляется Валерий. Инициатива начальника на этот раз ему как нельзя более по душе, хотя, не будь ее, он терпел бы и дальше.

Вокруг — жиденькая голубоватая тьма августовской северной ночи. Черной широкой лентой несется мимо тайга по обеим сторонам, и в этом лесном коридоре оглушительно грохочут по рельсам сорок вагонов. Владимир Иванович сидит на водительском месте, опершись руками и грудью на руль. Позади, на широком пассажирском сиденье под двумя одеялами, спит Валерий. Владимир Иванович все еще дивится, как это у него просто и естественно получилось.

Когда заговорили о ночлеге, Владимир Иванович сказал:

— Разумеется, сзади удобнее. Настоящее спальное место.

— Да, конечно, — согласился Валерий и стал готовить там постель. — Ну, а вы как же, Владимир Иванович?

От этой милой, заботливой фразы Владимир Иванович смутился.

— Да я что ж, вот тут, по-шоферски, — проговорил он, но, уже когда договаривал эти слова, понял, какая получилась несуразица. Кто воспитывал этого мальчишку? Каким образом сумели так крепко вдолбить ему в голову, что он всегда и всюду первое лицо? Но изменять уже ничего не пожелал. Физические неудобства он переносил охотнее, чем моральную неловкость.

Устроиться впереди оказалось не так-то просто: то баранка теснит, то адски дует снизу, в промежуток между сиденьями, и ноги некуда девать. Какого черта маюсь, думает Владимир Иванович. Взять да и разбудить сейчас этого принца: слезай, приехали, ваше сиятельство, другим тоже надо поспать. Однако эта мысль, такая простая и справедливая, никак не может перейти в действие, и в конце концов Владимир Иванович начисто отвергает ее, хотя и не может себе объяснить почему.

Итак, мальчишка дрыхнет безмятежно, а он на шоферском сиденье поеживается от холода. Что ж, все правильно. Ведь он сам взял этого парня в свою экспедицию и по своей воле взял его с собой, когда поехал в административный центр.

Экспедиция Владимира Ивановича была самой перспективной, а сам он среди геологов института числился под номером один. Он знал об этом и считал это закономерным, ибо у него в активе было два важных месторождения, открытых по его собственному теоретическому прогнозу. Его кандидатская диссертация, по утверждению друзей, только тем отличалась от докторской, что была вчетверо короче. Теперь он опять, вот уже третий год, работал в поле, подбирался к ядру крупного месторождения, и ему уже намекали, что, в случае успеха, защита докторской пройдет без запинки, а к тому времени как раз освободится вакансия начальника лаборатории. Вся эта стратегия очень мало его занимала, он не видел смысла в том, чтобы находиться в четырех стенах, когда наиболее полезным он чувствовал себя именно в поле. Но все равно на него смотрели как на будущего шефа, поддерживали во всех его нуждах и добродушно потакали в том, что считали чудачеством. Его имя было известно даже студентам, и молодежь рвалась в его партию. Поэтому всякое пополнение сначала посылали к нему.

В этом сезоне он применил новый метод отбора. «Представьте себе, — говорил он, — что вы с группой в три человека должны из пункта А прибыть в пункт Б точно к назначенному сроку. Вам поставили задачу идти вниз по ручью до его слияния с другим ручьем и по тому, другому ручью подняться вверх. Других хоженых путей через тайгу нет. Вы смотрите на карту: расстояние между пунктами А и Б по прямой втрое короче, нежели по ручью. По ручьям ходили до вас, там не встретится ничего нового. Напрямик не ходил никто. Ваше решение?»

Один за другим парни и девушки отвечали одинаково. Они даже не задумывались, настолько очевидным было для них, куда клонит этот старый таежник, известный своими трудными и смелыми походами. Разумеется, через тайгу!

Разумеется! Так решали и персонажи рассказа, из которого Владимир Иванович позаимствовал ситуацию. В том рассказе геологов постигли всевозможные беды, один погиб, другой оказался трусом, но их старший, принявший безответственное решение, был аттестован как герой.

И вот, совсем уж отчаявшись найти среди этих кандидатов в герои хоть одного серьезного человека, Владимир Иванович вдруг услышал от красивого флегматичного блондина:

— Пойду, как велено, по ручьям.

— Молодец! Вас-то мне и надо! — обрадовался Владимир Иванович. — А им забили головы всяким романтическим вздором! За приключениями извольте ходить в кино. В тайге мы работаем.

— Дельная мысль, — заметил блондин.

Но Владимир Иванович был так воодушевлен находкой, что не уловил ни развязности, ни насмешливой снисходительности, которой юные умники награждают наивные промахи старших…

А поезд с грохотом мчался сквозь темную тайгу, бешено тряслись и качались вагоны на этой дальней, второстепенной, немного запущенной магистрали. От быстрого хода крены платформы на неровностях полотна получались такими крутыми, что газик резко раскачивался из стороны в сторону, приседал на рессорах и каждую минуту, казалось, готов был выпрыгнуть за борт.

Жутковато одиночество посреди этого грохота, этой бешеной тряски. А поезд мчится все быстрей, ощутимо давит ускорение, и чем быстрее он мчится, чем выше напряжение в железном чреве паровоза, тем гуще и ярче клубится за его спиной огненная грива.

Словно из вулканического кратера, вздымается ввысь столб раскаленных пылинок, встречный ветер клонит этот столб, пригибает к земле, ерошит, пушит, швыряет из стороны в сторону на поворотах пути, как хвост парящего в небе змея. В окружающей тьме эта грива кажется сплошным потоком огня, могучим и единственно реальным в зыбком игрушечном мире. Сейчас она коснется и воспламенит тряпочный автомобильчик, трясущийся на старенькой, шаткой деревянной платформе, и весь этот тарахтящий деревянный хвост послушно бегущих беспомощных вагончиков…

В мелькании розовых искр чудятся смутные образы грозных времен, за жестким стуком колес по стыкам, за скрежетом буферов слышатся полузабытые громы… Фиолетово-огненные рои мчатся издалека, пролетают над головой с усталым жужжанием, запоздало доносится стук изрыгнувшего их пулемета. Совсем не страшен полет этих огненных пчел, потому что их видишь и, кажется, можешь пересчитать. Но вдруг оседает сосед по окопу, сползает на песчаное дно. «Что ты, браток?» — «Задела, проклятая». И больше ни слова. Больше никто не услышит ни слова от парня, который пришел с пополнением прошлой ночью. Кажется, он был чернявый. Кажется, широколицый. Мало виделись днем: все больше отсыпались в землянке. Мало друг на друга смотрели. А ночью стояли рядом в боевом охранении. Слева озеро, справа шоссе, впереди высота в густых локонах леса. Где-то под Себежем было…

А все-таки здорово клонит ко сну. Как бы тут поудобнее улечься… Так? Голову не на что положить. Ах, черт с ним, буду сидеть.

Мечется огненная грива, змеей извивается из стороны в сторону, розовые звезды вспыхивают и гаснут, и где-то далеко над ними слабо мерцают настоящие звезды, бледные, неясные, расплывчатые…

Звезды светили над головой, густо рассыпаны были по небу, звезды расплывчато отражались в воде, а вода — спокойная, тихая. Тяжелый понтон движется в ней, как в масле, медленно и беззвучно, но вдруг вспыхивает новая звезда, огромная, яркая, и сразу вода превращается в кипящий котел, вздымаются с грохотом фонтаны брызг, и смешно, что закружилась голова и ты упал на железный плот, — брызгами, что ли, сшибло? И все забылось, забавный провал в памяти, а потом опять тишина и звезды над головой, и кто-то напевает вполголоса: «Эх, как бы да нам бы доплыть бы до дамбы…» Значит, плывем еще, значит, не потопили, и я плыву, значит, вместе будем. А голова гудит, горит и ломит плечо, но весело и не терпится знать, что будет дальше, потому что ясно уже: нет у врага силы, чтобы нас сдержать, пострелял и заткнулся, нечем ему нас остановить, видит, что плывем, а нечем! Значит, скоро будем на дамбе, значит, переправу наладим!.. На Одере было, где-то под Кюстрином вроде…

А холодно все же. Встречный ветер врывается в пазы, ноги совсем закоченели, озноб подбирается к пояснице. Не хватает еще заболеть! К черту, сейчас я его разбужу. Сейчас, вот только еще посмотрю на эти искряные вихри…

Мерещится в них колено железной трубы, раскаленное так, что на пунцовой его поверхности вспыхивают и гаснут яркие искорки. Слышатся шорохи чужой жизни из мрака — сырого, промозглого, без границ, без формы. За ситцевой застиранной занавеской скрипят козелки под топчаном из неструганых тесин, надрывает душу трескучий нутряной кашель… Тешит ноздри привычный запах сохнущих портянок, обжигает ладони хрусткая корка печеной картошки. Жесткая, тяжелая, нежная рука на затылке: «Ешь, сынок, набирайся силы, мы — с копыток — вам достраивать». Потом желтые бугорки на пустыре, на голом месте, без ограды, без входа и выхода, яркое солнце на воронках ревущих труб, серьезные люди с фуражками в руках, и возле темной продолговатой ямы в красном тесном ящике желтое потухшее отцовское лицо. И бугорки на голом месте, новом месте, без границ, без ограды, куда еще и дорога не вытоптана, откуда идти по комьям желтой глины, быстро сохнущей под жарким солнцем. Но теперь поперек пути тень от высокой трубы завода, которого не было раньше…

Надо шевелить пальцами рук и ног: раз-два, раз-два, быстрей, еще быстрей, — лучший способ, чтобы согреться… Этот спит сном праведника. А что ему? Почему бы ему, собственно, не спать? Он вовсе не обязан терпеть лишения. Он мог бы вообще не наниматься, с голоду не умер бы. Вот работает коллектором в свои каникулы. Сделал одолжение. А мог бы и не делать.

Удивительно, как не загорается лес от этого потока искр? Что, если б вдруг загорелась тайга? Да, да, да, это было уже… Лесные пожары… Лес горел вокруг молодого завода, а мы, комсомольцы, сражались с огнем, мы рыли канавы на его пути, мы несли охрану на спасенных участках, и вот однажды под вечер тревожная весть… Его несли всю дорогу из леса вчетвером на самодельных носилках из прутьев и двух жердин, несли одного из нас всю дорогу из леса, потому что тогда еще не на чем было возить. Несли его быстро, спотыкаясь о корни, косясь на красный от крови живот, надеялись на врача. Парень выжил, потому что был молод и ему очень нравилось жить. А бандитскую пулю, говорят, оставил себе на память.

Виляет, полощется огненная грива, дробно вздрагивает платформа. А на ней не газик — броневик, и стучат, стучат колеса теплушек, а в них — где сорок человек, где восемь лошадей…

Лишь один, один боец невесел —

Он был круглый, круглый сирота…

Не горюй, боец-сирота, теперь мы все одна семья, смело мы в бой идем, разгромили атаманов, разогнали воевод. Иркутск и Варшава, Орел и Каховка, — вьется, полощется на ветру огненная грива! Наш паровоз, вперед лети! Где остановка? Остановки не будет! В том-то вся суть.

А ночь уже стушевалась, восток занимается заревом, и вот уж глядь — виднеется пурпурная головешка в прогалинах тайги, вот она дугообразно выгибается кверху, вырисовывается контур гигантского раскаленного полушария, сумасшедше мелькает частокол еловых верхушек по его золотистому полю, свет и тень, свет и тень, свет и тень чередуются с пулеметной быстротой. Вот и совсем поднялся над горизонтом огненный шар, и тайга озарилась…

На заднем сиденье заскрипели пружины…

Проснулся! Только бы не начал приставать с разговорами, а то потеряется нить.

Что-то еще недодумано, что-то нужное вертится в голове…

— Где мы едем?

— Скоро будем на месте.

— Ого, я, кажется, отменно поспал.

Довольство в голосе. Большего тебе и не требуется?

Что-то я недодумал, что-то нужное обронил… Поезд мчится вперед и вперед, и нет у него конечной остановки, но где-то по дороге подсаживается новый люд. Они, которые не с начала пути, что они знают? Скажем, вот этот парнишка?

Владимир Иванович оглянулся. На заднем сиденье никого не было. Валялись скомканные одеяла. На платформе тоже никого.

«Наваждение какое-то», — подумал Владимир Иванович. Открыл дверцу, глянул назад — никого, выглянул по другую сторону — и там никого. Вылез, стараясь не торопиться, подавляя бессмысленную тревогу, пошел вокруг машины.

Позади газика спиной к движению стоял Валерий с поднятыми вверх руками. Постоял так, потянулся, развел руками в стороны, два раза присел, покачнулся при толчке, повернулся и увидел начальника.

— Ха, зарядочка! — сказал Валерий.

Что такое? Смущение на его лице?

Так может быть… Может быть, он просто стесняется делать вещи, которые все одобряют?

Антигерой? Отчего бывает такое? Ах, мало ли отчего… Не надо искать простых объяснений. Простые решения надо искать.

«Что такое я думал о нем? Что-то нехорошее, злое».

Полно, какая он смена? Ведь только он один назвался охотником идти по проторенной тропе. Те, остальные, которых ты отверг, они ведь выбирали неизведанное!

И вдруг Владимиру Ивановичу стало жаль Валерия, попросту жаль. Стало неловко перед ним, будто в чем-то его обобрал, что-то не поровну с ним разделил. Чувствовал себя неизмеримо богаче. Бывает ведь так: одним на пользу даже потери, другие и от удач только больше нищают.

Пропала всякая злость. «Парень, парень! Да, я ошибся в тебе, но это моя же вина: зачем я поверил в твою преждевременную мудрость? Пусть ясная, трезвая мысль нужнее романтического порыва, но в двадцать лет человек не может этого знать».

— Ну, делай свою зарядочку, что же ты перестал? — сказал Владимир Иванович, впервые обращаясь к Валерию на «ты».

1962

МУХА

Мальчик лежал на кровати. Не на старом продавленном диване с потертой обивкой и бугорками выпирающих пружин, где он спал обычно, нет, на настоящей кровати с металлической сеткой и блестящими шарами по углам никелированных спинок — на материнской кровати.

Без причины этого не могло бы случиться. И причина существовала. Мальчик был болен. Болен так, что лежать в постели уже не казалось ему мученьем или наказанием, он безропотно переносил свое лежание, ему даже в голову не приходило взбунтоваться, вскочить, хотя кроме него в комнате никого не было.

Комната была невелика, на единственном окне ситцевая занавеска, в горшках на подоконнике цветы — герань, гортензия и еще невзрачный, с блекло-розовыми цветками кустик: кривые толстые стебли, мелкие мясистые листья. Никто не знал настоящего его названия, именовали просто ванька-мокрый. Мать относилась к нему, как к бедному родственнику: терпела, не выбрасывая лишь потому, что это был подарок соседки. А вот мальчик — поливать цветы было его обязанностью — ухаживал за ним особенно старательно, так бережно, как обращался бы с бездомной, неведомо откуда забежавшей собакой, ни в коем случае не давая ей почувствовать, что она может быть в тягость. Но отношение мальчика к ваньке-мокрому было его сугубо личным делом, не касавшимся больше никого.

Справа от окна стояла в уголке фанерная тумбочка, до отказа набитая бельем да его учебниками и тетрадками, на ней зеркало, пудреница и блюдце со шпильками — ими мать закалывала волосы.

Над кроватью, главным предметом всей их обстановки, висел старый маленький коврик-гобелен, местами подштопанный, на нем перед рыцарским замком красовался щегольски одетый охотник благородного вида со своими трофеями. Над ковриком — старая гитара с розовым шелковым бантом — единственная драгоценность из отцовского наследства.

В другом углу, у двери, стояла вторая тумбочка из некрашеной фанеры, в ней хранились продукты. Рядом на табуретке восседала закопченная керосинка, глядя на мир своим единственным, растрескавшимся и подслеповатым слюдяным окошком.

Между такой вот «кухней» и уже упоминавшимся продавленным диваном стоял покрытый старенькой скатертью обеденный стол, квадратный, с фанерной столешницей и до того легкий, что передвинуть его и даже перенести вполне под силу было одному.

На этом столе находился предмет, от которого мальчик не отводил глаз. С тоской и жадной мольбой глядел он на высокий, пузатый графин, полный воды, и на стакан, поставленный рядом. Вся картина выглядела так заманчиво… Стоит лишь подойти, налить, и пей себе на здоровье, пей, сколько душе угодно, пока не уймется жажда. Казалось бы, так просто. И так невозможно. Для мальчика. Как раз пить-то он и не мог.

Он совсем не мог больше глотать, вот в чем было дело. Ни пищу, ни даже глоток воды не пропускало уже его воспаленное горло. А жар донимал, и мучила жажда… И мальчик попросил мать поставить на стол графин с водой, прямо перед глазами, чтобы можно было хотя бы глядеть на нее, представляя себе, как он, едва только поправится, выпьет стакан за стаканом всю эту воду.

Ведь ясно, он должен поправиться! На прошлой неделе доктор, старый, добрый доктор Гердер, всеми уважаемый в рабочем поселке, заезжал на своем велосипеде и, утерев капли пота на лбу, выстукивал и выслушивал его, заглядывал в горло, а потом сказал с легким упреком: «Ну что, опять пил холодную воду?» Прописал порошки, велел полоскать марганцовкой и заспешил к другим больным. Да, ничего нового, ангина, каждую весну и каждую осень со злосчастной регулярностью подстерегала она мальчика, иной раз набрасывалась и зимой. Через неделю все проходило, он снова отправлялся в школу, снова носился по улицам с приятелями. Но сейчас-то лето в разгаре, а горло все равно болит, да так сильно, как никогда раньше. Со вчерашнего дня он не может ни есть, ни пить, и даже дышать становится все труднее.

Мать ушла на работу, в свою бухгалтерию, и мальчик остался один. В этом тоже не было ничего нового, — уже несколько лет, как их всего двое на свете. Отец умер от чахотки, привезенной с гражданской войны, в Красной Армии он был командиром стрелкового взвода. И никого родных здесь, в глухом фабричном захолустье, куда мать забросило в поисках заработка.

Все эти дни она вовремя приходила на обеденный перерыв. Разогрев на керосинке сваренную утром манную кашу, кормила его, как маленького, с ложки и поила теплым чаем с молоком, а он, покорный, благодарный, кроткий, как теленок, и не думал возражать, терпел даже, когда она гладила его непослушные вихры, — обычно он не выносил нежностей и вообще держался с независимостью мужчины, а когда вдруг становился покорным, мать начинала беспокоиться и щупала ему лоб: нет ли температуры?

Вчера в обед он уже не мог есть кашу. Мать, огорчившись, принялась сетовать на их бедность, на то, что они не могут позволить себе чего-нибудь повкуснее. Но когда сын не смог и чаю выпить, она всполошилась, заставляла его открывать рот и говорить «а-а», удивлялась такой упрямой его болезни. Однако тут за ней пришли подруги, чтобы вместе идти на работу, надо было спешить, и он обрадовался, когда все ушли, потому что подруг этих не любил.

Почему? Он и сам не мог бы точно объяснить. Да и почувствовал он свою неприязнь к ним по-настоящему лишь теперь, когда лежал в постели и не мог незаметно улизнуть, как только их женская болтовня начинала действовать на нервы. Да и раздражали они его, лишь когда собирались все вместе. Он ничего не имел против младшей из них, Ольги Павловны, миловидной полненькой блондинки, всегда энергичной и веселой, несмотря на то что совсем недавно ее с двухлетней дочкой бросил муж. Еще молодая, здоровая и привлекательная, она не испытывала недостатка в поклонниках, готовых жениться на ней в любую минуту, во всяком случае такое впечатление сложилось у мальчика на основании услышанных разговоров.

Вторая подруга, миниатюрная Дина, которая, несмотря на свои тридцать лет, ростом была не выше его самого, нравилась ему, может быть, даже больше, потому что была скромной, почти робкой, говорила мало, тихим голосом и краснела до корней волос, едва только темой обсуждения становились ее предполагаемые женихи. А вот кто ему был действительно противен, так это третья, старшая из подруг, Мелита Максимовна, по прозвищу Мэм, высокая, крупного сложения женщина с продолговатым, дряблым и бледным лицом, явно злоупотреблявшая косметикой в тщетных попытках как-то затушевать глубокие морщины. Ее волосы, всегда одинаково завитые, низко свисали на лоб мелкими, прыгающими завитушками, и в ее отсутствие подруги намекали, что она носит парик. Голос у Мэм был низкий и хриплый, говорила она непререкаемо авторитетным тоном, как будто только ей и была известна вся вселенская мудрость. Уже одна ее фамилия — Врунге — звучала подозрительно, к тому же поговаривали, что она отбросила в свое время дворянскую приставку «фон». Мальчика невероятно злило, что эта ужасная Пиковая дама считается закадычной подругой матери, но что он мог поделать? Ничего.

Все трое жили здесь же, в этом доме с коридорной системой, какие раньше назывались рабочими казармами, запросто забегали друг к другу, вместе ходили на работу, вместе возвращались. Собираясь по вечерам, играли по очереди на гитаре и пели старинные чувствительные романсы, которые мальчик терпеть не мог.

Дом был четырехэтажным. Посредине каждого этажа находилось просторное общее помещение. На первом — красный уголок со столами, застеленными кумачом, на них лежали брошюры, газеты и шашки. Здесь проходили собрания жильцов и репетиции самодеятельного оркестра народных инструментов. Зал второго этажа был оборудован под швейную мастерскую, где в кружке под руководством специалиста совершенствовались в шитье женщины и девушки всего поселка. В больших комнатах верхних этажей было устроено общежитие для молодых рабочих. В самом низу, в подвале, находилась общая кухня с двумя громадными печами, спереди в дверцы топок бросали большущие поленья, а по бокам в два яруса располагались вместительные духовки. В углу день и ночь кипел высокий титан.

Мальчик отлично ориентировался во всех этих помещениях, особенно в красном уголке и на кухне, куда ему приходилось таскать большую кастрюлю супа, рассчитанного на три дня. Он скрепя сердце выполнял эту обязанность — разве кухонные дела занятие для мужчины? — но все-таки выполнял, таково было установленное между ним и матерью разделение труда. Теперь о своих походах на кухню он думал с тоской. Как славно было бы взбираться сейчас по лестнице с горячей кастрюлей в руках, распространяющей запах борща, — так нет, даже в этом ему было отказано. Он был прикован к постели и должен, хочешь не хочешь, мириться с этим состоянием.

Время до обеда тянулось бесконечно. В распаленном мозгу проносились обрывки мыслей, он то и дело забывался в полусне, оказываясь во власти абсурдных и страшных видений, в которых были погоня, падения со страшной высоты и пляски мертвецов. Он пугался, но не очень, потому что отчасти ему было интересно и все-таки какое-то разнообразие.

А на дворе вовсю полыхало солнце. Лучи насквозь пронизывали ваньку-мокрого, делая его прозрачным, и мальчику подумалось, что такая жара во вред его питомцу. Для него самого она не имела значения. Он-то горел еще жарче, щеки пылали, а лоб был сух, — откуда было взяться поту, коли в теле совсем не оставалось лишней влаги. Тупая боль в голове то отступала, то возвращалась опять, а дышать становилось все труднее. Графин с водой на столе уже не помогал, наоборот, видеть его стало мукой, хотелось встать и убрать его, но не было сил.

Хорошо еще, что немного отвлекали мухи. Жужжание раздавалось то тут, то там, мухи летали по комнате, и он радовался, если удавалось проследить за их полетом. Особенно занятно вели себя большие черные мухи, время от времени штурмовавшие оконное стекло, стремясь вылететь наружу, но, должно быть, стекло оказывалось слишком горячим, и они, бросив бесплодные попытки, вместо того чтобы устроиться, как обычно, на оконной раме, улетали прочь и отдыхали где-нибудь на стене. А мухи поменьше, серенькие домашние мухи, эти и вовсе не помышляли о бегстве, им, казалось, ничего не было нужно, кроме покоя, коль скоро запах съестного их не тревожил. Жара для них мало что значила, наоборот, они собрались в самом теплом уголке слева над окном, образовав там настоящую сонную колонию. Лишь изредка какая-нибудь из них улетала, потом возвращалась назад, а может быть, на ее место прилетала другая, точно разобраться в этом мальчику не удавалось.

Вообще-то мухи здесь были бедствием. Во дворе стояло несколько больших деревянных ящиков для отбросов, время от времени их засыпали негашеной известью, но мухи все равно ухитрялись размножаться, от них не спасала ни натянутая на форточку марля, ни липкая бумага. По вечерам мальчик с матерью открывали окно, кто-то один, носясь по комнате, размахивал полотенцем, другой стоял у окна, готовясь захлопнуть его, как только вылетит последняя муха. Но назавтра злодейки снова были тут как тут, кто их знает, как им это удавалось. Теперь он ничего не имел против них. Ведь единственные живые существа возле него.

Слышно, как поворачивается ключ. Наконец-то! Дверь открывается. Мама! Его охватывает горячая радость. Такое долгое утро, так трудно было дождаться. Теперь уже легче, мать здесь, и уж она-то знает, чем ему помочь.

— Ну, как дела, сынок? — спросила мать, присаживаясь на край кровати. Выглядела она очень озабоченной. Он слабо улыбнулся. — Ты полоскал свое бедное больное горлышко?

Он отрицательно покачал головой.

— Ну почему же, сынок, ведь доктор прописал, через два-три часа нам надо полоскать!

Она взяла стакан с разведенной марганцовкой, стоявший на стуле у изголовья, выдвинула из-под кровати эмалированный таз. Он попытался приподняться на локте, но тут же снова упал на подушку — закружилась голова.

Мать испуганно спросила:

— Встать не можешь?

— Да нет, — виновато улыбнувшись, ответил он. — Просто голова немножко кружится… — Ответил совсем тихо, шепотом, голос у него пропал.

Она стала помогать, поддерживая мальчика за спину, и он старался, приподняв голову, пытаясь вытолкнуть воздух, как-то пополоскать горло. Но привычного бульканья не получалось, воздуха не хватало. Они попробовали снова. Нет, полоскать горло он разучился. Беспомощный, сконфуженный неудачей, он лежал, утонув головой в мягкой пуховой подушке. Вот так дело! Ведь мать хорошо умела ухаживать за ним во время его прежних болезней, научилась на горьком опыте, лечила чаем с малиной, горчичниками да компрессами обыкновенную простуду, и даже ангина не была уже для нее тайной за семью печатями. Она наловчилась заглядывать ему в горло с помощью серебряной ложки, единственного своего сокровища, и в легких случаях вообще могла обойтись без врача. А вот теперь не знала, как быть.

— Ах, мой бедный маленький мальчик, — сказала мать, погладив его лоб. — Что же мне делать с тобой?

Достала термометр и, стряхнув, сунула его мальчику под мышку.

— Ты сама-то поешь, — прошептал мальчик. — Вчерашние макароны на тумбочке. А то прокиснут.

— Уже хватит держать? — спросил он через несколько минут.

Свой вопрос он повторял снова и снова, ему не хотелось, чтобы столбик ртути поднялся слишком высоко, ведь тогда мать огорчилась бы. Наконец она позволила. Он вытащил горячий термометр и хотел посмотреть сам, но мать взяла его у мальчика из рук.

— Сколько?

— Ох, много.

— Покажи. Она колебалась.

— Покажи, покажи! — требовал сын.

Она протянула ему термометр. Поворачивая его так и эдак, он долго всматривался, стараясь разглядеть тонкий серебряный столбик, наконец с гордым удивлением поднял брови:

— Ого! Сорок и две десятых. Для меня рекорд.

— Давай сделаем прохладительный компресс? — Мать взяла белую тряпку, смочила ее над геранью водой из графина, отжала, расправила и положила мальчику на лоб. Он закрыл глаза.

Но тут распахнулась дверь, и в комнату вошла, ну конечно же — мальчик понял это и не открывая глаз — Мэм.

— Все еще болеет? — спросила Мэм укоризненно. — Тебе только этого и не хватало. Ах, Соня, дорогая моя, что ты сидишь тут с видом непорочной девы Марии, я прекрасно знаю, ты только и думаешь об этой истории.

Что-то важное произошло, понял мальчик.

— Вульгарная деревенская баба! Ее заявление в фабком — это еще куда ни шло, но что она опять выкинула! Представь себе, вчера закатила ему дикую сцену, кричала во всю ивановскую, соседи все прекрасно слышали. А он? Притих как мышь, бормотал, правда, что-то в свое оправдание, но без толку. Наконец, возмутился-таки и ушел, хлопнув дверью. К тебе не приходил? Тогда все понятно — пошел на станцию и напился в буфете.

«И все это приходится слушать!..» Мальчик сразу понял, что речь идет о знакомом матери, Семене Васильевиче Прошине, которого подруги называли между собой Сеней, и о его жене, этого знакомства не одобрявшей. Худощавый, лет тридцати с гаком, с веселыми глазами, сверкавшими любопытством на узком, подвижном лице, Сеня Прошин какое-то время назад демобилизовался из армии, где прослужил несколько лет сверхсрочно по интендантской части. Вернувшись в родное село, он скоро сообразил, что не чувствует призвания к сельскому хозяйству, занятию предков, и перебрался в ближайший рабочий поселок, где сразу же устроился счетоводом. С собой ему пришлось взять и молодую жену: за короткий срок, что провел он дома, родне удалось женить его на одной из деревенских невест. Теперь они жили в старом деревянном бараке с такими тонкими перегородками, что сквозь них проникал каждый шорох.

Работал он вместе с матерью мальчика, так они и познакомились. В один прекрасный день Прошин, помогая матери тащить тяжеленную сумку с картошкой, оказался у них дома. Глянул на гитару, сказал: «О-о!» — и снял ее с гвоздя. Выяснилось, что играет он куда лучше матери и ее подруг, да и репертуар был у него побогаче, и голос звучал приятно. После того как он сыграл и спел несколько песен, мать предложила ему чаю, а когда он собрался домой, пригласила заходить еще. С мальчиком он обошелся как с равным, пожал ему руку на прощание и заговорщицки подмигнул. С тех пор он и в самом деле зачастил к ним, пил чай и играл на гитаре. Когда мальчику это надоедало — песни-то были все одни и те же, — он убегал на улицу, чему мать теперь нисколько не препятствовала. По возвращении мальчика Прошина либо уже не было у них, либо он начинал поспешно прощаться, суетливо сунув мальчику руку, а иной раз обходилось и без этого, и уж больше не подмигивал ему, вообще глядел в сторону. Мать в такие вечера обращалась с мальчиком мягко и снисходительно, на ее лице появлялось рассеянно-мечтательное выражение.

Одним словом, он ничего не имел против Семена Васильевича Прошина. Но вот чего он не выносил, это когда подруги матери принимались вникать в ее личную жизнь. Но приходилось терпеть, коли уж мать сама терпела эти обсуждения.

Приоткрыв глаза, он увидел, что в комнате все трое. Они разговаривали тихо, наверное, думали, что он спит. Он снова закрыл глаза, чтоб они не заметили, что он все слышал, это было бы стыдно.

— Конечно же она ему совершенно не подходит! — заявила Мэм. — Интеллигентный человек — и типичная деревенская баба. Явный мезальянс.

— Ах, девочки, какая разница! Она все равно его не отпустит, — произнесла маленькая Дина своим высоким девичьим голосом.

— Она? — язвительно возразила Ольга Павловна. — Он сам ни за что от нее не уйдет. У ее отца дом полная чаша — корова, свиньи, куры. В наше время это кое-что значит!

— Я слышала, скоро будут раскулачивать мясника Фирсова. Представьте себе, мяса в долг он уже не отпускает, — заметила Мэм.

— Не пойдет он на развод, — стояла на своем Ольга Павловна. — Он что, разве говорил тебе, что собирается развестись?

— Он? Мне? — голос матери звучал неуверенно и жалко.

— А знаешь, что говорит Федотовна, их соседка? Она говорит, от Дуськи он был рад бы уйти, но взять другую с ребенком — не-ет, не такой он дурак.

Это говорила не змеюка Мэм, это сказала Ольга Павловна. Будь это Мэм, он пропустил бы сказанное мимо ушей, не придал бы никакого значения, всем известно, у нее язык без костей, доброго слова но дождешься, вот уж воистину Пиковая дама, ведьма старая. Но Ольга Павловна!

— Тсс! — напомнила Дина. — Вдруг он услышит…

— Мал еще, ничего не понимает, — возразила Ольга Павловна. — Да и спит сном праведника. Ведь спит?

— Не знаю, — откликнулась мать. — Наверно. Я положила ему компресс на голову. Кажется, ему полегчало, и он заснул.

— А как он вообще? — спросила Дина.

— Ах, по сути дела, давно уже должно бы пойти на поправку, а вот никак, — пожаловалась мать.

— Вызови врача, — сказала Дина.

— Гердер был. Еще раз звать его неудобно, он всегда так занят.

Мальчик знал характер матери. Кого-то обременять было мучительно для нее. Тут он ее полностью понимал. В самом деле, как решиться опять беспокоить вечно спешащего и без того перегруженного старого человека? Он ведь выписал лекарства, чего же еще?

— Девочки, нам пора, — спохватилась Ольга Павловна.

— Ой, без пяти час, — заторопилась и Мэм, из всех только у нее были часы. — Опаздываем.

— Не знаю, можно ли мне его оставить, — засомневалась мать.

— Да почему же нет? Ведь он спит, пусть себе и спит спокойно, будет только на пользу, а через три часа ты опять придешь.

Они направились к двери. Мать, склонившись над мальчиком, тихо спросила:

— Ты спишь, сынок?

Мальчик промолчал. Пусть думает, что он спит. Будет ужасно, если она поймет, что он слышал весь разговор.

Еще немного мальчик полежал с закрытыми глазами. Хорошо, что он снова один. Мать сказала, что теперь должно идти на поправку. Скоро он снова будет на ногах. Пойдет в красный уголок играть в шашки и обыграет наконец этого хвастунишку Пашку-цыгана. И в футбол он снова будет играть. Витьке, инженерскому сыну, купили новый мяч, настоящий, покрышка из толстой кожи, ртом его и не надуть как следует, а только специальным насосом. Но главное, он сможет пить сколько душе угодно. Где это слыхано, до смерти хочется пить — и не можешь!

Ему вдруг стало очень худо. Голова звенела, как туго надутый мяч, тупая боль появилась в ней снова, сердце заколотилось, как пойманная птица. Должно пойти на поправку, говорили все, но ничего похожего! А если так и не пойдет, что тогда? Тогда придется умереть.

Умереть? Поначалу мысль показалась совершенно нелепой. Как это — умереть? Умирают люди на войне, геройски, сраженные вражьей пулей. Умереть можно и от голода, в голодные годы мрут тысячами, но сейчас-то не голодный год. Кроме того, умереть можно, когда страшные эпидемии, например, чума или холера, и еще от тяжелой болезни вроде туберкулеза. А разве можно умереть от ангины? Вообще-то все люди умирают. Это естественно, ничего с этим не поделаешь, люди примиряются с мыслью, что приходится умирать. Говорится же в книгах о стариках, которые заранее беспокоятся о гробе для себя и даже мастерят его своими руками. Но если человек вовсе не стар? Если просто даже не стал еще взрослым? Да что там, разве дело в возрасте? Иссякнут силы, из-за болезни или еще почему-нибудь, скажем, из-за несчастной любви, об этом тоже бывает в книгах, и разум должен примириться с мыслью, что ты обречен. Значит, я должен умереть?

Его уже не пугала эта мысль. Его организм в самом деле был так истощен, что пора было сознанию настраиваться на близкий конец. Противиться мысли о смерти уже не хватало душевных сил. Открытие, что он может умереть и, очень возможно, скоро умрет, подействовало возвышающе, оно наполнило его сознанием собственной значительности, вызвало торжественное, чуть ли не праздничное настроение. Он стал представлять себе, какие последствия, вызовет его смерть. Кольке Рогову станет стыдно, потому что он, не устояв в честной схватке врукопашную, укрылся за штабелем дров и бросал в него оттуда поленьями, и одно угодило в него очень больно, навсегда оставив на левой ноге маленький шрам, похожий на фронтовое ранение. Будет мучить совесть и Борьку Цветова, бесконечного второгодника, самого сильного парня в их четырехклассной школе, который заставил своих дружков подкараулить его и избить, потому что он застал Борьку в школьной раздевалке, когда тот лазил по чужим карманам. Всплакнет и Галка-задавала, которая воображает, будто он в нее влюблен, потому что он, как ей кажется, заглядывается на нее, на самом же деле он глядит в ее сторону потому, что сидит она в первом ряду от окна, и, как только ему захочется поглядеть через окно на улицу, получается, будто он глядит на нее. Все они придут на его похороны, все будут серьезны и полны благоговения. И духовой оркестр, организованный недавно при рабочем клубе, заиграет траурный марш «Вы жертвою пали…». И дирижер, инженер по технике безопасности Логинов, с печальным лицом, размахивая своей трубой, будет думать виновато: не захотел я взять его в оркестр учеником, слишком маленьким он мне показался, а теперь вот провожаем его на кладбище… И учительница Гертруда Георгиевна горько упрекнет себя за то, что пригрозила ему за подсказку вызвать мать к заведующему. Эта угроза довела его до слез, а что может быть унизительнее слез в присутствии всех одноклассников, включая девчонок? Но совладать с собой он не мог, дело касалось чести его матери.

Да, мать! Она будет убиваться больше всех. Но, пожалуй, только сначала. Велика ли потеря, рассуждая здраво? Уж скорее, избавление. Никак не скажешь, что он облегчал ей жизнь, пожалуй, наоборот, иной раз она об этом прямо говорила, когда он слишком уж огорчал ее очередной выходкой.«Ах ты, горе мое!» — жаловалась она, услыхав от соседей, что он играл в орлянку, или что выменивал у кого-то самодельный пистолет, стреляющий настоящими картечинами, или что видели его в лесу у костра, на котором жарилась неизвестно откуда взявшаяся курица. Да, он причинял ей много забот, это уж точно. И тем более теперь, когда наконец появился у нее ухажер, пожалуй что готовый предложить ей руку и сердце. А он, маленький негодяй, встал им поперек дороги! Итак: умереть?

Говорят, все в руках божьих. Бога нет, это верно. Но все-таки кто-то или что-то определяет судьбу. Существуют приметы. Баба с пустыми ведрами или черная кошка. Здесь нет ни той, ни другой. Никого, кроме мух. А нельзя ли через них выведать свою судьбу? Ну, например: если там, в теплом углу над окном, наберется четное число этих тварей, то я умру, а если нечетное, то останусь жив.

Мысль понравилась мальчику, по пылающим щекам даже скользнула слабая улыбка. Болезнь тем временем делала свое дело, с каждой минутой все сильнее давила тяжесть на грудь, все учащенней становилось дыхание, воздух почти не проникал в легкие, и все сильнее мутилось в голове. Но мальчик начал свою, быть может, последнюю в жизни игру, ведь он был всего лишь ребенок, а дети должны играть.

Первая попытка не удалась. Кое-где мухи сидели так тесно друг к другу, что трудно было считать, иной раз сливались и очертания их тесных компаний, и первый результат — сорок мух — показался мальчику малоправдоподобным. К тому же появилась резь в глазах, голова загудела, и словно тяжелым молотом забухало в висках. Но он не сдавался. Считал слева направо и справа налево, сверху вниз и снизу вверх, придумал даже систему: разделив всю массу на кучки, пересчитывал их по отдельности. Результат оставался тот же — сорок мух.

Он ужаснулся. Он понял вдруг, что вовсе не хочет умирать, что его маленькая, незначительная и, может быть, никому не нужная жизнь несказанно дорога для него! Он опять стал лихорадочно пересчитывать своих предсказательниц судьбы, сбился, начал сначала. Но каждый раз, дойдя до конца, получал одно и то же роковое число: сорок!

Вот он, значит, ответ. Четное число. Выходит, спасения нет?

Он лежал в полном отчаянии, машинально уставившись взглядом в мушиный уголок. И вдруг послышалось тихое жужжание. А может быть, ничего и не было слышно, но он отчетливо увидел, как в потоке света от двери к окну движется крохотное серое существо. Вцепившись в него взглядом, он, не отрываясь, следил за полетом. А муха не придерживалась определенного курса, казалось, она сама не знает, куда и зачем летит, такие круги и спирали она выделывала. Но в конечном итоге она все-таки приближалась понемногу к теплому уголку, где прикорнули сорок ее сородичей.

Надежда снова затеплилась в бедной мальчишечьей душе. «Давай, давай же, миленькая серая муха, лети же к своим подружкам, ничего лучшего тебе не придумать в этой тесной, этой душной, такой скучной комнате. Давай же, присоединяйся, что тебе стоит, а мне — мне ты подаришь долгую интересную жизнь, полную приключений, чудес и увлекательных дел!»

И как будто на муху подействовали его заклинания. Она все увереннее приближалась к сонному лагерю своих сестриц, сделала возле него несколько кругов, выбрала свободное местечко и уселась в самой середине.

Вот оно! Свершилось! Он принялся считать. Он спешил: скорей, скорей, пока она не передумала и не улетела снова, пока не проснулась какая-нибудь другая и не… Нет, все обошлось. Сорок одна. Нечетное число!

Мальчик закрыл глаза. Тотчас навалилась на него свинцовая тяжесть, стук в висках перешел в грохот, потом все исчезло, и он провалился в глубокую черную яму…

Соседка, та самая, что подарила им когда-то ваньку-мокрого, столкнулась с матерью в коридоре:

— Что с твоим парнишкой? Все еще болеет?

— Да, болеет, — коротко ответила мать. Эту соседку она недолюбливала. Простая деревенская баба, как говорилось в кругу подруг, приземистая и рыхлая, она работала в больнице то ли няней, то ли прачкой, то ли кем-то еще. Мать несколько задевало, что эта женщина «тыкала» ей, и всего лишь на том основании, что жили они по соседству и были сверстницы, но она терпеливо сносила ее фамильярность.

— А что у него? — участливо спросила соседка.

— Как всегда, ангина.

— Температура большая?

— Да, сорок.

— Что ты говоришь! Такой бойкий, смышленый оголец. И хорошо воспитан, всегда поздоровается, пропустит в дверях. — Соседка была словоохотлива, с этим тоже приходилось мириться. — Знаешь что, я сбегаю за врачом, он недавно поселился в нашем доме, тут, наверху.

— Спасибо, не надо. Его, как всегда, лечит Гердер, — попыталась отговориться мать: чего ради чужая женщина будет заботиться о ее ребенке больше, чем она сама? — Получится, что будто мы не доверяем ему, раз обратились к другому…

— О чем ты! Не доверяем!.. Ведь сама говоришь — сорок? Это не шутка!

И, прежде чем мать успела что-нибудь возразить, соседка побежала вверх по лестнице.

Мальчик не слышал разговора, происходившего у самой двери. Он не услышал и как повернулся в замочной скважине ключ, не услышал звука, к которому так чутко прислушивался все эти дни, означавшего появление матери, любимой его мамы, единственной опоры и надежды на всем белом свете. Он не почувствовал легкого и прохладного прикосновения ее ладони ко лбу, не видел испуганного лица матери, когда она прижалась ухом к его груди. Первое, что он ощутил, начав приходить в себя, были твердые мужские руки; раздвинув мальчику челюсти и орудуя серебряной ложкой, человек заглядывал ему в горло. Мальчик не понял, что перед ним врач, — белого халата на незнакомце не было. Рядом мальчик увидел мать, замершую с растерянным, перепуганным лицом, а за ней стояла женщина в сером простеньком платье, он узнал в ней соседку, санитарку Катю. Еще не совсем очнувшись, он услышал отрывистые, торопливые слова:

— Что-нибудь острое есть? Ножницы? Нож с острым концом?

Пока мать лихорадочно искала, что нужно, незнакомец написал записку и отдал ее соседке, сказав:

— Бегом в больницу. Дежурная сестра даст сыворотку и стерильный шприц. И молнией назад.

Катя исчезла, а мать нерешительно протянула незнакомцу небольшой кухонный нож с узким сточенным лезвием, единственную острую вещь в их домашнем хозяйстве. Не говоря ни слова, тот взял его и продолжал командовать:

— Спички!

Мать суетливо перерыла шкафчик с продуктами, наконец коробка спичек нашлась за керосинкой.

— Раствор марганцовки есть?

Мать подала стакан с фиолетовой жидкостью.

Взяв сразу несколько спичек, незнакомец зажег весь пучок и держал лезвие ножа в пламени, пока чуть не обжег пальцы. Резким движением загасил огонь, помахал в воздухе раскаленным ножом, чтобы лезвие остыло, окунул его острый конец в марганцовку и шагнул к кровати.

Держа левой рукой серебряную ложку, он придавил ею язык и острием ножа вспорол желтую опухоль в горле.

Мальчик не почувствовал боли, его лишь затошнило. Отдав матери нож и поддерживая мальчика за спину, врач коротко приказал:

— Миску!

Как и час назад, мальчик лежал в постели, но теперь чувствовал себя так, будто только что заново родился. Дышалось легко, глубоко и спокойно, все немного вращалось перед глазами, но это не было противно, скорее приятно, стих шум в ушах, не пылала жаром голова — все как рукой сняло. Он мог дышать! Что за наслаждение!

— Хорошенько прокипятите нож, — сказал врач. И, улыбнувшись как бы виновато, добавил: — Не бог весть какой хирургический инструмент, но он сослужил нам хорошую службу. Нельзя было терять ни минуты.

— Ах, доктор! Как мне благодарить вас!

— Не стоит об этом. С вашего позволения, я еще немного останусь понаблюдать за мальчиком.

Ушел он лишь поздно вечером, сделав еще один укол, и сказал на прощание:

— Завтра я зайду взглянуть на него.

Мать робко присела на край кровати. Она беззвучно плакала.

— Милый мой маленький мальчик, — говорила она, гладя его руку. — Усни теперь. И все будет хорошо, да?

Мальчик смотрел на нее благодарно и нежно.

1982

НОЧНАЯ СМЕНА

I

— С понедельника поставь одного фрезеровщика в ночь, — сказал мастеру Матюшину начальник цеха, — а то вовсе зашьемся с проклятыми гайками. Токари гонят и гонят, а фрезеровщики не поспевают.

— Кого же я поставлю? — засопел Матюшин, сдвигая на мясистый морщинистый лоб овальные, царских еще времен очки в стальной оправе. — Одни пацаны.

— Ну как — пацаны? — возразил начальник цеха. — Вот прошлый раз работал один, рослый такой. Самостоятельный парень.

— Завацкий Федька? — старик сердито отвернулся. — Шестнадцати еще нет!

— А что делать, Василий Иваныч? Война…

Подходя к универсально-фрезерному станку «Цинциннати», мастер Василий Иванович, глядел строго и внушительно. За станком стоял тощий паренек в черной старенькой спецовке с чужого плеча, она болталась на нем как на вешалке, длинные рукава пришлось подвернуть и обвязать веревочками. Василий Иванович некоторое время будто бы присматривался к работе фрезеровщика, и парнишка тоже начал критически оглядывать свое хозяйство: не дрожит ли оправка, достаточно ли обильно падает на широкую фрезу струя охлаждающей эмульсии, не набралось ли слишком много стружки?

Но Василий Иванович только делал вид, что следит, как идет работа, а сам искоса разглядывал паренька, его острые плечи, длинную шею, бледное сосредоточенное лицо — на нем даже веснушки выцвели от недостатка солнца и питания. Синеватые губы сжаты, посапывает от усердия длинный, расширяющийся книзу нос, брови нахмурены, над высоким лбом топорщится жесткий вихор. По четвертому разряду работает. Василий Иванович в его возрасте был еще мальчиком на побегушках.

— Значит, так, Завацкий, — сказал наконец мастер. — С понедельника выйдешь в ночную. Ясно?

Василий Иванович человек крутой, с ним не больно-то поспоришь. Но ночная смена!

— Опять я? — сиплым баском возразил парнишка. — Почему всегда я?

Против ожидания, мастер не рассердился, не гаркнул, а заговорил миролюбиво, словно с равным:

— А кого я поставлю, ты сам посуди? С кем работаем-то? — он оглядел соседние станки: за ними стояли женщины, матери семейств, да мальчишки и девчонки, малорослые, тощие, ненадежные… — Мужиков-то нету.

Первая ночь прошла, в общем, терпимо. Во вторую, после двенадцати, стало здорово клонить в сон. Но Федька Завацкий прошелся по цеху, стрельнул закурить у токаря, нарезавшего резьбу на тех самых большущих гайках, которым он фрезеровал грань, и так дотянул до утра. На третью ночь глаза стали слипаться сразу после начала смены. Третья ночь — критическая. Пересилишь себя — значит, втянулся, дальше пойдет уже легче.

Стоит Федька у станка, смотрит, как широкая фреза с крупным спиральным зубом, быстро вращаясь, снимает толстую стружку с огромных круглых гаек, зажатых в чугунные тиски. Зачем такие гайки? Для танков? Не может быть, очень уж большие. Для каких-нибудь сверхтяжелых орудий? А может быть, просто для разливочных ковшей, как в мартеновском цехе? Кто их знает. Велят делать, значит, нужны.

Вертится фреза, льется на нее из резиновой трубки белая эмульсия, ползут навстречу вращению салазки, растет потихоньку горка свежей колючей стружки. Федька счищает ее щепочкой, проталкивает по пазам стола в самый конец, а там осторожно, чтобы не занозиться, собирает рукой и — в ведро, старое, корявое, что стоит на черном от мазута торцовом полу. Гайки, фреза, эмульсия, тиски, стружка, черный торцовый пол… Скупой свет лампочки над станком, его широкая, размытая тень…

Цех ночью кажется огромным, как будто и конца ему нет. Днем здесь шумно и тесно, у каждого станка люди, а в ночную смену — там горит одна лампочка, тут другая, подальше третья, и желтеет вдали освещенный прямоугольник окна инструменталки. Она открыта, но инструментальщица, конечно, спит. Что ей ночная смена: кому надо — разбудит. Есть же счастливые люди на свете!

В цехе тишина. А шумы от нескольких станков, работающих в разных концах, доносятся сквозь эту тишину, как бы даже не тронув ее. Мало людей в ночной смене. Не хватает народу. Все ушли на фронт.

Вертится фреза, льется эмульсия, а глаза закрываются сами собой. Стружка… Надо ее убрать, но руку так трудно поднять…

Слава богу, готова еще одна грань, выключаем, ставим гайки другой стороной, снова запускаем станок. И спать уже не так хочется. Можно бы ставить гайки по одной, тогда переставлять приходилось бы чаще, но потеряешь много времени, мало сделаешь, опять нехорошо…

Зажав гайки новой гранью, Федька пускает станок на самоход. Опять вертится фреза, и медленно, почти незаметно для глаз, ползут навстречу вращению салазки. И опять нестерпимо хочется спать. Надо сходить к токарю, может, даст закурить.

Токарь этот уже старый, ему, наверно, лет тридцать с гаком, женатый, и даже дети, говорят, есть. Оставили на заводе, бронь дали как незаменимому специалисту. И верно, на любом станке может, а уж токарь какой — артист! Вот он нарезает внутреннюю резьбу на огромных гайках, куда целая оглобля влезет. Как бешеный крутит рукоятки суппорта, заводит внутрь длинный крючковатый резец, не видя, подводит его к внутренней поверхности гайки, тут же включает резьбовой ход, и резец быстро выползает наружу, а перед ним, отливая синевой, извивается горячая, ломкая стружка. Загляденье, а не работа.

— Здорово, Кононов, — говорит Федька.

— Здорово, — отвечает Кононов, даже не обернувшись. Вот работает, дьявол! — Ты чего, опять в ночную?

— Ну да… Мужиков-то нету.

— Вот и я… Мужиков-то нету.

Федька стоит рядом, переминаясь с ноги на ногу. Смотреть уже неинтересно — чего смотреть, надо ж сказать, зачем пришел.

— Слушай, Кононов, — отваживается наконец Федька, — закурить не найдется?

— Чего, закурить? Будешь носом дурить, — отвечает Кононов. — У самого, брат, две штуки осталось. А до смены еще — ого!..

Можно бы поспорить, может быть, и неправду он говорит. Сказать ему: «Да погляди, вдруг и не две», — а вынет пачку, заглянуть, и если там действительно больше, то уж придется дать. Но, наверное, у самого станок уже вертится вхолостую, надо бежать менять установку. Так и не удалось закурить. Долго простоял. Надо было, как подошел, сразу и спрашивать. Эх, разиня…

Опять вертится фреза, льется ровной струей белая эмульсия. Как молоко, только пить нельзя. «Пойти попить, что ли?» — думает Федька и, хотя пить ему не хочется, идет к бачку. Отвертывает кран, над медной трубкой поднимается вялый фонтанчик. Федька пьет, но от этого ему сильней хочется есть. Эх, на фронт бы! Там хоть и стреляют, да зато они сыты. Слышал Федька разговор — там кормят от пуза!

Сменил установку, пустил на самоход. Вертится фреза… Как хочется спать! Нет сил удержать веки, они как свинцовые. Мука смертная!

У других бомбежки бывают… Все же разнообразие. А сюда, в Сибирь, они не долетают, далеко. Голова падает, Федька чувствует подбородком холодный ворот спецовки, сыроватый от брызг эмульсии… Что же делать, что придумать, чтоб не хотелось спать?

Проклятая ночная смена, и кто ее только выдумал! Если б хоть днем поспать толком, а то валяешься в нетопленой комнате, под всеми по́льтами, а младшие — дверью хлопают, возятся, шумят, и приструнить их некому — мать на работе. И отца нет. Разок как следует выспаться, тогда бы…

Нет больше сил! Стоишь, клюешь носом, еще стукнешься лбом о станок. Нет, больше в ночь — ни за что!

Глаза слипаются. Голова не держится, падает. Что делать?

Кореш с соседнего завода рассказывал: у них один парень сунул палец под фрезу, ноготь сорвало, ну и косточку немного помяло. Сказал, нечаянно, стружку, мол, счищал, и затянуло… Две недели на больничном отгулял.

Две недели! А палец — подумаешь, покорежит маленько, что с того?

А вдруг оторвет? Да нет, не может быть! Что он, маленький, не понимает — провернет фрезой и выбросит, только помнет немного.

Кровь побежит… Завязать? Пойти поискать тряпочку? Нет, нельзя, скажут, приготовился, догадаются, что нарочно. Шапкой зажать. Медпункт недалеко. Станок остановить… Нет, пусть работает, а то скажут — ишь, даже станок остановил, сразу поймут. Нет, все же надо остановить. Вдруг авария получится! Лучше остановить. Может, и не догадаются, наоборот, даже похвалят, скажут — вот сознательный, поранился, а все равно о станке в первую очередь подумал.

Федька смотрит туда, где фреза, вращаясь, соприкасается с обработанной поверхностью, гладкой, блестящей. Вот сюда пальцем, как будто сметаешь стружку… Вот сюда. Сюда…

Ну, что же ты? Струсил?

Эх ты, герой! Неужели струсил?

Теперь это дело принципа. Неужто побоюсь?

Федька завороженно смотрит туда, где большая спиральная фреза с крупными зубьями соприкасается с поверхностью гаек, смотрит, как бы прицеливаясь, сам себя подстегивает упреками в трусости, и — тычет палец под фрезу.

Все происходит в мгновение ока.

Фреза проворачивается и выталкивает палец — невредимым: он попал между зубьями, только прищемило малость.

Федька чувствует, что взмок от пота. И громко, облегченно смеется.

Еще раз? Нет уж, дудки! Хорошо, что так обошлось.

На некоторое время сон отступает. Федька не завидует больше ни инструментальщице, ни солдатам на фронте, ни тем, кого бомбят, ни токарю Кононову с его живой работой, которая не дает скучать. Но через полчаса снова накатывается тяжелыми волнами сон. Накатывается еще неодолимее, никакими силами не справиться с ним, не оторвать подбородок от холодного влажного ворота… Третья ночь, она самая трудная… Только ее выстоять, а там уж легче, втянешься.

Эх, что это я, в самом деле, дурака валяю! Вот запущу сейчас на самоход, а сам возьму да и сосну минуточку-другую, пока оно крутится. Минут десять — пятнадцать. Говорят, достаточно соснуть самую малость, и потом уже легче. Поставлю ограничитель, чтобы самоход выключился, как проход кончится… Да я и сам не просплю, так уж, на всякий случай…

Федька укрепляет кулачок ограничителя в боковом пазу, стелет на пол у станка старенькое пальтишко и ложится.

Так его и находит утренняя смена.

II

Готовить собрание поручили профоргу цеха Марии Михайловне, заведующей тарифно-нормировочным бюро. Женщина она была энергичная и обязанности свои исполняла ревностно.

В цехе было на кого опереться. Например, активист Николай Гольцов, еще недавно отличный фрезеровщик, а провоевал полгода, вернулся без руки, — куда его? Поставили нормировщиком. Был еще мастер Матюшин, человек старой рабочей закалки, нетерпимый к баловству и безалаберности. Был токарь Кононов — гордость завода. Были и другие, положительные, грамотные люди. С каждым из них Мария Михайловна поговорила накануне.

— Вы уж так, Василий Иваныч, — настраивала она старого мастера, — по-рабочему, на совесть больше напирайте.

— Какую еще совесть!.. — отворачивался Василий Иванович. — Не стану я выступать. И вообще, скажу вам, зря вы это затеяли.

— Ну как же, Василий Иваныч? Вы тут чего-то недопонимаете. Если мы станем проходить мимо фактов разложения трудовой дисциплины…

— Это Федька-то? Нашли разложение…

— Ах, Василий Иваныч, как вы узко смотрите. Ведь дело не в Завацком, а в том, как прореагирует коллектив. Если все станут располагаться спать возле станков…

Василию Иванычу некогда было спорить; сдвинув на лоб очки, он засопел и буркнул: «Ладно, скажу чего-нибудь. Воспитатели…»

Невыспавшегося, усталого Федьку привели, когда все уже собрались. Он пошел искать место в задних рядах, но Мария Михайловна остановила его:

— Нет уж, пожалуйста, Завацкий, садись вот сюда, чтобы все тебя видели.

У Федьки не хватило духу возразить. Он покорно уселся на скамью сбоку от стола президиума — не то почетный гость, не то подсудимый.

«Ну, давай поскорей, начинай, что ли», — беспокоился народ, потому что все спешили домой. Это экстренное собрание пришлось очень некстати, а не пойти нельзя; вопрос важный и время военное.

Первой держала речь сама Мария Михайловна. Говорить она умела складно, слушали ее тихо, с вниманием, и это еще больше воодушевляло ее. Она уже сказала про рабочую совесть и про то, как нетерпимы отдельные, пусть единичные факты нарушения дисциплины и как зависит от дисциплины выполнение производственной программы.

— Тот, кто вносит анархию в нашу трудовую среду, — говорила Мария Михайловна, одергивая серый жакет, — кто допускает отступление от железного порядка и дисциплины, тот разлагает наши ряды, тот тем самым вольно или невольно играет на руку врагу!

На Федьку, сидевшего у всех на виду, ее слова обрушивались словно тяжелые камни. Теперь все представилось ему в ином свете, в его сознании возникали жуткие картины. Гибли под вражеским огнем наши солдаты на фронте, им нечем было отбиться, не хватало боеприпасов; снарядов недоставало, потому что мало было стали, а сталевары оплошали из-за нехватки разливочных ковшей — и все из-за недоданных огромных гаек. И в самом начале этой роковой цепи стоял он, Федька Завацкий, и самое ужасное заключалось в том, что был он и не Федька вовсе, в его бумагах значилось не Федор, а Фердинанд; и отец его не воевал на фронте, а строил железную дорогу где-то под Сызранью; и дома у них прежде, до самой войны, говорили по-немецки, на том же языке, что и фашисты. Об этом многие знают, но никто никогда даже не заикнулся, сама Мария Михайловна, строгая и страшно принципиальная, ни слова не проронила, но от этого не легче. Только теперь он с полной силой ощутил свою вину, во сто крат отягощенную тем, что он не Федька. Все ниже и ниже опускал он голову, все выше поднимались худые острые плечи. И вдруг губы задрожали, углы рта поползли в стороны, подбородок сморщился, и по щекам неудержимо потекли слезы.

В зале заметили, зашушукались, и какой-то девичий голосок произнес жалостливо и растерянно, с чуть вопросительной интонацией:

— Плачет!

Мария Михайловна обернулась, поглядела на Федьку, смолкла на мгновение. Члены президиума зашептались. Мария Михайловна прислушалась, кивнула понимающе.

— На этом я заканчиваю, товарищи, — сказала она. — Думаю, что фрезеровщик Завацкий, совершивший такой недостойный поступок, как сон на работе, прочувствовал и осознал свою ошибку. Но мы должны сурово осудить его тягчайший проступок. Кто желает выступить? Или послушаем самого Завацкого?

Выступать не пожелал никто. А Завацкого уже не было в красном уголке. Не выдержав позора, он убежал в цех и там, в его холодной пустоте, прижавшись к железобетонной колонне, безутешно рыдал.

Ночью Федька стоял у станка и смотрел на вертящуюся фрезу, на струю молочно-белой эмульсии, высвобождал отфрезерованные гайки из тисков, зажимал другие. Хотелось спать, но усилием воли он прогонял дремоту. Он чувствовал себя совсем взрослым, настоящим мужчиной, завоевавшим власть над собой.

«Ничего, — думал он. — Перетерпим! Только бы разбить врага. Вот уж кончится война — сразу все переменится!»

1961

ЛЕСНОЙ ПРУД

I

«Чего они хлопают?» — подумал Константин Петрович и стал разглаживать записки. Он никак не мог привыкнуть к тому, что его доклады воодушевляют людей, в сущности далеких и от Арктики, и от Антарктики, и от плавучих льдин. Он почти наверное знал наперед содержание этих записок. Будут спрашивать о водоизмещении и ходовых качествах судна, на котором он штурмовал полярные высоты, о программе дальнейших исследований ледового материка, о том, меняется ли климат Земли.

И вдруг — нервные, торопливые каракули на листке из школьной тетрадки: «Расскажите, пожалуйста, как вы стали мужественным человеком?» Вот тебе и на!

Константин Петрович даже растерялся на минуту.

— Спасибо автору этой записки, — сказал он, глядя в полный зал. — Приятно, что этот вопрос мне задали здесь, в моем родном городе. А что на него ответить, я просто не знаю. Спасибо!

Он еще мог успеть на обратную электричку, но, придя в гостиницу, распаковал сложенный накануне чемоданчик и лег в постель.

Проснулся он рано и в приподнятом настроении. В майке и пижамных брюках прошел по пустынному коридору в умывальник, сунул голову под кран, пофыркал. Вытираясь, посмотрел в зеркало на заплывающие жирком белые плечи, на редеющую, с изрядной сединой шевелюру и поморщился неодобрительно. Однако больше для вида: хорошее настроение не пропадало.

Вышел на улицу, оглянулся на многоэтажные дома. Поливальная машина медленно двигалась по асфальту, веером разбрасывая радужные струи.

Гулко заухал большой молот в кузнечном цехе. Улыбнувшись, словно доброму знакомому, Константин Петрович пошел на этот звук.

На окраине большого города, у самой заводской ограды, приютился поселок — дюжина двухэтажных рубленых домов. Крепкие еще срубы! Пропитанные морилкой, они будто пряничные домики коричневеют в зелени высоких деревьев.

Константин Петрович остановился, поглядел на один из домов. Хотел было войти, но раздумал. Завернул за угол, прошел переулком — не понял, куда попал. Ничем не приметная улица, на ней давно обжитые дома.

Но что это там, справа? Как будто бы парк. А деревья в нем не парковые, все больше березы да ели — остаток былого леса!

Константин Петрович прошел по парку из конца в конец, вышел через заднюю калитку и остановился. Перед ним расстилался пустырь полукилометровой ширины, весь беспорядочно изрытый. Виднелись застрявшие землеройные машины, груды бетонных плит, труб, навесы временных складов. А за пустырем опять пятиэтажные дома, они обступили его со всех сторон, словно осадное войско. Но здесь, с краю пустыря, на затвердевших кочках топорщилась пучками желтая трава.

Да ведь это болото! Болото, болото, болото! Если его пересечь, зная тропу, выйдешь на старую порубку, а там недалеко уже и до лесного шоссе.

Да, да… Где это все? За болотом все новые и новые кварталы, торопливые пешеходы заполонили тротуары, ныряют под вывески гастрономов.

Где же конец этому городу?

Кончилась многоэтажная застройка, пошли кварталы финских домиков с зелеными двориками, садиками, огородиками…

А вот и шоссе. По гладкому черному асфальту скользят «Москвичи» и «Волги», посапывают пневмотормозами солидные «ЗИЛы», неторопливые автобусы подкатывают к столбику с флажком, пригласительно лязгают дверьми.

Шоссе — оно или не оно? Будет пруд или не будет? Вдруг он помешал какой-нибудь стройке, засыпали строительным мусором, и все дело…

По правую руку еще тянется городская окраина, а по левую лес становится все гуще, он уже дышит покоем и прохладой. Но сколько ни смотрит налево Константин Петрович, там нет ничего похожего на поляну, за которой надо искать лесной пруд.

II

Поселок был мал.

Из чащи лесной выныривала железнодорожная ветка, расходилась в три колеи, и на краю образовавшейся прогалины жался желтый деревянный домик — станция. У станции редкая березовая рощица. Здесь в получку приезжие рабочие, дожидаясь вечернего поезда, располагались под березами, пели песни, шумели; бывало, что и дрались. Назавтра не зевай, приходи пораньше, подбирай пустые бутылки, выменяешь их у старьевщика на «раковую шейку» или розового петуха на палочке.

По одну сторону рощи серый забор, за ним полнились загадочным гулом кирпичные корпуса и дымили высоченные трубы. По другую сторону вдоль дороги несколько ларьков: хлебный, папиросный, бакалейных товаров и мясника Фирсова. У него можно было взять фунт мяса и попросить, чтобы записал в долг до получки. Только тогда уж к весам особенно не приглядывайся. Делай вид, что зазевался. Любезность за любезность.

За рощей футбольное поле. Каждый вечер трое братьев Сомовых, трое Сысоевых, трое Зуевых да двое Жильцовых гоняли мяч, готовясь к очередной игре с текстильщиками соседнего города. Продуть тряпичникам было позорно, после такого случая футболистам недели две не давали проходу.

Поселок начинался за дальним углом заводской ограды, за стадионом: единственная улица, бревенчатые двухэтажные дома, каждый на восемь квартир, а некоторые коридорной системы, с общей кухней, где стоял большой некрашеный стол, длинные лавки и громадная кубическая печь с духовками в два яруса.

Здесь не было старожилов: поселок и сам завод всего лет десять как достроили. Рабочие — все больше вчерашние крестьяне из окрестных деревень — часто навещали родные места, вспоминали прежнюю жизнь и все нынешнее сравнивали с нею.

Но для рожденных ими детей мир начинался здесь.

Позади поселка, за барьером дровяных сараев, стелилась луговина с болотистой вмятиной и прудом, а дальше лес. Заберись на вершину, раскачай березку из стороны в сторону и, подлетев к другому деревцу, схватись за него. Если ты, конечно, не шляпа.

Далее березняк постарше. В апреле, когда почки взбухают, но еще не лопаются, проковыряешь кору, вставишь соломинку, подвесишь бутылку, а через день-два снимешь ее полную сладкого сока. Если, конечно, кто-нибудь не снял ее раньше тебя.

Еще дальше вглубь — дремучий ельник. Темно и тихо под густыми хвойными лапами, мягко щекочут ступни прошло- и позапрошлогодние иглы. В самой чаще делать особенно нечего, разве только устроить потайную землянку на двоих-троих с самыми закадычными друзьями, прятать там свои сокровища и сговариваться о единстве действий в противоборствах ребячьей вольницы.

Когда поспевали ягоды и грибы, маршруты лесных походов становились все дальше и смелее. За ельником ширилось болото, через него надо было знать тропу, а за болотом заповедные места, где белых, да подосиновых, да подберезовых набирали по бельевой корзине, а черники по ведру на двоих и несли его на палке, с отдыхом.

Грибами из-за болота гордились вдвое против собранных в ближнем лесу, потому что сходить за болото считалось определенным отличием. Но до этого отличия со временем дорастал всякий, как до усов. Тот же, кто хотел, чтобы о нем заговорили, должен был сходить на лесной пруд.

Само его местонахождение было известно лишь немногим. И знатоки не всякого брали с собой, а по выбору. Тайна лесного пруда дразнила воображение, и образ его окутывали легенды. О водяном говорить становилось уже неудобно, все ходили в школу и от учителей слышали, что суеверия следует изживать. Но, изживая их, каждый в глубине души робел при мысли о зеленом, как тина, существе, которого, правда, никто не видел, но и не дай бог увидеть, потому что тогда нет тебе спасения, уведет за собой в глубину. О русалках судили вольнее, поглядеть на них, пожалуй, никто бы не отказался, потому что они хотя и с хвостом, а все же вроде голые женщины.

А впрочем, сказочная нечисть — это так, в нее хочешь верь, хочешь — нет. Совсем другое дело те особые свойства, которыми обладал лесной пруд. Нельзя было долго сидеть на его берегу, глядя в воду: потянет так, что помимо воли нырнешь, да и не вынырнешь. Дна у этого пруда не было, а если и было, то так глубоко, что все равно как и нет. Вода в нем была синяя-синяя и всегда совершенно спокойная, даже если над лесом гулял ветер. Рыба в нем не водилась и лягушки тоже. Купаться там никто даже и не помышлял. Купались в ближней мелкой застойной «пру́дочке». После этого купанья, когда обсохнешь, ладонью стираешь с себя разводы серого ила.

III

— Ну так вот, значитца, — произнес авторитетно Митька Носов, ни к кому не обращаясь и как бы подводя итог предыдущему разговору, хотя разговора никакого не было, просто валялись на траве у прудочки, нежились на солнце, нехотя передразнивались и подзадоривали друг друга лезть опять в воду, теплую, как парное молоко, и не помогающую от жары.

Притихнув, все уставились на Митьку.

— Завтра мы с Васькой Ромашовым, — продолжал Митька, — идем на лесной пруд.

Тон у Митьки был слегка пренебрежительный и не допускающий не то что возражений, но и мысли о возражениях, потому что Митька был выше всех ростом и мускулы имел почти как у взрослого. Да и сообщение было такое, что и поддакнуть не сразу соберешься с духом. Во-первых, Васька Ромашов не мальчишка — парень! Работать на завод поступает, в токаря — пока, конечно, учеником. А Митька с ним, стало быть, сдружился, раз вместе решают, куда сходить, куда нет. Значит, перед Митькой теперь еще ниже сгибаться надо… Во-вторых, решение таких людей обязательно для всех, но кого-то оно коснется? Один спит и видит лесной пруд, да могут не взять, другой не пошел бы ни за какие деньги, а вдруг велят?

— Вот и думаю, кого бы еще из вас взять? — процедил Митька, неспешно и холодно обозревая всклокоченные вихры, облупленные носы и плечи. Митьку боялись. Кто ему не угодит, того он дрессировал, то есть подзывал и приказывал «скажи «а», и на это «а» говорил обидную похабщину, а кто отказывался говорить «а», того отрывисто и больно бил по щеке.

— Ну, чего затихли? Сдрейфили? Нет желающих?

Все молчали. Только мелочь пузатая, те, которым осенью только еще идти в первый класс, вдруг впали в раж, повскакали на ноги, прыгали и кричали, что готовы хоть сейчас идти на лесной пруд. В шутку, конечно: знали, что их не возьмут.

Но Митька Носов, как ему и подобало, не обращал на мелочь никакого внимания. Он остановил взгляд на молчаливом мальчишке с темным, подрастающим после машинки ежиком. Тот лежал на животе, опершись на худые локти, плечи остро торчали, голова провалилась между ними. Лоб широкий, нос непокорно вздернут, голубые глаза из сощуренных век неподвижно смотрят вдаль.

— Ну, а ты, Коська? Помалкиваешь?

Мальчик дернул плечами, сдвинул выгоревшие брови:

— Чтой-то мне помалкивать? Могу сходить.

— Хе! Он может! Скажи какой герой.

— Ха-а! Герой выискался! Смельчак, залез в стульчак! — галдели несмышленыши.

Все шло как по писаному. Митькина интрига удалась. Всякий раз, когда они с Костей встречались на людях, Митьку подмывало вызвать его на столкновение. Нельзя сказать, чтобы Митька недолюбливал Костю. Скорее, даже напротив, питал к нему странное влечение, похожее на любопытство: Костя был непонятен! Не силач, а защиты ни у кого не искал. Выбирал себе в товарищи таких же, как сам, бесталанных, копались в сараях у отцовских верстаков, мастерили, придумывали то, что другими давно придумано. Насмешек же не терпел, и если его раздразнить, то бросался драться хоть на кого. Прошлой зимой схлестнулся даже с Васькой Ромашовым. Васька сказал раз в компании, когда обсуждали Костины выходки: «Ишь ты, какой герой! Ты, может, и со мной сойдешься на любока́?» Костя посмотрел исподлобья, губы у него задвигались, и он сказал дрожащим от обиды голосом: «А почему бы и нет?» Пошли за сараи, дрались долго и упорно, Костя все отступал и отступал по глубокому снегу, но ни разу не повернулся спиной и, только когда уже не держали ноги, сел на снег и, отплевываясь кровью, заплакал. Победитель, наклонясь к нему, обнимал за плечи и говорил с неожиданной лаской: «Ну, ты чего? Больно, что ли? Ты мне тоже раза два знаешь как крепко заехал», — и оттопыривал распухшую губу…

С тех пор Коська, несмотря на слезы, вырос в глазах мальчишек, но подзуживать его при случае не перестали.

— Ты сперва спроси еще, кто тебя возьмет, — скривился Митька, приподнимаясь на локте.

— Ну и не бери, я с тобой и сам не пойду, — сухо огрызнулся Коська, даже не поворачивая головы.

— И ни с кем не пойдешь! — возвысил голос Митька.

— Захочу, и пойду.

— А вот и не пойдешь! Кто тебя возьмет?

— А мне и не надо, чтобы меня брали. Сам пойду.

— Да-а? — подхватил Митька, торжествуя, что поймал на слове. — Может быть, еще искупаешься там, в лесном пруду?

— А вот и искупаюсь.

Ну уж это было слишком. Такого не ждали даже от заносчивого Коськи. Малыши, которые усердно натирались илом с головы до ног, завели вокруг хвастуна африканский танец с визгом и воем.

Коська же, ни слова больше не говоря, поднялся с демонстративной неспешностью, поддернул свисающие ниже колен отцовские трусы и вразвалку направился к воде. Он купался один, никто не полез с ним вместе. Проплыл до другого берега и обратно, опустился, по обычаю, на середине с поднятыми руками, показав глубину — с головкой, взглянул на тучу, надвигающуюся с запада, и вылез. Но едва он снял трусы, чтобы их выжать, в бок ему шлепнулся жидкий ком ила. Злодей, из младших мальчишек, тут же пустился со всех ног к поселку, а Косте — без трусов-то не побежишь! Митька смотрел в сторону, но Коська сказал именно ему:

— Ну что ж, валяй. Как-нибудь сочтемся.

— А я-то при чем?

— Ты, конечно, ни при чем, — в тон ему подтвердил Коська и пошел снова в воду, стал еще купаться, как будто этого и хотел.

Когда же он опять вылез и стал одеваться, то обнаружил, что обе штанины его истрепанных до бахромы порток завязаны тугими узлами, для крепости смоченными в воде. Коська с яростью огляделся, злясь, что не смотрел на берег, когда купался.

— Это не мы, — говорили малыши, держась подальше. — Это Митька.

Митька шел тропою к поселку, заложив руки в карманы, рассчитанно медленной походкой. Коська посмотрел ему вслед с досадой, но без ненависти. Митька его переиграл, в общем-то не нарушая правил.

IV

— Ты чего вскочил ни свет ни заря? — зашипела мать, когда он явился на кухню и полез головой под кран.

— По чернику, — ответил Коська. Умывшись, сел к столу на отцовское место.

— Куда сел? Нечем тебя кормить, еще не готово.

— Дай картошки вчерашней с огурцом.

Холодную молодую картошку глотал торопливо, хрустел малосольным огурцом, заедал черным хлебом, кусая от большой краюхи.

— Ну я пошел.

— Погоди, а чаю? Сейчас закипит.

— Да ну его.

Взял лукошко берестяное, что сделал ему отец еще маленькому, положил на дно недоеденную краюху.

— Что же с таким лукошком?

— Там возьмут посудины другие ребята… Ну я пошел, ладно?

Костя торопился уйти, пока не встал отец. Хотя отец притеснял его еще меньше, чем мать, сегодня Косте хотелось избежать расспросов.

Вчерашняя пыль на тропе, собравшаяся в крошечные крупинки, лежала неприкосновенной. У леса Костя оглянулся. В розовом от встречных лучей воздухе чернел поселок, над ним висело солнце пшеничным караваем, горячим, только что из печи. Заухал главный молот в кузнечном цехе, где-то взвизгнул паровозик — эти звуки, пугающие спящих по ночам, донеслись издалека, словно привет от доброго знакомого.

На тропе никого не было. Костя взглянул на отпечатки своих ступней, сошел в траву, еще мокрую от росы, и пошел рядом с тропой, чтобы не оставлять следов. Шел, оглядывался: не догоняет ли кто? Прислушивался: не слышно ли голосов? Далеко уж в лес зашел, тропа все сужалась, сходила на нет. Давно бы можно остановиться и ждать Митьку, притаившись в кустах, но так легко шагалось, так глубоко дышалось, так звонко щебетали синицы. Ноги, исхлестанные росистой травой, припухли, кожа сделалась красно-синей и блестела, как зеркало.

А вдруг неправильно иду? Костя подумал и повернул обратно. Дошел опять чуть лк не до опушки, никого не встретил. Долгонько, однако, они собираются… Забрался в густой ольховник, присел на корточки, раздвинул ветки, чтобы виднелась тропа, и стал додумывать план.

Можно было выйти и сказать напрямик, дескать, пойду с вами, и точка. Но Митька, конечно, завозражает… Самое лучшее — пропустить их вперед, и за ними крадучись, от куста к кусту. Но вдруг заметят? Скажут: шпионил.

Стоп, кажется, идут! Шлепки босых ног по утоптанной земле, голоса… Поскрипывает пустое ведро… Смеются… Тьфу, да это девки! Взрослые девчата идут по ягоды.

Солнце уже кое-где достает до земли, заглядывает через верхушки молодых деревьев, сушит траву. А Костя все таится в кустах. Земля тут сырая и лысая, сидеть на ней неприятно, приходится на корточках, коленки уже заболели. Прошли старухи с корзинками, прошел молодой слесарь из соседнего дома с женой, идут обнимаются, тьфу, Костя даже отвернулся с презрением. А ребят, что собирались на лесной пруд, все нет и нет.

«Чего меня понесло? — думает Костя. — Спал бы себе да спал, наелся бы как следует, потом играл бы с ребятами в городки, в футбол бы погоняли… Нет, дался мне этот лесной пруд! Все же не зря, наверное, ребята надо мной смеются, наверно, и правда я какой-то чудной, все лезу куда не спрашивают. Ну, идут на лесной пруд, ну, не берут — и черт с ними, там же не коврижками потчуют. Нет, надо мне. Теперь вот сижу здесь как дурак. Чего сижу? Люди по своим делам идут, а я сижу. Теперь уж ясно, что зря сижу. Если бы они пошли, то давно бы уж прошли мимо. А может быть, другой дорогой туда ходят?» Нет, сначала идут по тропе, не раз слышал Костя об этом разговор. Что ж теперь делать?

Сидит Костя в кустах ольховника, досадует на свой дурацкий характер, убеждает себя, что надо вернуться домой, но не может отступить от затеянного. Уж если что задумал, надо сделать. Иначе покоя не будет от самого себя.

«Ладно, леший с вами! Не идете — пойду один».

V

Болото осталось позади, и вот чуть заметная тропка ведет через пнистую пустошь. Редко растут молодые березки, бледные, хилые, листочки у них маленькие, как весной, хотя уже начало августа. Чуть колеблются розовые колокольчики иван-чая, белена покачивает высокими стеблями, брусничник уже желтеет от сухости. В корневище огромного серого пня шмыгают молодые гадючки, юрко взбираются на шершавый срез, где, свернувшись, дремлет их грозная мамаша. Костя смотрит под ноги, прислушивается к шорохам в траве — не дай бог наступить!

Кончилась эта проклятая старая порубка, и сразу же за нею — даже сердце затрепетало от радости: вот оно, лесное шоссе! Даром что никогда в жизни не видел, узнаешь его сразу, так врезались в память рассказы о нем. Затеяли когда-то соединить дорогой два промышленных городка, повели ее напрямик через лесные заросли, насыпали полотно. Вели с двух концов, совсем уж немного оставалось до сбойки, но тут война, забросили. Полотно и кюветы оделись сочной травой, но формы своей не потеряли, и деревья еще не успели завладеть отвоеванной у них узкой полосой. Как не настоящее это шоссе, немощеное, никто по нему не ездит, ни колеи на нем, ни выбоин, лишь чуть заметные прерывистые тропки, натоптанные охотниками да грибниками.

Теперь уж Костя не собьется с пути. По лесному шоссе вправо идти да идти, пока не увидишь поляну.

Беспокойно одному в этом длинном-предлинном зеленом коридоре. Обманчивой кажется его пустынность. Кажется, не может тут никого не быть, зачем же тогда прокладывали эту дорогу, если никому по ней не ходить, не ездить? А вдруг «они» только попрятались по кустам у обочин? Кто «они»? Бандиты, может быть. Опасные, таинственные люди. В лесу одиночество не страшно, там зримого мира как раз на одного, а здесь далеко видать, но сколько ни вглядывайся, что вперед, что назад, — ни души!

Хрустят сучья где-то неподалеку, Костя вздрагивает от этого хруста. Бывают и медведи в здешнем лесу, это уж не сказки. Прошлым летом лесник косил сено на поляне, вышел мишка прямо на него. Носом водит, головой крутит, принюхивается. Лесник наземь упал, одним глазком наблюдает. Хорошо, что унюхал косолапый мишка пчельник лесников, повернул туда, а там собаки залаяли, он и убежал. Про рысь еще рассказывали охотники: прыгнула с елки на одного, он кричит: «Стреляйте!» — а все боятся, как бы в него не попасть. Наконец кто-то решился и убил ее, а охотника едва до больницы довезли, там и помер.

Жуть пробирает от этих историй.

И зачем его понесло одного в такую даль? Кто его гнал?

Вернуться, что ли?

Нет, теперь уж недалеко осталось. Солнце перевалило за полдень, оно светит теперь прямо вдоль просеки, жарко припекает макушку. Пить хочется Косте, а попить неоткуда: придорожные канавы сухи, нигде не слышно журчанья ручейка.

Вернуться, что ли?

Никто даже не узнает, что ходил он на лесной пруд, ходил, да не дошел. Зато вернусь — обед еще горячий, наемся, а потом в городки играть…

Думает так Костя, а ноги все несут и несут его вперед. Он не останавливается даже, чтобы съесть краюху, не нагибается за здоровенными, сияющими красной шляпкой подосиновиками, что торчат из травы прямо на дорожном полотне. Все ближе лесной пруд, это он не столько знает, сколько чувствует нутром, и уже закипает где-то в глубине души предвкушение торжества, гордого торжества достигнутой цели.

Слева засветилась широкая прогалина. Костя сопит, поддергивает штаны, сползающие с брюха, еще более отощавшего после многочасовой ходьбы, ускоряет шаг, но не бежит, не хочет выдать свое нетерпение, хотя и выдавать-то некому, разве что самому себе. Эта поляна, эта! Вон и деревья темнеют высокие, то ли липы, то ли вязы, только близ воды могут так высоко и пышно расти деревья! Пустяки, совсем пустяки осталось пройти…

Ну, где же он? Что-то не видать…

Екнуло сердце: неужели ошибся?

И вдруг меж деревьев замерещилось что-то необычайное. Воды еще не видно, только простор над нею, большое пространство голубой пустоты. Путаясь в высокой траве, спотыкаясь о валежник, мчится Костя кратчайшим путем на этот манящий простор. И вот она — награда!

Огромный квадрат зеркально-спокойной синей воды, зеленые блюдечки кувшинок у берегов. А по краям темной стеной стоит молчаливый лес, к самой воде подступили серебристые ивы, нахальная ольха и здесь лезет вперед, черемуха, отступив, обиженно мерцает черными стволами, поодаль высятся две громадные мохнатые сосны, и целая шеренга рослых лип выстроилась чуть поодаль от берега.

У воды небольшой ровный пригорок с крепкой дерновиной, и посередине черное пятно от костра. Костя лег животом на дерновый берег, почерпал пригоршней воды, напился, сел и принялся за краюху. Кусал понемногу, жевал неторопливо, усердно и все удивлялся, до чего же вкусный хлеб растет на родной земле. Съел краюху, начал размышлять. Вот пруд. Откуда он взялся? Может быть, выкопали его давным-давно какие-то лесные люди? А может, провалилась земля от страшного землетрясения, какие бывают в южных странах? Или всегда он был тут, с самого начала, как сотворилась Земля? Сколько на свете неизвестного! Говорят, нету дна у этого пруда. Действительно, смотреть если с берега, дна не видно. Вода синяя-синяя, такая, наверное, в море бывает, а в горсть возьмешь — чистая, прозрачная.

Думает Костя, а сам глядит и глядит на поверхность воды. И вдруг ему вспоминается: нельзя смотреть подолгу на эту воду, потянет неодолимо. И кажется Косте, что его уже тянет, тянет, едва хватает силы сопротивляться…

А вокруг тишина, ни птичьего щебета, ни шороха в траве. Вода неподвижная, синяя. На ней распластались зеленые листья кувшинок, их белые цветки раскрылись, как ненасытные пасти. А ты еще купаться хотел… В самом деле, собирался ведь купаться. Даже сказал об этом Митьке. Что же делать?

Вспомнилось, и нет больше покоя. Сказал ведь Митьке, что искупается. Ну и подумаешь, кто об этом знает? Слышали несколько человек, ну и пусть. Станут напоминать — можно отбрехаться. Но нет, все равно: сказал ведь!

Тьфу, да зачем тебе это? Все равно никто не видит. Даже если рассказывать станешь, никто не поверит. Никто еще не купался в лесном пруду, даже когда компанией ходили. Нельзя тут купаться, вода слишком холодная, сам убедился теперь. Затягивает на глубину. Нырнешь и не вынырнешь. Зачем тебе это нужно? Даже похвастаться будет нельзя, все равно не поверят.

Нет, раз сказал, надо сделать! Никто не узнает, как ты отступил от своего слова, но перед собой ведь не скроешься.

Страшно Косте лезть в студеную воду, но гордость берет верх над страхом: сказал, значит, сделаю! Дрожащими руками скидывает портчонки, рубаху. Подходит к воде. Ногой щупает воду. Ничего, если плыть побыстрее, то и не замерзнешь. Присел, приготовился к прыжку. Долго стоит так, мучается страхом и стыдом за свою нерешительность. А вдруг кто-то смотрит из-за куста, видит его позор? Эх, будь что будет!

Костя прыгает вниз головой в холодную синюю воду, сразу же выныривает на поверхность и плывет быстро-быстро, торопливыми саженками. Движение захватывает его, он не знает больше ни сомнений, ни страха, он работает сейчас, и в этом вся его жизнь. Все дальше и дальше от берега, вот уже почти доплыл до середины, дальше плывет, оглянулся — противоположный берег ближе, чем свой. Переплыть разве? А что, и переплыву!

У противоположного берега заросли кувшинок. Костя хочет выбрать проход, чтобы кувшинки ему не помешали, как вдруг что-то мягкое, гибкое и скользкое хватает его за руку. Выдернул руку, отпрянул, но тут же кто-то поймал его за ногу, обволакивает лодыжку мягкими цепкими щупальцами.

Водяной!

Забыл о водяном! Расхрабрился!

Костя судорожно работает руками, старается держаться на воде, хочет выдернуть ногу. Вода не терпит резких движений, Костя теряет плавучесть, погружается с головой. Но не сдается, всплывает, что есть сил бросается обратно, к своему, дальнему теперь берегу. Плыть, как никогда, трудно, вода кажется необычайно жидкой, торопливые гребки прорезают ее как воздух. Костя тратит последние силы, а едва доплыл до середины. Отдохнуть бы надо, полежать на спине, да не верит Костя этой воде, не станет она держать его, затянет на глубину! Он плывет дальше, плывет через силу, едва не захлебываясь, и кажется ему, что не двигается с места и берег вовсе не приближается. А тело коченеет от холода, глядишь, судорога схватит за икру…

«Неужели утону?» — думает Костя.

Нет, дудки! Раз уж от водяного вырвался… Костя ложится на воду спиной, набирает полные легкие воздуха…

«Неправда, приближается берег! Вот уже он недалеко. Чего это я там струсил, на середине? Кто хватал меня у того берега? Водяной? Чепуха, это же стебли кувшинок, перепутавшиеся под водой».

Даже не отдышавшись, Костя напяливает одежонку на мокрое тело и спешит прочь. Не думает, почему и зачем так спешит. Ни о чем не думает, припустил бегом, дает волю запоздалому страху. И только когда уж сворачивал с лесного шоссе, вдруг остановился как вкопанный: вполне свободно мог утопнуть. А вот поди ж ты, не утоп!

VI

Последний квартал одноэтажных домиков оборвался, и только поэтому Константин Петрович посмотрел направо. Шагах в пятидесяти от шоссе, окруженная кустарником, поблескивала на солнце какая-то вода. Константин Петрович направился к ней. Побрел без особой охоты, без воодушевления. Но чем ближе подходил, тем настороженнее вглядывался. Это был небольшой пруд, в низких берегах, по бокам заросший кувшинками, и лишь у дальнего берега зеркалилась свободная гладь. Константин Петрович обошел пруд по тряской земле, вышел на плоский пригорочек…

Под ольховым кустом сидел старик с удочкой.

— Здравствуйте… Ну как ловится рыбка?

— Какая тут рыбка? Нету ее. Сколько раз пускали карася — нет, не живет. Вода, стало быть, не подходящая. Холодная, родниковая. Лягушки и те не живут. Так уж, сижу вот, по пенсионному делу…

Константин Петрович не слушал. Да, это он, лесной пруд.

Вот и теперь в траве черная метка от костра. Есть же такие места на свете, где люди, повинуясь древнему инстинкту, всегда хотят разжечь бивачные огни. И вода глубокая, с синевой…

Но как он изменился! И лес вокруг стал совсем иным: исчезли большие деревья, даже пней не видно, все какая-то молодая и скудная поросль…

Но, может быть, все же это не он?

— Как называется этот пруд?

— Как называется? Пруд и пруд, как его называть?.. Лесной пруд, говорят еще…

— А скажите, не знаете вы тут лесного шоссе?

— Лесное шоссе? Не слыхал. Вот здесь какое-то вроде шоссе, — старик махнул рукой назад, — только это не шоссе вовсе, а так… Шоссе-то — вон оно.

Чуть подальше за прудом — узкая насыпь, по бокам кюветы… Всего каких-нибудь полсотни шагов тянется эта насыпь в направлении города и теряется у его окраины, расползается вширь, сходит на нет, даже не продолжается никакой улицей.

Все стало на свои места. Вот лесной пруд. Ошибки быть не может. Но какое же все это маленькое на отдалении прожитых лет!..

Константин Петрович вернулся к пруду, лег на берег у самой воды, зачерпнул пригоршню, попил.

— Не делом занимаетесь, — сказал пенсионер. — Мало ли какая может быть зараза. Там вон палаточка есть, ситром торгуют.

VII

Константин Петрович медленно шел по незнакомым улицам родного города, безразлично поглядывал на шеренги зданий, как близнецы похожих друг на друга, нетерпеливо хмурился на перекрестках, когда приходилось пережидать поток машин, досадовал на узость тротуаров и на запущенность пыльных палисадников под окнами домов.

Константин Петрович шел и удивлялся сам себе: чем же, собственно, я недоволен? Ведь это хорошо, что много домов, что они большие, современные, что в них удобно жить людям.

Наверно, старею! Старикам всегда кажется, что в их время все было хорошо, а теперь все плохо… Но календарь для всех один, и новые листки все же интересней старых.

1963

ШЕСТНАДЦАТЬ ХЛЫСТОВ

I

— А ты погоди, Алексей Иваныч, не уходи. Разговор к тебе есть.

Начальник гаража со вздохом плюхнулся опять на низкий просиженный диван с оторванными валиками. Задерживаться Алексею Ивановичу никак не хотелось: две машины стояли из-за резины, надо было как-то комбинировать, кого-то «разувать», что-то вулканизировать. А разговорам у директора не было конца, и все они казались Алексею Ивановичу маловажными, многословными. Он досадливо и отчужденно поглядывал на сияющую от чистого бритья директорскую щеку: ч-черт, находят люди время! Наконец все разошлись; последним, получив нужные подписи, беззвучно удалился тощий как жердь бухгалтер. Алексей Иванович в гробовом молчании подсел к столу, тем самым давая понять, что дорожит минутами.

— Так вот, следовательно, — сказал директор и выдержал паузу. — В Санинском-то леспромхозе возят по шестнадцать хлыстов![1] А мы?

— Что же вы равняете, Петр Игнатьич! У них хлысты, и у нас.

— Равняй не равняй, у них по шестнадцать возят, а наши шофера по десять да по восемь.

— По двенадцать возят тоже.

— А у них — по шестнадцать!

— Так ведь какие хлысты! У нас в десяти кубометраж больше будет, чем у них в шестнадцати.

— Да где уж там — в десяти. Ну, покрупнее у нас будет ель, а сосна почти что одинакова.

— Почти что, да не одинакова.

— Ну уж не настолько, чтобы нам возить по десяти, а им — по шестнадцати.

Не хочет человек понимать, не хочет, да и только. Доказывать тут бесполезно.

— Не можем мы возить по шестнадцать хлыстов, Петр Игнатьич, — говорит начальник гаража с тоской. — При наших дорогах да с нашей резиной — не можем.

— Слушай-ка, товарищ Долгов. Я к тебе как к секретарю парторганизации обращаюсь. Вот, ставлю тебя в известность, что в Санинском леспромхозе возят по шестнадцать хлыстов. Ты, значит, что же, считаешь нужным уступить им первое место, так надо понимать? Значит, пусть забирают знамя, так?

— Никто этого не говорит.

— А раз не говорит, значит, надо подумать, как этого не допустить. Ты пойми: если нам возить по шестнадцать хлыстов, план дадим знаешь когда? К Октябрьской! Вот давай-ка посоветуйся с народом… Поднять надо людей. Народ у тебя золотой. Они горы свернут.

Директор еще говорил что-то одобряющее, но Алексей Иванович уже не слушал. Ему пришла в голову комбинация с резиной, и он сказал, чтобы быстрее уйти:

— Ладно, подумаем.

Вечером вспомнился разговор с директором. Что же теперь делать? Вроде согласился — а дальше? Алексей Иванович позабыл, куда шел, остановился посреди двора — огромного, посыпанного паровозным шлаком, уезженного до бетонной твердости, — который назывался гаражом, вытянул из кармана тряпку, стал вытирать руки. В ворота вкатился с железным дребезгом длинный ободранный лесовоз, шофер выскочил из кабины, кинулся к диспетчерской, пока никого нет.

— Эй, Фролов! — крикнул Алексей Иванович. — Поди-ка. Ты по скольку хлыстов грузишь? Двенадцать? Ну, молодец. А шестнадцать не осилишь?

— Шутишь, начальник! — весело крикнул парень с полдороги и скрылся.

Еще один лесовоз въехал, устало погромыхивая. Шофер открыл дверцу, ступил левой ногой на подножку, задом-задом, полегоньку, осторожно поставил машину на место, к серому, некрашеному, наполовину растащенному забору, сошел на землю, распрямился с усилием, подтянул штаны, поправил кепку, обнажив на мгновение белую лысину. Увидел завгара — заиграли морщинки у глаз, подошел не спеша, покачивая широкими, чуть обвислыми плечами.

— Здорово, Лёш, все командуешь? — сказал скрипучим тенорком, произнося «о» по-северному, внятно.

— Здорово, Егор. Ты по скольку хлыстов возишь?

— Ух ты, чтой-то вы опять за нас взялись, или плохо работаем?

— Вон в Санинском леспромхозе, говорят, по шестнадцать хлыстов грузят шофера.

— Герои! Дал бы им по медали собственной рукой.

— Слушай, Егор. А ты бы не того, не это… По шестнадцать?

— А куда мне их столько?

Машины въезжали в ворота теперь почти непрерывно одна за другой; в воздухе, посиневшем от бензиновой гари, стоял гул. Шоферы искали начальника гаража, каждый со своей нуждой, но, прислушавшись, присоединялись к разговору.

— Мне это ни к чему, — отрезал Егор, поправляя мятую кепчонку над молочно-белой лысиной. — Шею сломать, а робят моих кто растить будет, Пушкин Александр Сергеевич? Дорогу сперва сделайте.

— Неправильно ты рассуждаешь, Егор Васильевич, — горячился Долгов, позабыв, что говорил утром у директора. — Значит, по-твоему, мы уже дошли до предела, возим по десяти хлыстов, и наши дети-внуки тоже будут по десятку возить?

— Да ну, чего хреновину-то городишь? — отмахнулся Егор Васильевич. Но тут же спохватился, что разговор идет при народе, и добавил уважительно, хотя и не без подковырки: — Начальству, конечно, виднее, Алексей Иваныч, но только меня в эту кутерьму не вмешивайте. Было время — ударял. Плешь вот наударял, — сняв кепку, он под общий хохот пошлепал себя по лысине, — и будь здоров. Вот Сашка Иванов пускай по шестнадцать возит, он у вас на доске Почета, передовик.

— Иванов, слышал? — подхватил начальник гаража.

— Как же, как же, — отозвался из гущи молодой, зычный, натренированный в самодеятельности голос.

— Ну, что скажешь? Давай иди сюда, потолкуем.

Алексей Иванович вошел в роль, он говорил теперь громко, отчетливо, как полагается на людях. Спор подзадоривал его, одержать верх над мнением нескольких десятков людей стало для него спортивной задачей.

— Вот скажи, Иванов, — Алексей Иванович, как ему казалось, ловко, с расчетом, забрасывал аркан, — вот ты молодой человек, комсомолец, армию отслужил, так? Вот и скажи: должны мы двигаться вперед или нет?

— Ну, а в чем дело-то?

— В Санинском леспромхозе шофера возят по шестнадцать хлыстов, а наши говорят — нельзя.

— Так ведь у нас потолще лес-то…

— Ну правильно, потолще. Был бы тоньше, то и говорить не о чем. А вот наш лес по шестнадцать возить — это будет уже шаг вперед. Так или нет?

— Оно-то так, но… Никто же не возит.

— Вот ты и возьмись.

В толпе укоризненно вздыхали. Нашел на кого навалиться, без году неделя в лесу, к тому же парень с заскоком, азартный парень. Конечно, можно такого подбить, но разве это дело? Вздыхали, однако помалкивали. Иванову никто не подсказывал, пусть сам решает. Нарвется — в другой раз будет умней.

— Ну как, справишься с задачей? — Долгову теперь приходили на ум все митинговые выражения, которых он обычно избегал. — Будешь у нас зачинателем движения за шестнадцать хлыстов. Давай бери на себя такое обязательство, народ тебя поддержит.

— Попробовать можно, — негромко сказал Иванов, краснея. В молчании толпы он чувствовал что-то неладное, но очень уж ему нравилось быть добровольцем в трудных делах.

— Вот это правильно! Ну, давай, скажи перед народом, так, мол, и так, беру соцобязательство… К товарищам поворотись и выскажись, призови.

— Да зачем… — смутился Иванов, опустил голову, затоптался долговязыми ногами.

— Ну ладно, ладно. Шуметь много не будем, а дело сделаем, так? Берешься, значит, возить по шестнадцать хлыстов? — сказал Долгов громко, чтобы все слышали.

— Сказал — сделаю, — подтвердил Иванов все так же тихо, с досадой в голосе, и пошел прочь.

— Ну, ты-то сделаешь, — бросил вслед Егор Васильевич.

По дороге домой Алексей Иванович Долгов прикидывал: «Что ж, пожалуй, можно засчитать, что провели митинг… Или не стоит?». Подумал и решил: «Если пойдет дело, запишем как митинг, а сорвется — смолчим».

II

Третий день Саша Иванов возил по шестнадцать хлыстов. День первый прошел как в тумане. Два рейса рядом в кабине сидел сам начальник гаража, но Иванов его как бы даже не замечал. Под тяжестью шестнадцати полуметровых комлей рессоры на каждой неровности прогибались до отказа, сухо стукались подрессорники о подушку грузовой платформы, и как только профиль дороги давал перекос, высокая пачка угрожающе кренилась. Сколько раз ему казалось, что машина вот-вот перевернется и рессоры полетят, но машина не переворачивалась и рессоры не летели. Саша был весь в поту и не помнил, как доставил первую пачку хлыстов на нижний склад, как разгружали, как отъезжал, — опомнился только по пути на верхний склад за новой пачкой. На второй день он уже немного освоился, свыкся с этим страшным грузом в шестнадцать полутонных сосен.

Сегодня шел третий день, решающий. «Если все в порядке, будем рапортовать», — сказал начальник гаража. Саша больше не поддавался испугу. Его ухо привыкло к новым скрипам, новым стукам, они становились сигналами, по которым знаешь, что делать. Он уже подумывал о том, чтобы прибавить сегодня одну ездку, и так к концу недели довести до стольких же рейсов, сколько делал раньше с двенадцатью хлыстами.

Дорога вела через старые порубки, унылую корявую пустошь с порослью иван-чая на придорожных валах из земли и трухлявых корневищ, потом через захудалый ельник, зачахший смолоду от сухости и местами тронутый пожарами, потом через ровный строй молоденьких сосенок и, наконец, выходила на окаймленную глубокими канавами насыпь, сохранившуюся от старинного тракта, ровную и плотную, но узкую, не по нынешней езде.

Оставалось одно только трудное место, а там уж прямиком до самого склада. Хорошо еду, думает Саша, если и дальше так пойдет дело, будет десять рейсов, при моем грузе это считай двести процентов! Одно только место осталось трудное — крутой поворот на старом тракте, для кузовной машины он бы нипочем, а вот с этой бандурой! Шестнадцать чуть ли не двадцатиметровых хлыстов, их вершины лежат на «лягушке» — двухколесном прицепе, который держится на трубчатом стальном дышле, — с таким грузом крутые повороты щекотливая штука. С расчетом надо проезжать: вырулить на внешнюю сторону дуги, а потом чуть срезать ее крутизну, но так, чтобы проехать прицепом по самой осевой линии, чтобы не повело эту проклятую «лягушку», не съехала бы она ни вправо, ни влево, не угодила бы в кювет. А что значит опрокинуть в кювет «лягушку»? Длинные, пружинистые, туго увязанные стволы повернутся вместе с ней и так вертанут машину, что и глазом не моргнешь, как стукнет кабиной о землю. Ну, да эти страхи не для настоящих шоферов, они для всяких там городских асфальтовых пижонов, которые не нюхали настоящей езды.

Саша Иванов подъезжает к повороту, сбрасывает газ, притормаживает легонько, принимает левей, к внешней обочине дороги, плавно жмет баранку вправо, вправо, можно немного срезать угол, всегда так ездил раньше…

И вдруг обжигает затылок запоздалая мысль: «На дороге мокрота. Ночью прошел дождь, на песке незаметно было, а насыпь-то глинистая, развезло дорогу, куда же я еду, как же я срезаю этот проклятый поворот, поведет ведь «лягушку» вправо, обязательно поведет!» Мысль мелькнула, а машина движется, передок миновал центр поворота… И тут Саша слышит скрип. Новый скрип, неслыханный еще, коварный. И в тот же момент он телом ощущает, что машина дает непозволительный крен, а скорость сама по себе упала. «Буксануло!» — с ужасом думает Саша и резко сбрасывает газ. Мотор заглох, машина остановилась, и во внезапной тишине явственно слышится тихий предательский скрип — задние колеса продолжают сползать. Саша молнией выскакивает из кабины, на ходу подбирает первый попавшийся камень, забегает с правой стороны, сует камень под заднее колесо, забивает потуже каблуком — сползание как будто прекратилось. Саша шарит глазами вокруг, находит еще камень, потом находит корягу и ее подсовывает, укрепляя камни. Машина стоит твердо.

«Ну, а дальше что?» — думает Саша, рукавом утирая испарину.

Выезжать надо, что ж дальше… Саша осматривает положение лесовоза. Длинные комлистые сосны с зелеными кронами на верхушках тяжело, солидно покоятся на опорах грузовой площадки и прицепа, зажатые между вертикальными стойками «рогаток». Они лежат как живые, золотятся еще не поблекшей корой. Сужаясь от комля к вершине, они кажутся еще длиннее, и двухколесная «лягушка» у вершин выглядит гигантской колесницей, примчавшейся из римской древности. Ничего, нормально стоит «лягушка», по осевой линии, хорошо должна пройти поворот. Только бы ведущие колеса не сползли еще ниже. Левое стоит как раз еще на гребне полотна, которое тут, на крутом разъезженном колене тракта, возвышается узкой крутобокой гривой, сильно кренящейся внутрь дуги. Только бы не повело еще больше вправо!

Надо выезжать. Скорее надо выезжать, пока не подъехал никто из наших. Увидят — будет срам. Суется, сопляк, возить по шестнадцать хлыстов, без году неделя в лесу, явился с правами первого класса, — кто их знает, как им там дают эти права. Небось генерала возил на «Волге», за это и дали, взялся нам носы утирать, да не тут-то было, это не генералов на дачу возить, тайга шутить не любит. Слышал и раньше обрывки таких разговоров, а может, только слышалось, но сейчас казалось, что все так говорят, все так думают, и что же будет, если он отсюда не выедет, это значит стать посмешищем для всего гаража, для всей тайги!

Врете, выеду! Саша садится в кабину, еще раз оглядывается на сильно накренившийся задок, ожесточенно захлопывает дверцу, нажимает на стартер. Где-то в глубине бьется неясная тревога, словно кто-то родной, но далекий кричит ему с зажатым ртом: «Что делаешь, Сашка, убьешься ведь!» Далеко этот голос, не слышно его, лишь смутная, горькая, жалостная тревога бьется под ложечкой.

Выжал сцепление, включил первую передачу, чуть-чуть взял руль влево, чтобы прямей было выезжать… Только дал газок, начал отпускать сцепление, вдруг видит, навстречу, с уклончика, по прямой дороге мчится порожний лесовоз. Скорее, скорее выехать, чтобы свободно разминуться, не загородить ему путь, и никто не узнает, как стоял передовик и новатор Александр Иванов со своими шестнадцатью хлыстами одним колесом в кювете. От этой мысли чуть резковато отпустил сцепление, дал чуть лишнего газку и почувствовал, когда нельзя было уже поправить, что правое ведущее буксует как в масле и весь груз медленно ползет вправо вниз. «Все, сейчас гробанусь!» И в тот же миг Саша слышит отчаянные прерывистые сигналы встречной машины.

Она быстро приближалась: шофер, высунувшись из кабины, резко махал левой рукой вниз: стой, стой, глуши мотор! Саша заглушил, опять побежал вокруг передка на правую сторону. Камни отлетели, коряга вмялась в глину, правое колесо подалось вниз, а левое только одним баллоном стояло еще на профиле полотна, а другой же почти висел, едва касаясь наклонной поверхности откоса. Стволы сосен грозно нависли, казалось чудом, что их еще удерживает высокая стальная стойка рогатки. Косясь на многотонный груз, Саша сбегал за камнями и сунул их под баллон.

Между тем встречная машина остановилась, шофер вышел из кабины.

— Ты что, ошалел? Тебе что, жить надоело?

Саша поднялся на дорогу. Перед ним, нервно поправляя кепчонку, стоял старик Егор.

— Ты что, ошалел? — повторил он снова. — Разве так выезжают? Хочешь, чтобы вертануло тебя да башкой в землю вбило?

Саша молчал. «Из-за леса, из-за гор выезжал дядя Егор», — вертелась в голове детская песенка, которой шоферы шутейно приветствовали своего старейшего коллегу. Вот ведь кого принесла нелегкая!

— Да вот, черт бы ее взял. Повело.

— «Повело»! То-то, что вас все поводит. Ездите не по-людски, от того вас и поводит!

В лице Саши он видел перед собой целые колонны безусых свистунов, которые ездят не по-людски, которые слишком много о себе понимают, которые грузят, сколько не свезут, которые болтают, чего не знают…

— Вам на корове ездить. Шофера — не могут ездить ни фига. Как же ты думал выезжать?

— Да так вот и думал, полегоньку…

— Эх, дурак ты, дурак, — сказал дядя Егор, заметно смягчаясь, ибо Саша был подавлен. — Я как увидел, что ты газуешь, давай скорей сигналить. Разве можно? Утянет к чертовой матери, кувырнешься, как лаптей накроешься. Трос есть?

Саша порылся под сиденьем и достал тонкий, короткий, запутанный трос с узлами, с торчащими оборванными волокнами.

— Он зачем у тебя, портки подвязывать? — сощурился Егор. — Шофера! — повторил он еще раз и закачал головой, потом махнул рукой с выражением полнейшей безнадежности и неторопливо направился к машине.

Саша топтался на месте.

— Вот, — сказал Егор, возвращаясь, — вот это называется трос, понятно? — Он не спеша размотал скрученный в кольцо тугой стальной трос с большой палец толщины и подал Саше конец с петлей — Валяй, надевай.

Саша наклонился к передку, нащупывая крюк, а сам думал: «Что толку, что толку… Издевается он. Опрокинусь, как пить дать опрокинусь!»

— Куда полез? Э-эх, шофера! Вон куда надевай, — Егор показал в сторону заднего моста, Саша не понял. — Ну чего стоишь, я, что ли, буду за тебя работать? На стойку накидывай.

Вот что, на стойку!

— Ясно! — крикнул Саша и полез наверх. Разговор дяди Егора уже не казался ему издевательским, он уже находил остроумными его присказки. Заводной старик! Саша надел петлю на правую стойку рогатки, затянул потуже, так, чтобы трос, когда он натянется, удерживал груз за правую, накренившуюся сторону. Егор прицепил другой конец троса к передку своей машины и стал натягивать, сдавая назад.

— Заводи! — крикнул он Александру, когда трос натянулся.

Саша сел за руль.

— Давай полегоньку! — кричал дядя Егор из своей кабины, а сам все туже натягивал трос. — На первой, сильно не газуй! Ну, пошла!..

Саша выжал сцепление, дал газу, прибавил газу и Егор. Трос натянулся до звона, если лопнет, убьет концом, как муху, но трос был новый, толстый, он надежно держал покосившийся груз. Два мотора тянули мощью полутораста лошадей каждый, послышался натужный скрип, лесовоз дрогнул и выехал всеми колесами на ровную дорогу. Дело нескольких секунд.

Дядя Егор перестал тянуть, трос провис, упал на сырую глину. Саша остановился.

— Ну, давай сматывай трос. Я, что ли, за тебя буду сматывать?

«Заводной старик», — ласково думал Саша, и ему вдруг вспомнился отец, как он, бывало, заезжал на тракторе перекусить на скорую руку, как покрикивал: «Давай, давай, мать, пошевеливайся»; как бросал мимоходом: «Все носишься, голодранец», и как сладок бывал его понарошке отвешенный подзатыльник.

III

На собрание профорг сзывал не как обычно — в мастерскую, где садились как попало — на верстаках, на подножках стоящих в ремонте машин, на старых картерах, где курили без стеснения и без стеснения же переговаривались, когда надоедало слушать; нет, сегодня всех приглашали в поселковый клуб. Здесь все было иначе, здесь закрадывалась робость от чисто вымытых полов, от желтых, совсем еще не запятнанных стен из соснового бруса, от скрипа фанерных стульев с откидными сиденьями, от высоких, многозначительных слов на красном полотне, не употребляемых запросто, здесь становились обузой так и не отмытые дочиста бензином заскорузлые руки. На сцене за красным столом — директор леспромхоза и еще кто-то незнакомый при галстуке. Профорг Симагин, бригадир слесарей, топтался около, словно не решаясь занять место в такой высокой компании, а Долгов напряженно сидел рядом с директором и метал в зал то грозные, то умоляющие взоры.

— Ну, а где же сам виновник торжества? — сказал приезжий, обращаясь к Симагину и Долгову, но глядя в зал, громким голосом, как заправский артист. — Пусть сюда идет, чтобы все видели.

— Иванов! — закричал Симагин словно с перепугу. — Давай сюда! В президиум!

— Или как, будем придерживаться демократии? — спросил приезжий с доверительной улыбкой. — Ну давайте изберем, по всем правилам.

Выбрали президиум, и все остались на своих местах, только Иванов, неуклюжий от какого-то бессознательного недоверия к происходящему, взобрался на помост и сел, не найдя другого места, сбоку стола на краешек скамьи.

Долгов, навалившись впалым животом на фанерную трибуну, напомнил для порядка о том, как важен лес в народном хозяйстве, как велика роль их края в плане лесодобычи страны, как велика роль их леспромхоза в лесодобыче края и, наконец, как важна в леспромхозе роль шофера. Все слушали внимательно, как будто узнавали об этом впервые. Всем было заметно, как тушуется завгар перед приезжим начальством.

А мысли Саши Иванова текли своим руслом, бурным и извилистым. Его сознание лишь формально, поверхностно отмечало, кто герой дня, а внутренне он вовсе не чувствовал себя победителем и мучительно робел в предчувствии скандала.

Он никому не рассказывал о происшествии на повороте. Не то что скрывал, а просто некогда было. И к слову не приходилось. И потом — мало ли какие бывают случаи у шоферов! Каждый не раз помогал другим и пользовался помощью товарищей.

Но Егор? Ему-то какой был резон молчать? Конечно, все знают!

Вот завгар наконец добрался до сути. Говорит: трудовой подвиг. Называет новатором. Называет мастером своего дела. Саша еще ниже опускает голову, пялит глаза на красную скатерть, не смеет поднять их на полупустой зал, где сидят товарищи, потому что они-то знают цену его новаторству…

В тот день Саша не брал больше по шестнадцать хлыстов и, только когда дорога окончательно просохла, стал опять возить по шестнадцать, но всякий раз на том повороте его прошибал холодный пот. Саше казалось, что он постарел на десять лет и что каждый день такой работы отнимает у него полгода жизни.

Докладчик кончил, ему жидко зааплодировали.

— Ну, а теперь послушаем самого товарища Иванова, так, что ли? — весело сказал приезжий начальник. — Попросим, товарищи?

«Как на пляску вызывает», — с ожесточением подумал Саша, слыша вялые, неохотные хлопки из зала.

Он стоял на трибуне и произносил слова, которым научил его накануне Алексей Иванович Долгов, считывал с бумажки цифры, показывающие, как много всего можно произвести из дополнительной древесины на один сверхплановый процент, а у самого в голове вертелось: «Почему я? Почему именно я об этом говорю, учу сидящих передо мной людей, по какому праву? Дядя Егор слушает и в душе презирает меня. Где он? Нет, не могу поднять взгляд на этот зал, где сидят люди, видящие меня насквозь! А что, если прекратить сейчас эту изящную словесность, скомкать, выбросить бумажку и сказать им: «Братцы, все это вы знаете не хуже меня, и работать, как я, может каждый из вас, а многие и получше. Не вы, а я вожу сейчас по шестнадцать хлыстов, потому что мне, а не вам дали новую резину, но если бы не один из вас, не красоваться бы мне на трибуне, а лежать на больничной койке — в лучшем случае. Я призываю вас следовать моему примеру, а сам прекрасно знаю, что сделать бы дорогу, никого не пришлось бы агитировать, сами взялись бы возить столько, сколько поднимает машина…»

Саша Иванов закончил речь, повернулся неуклюже, чтобы идти на свое место. Приезжий начальник сидел хмурый, глаза в стол, и постукивал карандашом.

— Что-то это у тебя, Иванов, как-то… мертво получается! — бросил директор с досадой, едва скрытой под служебной веселостью. — Парень ты вроде молодой, работник отличный, поставил рекорд, призываешь к хорошему делу, а говоришь, будто сам не рад! Что это так?

— А то, что чуть не угробился!

Сказал это — сам не понял, как вырвались из-под спуда эти слова. Никогда бы Саша не подумал их высказать вслух, если бы не эта придирка. И вот они произнесены, вылетели — не поймаешь, а теперь надо за них отвечать.

Но не страшно ничуть, даже облегчение вдруг какое-то, словно сбросил с себя большую тяжесть, и как будто бы даже азартное торжество: что, выкусил, товарищ директор? А то ты не знал, по каким дорогам ездим!

В зале шумок, смешок невнятный, недоуменный, не поняли еще, к чему он это сказал. А приезжий начальник вдруг заулыбался, опять повеселел:

— Как то есть «угробился»?

— А так. Спасибо, товарищ выручил.

Ну, пропал, думалось Саше. Подвел под монастырь все свое начальство. Съедят теперь.

Думал так, а в душе — ликование! И дышится легко, свободно!

— Ну-ка, расскажи, расскажи! — все больше оживлялся приезжий, а зал совсем расказенился, смеялись в голос, кивали Саше, выкрикивали что-то.

— Чего рассказывать… Все знают.

— Кто знает? Ничего мы не знаем! Пусть расскажет! Не знают? Удивительно…

— Ну, раз пошел такой разговор, — послышался из зала скрипучий тенорок… Дядя Егор пробирался между рядами. — Я, конечно, в прения не писался, но сказать могу. А робята послушают, где совру, поправят. — Остановился перед возвышением, внизу, и обращался теперь прямо к приезжему, потому что считал его одного по-настоящему серьезным человеком. — Парень он, Сашка-то, верно, неплохой, к работе охочий. Да ведь и мы от работы не бегаем…

— Вы к залу, к залу повернитесь, вон к товарищам, — сказал приезжий с улыбкой.

— А чего мне к ним, они не меньше моего знают, — Егор махнул кепчонкой, зажатой в руке, блеснула под двухсотваттной лампочкой белая лысина, — а тебя вот в первый раз вижу, тебе и говорю. Мы тут уж охрипли доказывать — дорога нас режет! Что ж, дожидаемся, когда, и верно, угробится кто? А делов-то на том повороте всего пятьдесят самосвалов грунта! Верно говорю или нет?

Стало шумно, безалаберно, стало жарко в просторном зале. Говорили опять и о резине, и о запчастях, и о том, как кого-то когда-то посылали в рейс со стуком мотора, и о том, как слесаря забыли гаечный ключ в собранном блоке цилиндров, и о том, что шофера ездят по принципу «больше газу — меньше ям, будет дело слесарям». Директор сидел насупленный, красный и писал в блокнот, как будто слышал все это впервые.

— Ну, а все же, почин товарища Иванова — поддержим? — улыбается приезжий.

— Дорога будет — почему не поддержать! Разве мы когда были против?

— Так как же, товарищ директор, будем делать дорогу?

— Обязательно, Викентий Степанович! Наше упущение.

«Выкручивается!» — зло хмурился Долгов. Но и себя чувствовал в чем-то виноватым. Был недоволен собранием, недоволен директором, а больше всего недоволен самим собой.

Но уже когда шел домой по пустынным, скудно освещенным улицам, по памяти шагая через колдобины, забыл про недовольство собой, вообще потерял интерес к самому себе, а вместо того радостно, взахлеб, как долгожданную добрую весть, повторял в уме слова приезжего, сказанные напоследок: «Давайте умнеть, товарищи. Пора уж, из детского возраста вышли, наступает серьезное время!»

И вдруг совсем неожиданно для себя самого Алексей Иванович стал напевать в такт своей приободрившейся походке на простой и ничейный, сам собой сложившийся мотив, как у ребенка, радующегося миру: «Наступает серьезное вре-мя, наступа-ет серьезное вре-мя!»

1965

ОБУЧЕНИЕ ГРАМОТЕ

Он лежал на спине, вытянувшись во весь рост, и все-таки линии его тела были болезненно искривлены, потому что под правой лопаткой торчал горб.

Сам по себе этот большой, закругленный выступ не был безобразен. Но он нарушал симметрию, правое плечо задиралось выше левого, торс укорачивался и казался почти квадратным, ноги же слишком длинными. А все, что не соответствует привычным пропорциям, люди находят некрасивым.

Он лежал на спине и курил. Постелью ему служил деревянный топчан, на нем был мешок, набитый соломой, сверху — шерстяное серое одеяло. Мысль о том, чтобы купить себе мягкий диван, как и всякая мысль о комфорте, просто не приходила ему в голову.

Этот топчан, да грубый стол без скатерти, да еще шаткая, некрашеная табуретка составляли все убранство каморки, напоминавшей тюремную камеру. Сходство довершалось частым оконным переплетом, ни дать ни взять железная решетка, она делит на шестнадцать квадратиков нелепо большое для такой каморки окно. И ни единой книги, или газеты, или хотя бы клочка бумаги.

Горбун лежал одетым поверх одеяла, курил и думал думу.

«Смотри-ка, а у меня красивые ноги, длинные, стройные и сильные. Я и весь мог бы быть таким стройным и складным, если бы не…»

Снова в памяти зазвучал резкий, хриплый голос солдата в черной форме, чужой, отвратительный голос, кричащий на мать:

«Говори, где он прячется, этот председатель колхоза, твой муж, большевик, красная собака!»

Он все мог стерпеть, одного лишь не мог: чтобы оскорбляли отца. Он бросился на чужого солдата, хотел ударить его, убить!..

«Не трогайте ребенка!» — закричала мать.

«В самом деле, не стоит, Вилли, — подал голос другой солдат. — Как-никак это немцы».

«Немцы?! — зарычал первый. — Обрусевшие грязные свиньи, вот они кто!»

Да, если бы не проклятая война! Не было бы страшного удара в спину кованым сапогом, не было бы долгого бегства через поля и леса, — страшно хотелось есть, а спина все ныла, ныла… «Надо бы врача», — говорила мать, — но какие тогда врачи?

А он мог бы вырасти высоким и стройным, красивым парнем. И девушки, которых он обходит за версту — их жалостливые взгляды ранят больнее грубых мужских насмешек, — девушки сами вертелись бы вокруг, и он бы еще думал, какую выбрать в жены! Нет, на красивой жениться не надо, красавицы заносчивы, они любят, чтобы мужчины на них заглядывались… Я выбрал бы простую, невзрачную дивчину и сделал ее счастливой…

«Ах, опять это проклятое «если бы да кабы»! Ну чего рассуждаешь, жалкий горбун, какую ты взял бы, какую нет! Тебя-то кто возьмет, кому ты нужен, всю жизнь проваляешься один в своей каморке, без жены, без книг, без радости… Закурю-ка еще одну…» Дым от сигарет расползается под низким потолком, собирается облачком вокруг лампочки, голой, без абажура. Сейчас, когда у всех горит свет, а в Доме культуры, должно быть, крутят кино, лампочка светит тускло и слегка мигает — в такт с оборотами большого дизеля.

Красивая машина — дизель. Вот бы механиком стать… Но где уж мне, неграмотному!

Если бы не война! Началась, проклятая, как раз, когда время настало идти в первый класс. А потом — ютились как попало, у чужих людей, в суровой степи, а время трудное, военное, каждому приходилось что-то делать, чтобы прокормиться, где уж было думать о школе…

До чего же все могло быть иначе!

Он курит и вместо синеватого облачка дыма вокруг засиженной мухами лампочки видит празднично убранный зал. На сцене — директор совхоза Булат Бейсембаев с бумагой в руке. Называет фамилии, и люди выходят вперед. Директор пожимает каждому руку и вручает разукрашенный лист — грамоту; и еще пакет, перевязанный шелковой лентой. Некоторые задерживаются, на сцене, чтобы сказать несколько слов, им громко хлопают, у всех тепло и празднично на душе.

Вдруг — что такое? Директор громко и отчетливо называет его имя. Не может быть! Но директор повторяет снова:

— Гюнтер Бенке за образцовое содержание отары, за перевыполнение плана по приросту поголовья и по настригу шерсти премируется ценным подарком.

Он сидит в заднем ряду, затаившись как мышь. Директор выкликает еще раз:

— Гюнтер Бенке! Что, нет его?

— Здесь, здесь, вот он! — кричат рядом. Его приподнимают под мышки, подталкивают к проходу, подбадривают, подзадоривают.

Дальше могло бы быть так: уверенным шагом он подходит к столу, пожимает директору руку, с достоинством принимает подарок, поворачивается к залу. «Товарищи! — говорит он. — Я человек неграмотный, как же вы признали меня за передовика? Молчишь, Булат Бейсембаевич, ну ничего, я сам и отвечу. Потому что Гюнтер Бенке не боится никакого труда. Могу и не поспать, могу не поесть, а овцы мои будут сыты. Спасибо за подарок, но работаю не за награду, а потому что забочусь о нашем совхозе и о процветании нашей любимой Родины». И потом еще что-нибудь звучное, красивое — словами, какие много раз слышал по радио…

А вышло так, что Гюнтер Бенке, застенчивый, нелюдимый горбун, неуклюже пробирался вдоль стенки вперед, к сцене, еще больше горбясь от наступившей в зале тишины. Оказавшись у выхода в фойе, он приостановился в нерешительности и — бросился вон из зала. Кинулся к дверям и на улицу, скорей, скорей отсюда! Его настиг взрыв громкого смеха в зале. Смеялись добродушно, неожиданное исчезновение Гюнтера выглядело забавным. Но в душе горбуна этот смех прозвучал обидной издевкой.

Пакет, перевязанный ленточкой, принесли ему домой. Он долго рассматривал голубую сорочку с пестрым галстуком, потом положил их в фанерный чемодан, лежавший под топчаном. Уже целый год хранятся там эти сокровища. Гюнтеру даже не приходит в голову их надеть.

В Доме культуры он с тех пор не бывал.

Вечер за вечером лежит он на скрипучем топчане, курит одну сигарету за другой, размышляет. Его мысли однообразны и безутешны. Иногда он мечтает о невероятном: о том, что люди называют счастьем. Но не верит, что оно когда-нибудь придет.

В большой комнате слышны женские голоса. Мать входит в каморку, на одутловатом лице растерянность.

— Гюнтер, к тебе какая-то девушка.

Мать хотела сказать это просто, никак не подчеркивая, как будто визит девушки в их дом — самое обычное дело. Но как раз наигранное безразличие и выдавало все смятение чувств, вызванных в материнской душе небывалым событием: изумление, надежду, страх перед разочарованием.

Рука с дымящейся сигаретой повисла в воздухе. Гюнтер молчал. Его смятение было еще большим.

— Пустить ее к тебе, или выйдешь?

Горбун приподнялся, свесил ноги с топчана.

— А кто она такая? — спросил он хрипло. Его глаза потемнели.

— Не знаю… — оглянулась мать в сторону двери. — По-моему, из новеньких, из целинников, работает, кажется, на молочной ферме. Иди, сынок, она ведь ждет.

Гюнтер поспешно натянул сапоги и, загасив сигарету о край стола, вышел в большую комнату.

— Добрый вечер, — поздоровалась девушка.

Она была невзрачна на вид, среднего роста, светловолосая, круглолицая. Широкий рот, коротенький нос вздернут, большие серые глаза смотрят робко и виновато.

— Добрый вечер, — ответил Гюнтер.

— Вы меня, наверно, не знаете, я здесь недавно, — продолжала девушка, смущаясь. — Меня зовут Фрося Бабенко. Я работаю на молочной ферме.

— Нет, как же, я вас знаю, — поспешно возразил Гюнтер.

Робкий тон девушки помог ему справиться с собственным смущением — ровно настолько, чтобы выговорить несколько слов и поднять на нее глаза. Под его прямым взглядом, показавшимся ей смелым и изучающим, Фрося Бабенко совсем оробела.

— Да, так вот… я вот по какому делу… — запиналась она. — Наша комсомольская организация… у нас было собрание… многие выступали… по разным вопросам, но в том числе… Вы знаете, еще полгода нет, как я здесь, в совхозе… Но другие комсомольцы, они говорили, что тут есть люди, из молодежи, которые… не имеют образования… не учились в школе… И меня направили к вам. Говорят, вы из-под Одессы, и я тоже. Вы извините, я не знаю, как вы посмотрите… Мне поручили переговорить с вами, и если вы ничего не будете иметь против, с вами заниматься… обучать… Вы извините, я не знаю, как вы…

Кровь бросилась в голову горбуна. Какого черта они суют нос в чужие дела?! О нем говорят на собраниях! Они там, наверно, смеются над его неграмотностью! А может, заодно и над его горбом? Кто дал им такое право? Хватает же наглости у этих прибеглых девок — она будет его «обучать»! Он скоро двадцать лет здесь в этой степи! Где они были, эти учителя, пока он был мальчишкой?

— Мне это все без надобности, — сказал он с тихой яростью в голосе. — Для моих баранов я и так хорош. Так и передайте своей комсомольской организации.

— Но почему же, сынок?.. — вступилась мать.

— Чего! — закричал он. — Ты еще будешь меня учить! Слава богу, двадцать лет кормлюсь своими руками! Хочу, чтоб меня оставили в покое!

Девушка неловко поднялась со стула, скользнула к двери и исчезла так бесшумно, что он оторопел.

— Ах, Гюнтер, Гюнтер, — корила мать, — как ты с ней обошелся! Такая славная девушка, такая скромная…

— «Скромная, скромная»! Невелика заслуга. Я тоже скромный. Хочешь не хочешь, приходится…

— Ах, Гюнтер, Гюнтер… Невежливо так. Что люди скажут?

Гюнтер Бенке вернулся в каморку и повалился на топчан. Достал дрожащей рукой сигарету, раздавил ее, вытащил другую. Вскочил, выбежал из дома.

На улице никого не было.

«Нехорошо я поступил, — думал он. — Очень нехорошо. Она ведь ни при чем. Ей поручили — она и пришла. А у нее ничего не вышло — ей обидно. Я ее оскорбил».

Глядя в землю, Гюнтер повернул домой. В маленьких сенях слышались приглушенные всхлипывания. В углу темнела какая-то фигура.

— Мама! — закричал он, вбегая в комнату. — Она там! Плачет!

— Ах, боже ты мой! — вырвалось у старухи. Схватив шаль, она кинулась в сени.

* * *

Яркое весеннее солнце заглядывает в каморку на пол ложатся косые тени от оконного переплета — как линейки в школьной тетради.

За столом сидит Гюнтер Бенке в голубой рубашке. Неузнаваем и стол — тут целая стопа книг, красивые новые книги, когда-нибудь Гюнтер их прочтет. В центре стола, на синей промокашке поверх холщовой скатерти, стоит белая чернильница.

Гюнтер сидит на табуретке, а против него на стуле — Фрося Бабенко. Она слушает внимательно, настороженно, потому что в голосе Гюнтера, который временами срывается, нечто большее, чем в простом значении слов.

— Скоро я со своими баранами уйду в степь, — говорит Гюнтер. — Тогда уж, конечно, кончатся наши занятия. — Наступает пауза, словно Гюнтер чего-то ждет. Возражения, может быть? Но Фрося молчит, и он продолжает: — Ты не считаешь, что мне нужно сдать тебе экзамен? Как учительница ты должна бы, кажется, потребовать…

Фрося только глубоко вздыхает. Потом соглашается:

— Хорошо. А как мы это сделаем? Устроим диктант?

— Можно диктант, — кивает Гюнтер, но без воодушевления. — Но ведь я не маленький. Мог бы и сам что-нибудь написать.

— Хорошо, пиши.

Раскрыв тетрадь на чистой странице, Гюнтер Бенке макает перо в чернильницу.

— Только ты не смотри, — требует он.

— Пожалуйста, если я тебе мешаю… — она отворачивается к окну.

Выпрямившись, как свеча, она сидит, глядя прямо перед собой, изо всех сил стараясь не видеть, как мучительно медленно под пером Гюнтера возникают слова. Сегодня ему еще труднее справляться с ними, перо качается, спотыкаясь, вонзается в бумагу, и мелкие брызги разлетаются по свежей холщовой скатерти фиолетовыми точками.

Гюнтер Бенке, сердясь на себя за неумелость, пишет первое в жизни сочинение, пристраивает одну букву к другой, и они, неровные, неуклюжие, постепенно складываются в строчку. Фрося Бабенко, вовсе не чувствуя себя учительницей, сидит смирно, скованно, только ее высокая, крепкая грудь вздымается при каждом вдохе.

Гюнтер кончил писать. Посмотрел в тетрадь, украдкой взглянул в сторону молчащей Фроси. Снова опустил глаза. Осталось самое простое — пододвинуть ей тетрадку…

Он опять перечитывает написанное. Еще раз…

— Черт возьми! — восклицает он вдруг. — Ошибка!

— Покажи-ка! — мгновенно оборачивается она.

Он поспешно захлопывает тетрадку.

— Нет!

Их руки встречаются.

Прикосновение рук. Всего лишь одно прикосновение, но оно так много значит…

Проходит несколько секунд. Всего-то, но они решают так много… Освобождают от тяжелого груза пережитого. Делят жизнь на две части — до и после.

Оба молчат.

Потом она говорит:

— Ну, как хочешь…

Похоже, что продолжается начатый разговор, но слова имеют новый смысл. И Фрося, произносящая их, уже не прежняя Фрося Бабенко, она намного мудрее и чем-то богаче.

Оба смотрят на свои руки, рядом лежащие на столе.

— Я скажу тебе это на словах, — говорит он.

— Ну скажи, — отвечает она тихо, но без робости.

Он молчит. А рука его смелеет и легонько гладит ее руку.

— Потом, — говорит он и улыбается. Новой улыбкой, какую на его лице еще не видел никто.

1964

ЖЕНИХ

Поезд катил по лесам и полям; весело, как праздничный колокольный перезвон, громыхали колеса. Остались позади черные вымокшие деревянные хаты польских деревень. Поразительно быстро, без заминки, произошла на пограничной станции смена на широкую колею, и уже показались белорусские негустые сосновые леса на холмистой песчаной земле с глубокими впадинами и затаившимися в них озерками. Я стоял у окна в коридоре спального вагона и наслаждался видами родных пределов. Полотно железной дороги было чистым и ухоженным, столбы светофоров сверкали свежей алюминиевой краской. Лозунги, выложенные по откосам из красных и белых кирпичей, прославляли победу советского народа и призывали к выполнению планов. На деревянном заборе какой-то стройки чья-то неумелая рука вывела углем огромными буквами крепкое выражение по адресу империалистов. Рассмеявшись, я оглянулся. Моему смеху вторил еще один офицер, молодой блондин с круглым веселым лицом. На погонах четыре звездочки и скрещенные пушки, на груди большой набор орденских планок, две желтые и три красные нашивки за ранения.

— Народ бессмертен, как совершенно правильно подметил Василий Гроссман, — сказал светловолосый артиллерист, придвигаясь к моему окну. — В отпуск? — спросил он.

Я кивнул.

— Я тоже. Ты где воевал?

— Первый Белорусский фронт. Как раз посередине. А ты?

— Первый Украинский. Тоже участвовали в последних боях в Берлине.

— Знаю. Мы с севера, вы с юга.

— Ну-у, да ты образованный человек! И куда же теперь?

— В Казахстан.

— Ого, далековато!

— А ты?

— В Москву! Я, собственно, из Пскова. Да только всех моих в этой суматохе разбросало кого куда. Итак, Москва, и назад ни шагу.

— Родные там?

— Пока нет.

— Как это — пока? Собираешься раздобыть?

— Ты угадал. А именно: хочу жениться.

— Жениться? Там что, невесты табунами ходят?

— Нет, не так все это просто. Долго рассказывать. Ну, представь: новогодний подарок, теплые варежки и заодно сердечный привет. Несколько строк в благодарность по совету политрука. Потом письмо подлиннее, а там еще одно, ее фотография, и вот чувствуешь себя счастливым, потому что в перерывах между боями, как писали корреспонденты, твоя мечта была с тобой…

— Да ты романтик!

— Нет, я командир батареи. А ты-то женат?

— Я-то? Нет, — ответил я после некоторого раздумья.

— Я всегда завидовал женатым. В моем понимании только они полноправные граждане, особенно если у них есть дети, а наш брат холостяк — так, что-то вроде резервного состава, запасная команда, ничем не связанные и безответственные. Не находишь?

Я засмеялся.

— Выходит, ты женишься по убеждению?

— Я женюсь из любопытства. О супружеской жизни говорят по-разному, хотелось бы самому испытать, что это такое… Нет, конечно, я женюсь по другим причинам. Закаленным бойцам не к лицу рассуждать о таких вещах, как любовь и так далее, ты как считаешь?

— Значит, все-таки романтик?

— Ладно, пусть так. Впрочем, что это мы здесь топчемся как бесприютные, — хлопнул меня по плечу веселый артиллерист. — Идем ко мне в купе, у меня есть кое-что с собой, надо отметить знакомство. Да, кстати: Грохотов, Петр. С кем имею честь?..

Поговорили о войне. Перебрали сослуживцев, не найдется ли общих знакомых. Вспомнили довоенное время… Потом мы опять стояли в коридоре у окна, восхищались природой, видели оставленные войной следы: стволы деревьев без сучьев со снесенными обстрелом верхушками, глубокие воронки от бомб поблизости от железнодорожных путей, разбитые станции. Кое-где в пристанционных поселках работали на стройках военнопленные, они сооружали одинаковые двухэтажные дома со сводчатыми окнами. Фрицы были в своей военной форме, изношенной, перепачканной известкой и цементной пылью, но на их лицах не было и намека на голодное истощение, движения были уверенны и проворны.

— Стараются, — сказал романтически настроенный командир батареи, — знают: чем скорее выполнят задание, тем раньше поедут по домам. Но моя бы воля, я заставил бы их восстановить все, что было у нас до войны, абсолютно все!

Потом мы сидели у меня в купе, уничтожая мои запасы, и толковали до глубокой ночи. Дружеские отношения между сверстниками, а уж подавно фронтовиками, завязываются быстро. А когда подошло время ложиться спать, Петр Грохотов на прощание сказал:

— Слушай, Антон, ты обязательно должен быть на моей свадьбе!

— Я? На твоей свадьбе?

— Ну да, само собой. Ты же единственный фронтовик, которого я могу пригласить. Как же мне без фронтового друга? Это никуда не годится.

— Да ты что?! Это совершенно невозможно. Когда свадьба? Мне же надо дальше ехать.

— Свадьбу мы завтра же отпразднуем. В крайнем случае — послезавтра. На наш фронтовой солдатский манер, чего тянуть волынку.

Мне пришлось поразмыслить. Два дня в Москве. Это мне улыбалось, более того — это было моей тайной мечтой.

— Знаешь, я бы с радостью… Но в Москве мне негде приткнуться.

— Ерунда, явишься со мной к моей невесте. Юлька мировой парень, все будет в порядке.

— Нет, это не пойдет.

— Очень даже пойдет.

— Сначала все-таки попытаю счастья в гостинице, — решил я, и мы оба в прекрасном настроении отправились на боковую.

Москва под темными низкими тучами, исходящими мелким монотонным дождем, выглядела негостеприимно. На трамвайных остановках, защищаясь от дождя развернутыми газетами, зонтиков почти не было видно, стояли озябшие люди.

Фонтаны воды выстреливали из-под колес троллейбусов и автомашин, попадавших в выбоины на видавшей виды мостовой. Но зато в метро все было по-другому. Московское метро! Оно было настоящим чудом, сказкой, ставшей былью! Здесь было сухо, светло и тепло; повсюду, от мраморных колонн до рельсовых путей, царила безупречная чистота, и она действовала возвышающе, вызывая в людях гордость, потому что каждый советский человек чувствовал себя совладельцем этих празднично-целесообразных подземных дворцов. Я вспомнил свое самое первое впечатление от московского метро. Годы назад — ах, как давно это было! — за успехи в учебе мой выпускной класс был премирован экскурсией в столицу. На станции метро «Арбатская» мы бежали вверх по лестнице весело щебечущей стайкой, хотелось объять необъятное. Навстречу нам чинно шествовала полная достоинства небольшая группа туристов, красиво, по-заграничному, одетых. Я оказался рядом с этой группой. Седеющий солидный господин, осматриваясь в розовом мраморном вестибюле, сказал: «Better than in Berlin!»[2]

Ах, как радостно запрыгало сердце в груди пятнадцатилетнего паренька! По английскому я был лучшим в нашем классе, а это был первый живой англичанин, который мне повстречался, и я сразу понял его слова. Первые слова иностранца, которые я услышал, были словами признания моей Родины, столицы моего отечества, да к тому же я знал, что англичанин высказал еще не всю правду, он, собственно, должен был сказать: «Better than in London»[3], ведь любому школьнику было уже известно, что московское метро лучшее в мире.

Мы с Петром условились встретиться завтра. Сначала Петр хотел, чтобы мы сразу пошли вдвоем, но я решительно отказался, мне не хотелось быть помехой при первой встрече влюбленных. Тогда Петр стал настаивать, чтобы я пришел завтра по имевшемуся у него адресу. Но я отклонил и это предложение: я плохо знал Москву и, чего доброго, мог бы еще заблудиться. В конце концов, сошлись на том, чтобы встретиться у входа на станцию метро «Арбатская»: возможно, придется делать покупки, и я мог бы ему помочь. Мы расстались в подземных переходах трех вокзалов, и мощный, бесконечный, никогда не иссякающий в этих лабиринтах людской поток впитал полного надежд романтика с его огромным коричневым фибровым чемоданом и понес навстречу его супружескому счастью.

А я, вместо того чтобы, не откладывая, поискать прибежище в гостинице, оставил вещи в камере хранения и отдался на волю того же людского потока, сел в поезд, направлявшийся к центру города, и скоро был в том месте, которое словно магнит день за днем привлекает миллионы людей, местных жителей и приезжих, ибо равное ему вряд ли найдется на всей планете.

Итак, я стоял на Красной площади. Ввинчивались в серое небо резные купола-луковицы собора Василия Блаженного, в гордой готовности к защите отечества держали щит и меч Минин и Пожарский, высился темно-красный, почти черный в наступающих сумерках Исторический музей. А вдали под высокой средневековой зубчатой кирпичной стеной, стояло скромное сооружение из отшлифованного гранита, и двое часовых неподвижно замерли на посту у массивных дверей. Голубые ели, молчаливые, как эти окаменевшие часовые, казались погруженными в глубокий траур.

Дождь начался снова, я почувствовал, что моя голова намокла, и только теперь заметил, что держу фуражку в руке. От Спасской башни двигалась короткая цепочка солдат, смена караула. Начали бить часы…

Безуспешные поиски ночлега, в конце концов, привели меня, неопытного провинциала, на то место, с которого следовало бы начать. Военный комендант Казанского вокзала, того самого, где я оставил свои вещи и откуда мне следовало ехать дальше, дал мне направление в комнату отдыха для транзитных военнослужащих, и я проспал сном праведника до наступления дня.

За несколько минут до условленного часа я был у маленькой розовой башенки метро «Арбатская». По-прежнему безучастно накрапывал осенний дождь, и я вошел в вестибюль. Немало людей, оказавшихся тут по той же причине, стояли в круглом вестибюле, поглядывали сквозь стеклянные двери наружу, читали газеты. Широкий мокрый след вел от входа, становился все уже и, высыхая, исчезал на ступеньках лестницы. Вдруг я увидел чемодан. Точно такой, какой был у Петра Грохотова. Не украли ли у него вещи, испугался я, но тут же заметил рядом с чемоданом пару исправных хромовых сапог и тяжело обвисшие мокрые полы шинели из добротного английского сукна. Мой взгляд скользнул вверх, и я узнал своего друга-романтика.

— Петр, ты? — шагнул я к нему. — Почему с чемоданом? Что-то случилось?

Романтик с минуту смотрел на меня пустым, отсутствующим взглядом.

— Пошли, — сказал он, — зайдем куда-нибудь.

Мы сидели за свеженакрытым столом у окна, в центре возвышался хрустальный графин с водкой. Официант, худой немолодой мужчина в белом смокинге, с черной бабочкой, оживившись от масштабности грохотовского заказа, носился взад-вперед, к столу и назад в кухню, подавая закуски не все сразу, а одну за другой, чтобы его усердие не осталось незамеченным: селедку с луком, крабы с петрушкой, заливной окорок с хреном, нарезанный треугольными ломтиками сыр и свежий белый хлеб. Я пытался было протестовать, ведь в ресторане были «коммерческие» цены. Но Петр не дал мне и слова сказать.

— Оставь, — отклонил он все возражения. — Я тебя приглашаю.

После второго бокала Грохотов начал рассказывать:

— Улица, номер дома — все правильно. Дом большой, старинный, с лепным фасадом, окна огромной высоты. Каменные ступени, кованые перила с завитушками. Я — наверх со своим чемоданом, на третий этаж. Звонок с кнопочкой. Нажимаю. Внутри какое-то движение, брякает замок, дверь — высокая, массивная, дубовая — открывается. Это была она. Сама открыла. Я ее сразу узнал. Немного повыше ростом, чем я себе представлял. Даже очень повыше. И, я бы сказал, повзрослее. Но черты лица такие, какими я их всегда видел. Лишь выражение мне незнакомо. Что-то в нем, я сказал бы, чужое. Несмело переступаю порог: «Здравствуй, Юлия, это я, Петр Грохотов». Она подает мне руку. «Это я, Петр», — говорю я снова. И тут появляется, стало быть, мамаша, выходит из боковой двери. Дело в том, что там сначала такая прихожая, она пошире, а потом коридор, довольно длинный, темноватый, по обеим сторонам двери, три или четыре, я их не считал, не до того мне было, чтобы двери считать. Значит, мамаша, такая пожилая дама, пышные волосы с проседью, прическа, как у княгинь на старинных картинах, кожа на лице белая, с розовыми прожилками. Я говорю: «Здравствуйте, я Петр Грохотов». — «Здравствуйте, говорит, я об этом уже догадалась. Входите же». А я все еще стою у двери, дверь открыта, и снаружи стоит мой чемодан, и я на него оглядываюсь, а дама говорит: «У вас с собой какие-нибудь вещи, несите же их сюда, не хватает еще, чтобы их здесь у вас украли». Юлия стоит и молчит. Мать — главное действующее лицо, ее слово имеет вес, и мне это сразу дают почувствовать. Стало быть, втаскиваю чемодан, ставлю его у дверей, и мне становится, бог знает почему, ужасно стыдно. Ведь ни в чем не провинился, ничего глупого не сказал, но вот стыдно мне, и чувствую, что краснею. «Снимайте шинель, — говорит мадам. — Вот так, теперь пройдемте в гостиную, прошу вас». Значит, гостиная, паркетный пол, блестит как зеркало. У меня мокрые сапоги, правда, я как следует вытер их о половик у двери, но все равно стараюсь ступать осторожно, как кот возле мышиной норки, и все смотрю себе под ноги, как бы не оставить следов. «Садитесь, пожалуйста», — говорит дама, я сажусь на такой мягкий стул с высокой спинкой, вокруг стола их шесть, а стол тяжеловесный, с массивными резными ножками из черного дерева. На стенах картины в позолоченных рамах, в углу торшер и два мягких кресла, но это бы еще ничего, в другом-то углу — там стоит рояль, то есть не какое-то несчастное пианино, а настоящий рояль, черный, лаковый, на толстых точеных ножках. Этот рояль меня доконал. «Приготовь, пожалуйста, чай для нашего гостя», — говорит дама, и Юлия удаляется на кухню, я слышу, как струя воды ударила в чайник, и потом долго ничего не было слышно. «Итак, — говорит мать, — мне хотелось бы сначала кое-что выяснить, милый Петр. Я понимаю, война, вы с опасностью для жизни сражались на поле боя, героически сражались, разумеется. И молоденькая девушка здесь, в промерзшей Москве, чувствительная, настроенная романтически и — патриотически. Я нечаянно узнала о вашей переписке и всегда одобряла ее, до одного момента. Моя дочь поставила меня в известность, — к сожалению, только уже постфактум — о вашем желании — ну, хорошо, скажем так, о вашем обоюдном уговоре, — короче говоря, о вашем намерении вступить в брак. Милый Петр, я должна вам признаться, меня буквально ужаснуло это известие. Почему — это вы как взрослый человек должны понять. Юлия еще дитя, она совсем не знает жизни, она абсолютно не готова стать женой и потом, чего доброго, матерью! В нашей семье издавна считалось решенным, что она поступит в консерваторию, с малых лет она учится играть на фортепиано, преподаватели считают ее одаренной. Как это совместилось бы с вашим намерением жениться на моей дочери и увезти ее из дома, из Москвы? Вы понимаете, милый Петр, мы старинная музыкальная семья, мы приходимся родней, правда отдаленной, даже самому Нейгаузу». Кто такой Нейгауз, ты знаешь?

— Есть такой: выдающийся музыкант, — ответил я отчасти наугад.

— Так вот, она играет на фортепиано, понимаешь? — с ударением повторил он еще раз. — А что я умею? Стрелять по танкам прямой наводкой?

— «Кто умеет играть на рояле, тот имеет у женщин успех», — пропел я, после третьего бокала у меня шумело в голове.

— Что? — растерялся Грохотов.

— Нет, ничего, — спохватился я. — Глупая немецкая, когда-то модная, песенка. Извини.

За окнами смеркалось. Зажегся свет. Несколько мужчин с аккордеоном, саксофоном, банджо и барабанными палочками поднялись на эстраду, где стояли коричневый рояль и большой комплект барабанов разного калибра. Я вспомнил про свой поезд, который уходил ночью. Загремела музыка, и теперь Грохотову приходилось почти кричать, чтобы я мог его расслышать.

— «Нет, милый Петр, — говорит мать, — мне кажется, что и с вашей стороны это было не совсем серьезно, когда вы делали это предложение, скорее уступка настроению, нечто вроде романтического порыва, поскольку я представить себе не могу, чтобы серьезный мужчина, каким вы, безусловно, являетесь, пожелал жениться на девушке, которую он знает лишь по письмам и еще никогда не видел». Она говорит, и мне это как обухом по голове, я готов сквозь землю провалиться, а с другой стороны, во мне закипает возмущение, по какому праву эта вежливая мадам поучает меня и что-то мне предписывает, и в то же время я опять-таки понимаю, что она ее мать и не хочет меня в мужья своей дочери. Наконец она замолкает, видно, хочет услышать, достаточно ли убедительны были ее слова, и тогда я говорю: «Все это прекрасно, но что скажет сама Юлия, надо же выслушать и ее мнение?» — «Юлия — дитя, — говорит мамаша, — и если вы, взрослый мужчина, пустите в ход все свое влияние, она, возможно, уступит и станет вашей женой, но вы должны понимать, какую ответственность взяли бы на себя, заставив ее принести в жертву свое будущее. Вы должны отдавать себе отчет и в том, какое будущее сможете обеспечить ей вы и будет ли она счастлива с вами». Тут входит Юлия. Глаза заплаканы, смотрит в землю. «Чай готов», — говорит она. «Прекрасно, накрывай, пожалуйста, на стол, дитя мое», — говорит мать. И тут еще звонок в прихожей. Юлия идет открывать. «Это, должно быть, наш папа», — говорит мадам. Появляется полный мужчина, очки в роговой оправе, лысина, хорошо отглаженный костюм с жилетом, темно-синий в полоску. Меня представляют. «Ах, очень приятно, — говорит отец. — Очень рад воочию увидеть победителя. Ах, какое было тяжелое время — эта война. Но вы там времени даром не теряли, вижу по вашим наградам». Жизнерадостный, общительный старикан. «Там было здорово жарко, последние дни в Берлине? Мертвого Гитлера видели? Вообще-то видел его кто-нибудь мертвым? Знаете, какие фантастические слухи ходят о его якобы спасении и бегстве в Аргентину?» И так далее. Посидели с ним немного в мягких креслах под торшером, потом пили чай. Ложки серебряные. Да… Потом я попрощался. В прихожей Юлия сказала мне: «Но ты же еще напишешь, да?» Я сказал «да» и подумал «нет». Еще они спросили меня: куда я теперь поеду? Я сказал: в Псков. И тогда они спросили, не переночую ли я у них, если задержусь в Москве. Я сказал: «Спасибо, у меня есть здесь один знакомый». Такая вот история. Налей-ка еще. Будь здоров! Тогда я поехал на вокзал и задремал на скамейке, приткнувшись к чемодану. Легче он не стал. У меня там всякие вещицы, подарки, так сказать, для невесты. Может быть, тебе нужно? Прекрасное белое подвенечное платье. Пара очень приличных дамских туфель на высоком каблуке, тридцать пятого размера. Тебе не надо? Жаль. Может быть, следовало их все-таки там выгрузить, но я не решился, да и случая не было. Выпьем!

Грохотов дал проворному старику кельнеру по-царски «на чай», щедро одарил гардеробщика, у которого вместе с шинелью и фуражкой оставлял и свой чемодан. Потом в сырой темноте улицы поднимал руку перед каждой проходящей машиной, пока возле него не остановилось такси. Несмотря на два графина водки, он был неразговорчив и угрюм. Я проводил его до Ленинградского вокзала. Поезд на Псков отходил лишь утром, но мне надо было спешить.

— Не огорчайся, — сказал я. — Обойдется. Завтра будет все хорошо. — Грохотов промолчал. — А сколько тебе, собственно, лет?

— Двадцать три исполнилось, — сказал артиллерийский капитан.

Мы обнялись по-братски.

ДИПЛОМНАЯ РАБОТА

Я проходил преддипломную практику под руководством главного редактора одного из известных журналов, человека с большим и разносторонним опытом. Просмотрев предложенный мной список репортажей, составлявших содержание будущего диплома, он сделал одно-единственное замечание.

— Ты дал общий заголовок своей серии «Герои нашего времени», — сказал он. — Прекрасно. Мы живем в героическое время, и героев у нас немало. Но представь себе, что кто-то, читая твои очерки, задумывается: ага, романтические профессии, самоотверженный труд, борьба не на жизнь, а на смерть, но я-то не космонавт, не первооткрыватель, не целинник, забивающий первые колышки палаток… Я даже не врач, который, спасая человеческую жизнь, пробивается сквозь пургу… Я вот, допустим, слесарь?

— В каждой работе есть своя романтика.

— Пусть так, но где ты видишь романтику в труде человека, день за днем повторяющего одни и те же операции?

— Наверное, однообразно они выглядят только со стороны.

— Хорошо, что ты это понимаешь. Но все-таки писать хочешь о тех, кого принято считать бесспорными героями нашего времени. А какое время может обойтись без слесаря? Так вот, если ты хочешь по-настоящему проверить свои способности — а ты хочешь, я же тебя знаю, — напиши-ка о слесаре. Только не бери прославленного передовика или знатного новатора, понимаешь, почему? Если разглядишь за однообразием будней рабочего человека их истинное глубокое содержание и сумеешь, не отделываясь общими словами, со знанием дела показать, чем живет такой человек изо дня в день, вот тогда ты журналист, тогда ты нужен нашему времени.

…В дальнем конце заводской территории над всеми крышами дерзко высится новый корпус с двумя рядами громадных окон. Цех не просто огромен. Бывают дворцы спорта, это — дворец труда. В нем легко дышится, он полон света, ажурные силуэты подъемных кранов изящны, как легкие мостики над горным ущельем. Во всю длину — тут четверть километра — бежит по цеху гладкая, как лед, бетонная дорожка, стройные красавицы, под стать аэрофлотовским бортпроводницам, раскатывают по ней на автокарах. С правой стороны выстроились громадные желтые машины, словно дома на городской улице, так и хочется развесить на них номера. Высотой они с трехэтажное здание, но узкие, компактные.

— Прошло всего несколько лет, как здесь был собран первый советский малооборотный дизель большой мощности, — поясняет немолодой инженер. — А теперь я не возьмусь перечислить на память суда, оснащенные двигателями нашего производства. Мы завоевываем и международное признание, начинаем поставлять дизеля за границу. Поскольку раньше таких машин у нас не выпускали, — продолжает он, — пришлось обратиться за лицензией к одной из известнейших в мире дизелестроительных фирм. Когда к нам приехал ее нынешний генеральный директор господин Винк, он ахнул.

Добравшись до господина Винка, инженер веселеет и, отбросив остатки официальности, продолжает уже запросто:

— Никак не ожидал старик, что мы за такой короткий срок столько наворочаем! Был с ним его технолог по фамилии Фризен. Винк вошел в цех, глянул… А Фризен что-то приотстал. Тогда Винк выскакивает наружу и кричит: «Фризен, Фризен, идите скорей сюда! Вы только посмотрите, что здесь такое!» И потом долго стоял посреди цеха и молчал, потирая рукой подбородок.

Инженер смеется, и все кругом заулыбались.

— Да, но вас-то интересует…

— Я хотел бы познакомиться с кем-нибудь из слесарей. Совсем не обязательно, чтобы он был известным передовиком…

Инженер задумывается, и вдруг его лицо светлеет:

— Берите Власова! Прекрасный человек и, между прочим, как-то всегда остается в тени из-за своей великой скромности. А никогда не откажется от сложной трудоемкой работы, не станет торговаться, не заикнется даже, много ли заработает. И бригаду свою воспитал в том же духе — он у нас бригадиром. Вам рядового надо? Так ведь бригадир — тот же рабочий, только что опыт побольше.

— Ну и отлично, познакомьте меня с Власовым.

— Сейчас его нет. Он, должно быть, еще в отпуске.

Вот тебе и на! Поискать другого? Но отказаться из-за какого-то случайного осложнения от Власова, после того как и инженер, и все присутствовавшие единодушно высказались за него, уже казалось мне предательством.

Весь вечер, слоняясь по незнакомому городу, я обмозговывал сложившуюся ситуацию. Ну и что ж, пускай в отпуске. Может быть, в этом как раз и заключается находка. Человек стосковался по любимой работе. «Последний день отпуска» — для заголовка неплохо. Если специально задаться таким вариантом, можно годами гоняться за ним впустую.

На другой день я, зайдя в комитет комсомола, попросил помочь разыскать Власова.

Вариант «Последний день отпуска» был разработан во всех деталях, оставалось заполнить пустующие клеточки соответствующими данными. Человек встает поутру, он свободен, делай что хочешь, но — ни к чему не лежит душа! Все валится из рук, отдых наскучил. Он берет книгу, но в голову лезут думы о родном заводе. Вспоминаются рабочие будни, о них надо подробнее расспросить, а не разговорится — выспрошу у других. Вот так, на фоне исполненного нетерпением дня можно раскрутить историю целой трудовой жизни.

Секретарь комитета комсомола, вызвавшийся проводить меня, первым долгом спросил:

— А в цеху ты уже был?

— Был. Замечательный цех.

— Самый крупный в мире и лучше всех оснащенный.

Я не знал, так ли оно на самом деле, но решил не спорить:

— Да, есть чем гордиться.

— К нам иностранные гости приезжали. Коллеги, так сказать. А скорее — конкуренты.

— Да, генеральный директор Винк.

— Как вошел в цех, так и обмер.

— Да-да, я уже слышал.

Мы долго шли по переулкам одноэтажного рабочего поселка с палисадничками у домов. Наконец дошли. Домик из шлакобетона, аккуратно оштукатуренный, покрашенный известью. Ход к нему преграждала траншея, по краям лежали трубы, обернутые поверх черного липкого слоя бумагой.

Перепрыгиваем через траншею, проходим в калитку. Все тихо. На стук никто не отзывается, но дверь отперта, и мы входим в дом. И тут с улицы, вслед за нами, не торопясь идет худощавый мужчина, средних лет, среднего роста, одет в старенькую ковбойку и широкие, по давнишней моде, штаны, они едва держатся на узких бедрах. Примечаю: густые русые волосы, небольшие серые глаза, они весело сверкают из-под улыбчиво прищуренных, чуточку припухлых век, — как через смотровые щелки, замечаю я про себя.

— Проходите, садитесь, гостями будете, — радушно тараторит он, ни о чем не спрашивая и не удивляясь нашему появлению, видно, тут в гости ходят запросто, от нечего делать. — А то я гляжу, ты, Толя, идешь мимо, не узнаешь знакомых или зазнался? Мы на трубе сидели, перекурить малость. Вот газ проводим, добились все же в райисполкоме, но работа своя — на таком условии, — только технический надзор ихний, ну и присоединить, конечно…

Про завод пока что ни слова.

Когда он вышел на кухню, я вполголоса спросил у своего провожатого:

— Это он и есть?

Почему-то Власова я представлял себе совсем иным.

Толя представил нас друг другу.

— Корреспондент, — сказал он обо мне. — Пишет для одного известного журнала.

— Интересуюсь работой вашей бригады, — начинаю я. Ведь не выпалишь человеку в лицо: так, мол, и так, собираюсь писать о тебе очерк.

— Бригада у нас дружная, сплоченная, — не заставляя себя упрашивать, принимается рассказывать Власов.

— Да вы погодите, Николай Макарович. Успеется. Для начала давайте познакомимся покороче, поговорим о жизни…

На столе традиционная бутылка, по тарелкам разложены таранка, вареные яйца, сыр. Власов извиняется за отсутствие хозяйки, поехала к родным в деревню, за детьми, проводили там каникулы.

— А почему ж в лагерь не отправили?

— Да как-то неудобно было просить. Другие есть больше нуждаются.

Разговориться с Николаем Макаровичем оказалось просто, человек он словоохотливый и очень внимательный к собеседнику: заметит, что гость в затруднении, сразу спешит на выручку. Мы коснулись детских воспоминаний, поговорили об окрестной природе, и Николай Макарович помянул Тургенева и Григоровича, которые писали о здешних местах. Заговорили про войну — он стал вспоминать, как девятнадцатилетним танкистом участвовал в боях. Так мы сидели, и я с тихим ужасом понимал, что нет никакого «Последнего дня отпуска», что Власов вовсе не стосковался по работе, вероятно, потому, что толком и не отдыхал, прокладывал трубы да кое-что ремонтировал по дому, он и дом-то в свое время тоже построил собственными руками — вплоть до кладки печей. И расспрашивать его сейчас о делах бригады казалось мне неуместным, я сидел у него в гостях, и мы говорили обо всем вперемешку, но я же понимал, что пока мы тут толкуем, работа у него стоит, а он, человек деликатный, подбрасывает все новые и новые темы, иначе наступило бы молчание с намеком на то, что пора, мол, и честь знать… Наконец я сумел распрощаться, пообещав, что теперь увидимся на заводе.

Уходил я в смятении. Я знал о Николае Макаровиче все, что нужно для биографической справки. Он воевал в лыжном батальоне, участвовал в разгроме фашистов под Москвой, был ранен, потом учился в танковом училище, стал к концу войны лейтенантом, послужил еще года три и вернулся на завод, где некогда окончил школу ФЗУ… Еще я выяснил, что он человек начитанный, любит поэзию, на память цитирует Некрасова, Твардовского и умеет к месту вспомнить строку из стихов любимого поэта, когда учит уму-разуму парней из своей бригады, — это я тоже уловил из наших разговоров, неорганизованных и сбивчивых, как всегда бывает, когда говорят не по делу.

Но что для него главное, чем живет он день за днем, что питает радостью его душу?

К вечеру родился новый план. «Первый день после отпуска» — так даже интересней. Человек дорвался до любимой работы, наступает, скажем так, его праздник труда, тут-то все и разворачивается, раскрывается все, что где-то внутри дремало… Надо быть тупицей, чтобы наблюдая, как он работает, о чем и как говорит с людьми, не подметить какую-то главную суть.

За два часа до начала смены я был в цеху. Инженер-технолог растолковывал мне, чем именно занимается бригада Власова. На сборке каждого дизеля, как на постройке дома, работает несколько специализированных бригад.

— Власов со своими хлопцами выполняет самую сложную операцию, требующую большой тщательности, — это сборка приводного отсека. Хотя наш дизель, сами видите, громадина, точность центровки валов и подгонки всех деталей измеряется сотыми долями миллиметра…

— А где сегодня будет работать Власов?

— Сегодня? Пожалуй, даже и не скажу.

Вдруг вижу самого Власова. Подошел незаметно, тихий, деликатный. На нем все та же старенькая ковбойка, на голове захватанная масляными руками кепчонка с маленьким козырьком.

— Николай Макарович! Что так рано пришли? До смены еще больше часа.

— А я уж давно здесь. Как же, посмотреть надо, что за работа, все подготовить…

— Ну и как? Выяснили, какая работа?

— Выяснить-то выяснил… Напороли там малость мои ребята. В приводе индикатора отверстие под стопор засверлили не на месте — поторопились, не замерили как следует…

— И как же теперь?

— А так: привод снять, отверстие заварить, обработать поверхность, просверлить новое, поставить на место, — объясняет он добродушно.

Вслед за Николаем Макаровичем карабкаюсь по железным трапам на верхнюю площадку дизеля. Там слесаря, изгибаясь и кряхтя — потому что не так просто добраться до какой-нибудь гайки, когда нарушен обычный порядок сборки, — второпях делают лишнюю работу, которую сами себе задали. Вот тебе и «Праздник труда»!

А Николай Макарович, уже с отверткой в руках, нежно так, деликатно, потеснил своего товарища, помогает снять злополучный привод — длинный стержень с головкой квадратного сечения. Он подсказывает что-то слесарям своим негромким голосом, слова нижутся плавно одно за другим, одно за другим, ни намека на резкий тон, словно успокоительное журчание тихого ручейка, и движения ребят становятся спокойнее, уверенней, даже улыбки появляются на лицах, серых от масла и усталости.

Сняли стержень, унесли заварить.

Еще не было гудка на окончание первой смены, а наверх поднимаются ребята из второй. При виде бригадира у каждого широченная улыбка.

— Здорово, Максимыч! Что так быстро отгулял?

— Максимыч, привет! Что же не поправился ничего, как был кощей, таким и остался.

— Слушайте, почему «Максимыч»? — спрашиваю Власова, улучив момент. — Или я неправильно вас называю?

— Нет, все правильно. Так уж получилось тут, в новом цеху; ошибся кто-то спервоначала, одного поправил, другого, а потом как-то неудобно стало всех поправлять, ну и пошло, — отвечает он со своей скромной, вроде бы извинительной улыбкой. «Чего уж, пусть, если им так нравится», — как бы говорит эта улыбка.

Однако слесари первой смены не ушли домой, пока не исправили дефект! О Власове говорят, что в его бригаде не бывает ни малейших отступлений от технических требований, он будет переделывать работу до тех пор, пока не добьется полного соответствия чертежам. Противоречия в характере? Нет, все правильно. Я слышал, как Максимыч наставлял слесарей: «В море — там не больно исправишь, если какие неполадки». На первом месте всегда интересы других. Впрочем, нет, не просто других: интересы более важные, интересы большего числа людей.

Смотрю сверху на огромный зал, на аккуратные белые ящики с узлами машин, готовых к отправке, на высокие желтые коробки собранных дизелей, выстроившихся в кильватерную колонну, и силюсь разглядеть в этом нечто такое, что помогло бы и мне выстроить в четком порядке мои впечатления, в таком порядке, чтобы стало ясно, откуда здесь так много улыбок, почему все происходит так дружно, отчего все довольны друг другом. Или просто дело в том, что, как говорил начальник цеха, «народ у нас хороший»? Так ведь он везде хороший…

И тут замечаю, что снизу подает мне знаки кто-то из начальства. Может быть, нельзя забираться сюда? Еще нагоняй заработаю, думаю я, спускаясь.

— Смотрю, вы цехом любуетесь, — говорит старший мастер, склонный к полноте мужчина с проседью в коротко остриженных волосах, выросший на заводе от слесаря до инженера. — Всем, кто ни приезжает, наш цех нравится. Вот даже Винк, директор фирмы, весь свет объездил, ведь у них филиалы и в Италии, и в Японии, где их только нет, — и тот признал, что такого цеха еще не видывал. Он тут смотрел, смотрел и говорит: да, если бы мне такой цех, я бы… Вроде того, что всех конкурентов за пояс заткнул бы.

Опять Винк! Что они все мне толкуют про Винка, да шут с ним и с его фирмой, Власов у меня в голове, а не Винк!

Власова я нашел уже в средней части цеха. На тросах в полуметре над землей чуть покачивалась огромная чугунная плита, слесаря придерживали ее за углы, а сам Максимыч, вытянув правую руку, ладонью подавал знаки крановщице. Плиту устанавливали на шести низеньких домкратах, подкручивая их, выверяя горизонтальность по уровню. Николай Макарович, заметив меня, подошел с объяснением, — деликатный человек, он никогда не дожидался моих вопросов:

— На той машине, которую начали собирать, еще не дошло дело до нашей операции. Так мы, чтобы времени не терять, предварительно соберем отсек на плите — выверим оси, засверлим отверстия…

Из дальнего конца цеха донеслось монотонное урчание. Значит, еще один готовый дизель запустили. Останавливаюсь у подножия желтого гиганта и слушаю ход его поршней: щах-тах-тух-бах, щах-тах-тух-бах. Не по очереди, как-то вразнобой поднимаются и опускаются наверху штоки клапанов, по их движению стараюсь угадать порядок работы цилиндров. Щах-тах-тух-бах — работает дизель, оператор то прибавляет, то убавляет оборотов, то быстрей, то медленнее вращается толстый, как слоновья нога, главный вал, к нему вместо гребного винта сейчас присоединена громадная бочка гидротормоза. Колеблются стрелки на приборах, по площадкам, как по строительным лесам, ходят дизелисты, что-то протирают, что-то обсуждают, деловые, непостижимо бесстрастные. Почему они не торжествуют, не размахивают руками, не хлопают друг друга по плечу? Только что здесь стояла коробка мертвого металла, а теперь желтый богатырь живет, он толкается в небо штоками клапанов, крутит вал гидротормоза, смог бы вращать и корабельный винт. А им хоть бы что! Впрочем, это всего лишь дизелисты, не они рождали это чудо, пришли на готовое. Спешу к Николаю Макаровичу, порадовать его.

— Идет! — кричу. — Работает! — и машу руками в сторону новорожденного.

— Кто? А-а, да я видел…

Меня озадачивает его невозмутимость. По моему новому замыслу, который я наскоро набросал в уме, эпизод пуска должен был стать самым напряженным, драматичным, торжественным, Впрочем, ходил же он все-таки смотреть запуск!

— А что, Максимыч, — спрашиваю с надеждой, — когда пускают дизель, который вы собирали, екает сердечко?

— Нет.

— Но как же… Ведь ваше, так сказать, детище. Вдруг не пойдет?

— Как такое — не пойдет? — смеется Николай Макарович. — Обязательно пойдет. Некуда ему деться. Вот когда первый пускали, тут действительно было волнение. Собрались все рабочие, все инженеры, начальники со всего завода и приезжих масса. А теперь чего ж тут… Один сделали — беремся за другой.

Все ясно. Никаких эмоций. Привычный, будничный труд. И так день за днем. А тебе подавай что-то особенное, сокровенное! Зачем я сюда приехал? Совестно перед ними — серьезными, уравновешенными людьми, они делают свое дело без всяких там романтических штучек. Вот построили дизель, его отвезут куда-нибудь в Херсон или на Балтику, поставят внутрь большого корабля, пустят корабль в большое плавание по морям-океанам, а они будут опять день за днем выверять совпадение осей, чтобы строго параллельно оси коленчатого вала…

…Который уж день хожу я сюда, наблюдаю за работой. На моих глазах постепенно заполняется стальными внутренностями полость приводного отсека, и все труднее становится поворачиваться там внутри. Поразительно, с какой ловкостью, хочется сказать, пронырливостью добираются монтажники до мест крепления и ухитряются в тесноте, при такой тяжести деталей, ставить все на свое место с точностью, как в часовом механизме. Они делают свое дело весело, в охотку, не услышишь ни перебранки, ни даже громкого слова — не иначе, как передалась им несравненная мягкость их Максимыча.

Успел перезнакомиться со всеми. Знаю уже, что у Володи, сухощавого тонконогого парня с жесткими, как железо, мускулами и добрыми оленьими глазами, полгода назад родился первенец Игорек, и что жену с малышом он привез из больницы прямо в только что полученную двухкомнатную квартиру, но новоселье бригада до сих пор не справила — Володя только-только начинает вылезать из долгов, набрались, когда вносил пай в жилищный кооператив. Знаю, что с Володей «корешит» его ровесник Женя, длинный, как жердь и крепкий, как стальная пружина, холостой еще, влюбленный в свою профессию и в бригадира, от которого, так сам считает, всему научился. Знаю, что Саня, первый бригадный весельчак, но серьезнейший человек в работе, коренастый цветущий крепыш тридцати с небольшим, на досуге увлекается аккордеоном и вместе с отцом — тот всю жизнь, до пенсии, варил сталь на их же заводе — выращивает редкие сорта цветов. Знаю об Александре Дмитриевиче, втором человеке в бригаде, что у него высший, такой же, как у бригадира, тарифный разряд, что в деле он напорист, горяч, несмотря на зрелые лета, а вот Петя, хотя и лихой футболист, на работе решительностью не отличается…

И о Власове узнал кое-что новое, например, что он как член цехкома, ведающий жилищно-бытовым сектором, никому не поддакивает, а позицию свою в каждом случае определяет не торопясь, основательно и справедливо. Но я не видел большого прока в этих сведениях. Я и так знал достаточно твердо, что Власов — «правильный человек», не помню, от кого услышал эти слова. Мне-то хотелось дознаться, п о ч е м у  он такой, откуда идет его способность всегда поступать правильно.

Нет, я не нашел волшебного ключа, чтобы: откроешь ларчик — и заиграла музыка…

— Ну что ж, пора отчаливать, — говорю Николаю Макаровичу, даже не дождавшись обеденного перерыва.

— Как, совсем?

— Да, совсем. Надо.

— Что ж мало побыли?

— Хватит. Дела…

— Куда ж теперь? Прямо домой?

— Да, восвояси… Спасибо вам, Николай Макарович.

— Вам спасибо, что уделили внимание…

— …за науку, за все ваши объяснения. Вы меня так просветили, что я теперь, наверно, и сам смог бы что-нибудь поделать на сборке, приди такая нужда. Возьмете в бригаду?

— А что ж, милости просим…

Для меня эта шутка отдает горечью, я взаправду завидую людям, занятым настоящим трудом, и во мне опять поднимается сожаление о тех далеких уже временах, когда я, выдержав экзамен в машиностроительный институт, не пошел туда, потому что не хватало мест в общежитии. Мы стоим на чугунной плите, отсюда нам виден весь цех, от экспериментальной машины у входа, вечно облепленной инженерами, они все доискиваются улучшения конструкции, до четырехосных платформ в дальнем конце, куда грузят упакованные части готовых дизелей.

— А все же напоследок выслушайте еще одну историйку, — говорит Максимыч. — Вон, видите дизель впереди, отдельно стоит, по правую сторону?

— Экспериментальный?

— Правильно. Обращали внимание, клеймо на нем?

— «Урмейстер и Бейн»?

— Правильно! Так вот. Мы когда за дизеля взялись, опыта у нас на этот счет никакого не было, и наши, конечно, своей такой конструкции не имели, а купили лицензию у этой самой фирмы. Теперь что же, проходит года три, приезжает к нам на завод ихний директор, господин Винк. Я его лично видел — так, ничего, представительный, но не то чтобы толстый, роста высокого…

Я молчу. Раз ему приятно, пусть расскажет.

— Да, приехал, с ним еще, значит, там помощники, их целая компания была. Входит он эдак вот в цех, глянул и аж присел! На своих помощников озирается, губы поджал и головой качает. Как говорится, в зобу дыханье сперло!

— Да он позавидовал вашему цеху.

— Цех-то ладно! Самое главное, он-то небось думал, за три года мы тут едва в чертежах разобрались, а у нас — дизеля на стендах один к одному! Вот увидел он, сколько мы делов наворочали, и подумалось ему: а что же дальше будет? И еще его поразило — они ведь тоже соображают, — глянул, а у нас одна почти что молодежь работает, да и то какие машины делаем, а что же будет, когда она в года войдет? Во-от. Походил он тут, посмотрел… Инженеры наши рассказывают, даже разговаривать после стал по-иному, как поглядел нашу работу. Почтительности вдвое прибавилось!

Рассказывает Власов, а сам так и заливается смехом. По-своему смеется, смешком сдержанным, вроде несмелым, а вернее — внутренним, как бы про себя смеется, чтобы и тут никого не обеспокоить, но в его серых прищуренных глазах так и мечутся озорные искорки.

Смотрю на него и узнаю в этом взгляде тот самый задорный, с лукавинкой, искристо-веселый блеск, тот самый огонек счастливой уверенности победителей, и слышу в этом смехе те самые нотки торжества сильных, которые я видел и слышал уже столько раз, но, кажется, впервые понял по-настоящему. А новый дизель на испытательном стенде шамкает поршнями так ладно, а краны движутся так плавно, несут многотонные узлы машин так легко, позвякивают так мелодично и нежно, а Власов смеется так тихо и сдержанно, и вдруг я слышу: м у з ы к а! Слышу, как все вокруг наполняется стройным звучанием  с и м ф о н и и, звучит что-то могучее, возвышенное, и я гляжу опять на Власова, и — понимаю.

Я смеюсь в лад Максимычу, невозможно не разделить его негромкое, сочное, мужественное веселье, смеюсь с ним в такт, чувствую себя с ним заодно, чувствую себя частичкой нового мира, где кое-что еще не образовалось, не устоялось, но он уже сильнее мира старого, и это понял господин Винк, пока стоял на пороге нашего громадного, светлого, прекрасного цеха.

— Так, значит, не раз еще удивим господина Винка?

— Да еще как удивим!

Стоим на плите, радуемся найденным словам, а веселье наше настоящее, от всей души, и ребята там, внутри приводного отсека, делают свое дело, на них можно положиться, не гляди что молодые, работают уверенно, надежно собирают дизель и не сомневаются, что скоро, скоро уж не иностранные, а наши дизеля будут лучшими в мире.

Не сердитесь на нас, господин Винк. Лично вам, да и вашей фирме мы не желаем никакого худа. Но мы вас обскачем, мы оставим позади вашу уважаемую фирму и много-много других фирм, в с е  в а ш и  ф и р м ы. Такова историческая закономерность. Это ей радуемся мы с Николаем Макаровичем Власовым, с Максимычем, стоя на чугунной плите посреди цеха, который, говорят, на пять минут лишил вас дара речи.

Цикл завершился, и все стало на свои места. Никакого открытия я не сделал, но мне не жаль потраченного времени. «У советских собственная гордость» — да, это знал еще Маяковский. И пусть всего лишь подтвердилась старая истина — зато какая!

1963

ЧУЖОЙ ЧЕЛОВЕК

I

Никодим Васильевич шел по школьному коридору. Никодим Васильевич был еще очень молод, он был в том возрасте, когда радуются, что выглядят старше своих лет.

Он шел по пустынному коридору и не замечал идущей рядом с ним завуча и не слышал, что она ему говорила. И мыслей у него не было никаких, одно лишь волнение, смутный, не умом, а всем телом ощущаемый трепет перед неизвестностью. Но не робость, нет. Никодим Васильевич был полон решимости.

Он не знал, как войдет в класс, не знал, что скажет своим ученикам. Вся педагогическая премудрость, которую он к тому времени уже постиг, дойдя до третьего курса педагогического института, казалось, выветрилась у него из головы. Никодим Васильевич знал только одно: теперь у него есть  у ч е н и к и!

Прошло уже пять минут, как прозвенел звонок, вся школа затихла, и только из конца коридора, из-за  т о й  двери, доносился гул. Завуч открыла дверь, вошла первой, он за ней.

Оборвалась модная песенка, доносившаяся из девчоночьего угла, только один писклявый голосок дотягивал осиротело: «Родные ветры вслед за ним летят», но и он осекся на полуслове.

В классе было темнее, чем в коридоре. Что-то белое, летучее промелькнуло в воздухе. Серые фигурки метнулись по рядам. Стукнули крышки парт, и стало тихо.

— Здравствуйте, дети, — сказала завуч. — Вот ваш новый учитель, его зовут Никодим Васильевич.

Кто-то хмыкнул.

— Ты что, Ладогин, подавился? — сказала завуч с вынужденно миролюбивой интонацией.

— А это не я, — ответил не по-детски грубый голос с последней парты.

— Так вот, дети, это ваш новый учитель, теперь он будет вас учить. Прошу любить и жаловать… Пожалуйста, Никодим Васильевич, — завуч уступила ему место у стола и вышла, как показалось Никодиму Васильевичу, с излишней поспешностью.

Едва она скрылась за дверью, класс ожил. Все задвигалось, загомонило. Сначала Никодим Васильевич видел перед собой сплошную бурлящую массу, потом стал отличать мальчишек, которые вертелись всем туловищем и громко галдели, от девочек, тоже вертлявых, но менее шумных.

Они с ярым любопытством рассматривали нового учителя и делились впечатлениями. Опять замелькали белые предметы, и теперь Никодим Васильевич убедился, что это были бумажные голуби.

Он стоял у стола, опершись ладонями, и не знал, что ему делать и что говорить. Смотрел на бушующее море озорства и не представлял себе, как справится с ним. «Растерялись, Никодим Васильевич?» Но нет же, не было это растерянностью! Он просто не знал, что произойдет в следующий момент, однако был уверен, что не сделает ничего такого, что могло бы его погубить: не рассердится и не повысит голоса.

Стоял у стола и улыбался. Он многое понял за эти минуты. Понял, почему его пригласили на работу сейчас, спустя полтора месяца после начала учебного года. Понял, почему и директор и завуч ему несколько раз как бы мимоходом говорили, что класс этот «сборный», но не вдавались в подробности, сразу отвлекались на другие предметы, не дав ему собраться с мыслями для расспросов. Понял, почему у этого класса сменилось уже три учительницы, — об этом тоже упоминали как бы вскользь, видно, лишь затем, чтобы нельзя было потом сказать, что это от него скрыли. Понятной стала и случайно оброненная фраза, которую сразу постарались замять: «На третий «б» непременно нужен мужчина».

И Никодим Васильевич, улыбался, потому что человека радует любое открытие, любая разгадка, даже если она не сулит ничего хорошего.

«Не может быть, чтобы она не слышала этого шума, — подумал Никодим Васильевич. — А ведь не вернулась! Все ясно: бросили, как щенка в глубокую воду».

От этой мысли ему стало еще веселее, и еще шире стала улыбка на его лице. Она принесла ему первую маленькую победу. Одна из девочек с первого ряда нетерпеливо обернулась и крикнула:

— Да тише вы!

Мало кто обратил на нее внимание.

Бумажные голуби летали по классу, ударялись о стены, взмывали к потолку, снижались спиралями. Надо было кончать с этим безобразием, но как? Никодиму Васильевичу не приходила в голову ни одна толковая идея. Мысли его потекли в совершенно ненужном направлении: вспомнилось, как еще лет шесть, от силы восемь, тому назад, он сам пускал бумажных голубей, и делал это с большим искусством… Вдруг один голубь круто взвился вверх, стукнулся в потолок и, кружась штопором, упал на учительский стол. Неожиданно для себя самого Никодим Васильевич схватил хорошо знакомый ему метательный снаряд, привычным движением расправил ему хвост и плавно, с разгоном из-за плеча, пустил его в дальний угол.

И тотчас же класс огласился всеобщим восторженным хохотом. Мальчишки смеялись открыто и торжествующе, словно радовались пополнению своей компании, они вскакивали, размахивали руками, раскачивались всем туловищем и трясли головами, а девочки пытались сдержаться, отворачивались и прыскали в шеи соседкам.

Смеялся и Никодим Васильевич. Он еще не понимал, что сделал и чего достиг… Его просто рассмешила собственная выходка и захватило всеобщее веселье. Но нельзя было не почувствовать общности, которая вдруг возникла между ним и классом.

Ни один голубь не летал больше, о голубях забыли.

— Перейдем к делу, — сказал Никодим Васильевич.

Он посмотрел на часы: с начала урока прошло шестнадцать минут.

Смех утих, но было по-прежнему весело. Класс во все глаза смотрел на нового учителя. Все уже знали, что он способен на неожиданное.

На другой день на первом уроке опять летали голуби, а принять участие в их метании было уже нельзя, куда бы это могло завести?! Никодим Васильевич опять выжидал, но теперь уже сидя. Опять девочка с первого ряда взывала к тишине, теперь не одна, ее поддерживали другие. Он ждал, когда «заводилы» сникнут перед его невозмутимостью. Дождавшись критической точки, угаданной интуицией вчерашнего школьника, Никодим Васильевич встал, и воцарилась тишина. Все его мыслительные способности были теперь мобилизованы, чтобы доказать четырем десяткам сорванцов, что правописание безударных гласных важнее, чем метание голубей. Но все же он успел отметить про себя: «Встаю — тишина!» Никодим Васильевич посмотрел на часы: прошло одиннадцать минут с начала урока.

II

— Ну, что вы скажете о Ладогине? — спросили его в учительской.

Здесь Никодим Васильевич чувствовал себя стесненнее, чем в классе. Он был самым молодым, и все его коллеги, преподаватели младших классов, были женщины.

О Ладогине? Никодим Васильевич догадывался, что от него хотят услышать. Ведь Ладогина, переростка и второгодника, считали главным носителем зла в третьем «б». Его считали неисправимым. Подтвердить общепринятое мнение — чего проще! Но Никодим Васильевич отвергал общепринятые мнения. Он не мог пользоваться ими, потому что презирал приходящих на готовенькое, он считал себя вправе пользоваться только тем, что создал сам.

— Ладогин? — переспросил он. — Способный мальчик.

Кто-то возмущенно фыркнул, кто-то сказал «ха-ха», краснощекая пожилая учительница, подняв седую голову от груды тетрадок, посмотрела на него с любопытством. Конечно, он знал и другую часть правды о Ладогине, ту самую, ходячую, но подтверждать ее он не хотел, он хотел ее опровергнуть.

…День первый.

На задней парте — рослый, белобрысый мальчик — гигант для своих лет, — с чистым, белым лицом, голубыми, ясными, чуть навыкате глазами; одетый в черную суконную гимнастерку. Рядом — среднего сложения, пожалуй, даже щуплый мальчуган. Круглолицый, нос легонько задран кверху, по бледному лицу рассыпаны мелкие коричневые веснушки. Глаза темные, издалека не разглядеть, то ли карие они, то ли пестрые, — бывают такие, озорные, темно-серые с прозеленью и с коричневыми полосками, как арбузная корка. Темные волосы не причесаны, на макушке торчит вихор. На мальчишке серый хлопчатобумажный свитер, ворот сильно растянут, оттуда торчит тонкая шея, как стебель из цветочного горшка. Белобрысый усидчив и безмятежен, а щуплый насторожен и вертляв. Который из них Ладогин? Откуда-то оттуда прозвучало тогда: «Это не я».

Щуплый мальчик в сером свитере просидел два урока в каком-то оторопелом созерцании нового учителя. Еще бы: такой молодой, голос звонкий, хотя и басистый, глаза веселые, ладная спортивная фигура, ловкие движения — невидаль! Что будет делать? Эх, что ж ему делать — учить нас будет, на то и поставлен.

На третьем уроке, когда Никодим Васильевич стал вызывать к доске, на лице щуплого мальчика появилось невинно-сосредоточенное выражение. При этом он сильно подался вперед, открыл даже крышку парты и вытянул руки.

Никодим Васильевич все заметил и все понял. Значит, это Ладогин? А вдруг не он? Все равно рискнем. В Никодиме Васильевиче проснулся тактик.

— Не надо, Ладогин, отвяжи, — сказал он ровным голосом. — Больно будет. У тебя ведь нет косы, вот ты и не знаешь, как больно бывает. А ты сиди, сиди, девочка, осторожно…

Класс опять захохотал; все лица повернулись к заднему ряду, а Ладогин, красный и растерянный, отвязывал от спинки парты косу сидящей впереди девочки.

— Он все время… — заныла девочка.

— Ах, вот что! Значит, ты все время к ней пристаешь? Давай исправим это раз и навсегда, забирай книги и садись вот сюда, на первую парту. Поменяйся с ним — как твоя фамилия?

Мальчик по фамилии Мясников покорно поплелся назад, а Ладогин, все еще красный и растерянный, выволок из парты свой обтрепанный клеенчатый портфельчик и, волоча его за оторванную ручку, подошел к первой парте, зашвырнул портфельчик внутрь и, только когда сел, стал понемногу соображать, что же произошло. Пересаживание на первую парту — это не ново. Все учителя пробовали с ним этот трюк. Но потом убеждались, что спереди он мешал еще больше, и, когда на следующую неделю он самовольно пересаживался назад, они делали вид, что не замечали этого. А чаще он вообще отказывался пересаживаться, и весь класс восторгался мужеством бунтаря Ладогина, и требовалось вмешательство завуча.

На этот раз все произошло иначе. Новый учитель застал его врасплох. Ладогин даже сообразить ничего не успел — и вот сидит впереди, а класс смеется над ним! Надо бы возненавидеть этого нового, как его — что-то похожее на «крокодила» — Крокодил Васильевич! Но нет, не получалось ненависти. У Ладогина была спортивная душа, не мог он не уважать победу в честной схватке, даже если эта победа одержана над ним самим.

Он сидел на первой парте и боялся теперь одного — чтобы новый не вызвал его к доске. Странно: боялся не за себя. Не знать урока — это ему не впервой. Попробуем выкрутиться, а если вовсе ни в зуб ногой, тогда уж помирать, так с музыкой, повеселим класс какой-нибудь околесицей. Нет, не за себя боялся Ладогин. Если новый сейчас его вызовет, значит, мало ему честной победы, значит, он хочет еще покуражиться, подчеркнуть свое превосходство! Неужели он это сделает? Ну что ж, пусть! Тогда мы еще посмотрим, кто кого. Не ты первый… Но не хотелось, чтобы так случилось. Этот новый как будто бы ничего. Достойный противник. Не хотелось, чтобы он стал врагом.

Едва ли Ладогин мыслил с такой ясностью. Скорее, в его голове бродили видения. Он видел хохочущие лица одноклассников, торжествующую ухмылку учителя, себя самого с поникшей головой, а потом осененного дерзкой мыслью, и вот класс хохочет над опростоволосившимся «новым», и лицо «нового» искажается злобой…

«Неужели вызовет?» — замирало внутри всякий раз, когда указательный палец «нового» шарил по строчкам классного журнала…

Звонок! У выхода Ладогин как бы невзначай оглянулся и увидел склоненную над столом фигуру Крокодил Васильевича. И, выйдя из класса, он не побежал, как обычно, на лестницу, где было всего шумнее и где можно было, забравшись под нижнюю площадку, стрельнуть у старшеклассников покурить, а стал с независимым видом, руки в карманы, прохаживаться неподалеку от двери, скрывая даже от самого себя, что хочется ему посмотреть, как «новый» выйдет из класса, как пойдет по коридору, как войдет в учительскую…

День второй.

Ладогин сидит на первой парте и тоскует. Открыто бросать вызов «новому» пока не хочется, он оказался вроде приличным парнем. А вытворить что-нибудь исподтишка, сидя на первой парте, не так-то просто. И Ладогин томится бездеятельностью, слушает с пятого на десятое рассказ учителя про Север и Юг, про моря и океаны, про Европу, Азию и прочие части света, а сам думает: что бы такое учудить? Правый локоть он поставил на парту, оперся подбородком в ладонь, взгляд отсутствующий.

— Ладогин, сядь как следует!

Хм, пристает! Тоже, как все… Ясное дело, учитель. Им все бы только нас жучить. Достав тетрадку по арифметике, Ладогин от скуки рисует в ней крокодила. Получается плохо, даже зло берет.

— Ну так как, по-вашему, где теплее, на Северном полюсе или на Южном? — Все притихли. — А, Ладогин, по-твоему, как?

Ладогин нехотя встает, прикрывает тетрадку с крокодилом. Смотрит в правый верхний угол класса, как будто там написан ответ. Как он спросил, где теплее?

— Теплее будет на Южном полюсе.

Хохочут, черти! Значит, не туда попал.

— На Северном теплее.

Хохочут пуще. Проклятый Крокодил, осрамил все-таки. Ладогин стоит весь красный, а «новый» уже усмиряет класс. Говорит, что нечего смеяться, ошибиться может каждый. Что ж, правильно. Велит садиться, в журнал ничего не ставит. Кузовлева вызывает, тоже не шибкий отличник. Однако лопочет как будто складно, и выходит, что жарче всего на этом, как его, экваторе. «Неужто уж и Кузовок, малявка, больше моего знает?»

Ладогин в расстройстве. Что-то непонятное творится. Чего хочет этот «новый»? С одной стороны, ведет линию как будто по справедливости, а с другой стороны — срамит… Бывало разве раньше, чтобы кто-нибудь из одноклассников позволил себе над ним смеяться? Ну-ка сейчас поспрошаем, кто смеялся?

На большой перемене, едва выйдя в коридор, Ладогин отколотил двух девчонок и еще мимоходом дал затрещину Кузовку, чтобы не выскакивал. Дежурный педагог доставил Ладогина в учительскую, но Никодим Васильевич сразу увел его в класс и там оставил одного до конца перемены. Сказал только: «Подумай о своем поведении». Ладогин нарисовал на доске большого крокодила, но перед самым звонком стер.

День третий.

Ладогин сидел тихо, пытался сосредоточиться, — на арифметике с подсказкой Никодима Васильевича правильно решил пример у доски. Никодим Васильевич в журнале аккуратно вывел ему отметку. Долго выводил, все обратили внимание, а когда ушел на перемену, забыл журнал открытым на столе. Все видели, что у Ладогина четверка.

День четвертый.

Это был понедельник. Серый свитер Ладогина был постиран, ворот сузился, и поверх него высовывался воротничок белой рубашки. В начале первого урока класс, как всегда, шумел, и голуби летали, но Ладогину на первой парте было неловко их бросать, и он, поглядывая на невозмутимо улыбающегося Никодима Васильевича, крикнул вполоборота к классу требовательным голосом:

— Ну хватит, вы! А то как заеду по сопатке…

День пятый.

Никодиму Васильевичу было сделано замечание, что его ученики на перемене остаются в классе, балуются там, носятся по партам, глядишь, еще разобьют окно, и вообще это не полагается по санитарным правилам. Теперь Никодим Васильевич по звонку не уходил сразу из класса, а ждал, когда выйдут все ученики. Замешкавшихся он поторапливал, но поскольку в его отношениях с классом было сходство с отношениями между старшим братом с младшими в большой семье, слушали его не сразу, а как бы с шуточкой да с проволочкой. Белолицый верзила Коровин с последней парты, флегматичный Мясников, его сосед, маленький, неуклюжий Кузовок, девочка с первой парты по фамилии Печникова, которую называли Печка, норовили задержаться именно потому, что Крокодил Васильевич — это прозвище было известно уже всей школе, включая учительскую, — требовал немедленного удаления с той нестрашной строгостью, которая появляется у серьезных людей, когда они занимаются делами, в важность которых не особенно верят.

— Мясник! Печка! Марш из класса! — покрикивал Никодим Васильевич, хмурясь понарошке, а участники игры, кто крадучись, кто вприпрыжку, сновали вдоль стен и в проходах между партами, демонстрируя неповиновение. И уж как это получилось, но только Никодим Васильевич, подчиняясь логике событий, вдруг рванулся вперед, перескочил парту и у стены настиг улепетывающего со всех ног Кузовка. Взял его некрепко за шиворот и на вытянутой руке, этим классическим жестом правомерного насилия, повел к двери.

Восторгу присутствующих не было границ, ребята покатывались со смеху, а сам пойманный мошенник, закатив глаза, в упоении орал:

— За ши-воро-от! Меня за ши-воро-от!

В этот момент в класс вернулся Ладогин. Увиденное так ему понравилось, что он шмыгнул мимо парт и дал Никодиму Васильевичу изловить себя свободной рукой. Остальные ребята тоже сообразили, в чем вся сладость, и стали тесниться с криком: «И меня тоже! Никодим Васильич, и меня!» Но Ладогин, входя, оставил дверь открытой, и в класс заглянул дежурный педагог. Никодим Васильевич отпустил своих пленников, и все разбежались по коридору.

На большой перемене к Никодиму Васильевичу подошла завуч.

— Говорят, вы у себя применяете оригинальные воспитательные методы: хватаете учеников за шиворот?

— Но это же в шутку.

— Ну, знаете ли, разные бывают шутки. Воздержитесь уж от таких шуток, Никодим Васильевич!

На уроке Никодим Васильевич был мрачен, и класс сидел особенно тихо. По звонку на перемену выходили без обычного шума. Ладогин грубо подгонял отстающих.

День шестой.

Сначала все было хорошо. Никодим Васильевич рассказывал о Толстом:

— Лев Николаевич Толстой, который написал много интересных книг для взрослых и для детей, жил давно, когда нас с вами еще не было на свете…

И вдруг:

— Никодим Васильевич, а вы с какого года?

Звонкий голосочек, совсем еще детский, и слова выговариваются как-то еще с запинкой, но в интонации уже что-то безошибочно женское!

Это Печка спрашивает. Широкие серые глазенки сверкают жадным интересом, потом в них отражается испуг перед собственной смелостью, потом смущение, смешанное с лукавством, и вот глаза опускаются долу, прикрываются ресницами, а лицо заливает румянец.

«Черт возьми! Пискля, одиннадцать лет! Где они успевают этого набраться?» — думает Никодим Васильевич.

Никодим Васильевич говорит «гм» и продолжает рассказ. Любопытство Печки остается неудовлетворенным. Разве взрослый учитель может позволить детям такие фамильярности? Никодим Васильевич тогда еще не знал, что пройдут годы, и разнице в десять лет он не станет придавать особого значения.

Ладогин сидел почти смирно, но было видно, как трудно это ему дается. Когда он начинал вертеться, Никодим Васильевич, чтобы ему помочь, делал замечание: «Ладогин, сядь как следует». Никодиму Васильевичу казалось, что особая осторожность в обращении с Ладогиным больше не нужна, что нити управления им уже достаточно прочны. Ладогин повиновался, но бурчал себе под нос: «А что — Ладогин? Что я не сижу, что ли?» Никодим Васильевич не обращал внимания.

На уроке арифметики, любимого предмета Ладогина, откуда-то вдруг послышался писк, похожий на цыплячий — кто-то мял резиновую игрушку с пищиком. Никодиму Васильевичу казалось, что звук идет из-под парты Ладогина.

— Ладогин! — сказал Никодим Васильевич нетерпеливо. — Что у тебя там?

— Что — Ладогин? — огрызнулся мальчик. — Я ничего не делаю.

— Нужно встать, когда отвечаешь!

Мальчик нехотя встал.

— Ну, встал. Что вам Ладогин? Прицепились: «Ладогин, Ладогин». А чего я сделал? — интонация становилась все более вызывающей. Класс притих в ожидании событий. — Что вам Ладогин, на хвост соли, что ли, насыпал?

— Как ты сказал? — возмутился Никодим Васильевич. — Ты как разговариваешь? Знай меру, Ладогин!

— «Меру, меру»… — Вы-то больно знаете меру.

— Ладогин! Марш из класса!

— Ну и уйду! — Ладогин стал запихивать тетрадки и задачник в свой истрепанный клеенчатый портфельчик с железными уголками.

— Портфель оставь!

Но Ладогин уже не слушал. Схватил портфельчик и выскочил за дверь, на прощанье состроив классу злодейскую рожу.

День седьмой.

Никодим Васильевич боялся, что Ладогин не явится и на следующий день. Тогда пришлось бы идти к нему домой, разговаривать с родителями, а учителю, который к тому же еще и студент-вечерник, нелегко выбрать для этого время. Но Ладогин пришел, сидел сверх обычного тихо, на учителя не смотрел и по сторонам тоже.

Никодим Васильевич был дежурным по этажу. На переменах Ладогина не было видно. Куда он исчезал? На последней перемене перед звонком пожилой математик со второго этажа привел Ладогина за руку.

— Это ваш? — сказал он Никодиму Васильевичу. — Курил в уборной и выражался. Примите меры.

На уроке Ладогин сидел, уставившись в одну точку, и как будто не слушал. Отпустив класс, Никодим Васильевич сказал:

— А ты, Ладогин, останься.

Был тихий, солнечный, редкий для поздней осени день. Никодим Васильевич подошел к окну. С высоты третьего этажа далеко была видна малоэтажная окраина города. Деревья стояли голыми, серые кущи с фиолетовым отливом жидко застили прямоугольники разноцветных крыш. Тишина снаружи, тишина внутри, все разошлись по домам. В пустынном классе, где-то за спиной, чуть слышно переминается с ноги на ногу двенадцатилетний угрюмый мальчишка в сером растянутом свитере. Что-то надо ему говорить. Вразумлять надо.

А что говорить? Какую прочесть мораль? «Если ты не будешь стараться, вырастешь неучем…» «Родина заботится о тебе, создает тебе все условия…» Все это он уже слышал не раз и не два… «Ты уже большой мальчик, должен сам понимать…» Вот именно. Он и так все понимает. А может быть, сказать ему: «Слушай, Витя, я ведь вижу, что у тебя какая-то несуразная жизнь. И приятели у тебя, как видно, оторви да брось. Все это я хорошо понимаю, потому что… потому что я сам был таким! Но где-то сумел удержаться, на какой-то предпоследней ступеньке. Ну скажи, Витька, голова садовая, скажи, милый, как же тебе помочь?!»

Нет, так сказать Никодим Васильевич тоже не мог. Не выговорил бы эти слова.

А солнце, осеннее, низкое, двигалось по небосводу, лучи его упали на стеклянную крышу завода и заиграли на ней ослепительным блеском.

— Смотри-ка, — сказал Никодим Васильевич. — Засверкало как…

Ладогин подошел к окну. Поглядел. Шмыгнул носом.

Постояли так, не глядя друг на друга.

— Никодим Васильевич… — сказал Ладогин. — Я больше не буду.

«Господи! Ребенок еще!» — подумалось Никодиму Васильевичу, и он опять отвернулся к окну, потому что глаза затуманились влагой.

Большой обнял маленького за худое плечо.

— Ступай домой, Витя, — сказал он. — Ты ведь взрослый парень. Сам должен понимать.

— Я понимаю…

Он сказал: «Способный мальчик». Завуч взглянула на него с покровительственной улыбкой:

— Ну, не особенно-то храбритесь. Если он вам мешает, говорите без стеснения, мы его уберем. Вопрос о его исключении стоял уже не раз. Просто так уж, по женской нашей мягкости — мать пожалели. Без отца растит двоих детей, работает на текстильной фабрике, работа трехсменная… Но если из-за него будет страдать весь класс…

— Класс страдать не будет, — сказал Никодим Васильевич резко, с каким-то неожиданным ожесточением.

«Способный мальчик, трудный мальчик, — вертелось в голове. — Ни за что тебя не отдам!»

III

Шел последний день занятий перед зимними каникулами. В классе осталось совсем мало неуспевающих. Третий «б» больше не славился озорством, в учительской никто уже не спрашивал о Ладогине. Ладогин «вошел в колею», он перестал быть бедствием школы, и о нем начали забывать. Никодим Васильевич гордился своей победой. Многоопытные педагоги ломали себе зубы на этом орешке, а он разгрыз!

Прошло время, когда к Ладогину непременно был нужен особый подход. Задавая урок, Никодим Васильевич, бывало, говорил, как бы по неосторожности: «Имейте в виду, обязательно спрошу…» — и называл несколько фамилий вразнобой, а среди них Ладогина. Знал, что это непедагогично по отношению к остальным, но такова уж была ситуация, что вся педагогика сосредоточилась на Ладогине… Теперь этого не требовалось, у Ладогина пробудился вкус к победам у доски, и он стал учить все уроки подряд. А озорство как-то само собой сходило на нет. Взрослел, что ли?

Мечтая о каникулах, Никодим Васильевич благодушно тарабанил последнюю тему, не особенно рассчитывая на ее усвоение. Минут за пять до звонка он закончил урок и велел ученикам потихоньку складывать книжки.

Ладогин сверкал влюбленными глазами. Каждый верный шаг любимого человека мы воспринимаем как собственный успех. И нам втройне горьки его ошибки.

Все притихли в ожидании звонка. И вдруг где-то на другом этаже послышалось движение. Легкий, приглушенный шумок. Кто-то нарушал конвенцию! Потихоньку, стараясь не топать и не галдеть, какой-то класс, с разрешения своего сердобольного учителя, крадется по коридору к лестнице, чтобы раньше всех попасть в раздевалку.

Третий «б» заволновался.

— Никодим Васильевич! А мы? Слышите, там пошли уже!

— Мы будем ждать звонка. Порядок есть порядок.

Из другого конца здания послышался такой же шум, более громкий, более откровенный.

— Ну а что же мы, Никодим Васильевич? Слышите? Всех переждем.

Многие подавали голос, но Ладогин молчал. Он только сжал губы, хмурил брови, посматривал исподлобья. Э-эх, Никодим-Крокодил! Все-таки сплоховал напоследок! Хотя — что же с тебя взять, учитель есть учитель.

Едва только звякнула трель звонка, Ладогин сорвался с места и первым был за дверьми. За ним с гоготом ринулись остальные, и Никодим Васильевич их не унимал. Подхватив журнал и портфель, он сам заторопился в учительскую, чтобы успеть одеться и исчезнуть раньше, чем придет со своего урока завуч. Но это ему не удалось, завуч была уже там.

— Ну-у, могу вас поздравить, — сказала она. — Вчера говорили о вас в роно. Откровенно говоря, никто даже не ожидал. Класс трудный, очень трудный, но вы — молодцом. Мужчина — это много значит.

Никодиму Васильевичу было приятно.

— Ну что вы, Валентина Петровна, — как бы оправдывался он. — Тут ничего такого…

— Не говорите, Никодим Васильевич. У нас есть нормальные, я хочу сказать, стабильные классы, которые не выполнили учебный план и по успеваемости намного ниже вашего. А вы у нас прямо передовик.

Никодим Васильевич, как ему и надлежало, смущенно улыбался.

Вдруг дверь отворилась, и девочка из чужого класса крикнула плаксивым голосом:

— Никодим Васильевич, там, в раздевалке, ваш Ладогин влез без очереди, отнял у девочки шапку и футболит!

Никодим Васильевич переменился в лице.

В тактичном молчании коллег слышался укор: «А мы-то думали, что он у вас действительно исправился».

Никодим Васильевич выскочил из учительской.

В раздевалке — дым коромыслом. Последний день, сегодня сойдет с рук многое такое, за что в середине четверти пришлось бы долго рассчитываться. Мальчишки в расстегнутых пальто, держа собственную шапку в руке, «охотятся за скальпами» — срывают шапки у зазевавшихся и превращают их в футбольный мяч. Теснота и сутолока неимоверная, большие мальчишки никого просто так не пропускают к выходу. Крики, визг обиженных, растерянные призывы дежурной учительницы, ругань гардеробной нянечки, которая давно грозится, что перестанет выдавать «польты», да ей самой тоже неохота задерживаться дольше времени. Но где же Ладогин?

Стоя на лестнице, Никодим Васильевич осматривал сверху кишащий безобразием школьный вестибюль. Вдруг он услышал голос:

— Эй, вы, встречные-поперечные, тараканы, сверчки запечные! — декламировал Ладогин, медленно двигаясь сквозь толпу и раздавая тумаки направо и налево. Он ехал верхом на спине мальчишки, большого и очень толстого, известного всей школе под кличкой Слон.

— Ладогин! — крикнул Никодим Васильевич.

Ладогин соскочил со спины своего подневольного сообщника и остановился, озираясь. Никодим Васильевич бросился к нему, не отдавая отчета в своих намерениях. И тут произошло то, что потом мучило Никодима Васильевича много дней.

Увидев мчащегося к нему учителя, Ладогин прочел угрозу на его лице, во всей устремленной вперед фигуре и бросился бежать. Никодим Васильевич, естественно, побежал за ним. Ладогин успел выскочить в первую выходную дверь, но в тамбуре перед второй дверью был настигнут. Никодим Васильевич схватил его за руку у запястья. Не успел он сообразить, что же делать дальше, как Ладогин, по примеру базарного жулья, упал на плиточный пол и, судорожно извиваясь и вырывая руку, стал кричать фальшивым пронзительным голосом:

— Что я вам сделал? За что вы меня, а? Что, справились, да? Сладили? Ну бейте, бейте!..

Орал он громко, предназначая свои слова не противнику, а окружающим. В тесном тамбуре, кроме них двоих, никого не было, но к его стеклам уже прильнуло множество детских физиономий, вся раздевалка кинулась к месту происшествия, дежурная учительница бежала на помощь, не зная, кому помогать. Никодим Васильевич не видел ничего этого. Коварство Ладогина поразило его. В изумлении он отпустил руку мальчика и распрямился. Ладогин проворно вскочил и выбежал наружу, оставив на полу свою шапку.

Никодим Васильевич поднял шапку и вышел на крыльцо. Ладогин, отбежав до угла здания, стоял там, простоволосый, распахнутый, на морозе.

— Отдайте шапку, — гнусил он. — Зачем же шапку-то забрали?

К Никодиму Васильевичу вернулось хладнокровие. Он дал шапку малышу, вышедшему из дверей школы, и велел отнести Ладогину. Тот надел шапку разухабистым жестом, вызывающе закинул голову, крикнул: «Что, не вышло!» — нагло погрозил кулаком и скрылся за углом.

Никодим Васильевич стоял на крыльце и все смотрел, смотрел на то место, где только что так зло паясничал мальчишка, не по возрасту смышленый, не по возрасту ожесточенный. Смотрел и не чувствовал холода, и не слышал прощавшихся с ним учеников, своих и чужих, не замечал любопытных взглядов. Случилось что-то непоправимое, казалось ему. Все усилия, да что усилия — их ли не жалеть, — все силы души, вся любовь (хотя Никодим Васильевич ни за что не употребил бы этого слова), — все насмарку!

«Значит, я ничего не достиг. Как он мог?» Никодим Васильевич не знал еще тогда, что важно не столько то, что человек сделал, сколько то, что он понял.

После каникул Ладогин явился в выстиранном свитере. Из-под него выглядывал белый воротничок. На уроках сидел тихо. Отвечал хорошо, уроки учил аккуратно. Он совсем перестал озорничать. Просто не верилось, что это тот самый Ладогин.

С учителем его отношения были ровными, внешне самыми обыкновенными. Ни тот, ни другой не напоминали друг другу о происшествии в день перед каникулами.

В общем-то, они дружили, хотя не особенно показывали это. Сначала они боялись оставаться наедине, потом и это отошло. Но осталась та большая осторожность, которая возникает между дорогими друг другу людьми после крупной и безобразной ссоры.

IV

Двадцать четвертое мая — последний день занятий в начальной школе. Настроение у всех такое, что собственное тело кажется невесомым: для того чтобы его нести, вовсе не надо бы таких больших сильных ног, хватило бы маленьких воробьиных крылышек.

Подобревшие учителя стараются напоследок втолкнуть в ребячьи головы еще какие-то знания, вроде тех пирожков на дорожку, которые заботливая родня сует в без того уже полную корзину отъезжающего. Но главное оставлялось на последний урок: сообщение о том, кто перешел, кто нет. Вообще-то давно уже все известно, сомневавшиеся успокоились, второгодники переболели свое горе и теперь вместе со всеми радуются предстоящему вольному лету. Но знать неизвестно откуда — это одно дело, а когда тебе официально объявят — совсем другое.

В широкие окна светило весеннее солнце. Стеклянная крыша завода пускала огромного зайца. Никодим Васильевич кончил говорить о том, как надо с пользой проводить время каникул, и взял в руки список.

Ти-ши-на-а.

Вдруг раздался негромкий, робкий стук в дверь.

Странно.

— Да, войдите! — крикнул Никодим Васильевич, повернув голову к двери и не выпуская списка из рук…

Никто не вошел, а стук повторился. Никодим Васильевич положил журнал и, пожимая плечами, пошел к двери.

За дверью стояла старушка.

— Вам кого, бабушка? — спросил Никодим Васильевич и притворил за собой дверь.

— Тебя, батюшка, тебя, голубчик Никодим Васильевич, — закивала старушка. — К тебе пришла, к вам, то есть, благодетель вы наш, вы уж простите старуху старую, осмелела, да что уж, дело-то ведь какое…

Она говорила вкрадчиво, увещевательно, со слезинкой в голосе, как умеют говорить только пожилые крестьянки. На ней были черные стоптанные ботинки с выпуклостями на суставах, начищенные без помощи гуталина, выцветшие нитяные чулки, неплотно облегающие худые ноги, широкая черная юбка в сборку, серая в горошек кофта навыпуск, голова была повязана ситцевым платком, белым в мелкую черную крапинку. В руке она держала небольшой узелок в таком же платке. Лицо длинное, худое, морщинистое, тонкие поджатые губы при разговоре делали много лишних движений.

— Уж как нам вас, батюшка, благодарить, сколько ж это труда вы на них положили! Ведь это какое терпение надо иметь!

И вдруг, сообразив, что учитель ее не понимает, сказала:

— Ладогина я, Ладогина бабушка, Витюньки… Поблагодарить пришла.

— Ну что вы, — сказал Никодим Васильевич, — за что ж благодарить? Такая наша должность, на то мы и поставлены…

Никодим Васильевич, как всякий чуткий человек, невольно подбирал выражения в тон собеседнице.

— Нет, и не говорите, Никодим Васильич, нешто мы не люди, не понимаем… Тут с двумя-то не знаешь как, а у вас их сорок душ окаянных. Уж вы не побрезгуйте, живем небогато, а уж как могли, вот яички, да так кое-чего по малости…

Никодим Васильевич только теперь понял, зачем этот узелок. Он не знал, негодовать ему или смеяться.

— Ну что вы, бабушка, зачем же… Не надо, не надо!

— Нет уж, батюшка, ты возьми, не обижай! От души даем, не подумай, что с хитростью какой. Ведь это подумать, какая была ваша о нем забота, ироде эдаком, ведь это сколько трудов надо положить! Мы родные, и то другой раз не знали, что с ним исделать, никакого терпенья не было, а вы — чужой человек!..

Чужой человек? Больно резануло по сердцу. Эх, бабка, бабка!

— Нет, нет бабушка, этого нельзя, — сказал он с вежливой холодностью. — Извините, не возьму.

И вернулся в класс.

1957

ФОРМАЛИСТ

Автоинспектор Васька Трушин прославился у нас в районе тем, что отобрал права у своего родного отца. (Неуважительно вроде: видное лицо, старший лейтенант милиции, а мы его — Васька. Однако городишко наш — одно только название, что город, и как мы все ходили в одну школу, так до седых волос и остаемся друг для дружки Васькой, да Петькой, да Гришкой).

Дело было так. Приехал к старику Трушину Ивану Алексеичу свояк из соседнего района, дочь замуж выдавал, со своей свадьбой, четыре тройки, на всю улицу переполох. А сам-то Иван Алексеич в рейсе был, он у нас старейший в районе шофер, и как вез с завода кирпич, так к дому и подкатил, потому что ему по дороге каждый встречный указывал — гости, дескать, у тебя.

Тут его сразу и взяли в оборот. Веселились, надо сказать, без удержу: не только что во дворе, на улице плясали, не глядя на мороз. Свояк ему: «Выпей да выпей». А он: «Не могу», — да и только. И верно, за рулем даже пива кружку никогда не позволял. Первого класса шофер, по району в почете, с Доски не сымают. Вот, говорит, разгружусь, машину в гараж поставлю, тогда с большим удовольствием.

Но уж если народ веселится, то он никакого резону не понимает. Принудили все же старика Трушина стопочку выпить с молодыми за совет да любовь, и сразу же садится он за руль, чтобы все как положено оформить и вернуться. Только на главную улицу выезжать, откуда ни возьмись — Васька на мотоцикле с коляской. Так и так, ваши права, товарищ водитель. Тот ему: «Ты что, Васятка, или отца родного не признал». А этот свое: «Отцом, говорит, ты мне дома будешь, а если ты за рулем автомобиля в нетрезвом виде, то ответишь, как положено по закону». Забрал права и укатил. Потеха!

Конечно, начальник, разобравшись, старику Трушину Ивану Алексеичу права на другой же день вернул, посмеялись, и делу конец. Васька спорить не стал, но и ошибки за собой никакой не признал. А уважение ему со стороны шоферов, как оно было, надо сказать, исключительное, потому что дельный он был мужик, так и осталось, но только с этих пор стали все про между собой называть его «Васька-формалист». Кто уж ему это звание привесил, неизвестно, только пристало оно к нему крепко — не оторвешь.

Теперь, километрах эдак в шести от нашего городка, среди леса, на пригорке, за большим оврагом, хуторок стоит. Раньше там, говорят, помещик, что ли, жил какой захудалый, а на моей-то лично памяти завсегда лесная школа была, и вот уж после войны сделали ее для глухонемых. Дорога туда известно какая, шоссейку им никто не поведет, где ездили в старину мужики на лошадях, там и сейчас езжай как сумеешь. Завоз к ним все же порядочный требовался, человек до ста бывало у них этих учеников, школа известная, из самой Москвы привозили ребятишек, которым такое несчастье выпало, что не слышат и не говорят.

Когда погода подходящая была, то ходили к ним базовские машины, но, к примеру, если дожди, никого туда ехать не заставишь, не говоря уже зимой. На этот случай держали они свою машину, старую-престарую, довоенной марки «ЗИС-5». Она уж давно была списанная, и номера на нее не было. Далеко на ней не ездили, а так из лесу дровишки привезти да по хозяйству, сено там и всякое прочее. Уж сколько ей ремонта делали-переделали, того невозможно подсчитать, и по тому времени, как этой истории произойти, тормоза у ней отказали напрочь, наладить никак уж их не могли, значит, сняли да и выбросили, а тормозили скоростью, то есть, если по-шоферскому правильно выражаясь, низшей передачей.

Шофером на той машине был у них парень тоже из глухонемых. Родители его то ли померли, то ли отказались от него, одним словом, кончил он ученье, а податься-то и некуда. Но мальчишка был до того понятливый насчет всякого ремесла да такой старательный, оставил его директор Веньямин Кондратьич на свой, как говорится, страх и ответ при школе как бы рабочим-подсобником.

Вырос парень, стал такой из себя видный, именно красавец. Волос русый, весь курчавится, никакой парикмахер такого не сделает нипочем, лицом тонкий, как артист, глазищи преогромные, синие, щеки румяные — известное дело, на свежем воздухе, пища простая, не курит и не пьет. Выражение он имел такое сурьезное, и вроде бы как нездешнего мира человек, смахивал малость на иностранца, как вот встретишь случаем в Москве на улице Горького: идет он тебе, налево-направо глядит, а понимать ничего не понимает.

Характером был он тихий, все это молчком да с улыбочкой, что его ни попросишь — расшибется, сделает. Одна только была у него как бы причуда или, вернее, дичинка такая: обиды он никакой не терпел. Парни молодые из колхоза, когда уж он на девок стал поглядывать, пробовали его задевать да поддразнивать, так что вы думаете, он тут всякое смирение свое терял, становился словно бы зверь дикий, что попало в руки берет, лом ли, оглоблю ли, — и на них. Ну и отстали, опасались его.

И не сказать, чтобы очень уж был этот парень — звали его Жора — робок или простоват. Как вошел он в года, завел себе деваху из соседнего колхоза, прямо-таки себе под стать: приятная с лица, телом крепкая и работящая. А может, она его нашла — этого, кроме них двоих, никто не знает. И то сказать — завидный парень, даром что глухой. Оно верно, разговор с ним был как все равно с турком, но уж столько, сколько нужно, они друг друга понимали.

Повела она его без лишней проволочки в райзагс, и стали они жить на хуторе. Она пошла на медпункт санитаркой работать, а Жора как был, так и остался на разных работах. И он же был определен, стало быть, к той машине. Весь ремонт он делал ей сам и управлению сам обучился, да так наловчился ее водить по лесным дорогам и без дороги, что никакой шофер на это был бы не годен.

Для Васьки Трушина было это что острый нож. Нарушение, действительно, сплошь: машина без номера — раз, неисправная — два, шофер без прав — три, и вообще — глухой: станут ему сигналить, а он и не слышит. Однако Жора этот не то чтобы совсем ничего не слышал, можно было при надобности до него докричаться, и выговаривать он кое-что научился. Кто с ним все время дело имел, те могли даже кое-чего понимать, а иные слова очень он даже внятно произносил, только слова эти были, извиняюсь, такие, что только для мужского обихода.

Вот вызывают, стало быть, директора Веньямин Кондратьича в госавтоинспекцию — так и так, сдай машину. А тот им — войдите в положение! Машина неисправная, верно, а где нам исправную взять? Пятый год обещают, да все не доходит черед, объект мы, стало быть, такой уж неударный. Обратно же и шофер с правами — он нам без машины в штате не положен, да и кто к нам пойдет за эти деньги, даль да глушь лесная, почище монастыря. А возить надо. До чего уж строгий был мужчина Васька-формалист по части всяких правил, но справедливость понимал. Так и порешили: у себя там, в лесу, бог с вами, можете ездить, я вас не видел, и вы меня не видели, но чтобы на большак или в город — ни-ни!

Порядок есть порядок, но случаи бывают разные. Метель задула на неделю, подвоза долго не было — разве тут станешь разбираться, на чем продукты везти, когда сотня гавриков рты разевает? Или учительнице дров из лесу привезти положено, у ней свой домик в городе стоит, что ж теперь, перегружать из-за полкилометра с машины на машину? Или еще какая нужда. Тут уж директор сам соображал, Жору посылать или как, а с его стороны отказу не было никогда, парень он был бесстрашный и на закон этот, что в город ему нельзя, по неразумию своему, надо сказать, обижался.

Вот Ваське-формалисту один раз докладывают, мол, в городе видели машину от глухонемых, другой раз — тебе, мол, Жора-глухарик кланяться велел, — и задумал он это безобразие прекратить. По тому большаку, где выходит из лесу дорога на глухонемую школу, стал он на своем мотоцикле ежедневно проезжаться не раз и не два.

Ну, все бы это ладно, узнал директор про Васькину замашку, не велел Жоре никуда выезжать, с тем бы и делу конец. А вышло то, чего никто и подумать не мог.

К этому времени жена Жоры была уже в положении. По расчету той докторши, которая работала три дня в неделю у них в глухонемой школе, было ей время к весне родить. Беспокойство у них было великое: какое уродится дите, будет слышать или нет? Врачиха их уверяет, что обязательно будет с нормальным слухом, только — это уж у докторов известный разговор, они хоть к чему приплетут, — надо очень беречься в период беременности, хорошо питаться, гулять по воздуху и, главное, чтобы никаких переживаний.

Уж как этот Жора дрожал за свою Катю, это ни сказать, ни описать невозможно. И на всем хуторе ото всех было ей внимание. То одна соседка, то другая тащат ей кто огурчиков соленых, кто яичек, кто яблочков, сбереженных в соломе, потому что каждый желал им всякого добра. А о том, чтобы чем-нибудь ее обидеть, и подумать боялись.

А уже этот план, как повезут ее в родильный дом, был разработан, как все равно на фронте боевая операция разведки. Санки были у директора с железными полозьями, да с мягким сиденьем, да с овчинным пологом — вот их и назначили на этот случай. Врачиха с ней сесть должна была рядышком, а править — сам Жора, никому он бы тут вожжи не доверил. Лошадь наметили — мерина пожилого, который посмирнее, и чуть ли уж самому ему не объяснили, чтобы осторожнее вез. Так вот они и приготовились на конец марта, когда снежок еще лежит, чтобы загодя ее туда доставить.

Но то ли врачиха неопытна была по этой части, то ли сама Катя ей расчет напутала, только еще и февраль не кончился, а однажды утречком случается беда. Только Жора позавтракал и вышел на работу, бежит соседка его догонять, говорит, сию же минуту домой, баба твоя криком кричит. Прибегает он, а Катя на стуле сидит, глазищами ворочает, губы кусает и ему не говорит, а только лицом уж одним показывает, давай, мол, скорей, давай!

Тут как все забегали туда-сюда, полная паника, план весь побоку, да и какой теперь план, когда директор — кто же мог это знать — на санках укатил к другому директору, зачем и когда обратно будет, никому не известно. Врачихи тоже нет, она в этот день в городе в поликлинике принимает. Что делать? Кто говорит, за бабкой в деревню посылать надо; кто говорит, это у нее так только от испуга, перетерпит. Одним словом, кто чего, и каждый Жоре норовит свое объяснение дать, а он смотрит как дикий, и так-то мало чего понимал, а тут и вовсе. Не стал он никого слушать, заводит свой драндулет, Катю в тулуп закутал, сажает в кабину, сам за руль и покатил.

И что же вы думаете, выезжают они из лесу, остается им метров двести каких-нибудь, тут и большак, а Васька-формалист на своем мотоцикле синем с полоской в аккурат местность прочесывает! Видит он такую картину, заезжает наперерез, мотоцикл с ходу поперек дороги разворачивает и стоит, ждет. А у того тормозов-то — нету!

Жора видит такую вещь, а ехал не то чтобы тихо, торопился все же — он с четвертой да на вторую — р-раз! Газ сбросил, а все равно видит, что до мотоцикла ему не остановить. Он тогда заднюю — р-раз!

Сцепление отпустил, машина ка-ак дернется! И встала, ну прямо сказать — в притирку к этому мотоциклу. Но когда машину-то дернуло, то Катя с сиденья-то и слети! На пол съехала и сидит. Не орет, а пошевелиться не может. Видит это Жора, здесь его дикость и взыграла. Хватает он заводную ручку — у шофера это как бы личное оружие — выходит из кабины и на Трушина, на Ваську.

Тот видит, что не постращать только он ее взял, а натурально имеет намерение стукнуть, — ну, думает, пришел твой смертный час, товарищ начальник. Однако тоже был ловкач, или, может, их в милиции чему такому учат, только не стал он отступать или, пуще того, бежать, а быстро так немому-то навстречу и метнись! Тот только ручку поднял, замахнулся, а он к нему вплотную — раз, грудь в грудь, тому с ручкой-то и ни туда и ни сюда. А Васька его за руку — цоп! Да подножку ему — р-раз! Тут они и схватились, в снегу барахтаются, кто кого — не поймешь, только суть одна, что борьба идет не на жизнь, а на смерть.

А Катя-то в кабине сидит на железном полу, а дверца открыта. Сперва ей ничего было не видать, а потом, как завозились они в снегу, да закряхтели, да заругались, тут она возьми да и заори. От этого крику — ее голос он очень хорошо отличал — у Жоры еще свирепости прибавилось, но уж ручку-то у него Васька вырвал и в снег зашвырнул.

Васька же, когда услышал крик, сразу же засомневался, на ноги вскочил, Жорку отпихнул, а сам к машине. Глядит, а там баба сидит на полу в кабине, и видать, что мается. Тут он на Жорку как заорет: «Ты что же, говорит, дурак бестолковый, смолчал, что бабу беременную везешь?» И давай на него наседать, а сам весь трясется, потому что очень на него повлияло, когда он во все обстоятельства вник.

Слов-то Жорка, конечно, не разобрал, но сообразил, потому что очень глаз у него был начитанный выражение понимать. Кинулся он в кабину, давай Катю на сиденье поднимать, а Васька уж тем временем в снегу шарит, ручку ищет. Насилу нашел, потому что она под снег аж черт-те куда ушла. Ну, нашел он ручку, Жорке орет, садись, мол, за руль, тот сел, он круть-круть, покрутил, завелась!

Васька на мотоцикл, р-раз — завел, разворачивается, этому рукой махнул — давай, дескать, за мной, и, как был весь в снегу, прямым ходом к больнице. Сигнал подает, дорогу им каждый уступает, ну прямо что заморский гость какой с почетным караулом.

Как подъехали к родильному корпусу, Васька сам туда забежал. Выходят две сестрицы, Катю — под руки и повели. Жора за ней, но тут его Васька останавливает так рукой и говорит: «Ну, скажи спасибо своей бабе, а то упек бы тебя как миленького», — и показывает ему пальцами, стало быть, решетку. А тот на решетку-то поглядел, да только видит, что глаза у Васьки веселые, и сам на него с теми словами, которые хорошо у него получались — так тебя, мол, и сяк…

Сел Васька на свой мотоцикл, уехал. А Жора так в машине и ночевал, под тулупом, от родильного дома не отходит. Ему объясняют, чтобы ехал домой, а он свое мычит, не поймешь чего, руками размахивает, ну и отступились. А Катя, значит, день да еще ночь промучилась, а на другой-то день и родила мальчишку.

Вот так и вышло, что попал Васька-формалист к Жоре-глухарику в кумовья. А мальчишка такой удался крикун, что спасу нет. Уж не Васька ли Трушин так его напугал? Первые месяца два они все только и ходили кругом его люльки — слышит или не слышит? Наконец удостоверились — слышит. Тут только они и спохватились, что надо парня по всем правилам записать, и нарекли его Васей. Крестить, конечно, не стали, ну а крестины устроили, или, если по-новому, октябрины. На этих, стало быть, октябринах Васька Трушин сидел у них почетным гостем, как бы за крестного…

Вот какие дела. Тому уж годков шесть, поди, миновало, мальчишка подрос, скоро в школу идти, а Василь-то Иваныч нет-нет и наведается на хуторок с конфеткой да с шоколадкой, вот…

Ах, машину-то?.. Да, получили они машину новую, «ГАЗ-63», и шофера подобрали из молодых, ничего, работает. Но только старуху эту, «ЗИС-5», так и не отдали. Ездит на ней Жора помаленьку в лес по дрова, чтобы новую не корежить да, бывает, сено вывезти с покоса. Васька-формалист — он у нас теперь начальником госавтоинспекции — к директору множество раз приставал, просил по-хорошему, сдай да сдай на железный лом, а то, мол, непорядок. А тот ему: «Что ты, Василь Иваныч, а вдруг еще кому рожать приспичит, на чем повезем?»

1963

ГИТАРА

— Дусь, а Дусь!.. Вынеси гитару!

Начинается! Делать нечего, придется закрывать окно. Иначе не дадут работать. Раньше я захлопывал окно нетерпеливо, с досадой. Потом стал затворять его демонстративно, в надежде усовестить нарушителя моего трудового режима. Но из всех окон нашего шестидесятиквартирного дома ему было дело только до одного, и моих демонстраций он попросту не замечал. Теперь я смирился, как смиряется человек перед неподвластной ему стихией. Я закрываю окно спокойно, деловито, со всеми предосторожностями сознательного съемщика заводской квартиры.

Итак, подхожу к окну.

Внизу, у железной решетки, вокруг разбитого подле дома цветника, стоит парень. С высоты третьего этажа он выглядит приземистым крепышом. У него вид, предостерегающий о том, что парень этот лих: черные бостоновые брюки заправлены с напуском в хромовые сапоги гармошкой, серый двубортный пиджак не застегнут ни на одну пуговицу, отчего имеет поношенный вид, на затылок надета кепчонка с козырьком настолько узким, что диву даешься, зачем же его вообще-то приделали.

— Дусь, а Дусь!.. Дуська! — цедит парень сквозь зубы.

Никто не откликается. Знакомая ситуация. Еще два-три безответных зова, и Дусин рыцарь — в своем кругу он зовется Витькой — уйдет, приняв безразличный вид. Но это не значит, что я могу оставить окно открытым. Через полчаса он вернется в сопровождении своих закадычных друзей Пашки и Вовки. Пашка ходит в костюме обыкновенном и кепки не носит, зато обладает рыжеватой шевелюрой, уложенной широкими волнами горячей завивки. Вовка из всех троих самый юный и невзрачный, зато он ходит в абстрактной рубашке навыпуск, умеет выговаривать «дудл-дадл-дидл-додл» и хрипло орать под гитару «Сан-Луи».

Теперь испытывать терпение жильцов принимаются все трое:

— Дусь, а Дусь!.. Ну вынесешь гитару-то?

— Па-ад окном стою я-а с гита-ра-ю!..

— Дусь, тащи, сыграем на басах…

— Мы сыграем, ты споешь…

— Ты споешь, а я присвистну…

— Довольно вам дурью-то мучиться!

Это Дуся. То ли ей перед соседями совестно, то ли не желает она обнаруживать, что к кому-то из троих она более благосклонна, только одному Витьке она почти никогда не отвечает. И что она делает, и что переживает, когда он, придав разболтанность фигуре и нагловатую скрипучесть голосу, донимает ее своей неизменной просьбой? Хмурится ли нарочито грозно, стесняясь своих домашних, сердится ли взаправду, уткнувшись для видимости в прошлогодний конспект?

Дусе лет восемнадцать. Это миловидная девушка из соседней квартиры, дочь рабочего и сама работница. Я знаю ее по вечернему техникуму, где мне приходится читать «Детали машин». Дуся учится прилежно, и, хотя я не возлагаю больших надежд на женщин как специалистов тяжелого машиностроения, из нее, мне кажется, выйдет толк. Зимой она выглядела совсем еще девчонкой, а тут — смотри как расцвела!

Немножко знаком мне и Витька. Как-то для одной из моих конструкций понадобилась пара сложных конических шестерен со спиральным зубом. Дня через два после отсылки чертежа я зашел в цех, чтобы протолкнуть заказ. Оказалось, он уже в работе.

— У нас тут парнишка один, из ремесленников, — пояснил мне начальник цеха, — как пронюхает, что сложная работа есть, из рук рвет.

— Парнишка?! — переспросил я, вскипев. — Тут нужен самый опытный фрезеровщик!

Но начальник не смутился, а послал нарядчицу узнать, не готов ли заказ. Через несколько минут в конторку вошел парень в забрызганной эмульсией спецовке и подал шестерню, сверкающую свеженарезанными зубьями. Я проверил шаблоном каждый зуб и нашел, что работа выполнена идеально. Мне захотелось подвалить молодого фрезеровщика, но его уже не было в конторке.

— Деловой, — кивнул на дверь начальник цеха. — Больше меня зарабатывает.

Это был Витька.

С появлением в окне Дуси молодые люди принимают меры к тому, чтобы никто не заподозрил их в склонности рассматривать присутствие дамы как обстоятельство, к чему-то обязывающее. Витька, который стоял, опершись локтем о столб ограды, теперь повисает на нем, как на костыле, и отворачивается от окна. Вовка закладывает руки в карманы и сплевывает измусоленный окурок прямо в цветочную клумбу. Пашка позы не меняет и даже кокетливо встряхивает шевелюрой, однако лицу придает несколько скучающее выражение. Разговор продолжается примерно в такой плоскости:

— А, Дусенок, наше вам. Ты на меня не сердишься — на́ конфетку. (Вовка.)

— Чтой-то вы стали ноль внимания в нашем направлении, Евдокия Петровна? Неужели, по-вашему, недостойны? Сильно высоко стали о себе понимать — студентка и так далее… (Пашка.)

— И так далее, когда я был в Италии… Дусь, как там насчет гитарки? (Вовка.)

Витька молчит: очевидно, он еще не пришел в себя от прилива чувств, вызванного появлением Дуси.

— Не съедим твою гитару, не беспокойся. (Вовка.)

— А может, съедите, кто вас знает.

Вступает в бой Витька.

— Скажи уж, жалко гитары, — произносит он с подчеркнуто презрительной интонацией, которая соответствовала бы, например, такому тексту: «С недостойными личностями, которым жалко гитары, у нас не может быть ничего общего».

Однако Дуся не возмущается. Очевидно, она понимает, что в этой уничтожающей фразе зашифрованы эмоции, прямо противоположные тем, которые она непосредственно выражает. Дуся отвечает Витьке иначе, чем другим, — менее бойко и более пространно:

— Ну прямо! Ничего мне не жалко, а в тот раз взяли гитару, а сами напились пьяные, и с хулиганами подрались, и струну оборвали, вот вам и давай…

Решить вопрос о гитаре ни та, ни другая сторона не торопится. Вовка придает разговору такой оборот:

— Сказала, пьяные. По двести на брата тяпнули для приличия…

— Довольно уж воображать-то, сами от двести грамм с копыток повалитесь.

— А ты поднеси, посмотрим. (Пашка.)

— Чтой-то мне вам подносить, больно вы мне нужны…

И далее в этом духе.

Иногда в ходе собеседования рассказывается эпизод вроде следующего:

— Эх, вчера на футболе один мужик давал, вот давал! На поле выбег и пошел металлургов (то есть игроков спортивного общества «Металлург», нашего извечного соперника) за ноги хватать. Мильтон за ним, а он как чесанет по беговой дорожке! «Засекай, кричит, время, ГТО сдаю!»

Так продолжается до самого темна. Бывает, они получают гитару и тогда отправляются с нею бродить по улицам нашего промышленного захолустья, распевая под Пашкин аккомпанемент что-нибудь вроде:

Далеко, из Колымского края,

Шлю тебе я, малютка, привет.

Как живешь ты, моя дорогая,

Напиши поскорее ответ.

А бывает, уйдут ни с чем, но встретят какого-нибудь подгулявшего гармониста, и тогда вместо воровских песен и бестолкового, жестоко перевранного «модерна» поются разухабистые частушки, по большей части двусмысленного, а то и вовсе непечатного свойства. С таким-то репертуаром компания не раз пройдется под Дусиным окном: знай наших!

Чтобы это все не мешало мне работать, я подхожу к окну, намереваясь его закрыть. Подхожу… и останавливаюсь в нерешительности. Вот он стоит внизу, этот малый, хороший рабочий, с которым мы на одном заводе делаем наше общее дело. Там я горжусь своей общностью с ним. Почему же вне стен завода я чуждаюсь тебя, голова твоя непутевая? Почему не найду для тебя такого слова, которое помогло бы тебе понять, как не к лицу тебе то напускное пренебрежение к приличиям, ужимки под «блатных» и маска бесшабашного гуляки?

Эти мысли приходят ко мне не впервые. Я, бывало, умел отвертеться от них: есть-де инстанции, на которые возложено то-то и то-то, а у меня своих дел по горло. Но мысли возвращаются снова и снова.

Кажется, я принимаю решение…

Я уже представляю себе, как это произойдет. Вот я подхожу к нему и подаю ему руку:

«Здравствуй, Витя. Мы ведь знакомы».

«Здравствуйте», — он немного смущается.

«Ты чего же, братец, шумишь?»

Меня он послушает! Я беру его под руку и веду переулком туда, где за кварталом новых домов темнеет еще уцелевший лесок. В дни моего детства этот лес считался страшной далью. Я говорю:

«Решил вот вмешаться в твою личную жизнь. Не удивляйся и не протестуй: я из тех, кто по́том и кровью добывал тебе право на счастье. Скажи мне, Витя, почему ты, правильный человек на заводе, за его воротами живешь, словно кому-то назло? Делаешь не то, что тебе по душе, говоришь не то, что у тебя на уме, и не тем языком, каким говорят с людьми? Знаю, в тебе богатырская удаль играет. Ничто не дает тебе большего ощущения свободы, чем совершение поступков, считающихся недозволенными. Но эта свобода обманчива, она хуже неволи. Ты должен теперь притворяться, будто чарка водки тебе милее, чем улыбка любимой девушки. Витька, перестань ломаться, другого ждет от тебя твоя Дуся. Она ждет, чтобы ты нежно взял ее за руку и сказал: «Милая Дуся! Не нужна мне твоя гитара, не за ней прихожу я под твое окно, а затем, чтобы напомнить о себе, чтобы накрепко завладеть твоими думами…»

И еще многое другое скажу я притихшему Витьке.

Да, следовало бы, очень следовало бы сделать так.

Но у меня на столе неоконченный расчет узла новой машины, которую надо спешно сдавать в производство, и я закрываю окно.

1955

ВЫБОР

Вошла секретарша, притворив за собой дверь.

— Извините, Виктор Яковлевич, к вам посетитель.

— Ты сказала ему, что я работаю над докладом?

— Да, сказала, но он настаивает. Говорит, приемных часов у партийных работников не установлено, они для народа всегда на месте, — рассмеялась девушка.

— Смотри пожалуйста, какой подкованный! Ветеран, наверно?

— Ничего подобного, совсем молодой парень. Я знаю, вы симпатизируете молодежи, поэтому я…

— Это твой знакомый?

— Нет, первый раз его вижу. По-моему, он из молодых специалистов, присланных на завод.

— Из молодых специалистов… — повторяет Виктор Яковлевич.

Легкая улыбка пробегает по его лицу, в глазах появляется отсутствующее выражение. Мысли, сквозь годы, обращаются к прошлому: сколько же времени прошло с тех пор?

— Прекрати свои глупости! — повысил голос отец.

Мать всхлипывала на кухне.

О родители, многоликое, многоголосое, многоязычное, единодушное людское племя! С пеленок вы без устали вдалбливаете нам благороднейшие жизненные принципы: не ищи легких путей, не чурайся черной работы. Но попробуй мы и в самом деле руководствоваться этими принципами!

— Это не глупости.

— Ты инженер. У тебя диплом в кармане.

— Вот именно: в кармане! Одно название, что инженер, а поставь меня варить сталь, и я — пас…

— Ничего тебе не нужно варить. Это сделают другие.

— А я не хочу, чтобы другие! Какой же я, к чертям, инженер, коли я…

— Не ругайся, тут тебе не цех.

— О господи, какой же я инженер, если не разбираюсь в самой сути и не могу руководить главным процессом своего производства?

— Руководи сколько хочешь на доброе здоровье, разрабатывай новые методы, давай их сталеварам, а они уж будут действовать.

— Как и что должен я разрабатывать, если я процесса не знаю, не чувствую его? Они будут действовать, а я? Присутствовать зрителем?

— Каждому свое. Человек не может быть сразу и тут, и тем.

— Инженер должен быть и тут, и там, иначе какой он, к черт… иначе он гроша ломаного не стоит.

— Сталь и без тебя сумеют сварить. Твое дело — технический прогресс. Тебе надо выдавать идеи.

— Так, совершенно верно. Но откуда я возьму свои идеи, если… А, какой смысл толковать с тобой об этом…

— Да-да, само собой, отсталый отец, куда уж ему… Нахватались новых теорий. Теперь уж яйца курицу учат!

— Отец, давай по-деловому. Ругаться начинают, когда не хватает аргументов.

— «Аргументы»! Молокосос!

— Все равно я встану к печи! Теперь уж точно!

И, грохнув дверью, вниз по лестнице рысью, зло улыбаясь: «Пусть старик бушует, ему полезно, толстяку этакому».

И вот он в кабинете начальника цеха. Ждет, пока тот разберется с неотложными делами. На него, перебивая друг друга, одновременно наступают мастер, нормировщик, ремонтники в забрызганных спецовках. Требуют больше стали работники из других цехов. Жалуются на очереди в заводской столовой женщины в брезентовых фартуках. Непрерывно звонит телефон. Да будет ли конец этой суматохе? Битый час стоит он у окна, глядя на высокую пирамиду градирни, увенчанную густыми облаками пара (нельзя ли как-то использовать это тепло?), на снующие взад-вперед вагоны заводской узкоколейки (тут все еще паровозы!), на зарево в огромных окнах электроплавильного цеха напротив…

— Ну хорошо, — говорит наконец начальник цеха, верзила с пепельно-серым лицом и тощий, как египетская мумия, в чем душа держится, но дьявольски живой и энергичный. — Ну ладно, всех не переждешь. Иди сюда, садись. Значит, хочешь к нам в цех?

— Так точно.

— Тебя же назначили диспетчером, в техотдел, на укрепление, так сказать. Почему туда не пошел?

— Чувствую, не смогу соответствовать.

— Гм, а в цеху, выходит, сможешь?

Молчок, что еще остается: прав он, этот Длинный.

— Ладно, в цех. Кем же я должен тебя взять? Начальником смены? Не потянешь. Мастером? Ты видел, какие у нас мастера?

Он видел. Против них он младенец, это точно.

— Я вовсе не претендую на итээровскую должность. Возьмите меня рабочим.

— Гм, рабочим. Как же я возьму тебя рабочим, раз у тебя диплом…

— …в кармане.

Уточнение нравится Длинному. Он задумывается.

Возле стола, с каким-то заполненным бланком в руках, стоит парень в брезентовой куртке, а за его спиной нетерпеливо размахивает логарифмической линейкой инженер, а телефон разрывается, а дверь распахивается снова и снова, и входят, вбегают, влетают все новые люди со своими делами.

— Веньямин Петрович, вы только посмотрите, какую шихту подают!

— Веньямин Петрович, анализы все еще не готовы! У нас что — заводская лаборатория или Академия наук?

— Товарищ начальник! Подпишите, пожалуйста, один день за свой счет, начальник смены не против, у меня жена рожает.

А он:

— Алло, у телефона! Да говорите же! Понимаю, печь, — которая? Четвертая? Хорошо, продолжайте пока. Кого-нибудь пришлю. — Он кладет трубку. — Василий Иванович, сходи-ка туда, посмотри, что там опять происходит с четвертой печью. Паника у них какая-то. — И снова к молодому специалисту: — Да, рабочим… Ну, а если, то кем же? Сталеваром? Не потянешь.

— Где там!

— Вот видишь. Выходит, только помощником. Вторым или третьим.

— Я согласен.

— Ты-то согласен, вот здорово! Да я-то не могу. Инженер! — разводит он руками. — Нет, ничего у нас с тобой не выйдет.

— Но меня к вам послали.

— Слушай… Я сейчас пошлю тебя знаешь куда? Фомин, что у тебя там, покажи-ка… Иду, Борис, уже иду. А вы со своим проектом присядьте и подождите несколько минут.

И исчезает из набитого людьми кабинета.

Не остается ничего другого, как снова тащиться в отдел кадров.

Лицо начальника недовольно вытягивается:

— Опять вы? В мартеновском были?

— Был. Не берут.

— А что я говорил? Там все итээровские должности заняты.

— Я хотел рабочим.

— Опять двадцать пять! Вы знаете, Краузе, во сколько обошлось государству ваше инженерное образование?

— Опять куском попрекаете!

— Много на себя берете! — повышает голос кадровик. — Если каждый начнет позволять себе…

За дерзость этой кабинетной крысе его выставляют за дверь. Ну и ладно. Идет, не торопясь, по длинному полутемному (экономят электроэнергию) коридору, просто идет себе к выходу… Нет, не просто так идет — уходит. Расстается, навсегда расстается с огромным заводом, известным всем и каждому, о котором столько говорится в специальной литературе и о котором он столько мечтал.

Коротенькая надпись на одной из множества дверей в коридоре: «Партком». Скользнув по табличке взглядом, он прошел было мимо. Но тут мелькнула мысль: «А почему бы нет? Что я теряю? По крайней мере, есть повод высказаться, напрямик сказать «им», что о них думаю».

Дверь не заперта.

Никто не сидит в ожидании приема.

— Мне бы к секретарю парткома.

— Он занят, работает над докладом. Но я спрошу, присядьте, — отвечает девушка из-за пишущей машинки. Она исчезает за толстой, обитой клеенкой дверью и тут же появляется вновь: — Пожалуйста!

Темноволосый человек за зеленым т-образным столом вовсе еще не стар, лет этак тридцати пяти, он вскидывает голову, метнув навстречу вошедшему быстрый взгляд черных блестящих глаз.

— Садитесь, слушаю вас.

— По окончании института меня прислали на завод. Но для меня не нашлось работы.

— Вы член партии?

— Не дорос еще.

— Неважно, продолжайте.

Слушает, улыбаясь, и никак не понять, забавляет ли его история, или он вообще веселый человек.

— Итак, вы хотите быть простым рабочим?

— Хочу к печи. Значит, рабочим.

— И как, по-вашему, за сколько времени вы овладеете профессией сталевара? Ведь тогда, насколько я понимаю, вы почувствуете себя готовым к работе инженера?

— Я думаю, за год…

— Так-так… — он постукивает карандашом по стеклу на столе. — А как насчет физической силы? Покажи-ка мускулы.

Вот это мужской подход к делу! Задрав рукав ковбойки, он напрягает бицепсы…

— Спортом занимаешься?

— Немного борьбой. Пробовал штангу. Сейчас уже нет, на четвертом курсе пришлось бросить.

— Понятно. А теперь скажи честно: это у тебя серьезно — насчет печи? Не получится, как с борьбой и штангой: станет трудно, и бросишь?

— Было бы не серьезно, не пришел бы к вам.

Он берет трубку старого, без наборного диска, телефона, называет номер.

— Здравствуй, товарищ Пафнутьев! Слушай, что там за сложности с молодым специалистом, с этим инженером… как, простите, ваша фамилия?.. Да, Краузе. Да. Да. Угу. Легкомысленный? И к тому же невоспитанный? Да, нехорошо… Ай-я-яй, смотри-ка! Да, это у нашей молодежи есть, тут ты совершенно прав. Ну, а теперь сугубо по-деловому. Как? Ну почему все? Лично я одного только знаю, кто пришел ко мне с подобным вопросом. Значит, пока никаких оснований для обобщений. Единичный случай пока, к сожалению, между прочим. Вот-вот, именно так я считаю: почему бы и нет? Пусть попотеет в рабочей шкуре, там, у печи, пусть пожарится. Будет лучше понимать рабочего, став начальником. Именно так я и думаю. Правильно! Через год ты сможешь поставить его на какую-нибудь командную должность, и выйдет из него надежный руководитель производства.

— Иди к начальнику кадров, Краузе… как тебя зовут? Так, Виктор. Давай, шагай, получишь направление в мартеновский цех.

Забыв поблагодарить, он бросается к двери.

— Подожди! Вот еще что: как начнешь работать и освоишься малость, загляни ко мне, расскажешь, что и как.

Через четыре месяца первая самостоятельная плавка. Через полгода он варит сталь точно по графику. Еще три месяца спустя переходит к скоростным методам плавки. Едва проходит год, как он мастер. Потом начальник смены. Помощник начальника цеха. И достигнутый на заводе рекорд длительности работы мартеновской печи без ремонта — это и его заслуга тоже.

Обо всем в производственной да и в личной жизни он рассказывает — это стало потребностью — своему «крестному», секретарю парткома Владимиру Ивановичу Карпову. И к нему же — само собой — обращается за рекомендацией в партию.

Однажды вечером — они дружат семьями — оба сидели за чашкой кофе у Карпова дома, разговор шел о серьезных вещах.

— Педанты смеются над теми, кто верит в судьбу, — говорит вдруг младший. — Но представь себе, что табличка на дверях твоего кабинета не попалась бы мне тогда на глаза, и я не зашел бы к тебе поплакаться в жилетку… Где я был бы сейчас?

— Не знаю, — устало отвечает старший, наливая в кофе немного коньяку. Иной раз по вечерам ему необходимо взбодриться. — Не знаю, где ты был бы, сложись все иначе, зато знаю совершенно точно, где ты скоро будешь. Это к слову, раз ты заговорил о моей дверной табличке.

Не прошло и года, как старший был избран секретарем горкома. А младший пришел на его место.

— Один из молодых специалистов? — переспрашивает Виктор Яковлевич. — Интересно. Пусть войдет.

Вошел рослый юноша. Поздоровался, подошел ближе и, не ожидая приглашения, сел в кресло для посетителей. С минуту секретарь парткома разглядывал его. Спортивная куртка, длинные золотистые волосы, сзади они падают на воротник; круглые розовые щеки, прямой взгляд синих глаз — без тени робости, скорее, в них угадывается уверенность в успехе.

— Я слушаю.

— Виктор Яковлевич, я пришел к вам как к партийному руководителю с широким взглядом на вещи, для которого факты во всей их взаимосвязи…

— Переходите к делу.

— Да, вы правы. Итак, после окончания института я распределен к вам на завод.

— Прекрасно. Дальше.

— При определении конкретного места работы между отделом кадров и мной возникли некоторые разногласия.

— Это бывает.

— Да. Еще студентом я нацелился на определенный аспект работы. Мой диплом как раз затрагивает соответствующую область. А теперь оказалось, что все это ни к чему.

— Зачем же сразу так трагично? У вас какая тема диплома?

— Современные технические средства диспетчерской связи при скоростных методах плавки. А отдел кадров посылает меня в мартеновский цех, к печи, вовсе не на инженерную должность, а помощником сталевара! Стоило пять лет зубрить?

Чуть склонив голову набок, Краузе окидывает молодого человека испытующим взглядом.

— А вы хотели бы… — начинает он.

— Я очень хотел бы в техотдел! Там как раз есть вакантная должность, я узнал, как раз подходящая…

— Гм… А почему, собственно… — Краузе медлит. — Почему вы пришли ко мне? Вы член партии?

— Пока нет, но если дело в этом, я приложу все усилия, чтобы вскоре…

— Да-да… Все усилия, говорите? — невольная улыбка кривит губы. — К сожалению, помочь вам не смогу. Нет, в таком деле не смогу.

1971

СТАРОМОДНАЯ ИСТОРИЯ

До переезда в областной центр я долго работал в сельской школе. Однажды, как всегда, в августе в райцентре состоялась годовая конференция. После конференции несколько директоров и завучей были вызваны к заведующему роно. Собравшись к назначенному часу в тесных комнатах роно, мы — человек двенадцать мужчин и женщин — оживленно гадали, чем же займется с нами начальство. Большинство склонялось к тому, что речь снова пойдет о перестановке кадров: тогда создавался новый район и открывались новые школы.

Ждать пришлось долго.

— Откуда вас столько? — весело изумился заведующий роно. Появившись уже под конец рабочего дня, он с улыбкой оглядывал собравшихся. Оказалось, его неожиданно вызвал секретарь обкома, тоже приехавший в район. — Нет, всех, к сожалению, сегодня принять не смогу. Останьтесь, пожалуйста, вы, вы и вы, — обернулся он к двум дамам и мужчине постарше. — А остальных прошу завтра, с утра. И извините меня, пожалуйста.

Мы стали расходиться. Еще сидя в ожидании начальства, я обменялся газетами с одним из коллег, теперь мы вместе вышли на улицу. Встречаться прежде нам не доводилось, но одинаковый возраст и род занятий способствовали сближению.

— Не знаете, куда они думают нас направить? — спросил он.

— Понятия не имею. Может быть, на север?

— Да-а?

— Побаиваетесь?

— Да нет! Просто я всего год назад прибыл в наши благословенные места из самого отдаленного района нашей лесной зоны. Логичнее было бы там меня и оставить.

— Да, и вы ничего не теряли бы теперь. В смысле благ цивилизации, хочу я сказать.

— Моя цивилизация — пара книжных шкафов. И приемник в придачу.

— Пусть так, но, пожалуй, вашей семье нужно что-то еще.

— У меня нет семьи.

— Как? Вообще не женаты?

— А к чему спешить? — пошутил он и, в ответ на мой взгляд, скользнувший по его серебрящимся вискам, улыбнулся немного печально.

Обедали мы в ресторане, потом вышли на набережную. Вечер был тих, но прохладен, и прохожих попадалось немного. Я прочитал на память несколько своих стихотворений, он сдержанно похвалил.

— Удивляетесь, пожалуй: солидный человек, на ответственной должности, и пишет стихи, — заметил я.

— Совсем нет, — ответил он просто. — Я люблю поэзию.

— Почитайте что-нибудь свое, — сказал я на удачу.

— Стихов я не пишу. — Он замолчал, но в словах чувствовалась недосказанность. — Вот одну историю… мог бы, пожалуй, рассказать.

— Выдуманную или настоящую?

— И сам уже не знаю теперь, что в ней правда и что вымысел. Все давно быльем поросло!

Мимо нас по мостовой с адским грохотом промчались два мотоциклиста.

— Сумасшедшие, — заметил я. — На улицу страшно выйти.

— Не осуждайте их, — откликнулся он, в голосе слышалась просьба. — Поверьте, не каждый отважится на эту стремительную езду. Мотоцикл седлает тот, в ком стремление к этому непреодолимо.

— Присядем? — предложил я, когда мы остановились у зеленой скамьи с литыми чугунными ножками. — Хотите сигарету?

— Нет, спасибо, уже несколько лет не курю. Итак… Но боюсь, моя история покажется вам старомодной. Впрочем, она такая и есть. — Немного помолчав, он сказал вдруг: — А знаете что? Ведь в свое время история была записана. Пойдемте ко мне, я вам ее прочитаю. Можно и переночевать у меня.

Мы быстро добрались на другой конец города, где в маленьком домике, стоявшем посреди сада, он снимал комнату. Появилась бутылка вина и яблоки. Потом он покопался в ящике письменного стола и достал тетрадь.

— Ну вот, — сказал он, — слушайте.

I

Солнышко проснулось, высунулось из-под тучки-одеяла, сладко зевнуло, потянулось и открыло глаза: «Боже мой, опаздываю!» Наскоро умылось в дождевом облаке, вытерло круглую рожицу шершавым ветром-полотенцем, осторожно выглянуло из-за горизонта: не заметил ли кто его опоздания на работу?

Но на земле все тихо и спокойно. У людей воскресенье, никто никуда не спешит, и даже седые старики, придирчивый народ, сегодня благодушествуют. И солнце, осмелев, выходит на прозрачные голубые лужайки, чисто умытое, свежее, и принимается, чтоб загладить свою провинность, светить так ярко и ласково, как еще никогда не светило. Вот отчего сегодня такое славное утро.

Ты улыбаешься солнцу, утру, этим своим забавным выдумкам. Улыбаешься яркой зелени полей, далекому лесу в синей дымке, колоколенке старой церкви вдали, широкой блестящей ленте асфальта, что бежит-летит назад под колесами велосипеда…

Ты стройна и легка, у тебя шелковистые русые кудри, а глаза как темное золото. Шаловливый локон неосторожно заслоняет их, но стоит чуть повернуть голову, и встречный ветер откидывает озорника назад. Ты дружишь с ветром.

Откуда-то доносится рокот мотора. Ты не обращаешь внимания. А если бы оглянулась, увидела бы: из-за поворота показался мотоциклист.

Мчится так быстро — за кем-нибудь гонится? Не за тобой ли?

Может быть, он гонится за своей мечтой?

Шум мотора все ближе, ближе… Не слышать его больше нельзя, так бешено ревет пришпоренный седоком мотоцикл.

Чудак, разве можно догнать мечту? В нашем полном суровых реальностей мире?

Скажем, вот эта дорога, чего уж реальней, ее пересекает не менее реальный ручей, через него мостик с деревянными перилами. Вдоль ручья серебрится ивняк.

Рев мотора совсем уже близко. Ты оглядываешься наконец. Кто-то низко пригнулся навстречу летящему ветру, его руки будто части приземистой голубой машины, соединяют плечи с рулем, ноги влиты в бока стального зверя, и кажется, что все это — одно живое существо: какой-то современный кентавр.

Тебе знакомо это лицо? Ты улыбаешься мотоциклисту?

Но почему вместо ответной улыбки на его лице испуг?

Ты не видишь: с проселка, скрытого порослью ивняка, вылезает огромный, тяжело нагруженный тупорылый лесовоз. Он загораживает всю дорогу.

А ты уже на мосту через ручей.

Мотоциклист в трех шагах. Тормозить? На такой скорости?

Решайся, кентавр. Вправо возьмешь — разобьешься. Прямо пойдешь — мечту убьешь. Влево свернешь…

Мотоциклист резко кренит влево. Рушатся с треском перила моста. Летит на прибрежный песок современный кентавр, существо с человеческим торсом и ногами-колесами.

Неподвижно лежит у ручья человек в спортивном костюме. Рядом бешено вертит задранным колесом повергнутый наземь мотоцикл и ревет, жужжит надрывно и жалобно, словно перевернутый на спину жук.

II

Травматологическая палата пользовалась особыми симпатиями персонала хирургического отделения. Среди врачей, сестер и санитарок немало еще оставалось тех, кто в годы войны — уже больше десяти лет назад — работал в этих самых стенах в госпитале. Вероятно, теперешние подопечные напоминали им раненых военного времени, ведь они тоже страдали не от болезней, а от полученных увечий. И настроение пациентов было иным, чем в других палатах, что-то от удалого мужества было в нем, а больничного уныния не было в помине.

День за днем одну за другой выдавал веселые байки рыжеволосый парень с перевязанной рукой. То про охотника и его собаку, то про офицера и денщика, а то про попа с женой и дочкой и его слугу, дурашливого и находчивого Ивана.

— Колька, сукин сын, перестань травить, — умолял слабым голосом, хватаясь за забинтованную грудь, бледный худой парнишка, пластом лежавший на спине. — Не могу больше, от смеха все болит!

Очередная история, сопровождавшаяся взрывами смеха, подходила к концу, когда в палату заглянула санитарка Федоровна.

— Опять чушь городишь, шут гороховый, — напустилась старуха на рыжего. — Хоть бы новенького пожалел, ты погляди, лежит человек не в сознании, а вы ржете, как жеребцы.

Стараясь сохранить на добродушном лице грозное выражение, старуха вышла, с силой хлопнув дверью. Все повернулись к новенькому.

Первым заговорил весельчак насколько мог серьезно:

— И правда, мужики, дело-то с ним нешуточное. Третий день после операции, а человек и слова не сказал.

Все притихли. Стало слышно, как тяжело дышит новенький. Он лежал на спине, с закрытыми глазами. Впалые, покрытые светлой щетиной щеки лихорадочно пылали. Под серым одеялом странно вырисовывались руки: неестественно прямые и толстые, неподвижно вытянутые; они, как два круглых полена, лежали вдоль тела.

— Почему же не идет сегодня его… та кудрявая? — спросил парнишка, умолявший не смешить его.

— Погоди, придет еще! — успокоил парнишку рыжий. — Что ты думаешь, такая любовь!

Вошла санитарка, за ней посетительница. Она поздоровалась со всеми, негромко, но очень серьезно и очень приветливо. Села на табуретку возле больного, чьи руки походили на поленья.

— Все еще без сознания, — доложила Федоровна. — Иной раз откроет глаза, мутно так глянет и опять закроет. А то кричит, вроде гонит кого-то, но слов не разобрать. Сегодня намного спокойнее, дышит ровнее. Спит, может?

Постояв еще немного, санитарка отошла. Больной вздохнул, шевельнул головой и открыл глаза.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

— Вы? — тихо сказал он.

— Я, — ответила она.

Он снова закрыл глаза. Она смотрела на его лицо, на его поленья-руки, опять на его лицо. Она не знала, можно ли говорить, нужно ли и что сказать.

Больной поднял веки. Его плечи дрогнули, было видно, как заходили желваки на щеках. Глядя ей в глаза, он с трудом заговорил.

— Знаете… о чем… я сейчас… больше всего… жалею? — Он покосился на свои неподвижные руки-поленья. — Не могу… взять… вашу… руку.

Она наклонилась и положила ладонь ему на лоб.

Чуть-чуть приподняв голову, чтобы ощущение ее прикосновения стало полнее, он закрыл глаза. Опять напряглись желваки на щеках.

Никто не глядел в их сторону, в палате было очень тихо.

III

Настежь распахнуты окна — прямо в ликующее лето. Палата изрядно опустела, все «ходячие» выбрались наружу, устроились в тени высоких деревьев, окружающих больницу. Лишь «тяжелые» здесь, молчаливые, тихие, кто спит, кто занят своими мыслями.

В коридоре шаги. Легкие, быстрые, энергичные. Открывается дверь…

— Ну, как мы себя чувствуем? Это — врач.

Протирает полой халата очки. Присаживается на табуретку, заглядывает в температурный листок, бормочет: «Ага, так-так…» Отбросив одеяло, ощупывает ключицу, нажимает на живот.

— Здесь больно? А здесь? Прекрасно. Молодцом, молодцом. Делаете успехи, молодой человек. Даже час обхода ухитрились проспать! Мы уж решили вас не тревожить.

Докторская похвала звучит чересчур бодро, чтобы ей поверить. Да, он проспал обход, но после бессонной ночи. Температура не снижается две недели. Каждому ясно, с ним что-то не так. Да и «ходячие» — народ дотошный, в курсе всех дел, не скрывают, если что прослышат.

— Насчет того чтобы снимать тебе гипс, мотоциклист, — доверительно сообщили ему «ходячие», — еще большой вопрос.

Устало слипаются веки…

— Добрый день.

Она! Я спал? Долго?

Нет, невыносимо лежать чурбак чурбаком! Как бы хотелось сейчас вскочить и… Но стоит чуть приподнять голову — и плечо пронзает боль.

— Вам плохо?

Она кладет руку ему на лоб. Рука нежна и прозрачна.

— Благодарю, теперь мне хорошо.

Глядя друг другу в глаза, оба улыбаются.

— Расскажите, как там… снаружи.

— Там? Да как всегда.

— А что у вас? Все так же много работы?

— Да, очень. Вы-то как? Боже мой, и как только могло такое случиться?

— Хотите знать, как это случилось? Могу рассказать.

— Вам нельзя разговаривать.

— Доктор сказал? Или это вы говорите?

Она отворачивается.

— Хорошо, рассказывайте. Я слушаю.

— Итак, с чего же начать? Один молодой человек заурядной наружности… Нет, не то. Вот… В городском парке играл духовой оркестр. Была как раз суббота. Погруженный в свои невеселые мысли, один молодой… впрочем, не такой уж и молодой…

— Можно узнать, сколько лет было тому молодому человеку?

— Пожалуйста, тут нет государственной тайны: молодому человеку было тридцать два года. Итак, погруженный в свои мысли…

— В невеселые! Можно спросить, почему они были невеселыми?

— Неизвестно. И непонятно. У него, наоборот, были все основания радоваться повороту к лучшему в его судьбе. И тем не менее, прекрасный весенний вечер, музыка, оживленная людская толпа — разве это не грустно? Если ты совсем одинок?

— О, да. И вдруг…

— Совершенно верно. Вдруг он увидел — глаза! Они были удивительного цвета — не надо отворачиваться — золотистые. Но самое замечательное в другом: их взгляд был серьезен, спокоен и добр. Он увидел в них что-то родное. И сразу понял: такая встреча случается раз в жизни.

— Вам нельзя волноваться. Говорите спокойнее.

— Хорошо.

— Но все-таки рассказывайте!

— Да. Она шла с подругой по аллее. Он пошел за ними. У киоска они остановились, подруга встала в очередь.

— За мороженым.

— Верно, за мороженым. Она ждала в стороне, под деревом. Он подошел. «Гутен таг», — сказал он. «Гутен таг», — ответила она на его родном языке. «Вы откуда приехали?» — спросил он. «Разве это так важно?» — возразила она. «Может быть, мы земляки». — «Говорите тише, — попросила она, — на нас оглядываются». — «Давно вы живете здесь, в городе?» — «Я здесь родилась». Возблагодарив мысленно судьбу, которая привела его сюда, он продолжал: «Вы студентка? Или молодая учительница?» — «Что вы! Я работаю на хлебозаводе, — возразила она. — Каждый день вы едите мой хлеб».

— И он сказал: «Теперь я знаю, почему он такой вкусный». И еще добавил: «Но теперь я постараюсь есть его поменьше, чтобы у вас было не так много работы».

— «Да ешьте спокойно дальше, — засмеялась она. — У нас так и так работы через край». — «Но немножко свободного времени, наверно, найдется, — сказал он. — Где я вас мог бы встретить?» — «Зачем?» — спросила она, как ему показалось, немного грустно. Тем временем ее подруга Соня — так она ее назвала — принесла две порции мороженого. Но, видимо, смутившись при виде его, затараторила: «Ой, Фрида, кого я тут встретила! Девушек из кондитерского цеха, они пошли на танцплощадку и ждут нас там. Я побежала, ты тоже придешь?» Он знал теперь имя своей незнакомки.

— А она его?

— Еще нет. Он думал, может быть, его имя ее вовсе и не интересует.

— Какой догадливый… А все-таки как звали этого не такого молодого и очень догадливого человека?

— Не такого уж молодого, догадливого человека звали Эвальд.

— Красивое имя. А дальше?

— Дальше… Они вместе пошли по аллее. Он смотрел на ее профиль и думал, что делать, какие сказать слова, чтобы остановилось мгновение. Что-нибудь особенное, красивое, но ничего не пришло в голову, красивые слова не в обычае у лесорубов. «Когда мы увидимся?» — выговорил он наконец. «Зачем? — опять повторила она. — Лучше бы никогда!» — «Ни за что! — горячо воскликнул он. — Я должен увидеть вас снова. Вы часто приходите в парк?» — «Нет, очень редко. Много работы». — «Можно еще вопрос, последний, наверно?» — «Да», — кивнула она. «Вы замужем?» — «Еще нет, но…» — ее голос прозвучал очень решительно. Должно быть, его лицо здорово вытянулось, — она глядела на него почти с испугом. Да ведь смешно все это, мелькнула у него неожиданная мысль.

— Нет, не смешно. Это было очень естественно.

— Не знаю. Так он вдруг подумал. И остановился.

— Да, он остановился и сказал: «Извините, я был навязчив. Всего хорошего!» — повернулся и ушел. Да, так оно и было. Потом он, конечно, терзался. Ругал себя, что не придумал волшебных слов. Иногда он приходил к проходной хлебозавода, дожидался конца смены, но ни ее, ни ее подругу так и не встретил. Мотоцикл у него уже был. При чем тут мотоцикл? Могу объяснить. Когда разразилась война, у меня… простите, у него, ведь мы говорим о том, не таком уж молодом… ну, вы знаете… Итак, у него за плечами было два курса пединститута. После войны он стал работать в маленьком поселке лесорубов по своей наполовину приобретенной учительской специальности и продолжал учиться заочно. Но как добираться в райцентр, к опытным учителям, в библиотеку? Помочь тут мог только мотоцикл. Еще работая лесорубом, он откладывал деньги из премиальных. Он полюбил стремительную езду по трудным дорогам и не мыслил свою жизнь без мотоцикла, как кочевник без коня. Он был многим обязан своему железному другу… Так на чем мы остановились?

— На расставании в парке. Но вы еще не сказали, как попали к нам в город.

— Проще простого. Тут построили новую школу-интернат, меня назначили завучем, и нужно было готовиться к началу учебного года.

— Хорошая у вас профессия. Ну, рассказывайте дальше. Значит, он простился с ней и потом терзался.

— Прошла неделя, может быть, две. Как-то в воскресенье наш молодой учитель стоял у окна, он снимал комнату у «хозяев». Было чудесное утро. Солнце сияло ярко и ласково. И у него впервые после стольких грустных, унылых дней было солнечно на душе. Отсутствие счастья — еще не несчастье, думал он. Еще столько прекрасного в жизни! Девушку ты потерял, но мечта о ней навсегда с тобой. И вдруг он заметил мелькнувший за окном силуэт. Девичья фигура на велосипеде показалась ему знакомой. Он не сразу сообразил, что это она, и все время, пока мчался за ней, не был уверен, пока она не оглянулась.

— И она не знала, кто за ней гонится. Было лишь неясное предчувствие…

— Как? Вы все-таки не забыли? Это правда?

Неосторожное движение отдалось болью в правом плече, он судорожно стиснул челюсти.

— Что с вами? Вам плохо?

— Хорошо. Мне никогда еще не было так хорошо, как сейчас.

Некоторое время он лежал молча, с закрытыми глазами. Когда снова он заговорил, голос его звучал бодро, почти весело.

— Рассказывать дальше? Все по порядку. Не теряя времени, наш молодой человек выбежал на улицу. Верный «Уралец» завелся с полоборота. Проскочив город, они вылетают на шоссе, стрелка спидометра дрожит на восьмидесяти. Впереди никого. Они мчатся еще быстрее. И лишь за поворотом… Далеко же она укатила за считанные минуты. Молодчина! Значит, и она любит скорость! Но с нами ей не сравниться! Сейчас мы ее догоним, перегоним, станем поперек шоссе, и я скажу: теперь не уйдешь! Сниму ее со смешного велосипедика и понесу на руках…

— Куда?

— Я еще не знал куда. Просто так, нести и нести. Ну ладно. Расстояние между ними быстро сокращалось. Вот она совсем близко. Оглядывается, и… я вижу ее лицо, столько раз оно мне снилось, такое прекрасное и любимое. И вдруг — откуда он только взялся! — лесовоз с бревнами. Остальное вы знаете.

— Да.

Нежная рука касается его щеки. Он закрывает глаза. Улыбается:

— Смотрите, уже стемнело.

— Да.

В палате все уже были на своих местах. Но никто не разговаривал. И не зажигал света.

IV

Шлепая мягкими тапочками, Федоровна убиралась в одноместной палате, куда только что перевели Эвальда, маленькой белой комнатке с единственным окном.

За работой Федоровна любила поговорить:

— Ну, что, мотоциклист, правда, тут лучше? Вот и я говорю: там никакого покоя нет, и этот рыжий леший, он же кого хочешь с ума сведет. И для Фриды тут приятнее, что ты думаешь, эти нехристи, ясное дело, смущают девушку. Нечего смеяться, герой ты эдакий, вы небось думаете, раз Федоровна старуха, так она ничего не понимает? Думаешь, кто тебя перевел в эту комнатку? А вот Михал Абрамыч, доктор, он сперва Федоровну спросил: «Как ты считаешь, Федоровна, если нам перевести мотоциклиста в маленькую палату, где директор совхоза лежал со сломанной ногой?» Я и сказала ему: «Вы, мужчины, чисто несмышленые дети, вам бы только руки-ноги людям отрезать, а вот уразуметь, что у человека на сердце, — тут вы без Федоровны никуда. Давай, говорю, Михал Абрамыч, распорядись, пусть сразу и переводят, вот приедет его голубка Фрида, тут они и повидаются спокойно, а не то что у этих нехристей на глазах». Нечего рукой махать, вы поглядите на него, он уже машет. Нечего на старуху махать, знаю, что говорю. И доктор, он тоже говорит: «Только бы нам привести ему руку в порядок! Нельзя допустить, чтоб такая милая девушка выходила замуж за однорукого». Ага, опять не по тебе, не любишь, чтоб о тебе говорили.

— Да нет же, Федоровна, просто ты не дело говоришь.

— Как ерунду! Неужто не женишься на своей красавице? Так имей в виду, мотоциклист, обманешь девушку, не видать тебе счастья. Тогда к Федоровне и близко не подходи, за нашу деточку Фриду я тебе глаза выцарапаю. Да чего я беспокоюсь, знаю ведь, обязательно женишься. Вот только с рукой бы обошлось. Михал Абрамыч, доктор… вот только говорить нельзя. Ладно, скажу, ты ведь не маленький, только не выдавай старуху, — продолжает она шепотом, косясь на дверь. — Хотят тебя снова оперировать. Кости, вишь, как-то криво срослись, они хотят снова ломать, а там — или — или — понимаешь? Но ты не бойся, господь бог, он о хороших людях заботится! Ну, теперь тут порядок, любо-дорого смотреть, твоя Фрида придет, порадуется… И хватит тебе болтать, — обращается она к себе самой, — ступай уж, старая, ступай, — и Федоровна исчезает за дверью.

«Замуж за однорукого…», «Если не женишься…» Как это у них все просто! А что, если взять да сказать: послушай, что говорят люди! А она ответит: «Неужели вы думаете, что люди лучше нас знают, как нам быть?» Вот-вот, она обязательно так и скажет. Она умница, моя маленькая Фрида.

Она навещает человека, попавшего из-за нее в беду. Как поступит она, когда он будет здоров? Может быть, мне лучше вообще не выздоравливать? Ну уж нет! Скорей бы встать! Но рука. А вдруг ампутируют? Тогда худо. Прощай мотоцикл. «Такая милая девушка — и замуж за однорукого…» Эх, Федоровна, добрая ты душа, да только…

У двери замирают легкие шаги. Тихий, осторожный стук. Никаких сомнений! — это Фрида.

— Пожалуйста, войдите.

Они улыбнулись друг другу. Она подошла к кровати, он взял ее руку.

— Эвальд, — начинает она, даже не присев. — Я только что говорила с врачом. Он сказал… «Да, вам я могу сказать. Вы ведь сильный человек, правда?» Он говорил, что… Это еще не решено окончательно, однако… Не исключено, что вам… придется… отнять правую руку.

Она умолкла. Как будто лишь сейчас поняла, что сказала ужасное.

— Эвальд, что вы на меня так смотрите?

— Я смотрю как-то особенно? Да, действительно. Извините, Фрида. Наверно, я ошибся. Конечно, ошибся! Но вы сказали это как-то странно… Да нет же, просто мне, дураку, показалось.

— Что? Что?

— Как будто вам хочется, чтобы мне отняли руку.

V

Наткнувшись в укромном уголке больничного сада на Эвальда, занимавшегося гимнастикой, врач Михаил Абрамович сказал:

— Ладно, молодой человек, я вас отпускаю. Правда, после второй операции вашей правой руке еще нужен покой, но вы мне надоели, и раз вам обязательно хочется опять ломать себе руки, займитесь этим где-нибудь еще, а не у меня в больнице.

Фрида должна была навестить его на следующий день. Рассчитывая перехватить ее по дороге, он из дома снова направился в больницу. Но она пришла раньше обычного, и он, подходя, увидел, как Фрида с расстроенным лицом выходит из больничных ворот. Преградив ей путь, он взял ее за руку. Она засмеялась, обрадовалась, как ребенок, и опустила глаза. Они пошли рядом, держась за руки. В парке, под старой липой, они остановились.

— Помните? — начал он. — Вот здесь я заговорил с вами в первый раз. Мы всегда будем тут встречаться, согласны? Каждый вечер в начале седьмого я буду приходить сюда. Если у вас будет время, вы тоже придете сюда и сядете на скамейку. А если вас не окажется, я сяду на скамейку и подожду, хорошо? Вы ведь придете, правда?

Держа ее за руку, он заглядывал ей в лицо, но она упорно отводила взгляд, и длинные шелковистые ресницы трепетали в лучах заходящего солнца. Вздохнув, она сказала:

— Мне нужно идти.

— Хорошо, но вы еще не ответили. Неужели я не заслужил… — он проглотил конец фразы, понимая, что не должен был так говорить.

— Не надо жаловаться. Это на вас не похоже, — проговорила Фрида. — Конечно, мы увидимся. Но, знаете… будем друзьями, хорошо?

— Но вы же прекрасно знаете, что я вас люблю, — не выдержал Эвальд. — И с этим ничего нельзя поделать.

— Прощайте, — Фрида высвободила руку.

— Как вы сказали?

Испуг и растерянность прозвучали в его голосе.

Фрида засмеялась, правда довольно натянуто:

— Боже мой, до чего вы чувствительны! Я хотела сказать: до свидания. А вышло так потому, что все у нас очень… непросто.

…Прошло несколько недель.

Виделись они часто, почти каждый вечер. Эвальд издали узнавал легкую фигурку, освещенную уже не жарким в августе сибирским солнцем. Они бродили по берегу большого тихого озера, окруженного дремлющими серебристыми ивами, ходили на танцы, в кино. Разговаривали обо всем на свете и научились понимать друг друга с полуслова, но… Когда сослуживцы подшучивали над ним, спрашивая, пригласит ли на свадьбу и как будет выглядеть мотоцикл с детской коляской на прицепе, он тоже отвечал шуткой, но чувствовалось, что на душе у него горько. И друзья, хотя не знали причины, оставили его в покое.

Однажды, после долгого задумчивого молчания, она сказала:

— Я вас никогда не забуду, Эвальд.

Он оторопел, ведь до того о разлуке и речи не было.

— Ради меня вы совершили поступок, который можно сравнивать только с подвигами наших героев во время войны.

— С чего это вам такое в голову приходит! Да и война-то давно позади, от нее и следа почти не осталось…

— Не говорите так. Много людей, еще целые семьи страдают от последствий войны.

— Да, да, я знаю. Сироты. Инвалиды. У меня тоже сжимается сердце при виде несчастных калек.

— Среди инвалидов есть и молодые. В партизаны ведь шли и подростки.

— Да, да, правда, — согласился он, но не стал продолжать отвлеченного, как считал, разговора.

VI

Розовело вечернее небо, щеки ласкал ветерок, весело шелестела листва над головой. Вот и они, заветные старые липы. Целых три дня не удавалось вырваться, перед новым учебным годом нагрянула областная комиссия проверять новую школу-интернат; приходилось все время быть на месте, с утра до вечера. Теперь все волнения позади, и старик учитель, председатель комиссии, крепко пожав Эвальду руку, сказал: «Вы по-настоящему преданы делу, спасибо! От имени руководства и — от всего сердца».

Сегодня Эвальд обо всем расскажет Фриде. Она будет рада. И о смешных происшествиях расскажет, например, о том, как комиссия наткнулась в чулане на гору банок с масляной краской и как оправдывался завхоз: вдруг на будущий год не достанем. Когда приходит комиссия, всегда что-то нелепое обязательно случается. И Фрида посмеется. Когда она смеется, он просто с ума сходит от счастья. Заливаясь громким смехом, как ребенок, она отворачивается, прячет лицо в ладонях, и на затылке прыгают каштановые колечки волос.

Им так мало приходилось смеяться вместе. Но они еще возьмут свое…

Вот, кажется, и она.

Эвальд встает со скамьи. Берет он держит в правой руке, крепко стиснув его и с наслаждением ощущая, как напрягаются выздоравливающие мышцы. Над головой что-то шепчет листва старой липы.

Сегодня Фрида в светлом платье. Она очень спешит, даже что-то новое появилось в походке. Да ведь это вовсе не она. Конечно, нет, это какая-то другая девушка. Но она спешит к нему, даже машет ему рукой.

А, это же подруга Фриды, та самая, что была тогда с нею в парке. Как же ее зовут? Да, Соня. Видно, с Фридой что-то не так. Заболела? Они не виделись целых три дня.

— Ой, Эвальд Корнеевич! — кричит девушка издали и бежит еще быстрее. — Ой, я совсем запыхалась, все боялась, что вас не найду. Фрида сказала, вы будете ждать под старой липой, а я совсем не знаю, какая тут липа старая; я спросила, и один старик сказал, вон та, ей, наверно, больше ста лет, а уж он знает, ему самому почти столько, но он все-таки ничего себе, ходит довольно прямо, видит и слышит, вон там он живет, напротив, в маленьком домике, совсем такой маленький, старый домик…

— Что с Фридой?

— Ой, правда, я потому и пришла… Фриды нету.

— Как — нету? Почему?

— Уехала. В Тулу или куда-то там, толком не знаю. Я думала, Эвальд Корнеевич, вы все знаете. Мы все были против; мы говорили ей, оставайся, и я всегда уговаривала ее, куда ж ты поедешь, ты ведь любишь мотоциклиста — ой, извините! — ты ведь любишь Эвальда Корнеевича, говорила я, как же ты уедешь! А она говорила, Сонечка, дорогая, я должна. И когда она уезжала, позавчера, поездом, все так жалели, так ужасно жалели, и она была такая печальная, такая грустная, и на вокзал пришел наш начальник смены, и сам директор тоже, и его жена, она принесла ей цветы и сказала… Ой, Эвальд Корнеевич, вы же не слушаете! Я понимаю. Ой, какая я дура, чуть не забыла, у меня для вас письмо.

— Где письмо? — спросил он тихо, голос повиновался с трудом.

— Вот, возьмите.

Он взял конверт. Рука с письмом, его совсем здоровая левая рука повисла, как неживая.

— Так я пошла, Эвальд Корнеевич?

Эвальд поплелся за ней, медленно переступая тяжелыми, непослушными ногами.

«Зачем я иду за ней? Какой в этом смысл?

А что теперь имеет смысл?

Да, письмо. Где оно? Вот, я его держу. Пойду назад, к нашей липе. Вот и скамья. Это ее место, здесь всегда она сидела, мне надо немного подвинуться. Темнеет. Но еще можно читать. Пальцы дрожат.

Интересно, как дрожат пальцы. Я думал, что только в романах пишут, для красоты: «Его пальцы дрожали».

Он развернул письмо.

Странным, неуверенным почерком было написано: «Дорогая Фрида!»

Что такое?

Дорогая Фрида — это же она, письмо адресовано ей!

Здесь что-то не так. Нет ли еще чего в конверте? Вот фотография! Чья? Еще раз внимательно проверить конверт. Ага, вот тонкий маленький листок.

Опять дрожат пальцы. Странно, не поверил бы, что так бывает.

Возьми себя в руки, ты мужчина. Соберись с духом и читай!

«Любимый мой!

Я не в силах писать тебе. Прочти приложенное письмо, ты все поймешь».

Ни слова больше.

«Прочти приложенное письмо»… Куда я его дел?

Нет, это фотография. Значит, это он ей писал. Как он выглядит?

Со снимка открыто и прямо, и немного сурово смотрел на него молодой человек в военной гимнастерке без погон. Пустой правый рукав гимнастерки заткнут под ремень.

Развернув письмо, Эвальд сидел, уставившись куда-то сквозь исписанный лист; не прочитав, положил его снова в конверт.

* * *

— Все, — сказал мой новый знакомый, откладывая тетрадь.

Я молчал. Наверно, это обескуражило его.

— Очень несовершенно, конечно, — проговорил он виновато. — Чего-то не хватает. Конец скомкан. И вообще, сентиментально и старомодно!

— Думаете?

— Да, конечно.

В молчании мы выпили еще по рюмке вина.

— Послушайте, — сказал я. — А ведь вам, пожалуй, нелегко живется, вообще-то?

Он поднял глаза, улыбнулся:

— Почему вы так думаете?

— Но тем, кому легко, вы не завидуете, так?

— Пожалуй, — согласился он.

1978

ЧЕСТНО ЗАРАБОТАННЫЕ ДЕНЬГИ

Скрипнула тяжелая дверь, и хозяйка, войдя в избу, сказала по-здешнему, нараспев:

— Пришли, слышь, к тебе какие-то.

В ее голосе звучали несмелое любопытство и затаенное недоверие к необычному, непонятному постояльцу. И предвкушение разгадки: сейчас-то мы узнаем, каков ты есть человек.

— А кто такие?

— Твои, чай, знакомые.

— Нет у меня здесь никаких знакомых, — сказал Крюгер.

Ему было трудно примириться с мыслью, что пропал послеобеденный отдых. Вот уж сколько месяцев не мог он позволить себе подобного баловства, вот уж сколько месяцев не было у него иного крова над головой, кроме выполосканной дождями парусиновой палатки, иной постели, кроме спального мешка, иной пищи, кроме концентратов, иной музыки, кроме комариной. Но неделю назад самая трудная стадия работы была завершена, определены точки для глубокого бурения, подготовлены площадки. Остановка была за оборудованием.

Крюгер чувствовал себя чуть-чуть дезертиром в этом тихом, обширном селе, раскинувшемся со своими обшитыми тесом домами, садочками да огородами вокруг одной из узловых станций большой сибирской магистрали. Только вчера приехал он сюда на своем верном газике, чтобы уточнить сроки прибытия вагонов и подготовить разгрузку.

— Нет у меня здесь никаких знакомых, — повторил он, зевая и потягиваясь так, что хрустнули суставы.

— Ну как же, железнодорожники они, а спрашивают шофера, тебя, стало быть, — возразила хозяйка. — Ожидают они.

Крюгер подтянул брюки, застегнул ремень, накинул на плечи выгоревшую куртку с безнадежно поломанной «молнией» и вышел наружу.

Двое в железнодорожной форме, стоя у крыльца, негромко разговаривали. При его появлении их усталые, озабоченные лица мгновенно просветлели, словно им явился сам господь бог.

— Твоя машина, браток?

— Ну, моя, — ответил Крюгер, готовясь к отпору.

— Ты в город не собираешься?

Во взглядах железнодорожников светилась надежда, почти мольба.

Гм… Вообще-то говоря, он собирался туда, в большой город, — его здешние хлопоты оказались довольно-таки безрезультатными.

— Вообще-то да, — сказал Крюгер. — Но только завтра утром.

— Браток! Милый человек! Поедем сегодня! Зачем же завтра? Поедем сейчас! Недалеко ведь, всего-то семьдесят километров, дорога классная, за час там будем!

— Сегодня мне смысла нет. Чего там добьешься, когда дело к вечеру… Нет, завтра утром.

— Ай, жалость, вот жалость! Понимаешь, с нашим товарищем беда случилась. Его надо вот так срочно доставить в клинику.

— А что с ним такое?

— Да он, понимаешь, внизу, в контроллере, копался, на электровозе, понял? Свою смену кончил, пантограф опустил, ну, эту штуку сверху, которая ток принимает, понял?.. — Они говорили, перебивая друг друга, объясняя обстоятельно и заискивающе. — Ну вот, а пока он там внизу копался, пришел сменщик, его не заметил, забрался в кабину и поднял пантограф, понимаешь, какое дело! Хорошо еще, что товарищ наш рукой цепь замкнул, понимаешь, какое дело, локтем случайно к якорю прикоснулся. А то бы все четыреста тысяч вольт сквозь него прошли, ахнуть бы не успел. А так только руку до локтя сожгло, ну а доктор здесь, на медпункте, говорит, можно еще спасти руку, если немедленно в клинику при железнодорожной больнице, они там по таким делам специалисты. Иначе отнимать руку придется. Мы уж все село обегали, машину искали…

…Быстро, но осмотрительно Крюгер вел свой газик по сонным немощеным улицам села, а железнодорожник, сидя рядом, уважительно подсказывал ему повороты и обращал внимание на неровности дороги. Еще никогда в жизни Крюгер не гордился так своей второй профессией.

У белого домика станционной амбулатории он затормозил, развернулся и подъехал впритирку к свежевыкрашенному коричневому крыльцу.

Оба железнодорожника метнулись в помещение и через несколько минут снова появились на пороге. Они вели третьего, тоже в железнодорожной форме, осторожно поддерживая его под мышки. Лицо у него было землисто-серым, взгляд блуждал. Правая рука, в толстой белой повязке, висела на марлевой лямке.

Крюгер открыл дверцу, все трое уселись на заднем сиденье — пострадавший в середине, товарищи по бокам, чтобы поддерживать его при тряске.

— Поехали, браток!

Дорога действительно была отличная. Солнце, клонившееся уже к западу, заглядывало из-за еловых верхушек в глубокую просеку. Крюгер ехал на восьмидесяти, баранка чуть подрагивала в руках, равномерное гудение мотора успокаивало, прибавляя уверенности. За час доедем, думал он.

На заднем сиденье переговаривались железнодорожники, но слышны были лишь обрывки фраз: «…Есть еще надежда, врач сказал… Если только не убит нерв».

Крюгеру хотелось узнать побольше, но сейчас не время для расспросов, думать надо об одном: быстрее! Вот уж потом он, конечно, узнает и как зовут пострадавшего машиниста, и что он вообще за человек, есть ли у него жена, дети, он даст им свой адрес, попросит, чтобы сообщали, как идет лечение…

Час промелькнул незаметно, уже замаячили вдали серые башни элеватора, потом замелькали мимо одноэтажные домишки пригорода… Сзади подали команду свернуть вправо, чуть подбросило на переезде, и уже скоро за зеленой металлической решеткой показались белые, с большими окнами, двухэтажные корпуса железнодорожной больницы, стоявшие в окружении подстриженных кустарников.

— Здесь, приехали, — послышалось сзади, и Крюгер остановил газик в нескольких шагах от проходной будки.

На заднем сиденье торопливо заканчивался разговор вполголоса, Крюгер услышал жесткое похрустывание бумажки. И, потянувшись открыть дверцу, чтобы выйти и помочь высадить больного, почувствовал чью-то руку у себя на плече.

— На-ка, браток, держи…

— Да брось ты! — огрызнулся Крюгер, дернул плечом и вылез из машины. Намерение помочь пострадавшему выбраться напрочь улетучилось. Нерешительно потоптавшись, он все же двинулся было в обход машины, но ему навстречу уже шел человек с пятирублевкой в руке.

— Бери, чего ты, в самом деле… Твои же, честно заработанные деньги!

Крюгер заложил руки за спину. Сложив пятерку вдвое, человек хотел было сунуть ее в верхний кармашек его куртки, но Крюгер сердито отступил назад.

— Ну ты чудак! — сказал человек, сложив бумажку еще, потом еще раз и забросил в открытую дверцу машины.

Пока Крюгер, сгорбившись, искал на полу деньги, пока вылез из машины, все трое скрылись за дверьми проходной…

…Обратно он ехал той же дорогой, и она была все так же хороша, и все еще светило солнце сквозь еловые верхушки, и никакой беды не слышалось в шуме мотора и коробки передач, но все казалось уже не таким, как прежде. Было неспокойно, неуверенно на душе, Крюгер напряженно всматривался в пустынную просеку шоссе, невольно стискивая руль и даже зачем-то притормаживая, когда вдали появлялись редкие встречные машины. Вокруг, темная и непроницаемая, безмолвствовала тайга.

1961

ВОСХОД СОЛНЦА НА АЙ-ПЕТРИ

1

Впервые в жизни он был на курорте, на настоящем морском курорте — у самого синего моря, ласкового, теплого, обворожительного, был на «ты» с пальмами, магнолиями и кипарисами, с пароходами, чайками, с запахом водорослей.

Здесь в его жизнь вообще вошло много такого, чего никогда с ним раньше не бывало. Ведь он только начинал жить, о чем сам он, пожалуй, и не задумывался. Лишь кому-то другому, кто стал бы мерить его жизнь своей, более длинной мерой, это было бы понятно. А ему в голову не приходило сравнивать, собственная жизнь представлялась единственной в своем роде, и каждое мгновение подводило итог прожитому, никто ведь не знает, сколько будет еще этих мгновений впереди. Какая кукушка скажет, долго ли человеку назначено жить?

Впервые он был по-настоящему влюблен. Все прежнее выглядело смешным, далеким и детским. Одноклассница с тонкими косичками, позволявшая провожать себя с катка домой и целовать в щеку на прощание… Красивая и невероятно молодая преподавательница литературы на первом курсе университета, — на нее можно было лишь любоваться издали. А эта девушка, с которой он познакомился на пляже, была рядом, была осязаемой реальностью. Она была не только очаровательна, она была доступна. Он гулял с ней вечерами по парку, держал ее руку в своей и ломал голову, как и когда можно будет наконец перейти к поцелуям. Все еще довольно робкий в свои двадцать лет, он не знал пока, сколько притягательной силы для юных женских сердец таят в себе его высокий рост, широкие плечи, серые глаза с серьезным выражением, дружелюбная улыбка и глубокий, звучный голос.

У нее была стройная фигура, нежная, загорелая кожа, ей шли открытые, легкие платья. Большие голубые глаза смело и прямо встречали его взгляд, влажно поблескивающие полные губы всегда чуть улыбались. Но самым необыкновенным было ее имя — Флора. Словно она сама была частью этой прекрасной, как в сказке, южной природы.

И еще — тоже впервые в жизни — он угодил в необычную ситуацию, когда его собственная идея, вернувшись к нему, ударила обидно и больно, так австралийский бумеранг поражает незадачливого метателя.

— Ребята, — сказал он, — но почему же обязательно сегодня? Завтрашний день ничем не хуже.

Оба его приятеля из студенческого дома отдыха изобразили величайшее изумление на грани возмущения.

— Послушай-ка, Мартин Иден, — сказал, тряхнув пепельной шевелюрой, Феликс из Тарту, — не ты ли собственной персоной с такой страстью настаивал на скорейшем проведении операции «Ай-Петри»?

Прозвище «Иден» само собой возникало снова и снова, в разных местах, среди разных людей, видно, он действительно чем-то напоминал известного литературного героя.

— В другой раз — да, — продолжал он. — Но сегодня вечером я занят.

— Стыдитесь, ваше превосходительство, — вмешался Юра, долговязый брюнет из Харькова, у которого в добавок к огненному взгляду был хорошо подвешен язык, что в их доме отдыха и повсюду в округе обеспечивало ему положение кавалера номер один. — В тот самый момент, когда весь коллектив повернулся наконец лицом к восходящему солнцу и исполнился решимости штурмовать гору Ай-Петри, у вашей милости находятся дела поважнее. Уж если даже такая избалованная жизненными удобствами личность, как ваш покорный слуга, присоединяется к жаждущей приключений студенческой массе, чтобы служить опорой слабейшим, то как понять, что вы, живое олицетворение долга, готовы уйти в кусты? Являясь притом виновником всего переполоха?

Возразить было нечего. С первого дня в доме отдыха он выступал пропагандистом этой идеи, потому что где-то когда-то читал, как великолепен вид солнца, восходящего над морем, особенно — с какой-нибудь горной вершины. Сначала никто, включая и обоих его ближайших партнеров по спортплощадке, не обращал внимания на его речи, ибо идеи лишь постепенно овладевают массами. К тому же не находилось знающего проводника, в деревнях жили все больше недавние переселенцы, и дело понемногу заглохло. И вдруг на тебе: все идут на Ай-Петри, прямо сегодня, и проводник объявился, а кто не участвует — тот слабак.

Он задумался. Поглядел на часы. Если сейчас вместо волейбола пойти на пляж и, разыскав Флору, предупредить ее, пожалуй, удастся осуществить свою идею, отправиться вместе со всеми, и, выполнив свой долг перед коллективом, полюбоваться солнечным диском, всплывающим из морских глубин. Правда, теперь такая возможность уже не представлялась ему столь заманчивой.

— Ладно, — решил он. — В интересах общества жертвую личным.

— Вот это речь не мальчика, но мужа, — подхватил пепельный блондин Феликс. — Сбор у входа в столовую, старт в пять часов пополудни. Форма одежды спартанская, при себе иметь провиант, питьевые запасы и перевязочный материал. Венсеремос!

Он сразу нашел ее на обычном месте под высокой скалой — в стороне от центрального входа с его газетными и прочими киосками, в одном из уединенных уголков огромного, именуемого «золотым», пляжа. Тут галька не так нежна, как повсюду, зато и загорающая публика малочисленнее и спортивнее.

Подстелив свое оливковое пляжное полотенце, она лежала на спине. Желтый купальный костюм, плотно облегал изящные формы ее тела, равномерно покрытого шоколадным загаром. А солнечные очки с огромными круглыми стеклами вызывали представление о сказочном насекомом. Под дужку очков, для спасения носа от отвесных лучей, был заправлен темный лист каштана.

Он замер в нескольких шагах, сраженный непринужденным совершенством представшей картины. Нагнулся, нашел плоский, как монетка, камушек и кинул его на обтянутый тонкой кожей живот, который изяществом очертаний мог бы поспорить с плавными линиями скрипки. Она порывисто села.

— Ах, это ты, Мартин? Разбойник! — зазвенел смеющийся голос. — Ты меня испугал. Я думала, у тебя сегодня тренировка.

— Человек предполагает, а бог располагает, — весело возразил он, укладываясь рядом на раскаленную гальку. Радость встречи уже сменила его огорчение из-за срывающихся вечерних планов. Предвкушение этой радости начало овладевать им с той самой минуты, когда он принял решение участвовать в походе. Сразу же мелькнула мысль: как хорошо, что нашелся повод увидеть ее немедленно, не дожидаясь вечера, и лишь тревожила неуверенность, застанет ли он ее на пляже и будет ли она одна, а не в окружении целой толпы поклонников, а коли так — сумеет ли он улучить момент, чтобы объяснить возникшую ситуацию, да так объяснить, чтобы не впасть в немилость. Теперь все сомнения исчезли: она была здесь, одна, хотя и знала, что он не должен прийти, она была здесь для него, была прекрасна и, кажется, рада его появлению. Торжество оттеснило все прочие чувства и мысли, и он решил, что незачем сразу, ни с того ни с сего начинать неприятный разговор: до вечера времени много. Лежа рядом, он смотрел на нее, и на его лице она могла прочесть выражение безоблачного счастья.

— Значит, твоя команда может обойтись без тебя?

Помнит, что у него намечалось на сегодня. Он почувствовал удовлетворение и гордость: она думала о нем, он занимал ее мысли, хоть их знакомству всего три дня. Как относительно понятие времени! Три дня — целая вечность; он уже не представляет себе свою жизнь без этого нового содержания. Он не сказал бы «без нее», не настолько был он романтичен, но чувствовал, что его жизнь стала другой с тех пор, как в ней заняла свое место Флора. Удивительно, но эти три дня, казалось, перевернули всю его жизнь, вообще многое после их встречи стало выглядеть по-иному.

— Это я могу обойтись без нее.

«Скорее, чем без тебя», — хотелось ему добавить, но по какой-то не совсем ясной причине он промолчал. Флирт казался ему не слишком достойным занятием, он относил флирт к числу запрещенных приемов, оставляя его записным бабникам вроде Юры. Да и добытые легкими путями победы не особенно почетны, они недолговечны и недорого стоят.

— А вчера мне показалось, что ты скорее можешь обойтись без меня.

Она сама затеяла эту словесную дуэль. Похоже, его-то она и считает своим основным кавалером. Это порадовало, однако не прибавило уверенности, ибо у него хватило трезвости ума не сбрасывать со счета ловеласов ее санатория, не говоря уж о городе Львове, откуда она приехала.

— Вчера я тоже так думал.

Что ж, если тебе нравится, решил он, я поддержу игру. Его не смущало, что она смотрит на их отношения, по всей видимости, проще и легче, чем он. Он был на все согласен, охотно подчинялся ее власти: интуиция подсказывала ему, что она опытнее; он был готов признать ее руководство, как в танце менее уверенный партнер позволяет вести себя более сильному.

— Значит, со вчерашнего дня произошли большие перемены?

А в самом деле, что-то существенно изменилось…

Вчера он долго не мог уснуть. Он и раньше, случалось, долго не спал после кино. Но теперь все было совершенно иначе. О чем был фильм, он даже не смог бы сказать. Весь сеанс он держал ее руку, сам не зная, как она оказалась в его руке, нежно пожимал и гладил другой рукой; он склонял голову к ее голове, и она тянулась навстречу. Заметив, что легкий порыв ветерка — фильм шел под открытым небом — заставил ее поежиться, он обнял ее за плечи, слегка прижав к себе, и она не противилась. Давняя игра всех влюбленных, изобретенная, должно быть, одновременно с кинематографом и претерпевшая с тех пор разве что незначительные изменения, целиком захватила его, так что происходящее на экране едва доходило до сознания. Потом он провожал ее до санатория, они немного побродили по скупо освещенному парку, разговаривая о пустяках, и когда она объявила, что ей пора, а он попытался задержать ее еще немного, она сказала каким-то странным тоном: «Малым деткам спать пора». В этой фразе звучала снисходительная интонация, нет сомнения, что не себя, а именно его она имела в виду, говоря о малых детках, и он не мог отделаться от впечатления, что в чем-то не оправдал ее надежд, что-то сделал не так, знал даже почти наверняка, что именно: он не смог побороть робость и поцеловать ее, их близость казалась ему все еще недостаточной… Лежа без сна, он так и эдак пытался представить себе дальнейший ход событий, но все было еще так неопределенно.

Хотелось верить, что пришло настоящее, большое чувство, но что-то еще мешало увериться в этом окончательно. В конце концов, он погрузился в сладостную дрему, а утром встал свежим и полным ожиданий, потому что на вечер было назначено свидание, этот вечер должен был все решить: он непременно ее поцелует и заговорит с ней о своей любви.

Но после завтрака бумерангом явился Ай-Петри.

— В жизни все меняется. Изменения происходят непрерывно. Говорят, за семь лет полностью обновляются все клетки человеческого организма. Это приблизительно две тысячи пятьсот дней. Значит, каждый день мы обновляемся на одну двухсполовиннойтысячную.

— Ужас, как умно. Но для меня чересчур научно.

— Пойдем купаться.

— Нет-нет, мне так приятно, так тепло. Полежим еще немного.

Ее «полежим» пронзило его словно сладкой стрелой. Она говорит о них двоих как о чем-то едином! Не изведанный прежде восторг охватил все его тело, наполняя новой, незнакомой силой, распрямляя плечи, расширяя грудь, и в легкие хлынул потоком пряный, пропитанный запахами моря воздух. Вытянув губы трубочкой, он тихонько подул на ее тонкую девичью шею чуть ниже подбородка, где собрались крошечные бисеринки пота.

— Ах, как славно, — сказала она, не пошевельнувшись, не открывая глаз под круглыми стеклами очков. — Подуй еще раз.

Со сладким замиранием сердца он снова глубоко вдохнул и направил воздушную струю в нежную впадинку между ее подбородком и шеей, где под тонкой, не так сильно загоревшей кожей едва заметно трепетала маленькая жилка. Потом ему пришло в голову, что струей своего дыхания он может поражать и другие цели, и он осторожно подул ей в ухо — она не противилась. Не удержавшись, тыльной стороной ладони провел по ее плечу, погладил шею, щеку, но тут она отвела его ладонь, но не резким, а мягким, плавным движением руки, в нем, пожалуй, было не столько отпора, сколько приглашения к продолжению игры. Еще мгновение, и он не выдерживает, надо срочно остудиться! Не сказав ни слова, не позвав ее с собой, он с разбегу бросается в море.

Он плыл быстро и скоро достиг глубокого места, где сквозь кристально чистую голубоватую толщу воды, словно через увеличительное стекло, четко и, казалось, совсем близко виднелось дно с водорослями и камнями. Нырнув в обжигающе холодную глубину, он отплыл еще немного дальше, все так же быстро, как будто сам с собой наперегонки. Время от времени он оглядывался назад, пляж издалека напоминал коллекцию насекомых — наклонная серая доска с приколотыми пестрыми бабочками и жуками. Среди такой массы бабочек он не сразу нашел ее, но потом узнал желтый купальный костюм на оливковой подстилке, обрадовался и тут же испугался странной мысли: «А вдруг она исчезнет, просто возьмет и исчезнет». Набрав в грудь побольше воздуха, он что было сил поплыл назад.

Выходя на берег, он зачерпнул воды сложенными лодочкой ладонями и стал осторожно подкрадываться, радуясь придуманному озорству. Но она была настороже: вскочила на ноги, резкий взмах руки, соленые брызги летят ему в лицо, а она со смехом мчится в море. Они плывут рядом, морская вода тепла и нежна, море спокойно, лишь легкий прибой чуть покачивает сверкающую голубую гладь.

Потом они снова лежали на песке, говорили о пустяках, а время бежало, летело, и он все не заговаривал о том, что его мучило. Лишь когда откладывать дальше было некуда — близилось время обеда, — он наконец сказал с внутренней неохотой и плохо скрытым замешательством:

— Да, знаешь, насчет сегодняшнего вечера… Дело в том, что у нас в доме отдыха массовое мероприятие. Приятно решение двинуться в поход на Ай-Петри. Так что…

— Так что придется мне сегодня вечером обойтись без тебя, это ты хотел сказать?

— А может быть, пойдешь с нами?

— Куда? На Ай-Петри?

— Ага. Мы хотим с его вершины понаблюдать восход солнца.

— Нет уж. Я приехала отдыхать, а не карабкаться по горам.

Пожалуй, в ее тоне не было раздражения, но когда она стала натягивать через голову платье, Мартин заметил некоторую порывистость движений. «Сердится, — подумалось ему. — Значит, я ей не безразличен».

2

Без пяти минут пять он появился у входа в столовую. Только одна пожилая, по его понятиям, дама, в синих тренировочных брюках и черном пуловере, с полупустым рюкзаком за плечами, пришла до него. Дама была худой, жилистой, с черными волосами, длинным носом и темным пушком усов. Поздоровавшись кивком головы, он оставался в стороне, прислонившись к столбу, злясь на себя за чрезмерную точность. Еще со школьной поры ему было известно, что массовые мероприятия такого рода никогда не начинаются вовремя, но он ничего не мог с собой поделать, привык всегда приходить за несколько минут до назначенного срока.

Прошло десять минут, но никто не показывался. Он всматривался в глубину зеленых аллей, никого не было видно. Издали, со стороны спортивных площадок, доносились глухие удары мяча. Дама взглянула на часы:

— Уже десять минут шестого. Очевидно, поход не состоится. Я слышала, что проводник отказался, ему не дали столько, сколько он запросил.

— В самом деле?

— Да, был такой разговор.

— Почему же не вывесили объявление?

— Да ведь все было полуофициально, договаривались просто так, между собой. Администрация с самого начала и слышать ничего не хотела об этой экскурсии. Что же нам теперь делать?

— Затруднительное положение.

— Наверное, слишком рискованно вдвоем… — нерешительно начала дама.

— Нет, нет, и речи быть не может, — заторопился он. Нерешительность дамы показалась ему подозрительной.

— Ну, ничего не поделаешь, возвратимся на свои орбиты. До свидания, молодой человек, может быть, как-нибудь другой раз.

Она удалилась с загадочной улыбкой.

Оба его спортивных партнера как ни в чем не бывало играли в волейбол, краткими репликами в паузах при переходе подачи отвечая на его упреки:

— Мы думали, ты в курсе! Проводник отказался в последний момент!.. Желающих почти не нашлось. Мы тебя везде искали, ты же исчез… Кухня не выдает сухого пайка. Все знали, один ты не знал!

В перерыве он снова пытался взывать к их совести:

— Была ведь железная договоренность! Как вы можете хладнокровно убивать собственную инициативу!

— Ситуация изменилась, чего тебе еще! Волюнтаристские решения ни к чему хорошему не ведут! Нечего быть формалистами.

— Лентяи вы несчастные и белоручки — вот вы кто.

— Мы выше твоей площадной брани.

— Вы позорите всю корпорацию. Полкило колбасы и буханку хлеба может приобрести на свои средства даже студент.

— А проводник? Кто поведет нас к сияющим вершинам? Может быть, ты?

— Уговорили, принимаю ответственность на себя.

Уже несколько дней назад он в подробностях выспросил дорогу у одного старика, сторожа в курортном парке, но говорить об этом не хотел, его устраивало только безоговорочное доверие.

— О нет, подвергнуть человечество такой опасности, как потеря двух светлейших умов, такого мы не допустим. Лучше иди-ка сюда, нам как раз не хватает основного нападающего.

Выходит, попусту тратил слова. На какой-то миг он даже пожалел, что отпустил черноволосую даму, все-таки их было бы двое. А так он остался совсем один.

Простейшая мысль примириться с ситуацией и влиться в поток курортной беспечности почему-то ему и в голову не приходила. Но, впрочем, могло ли быть иначе? Неужели опять разыскивать Флору и объяснять, как все получилось, показав себя перед ней каким-то флюгером, несколько раз на дню меняющим свои намерения? Или спрятаться где-нибудь на весь долгий вечер, а завтра придумывать что-то про красоту восхода солнца на Ай-Петри? Нет, не такова его натура: что сказано, должно быть сделано. Не желают другие, значит, он идет один. Где теперь искать союзников? Нет, ничего не остается, как осуществлять запланированное массовое мероприятие одному.

Он еще немного постоял у волейбольной площадки с угасающей надеждой обнаружить среди игроков или зрителей родственную душу, способную откликнуться на его зов, а затем, вконец отчаявшись, бросил взгляд на часы, стрелка подходила к шести, и, не сказав больше ни слова своим компаньонам, зашагал прочь.

3

До Кореиза ходил автобус, но томиться на остановке было не по нему, и он пошел пешком по узкой, покрытой асфальтом дороге, постепенно поднимающейся в гору, шел, то и дело отходя в сторону перед проносящимися мимо автомобилями. Он был в приподнятом настроении, принятое решение представлялось ему единственно правильным, собственная решимость нравилась ему, он был доволен собой: не спасовал перед трудностями дальнего пути, перед загадками нехоженых троп, сдержал свое слово, поступил благородно и по-мужски. В голове звучала бодрая, веселая мелодия, маршевая песенка из диснеевского фильма «Белоснежка и семь гномов», обутые в кеды ноги вышагивали легко и размашисто, хотя местами дорога довольно круто шла на подъем, полупустой рюкзак легонько ерзал из стороны в сторону, приятно потирая слегка обожженную спину. Солнце уже скрылось за гребнем горной цепи, круто обрывающейся к морю, но где-то там, за горами, оно стояло еще высоко и хорошо освещало все небо. С моря поднималась приятная прохлада. Старые белые домики Кореиза со своими доверчиво открытыми окнами, с цветочными горшками за тонкими, порхающими занавесками дышали дружелюбием и душевным покоем.

Слева круто подымался в гору узкий, глухой переулок, где не было видно жилья. Тот самый, наверное, подумал Мартин, припоминая объяснения старого сторожа в парке. Но за неделю описание дороги подзабылось, и он, не решившись свернуть, прошел немного дальше, чтобы проверить, не встретится ли впереди какой-нибудь другой, еще более подходящий переулок. Проходя по главной улице поселка, он заметил магазины — продовольственный и промтоварный, закрытые уже в такое время дня, и понял, что дошел до центра. Уже несколько сот метров отделяли его от того места, где он видел первый соответствующий описанию переулок, а ему так и не встретилось ничего более подходящего. Он решил повернуть обратно, досадуя на себя за излишнее стремление действовать наверняка — оно стоило ему лишнего километра пути и, что еще хуже, четверти часа светлого времени, которое с каждой минутой становилось дороже. Улица была безлюдна, только у закрытых дверей продмага сидела на ступеньках крыльца толстая старуха с мешком семечек. Спрашивать дорогу, уже находясь в пути, он без крайней необходимости не любил, представляясь себе в такую минуту слишком зависимым, несамостоятельным; спрашивая, он выдавал себя с головой первому встречному, что было совсем не по нем, он не любил обращать на себя внимание и уж тем более показывать себя беспомощным. Но на сей раз ошибка могла бы обойтись слишком дорого, и он решился уточнить дорогу у старухи.

— Кудай-то? На Айпетрею? Это где ж такое?

— Вы сидите под Ай-Петри, мамаша! Вон, наверху, гора такая. Может быть, вы хотя бы видели, не поднимаются ли по тому переулку туристы, такие, как я, с рюкзаками?

— Эх, милай, туристы, они всюду шастают, намедни вот двадцать стаканов семечек брали, подходят один опосля другого, карманы подставляют, а как платить, никого и нету, вот они, твои туристы, да-а.

Он же знал, спрашивать дорогу у женщин — все равно, у старых или молодых, — бессмысленно. Еще более недовольный собой, главным образом за собственную наивность, он уже взбирался энергичной походкой по крутому уклону, с каждым шагом все больше убеждаясь, что переулок именно тот самый, и возрастающая уверенность возвратила ему хорошее настроение. Вскоре он увидел в каменной стене трубу с бьющим из нее источником и вспомнил, что старик сторож рассказывал о горном роднике. Он нагнулся к кристально чистой, в руку толщиной, струе и хлебнул несколько глотков, чувствуя, как сводит челюсти — вода была ледяной. Переулок кончился, остались позади глухие каменные стены, дальше сквозь дикий кустарник вела широкая тропа, показались и первые сосны — отсюда редким древостоем начинался лес. Вдали виднелись разбросанные по склону домики, какие-то ограды, но все это выглядело довольно беспорядочно и не годилось для ориентировки. Однако тропа, хотя и малохоженая, была вполне различима и вела прямо в гору.

Вдруг небо стало быстро темнеть. За несколько минут надвинулась ночь, черная и непроглядная, как до сотворения мира. Он машинально продолжал идти вперед, но внезапно почувствовал какое-то препятствие справа и в ту же минуту, оглушенный громким собачьим лаем, бросился влево — прямо в колючий куст. Выходит, сбился с тропы. Нельзя было понять, приближаются ли, заливаясь неистовым лаем, невидимые собаки или беснуются где-то на привязи; невольно отступая, пятясь в полной темноте вниз, забирая слегка влево, он вынул на всякий случай свой большой охотничий нож и раскрыл его. Вдали послышались человеческие голоса, видимо, это были пастухи со своими собаками, а может быть, слишком близко подошел к заночевавшей отаре; или это шли пограничники с овчарками; но, оттесняя оба вполне возможных варианта, в его голове неотступно вертелся еще один, абсурдный: это разбойники, кровожадные злодеи, потомки какого-нибудь Абрек-Заура, шныряют по горным лесам, подкарауливают, заманивают в ловушку одиноких путников.

Почувствовав снова твердую почву под ногами, он остановился. Собачий лай утихал вдали. Болван, выругал он себя, утирая пот со лба. Только такой болван, как ты, мог пуститься в подобную авантюру.

Черт меня дернул, думал он. Ни один осел, кроме меня, не согласился участвовать в этой затее. Почему, собственно, я должен отдуваться за всех? Как будто только я один почему-то обязан. Другие могут делать, что  х о т я т. Только я не могу, почему-то я всегда делаю то, что  д о л ж е н. Почему? Он злился, но знал, что ничего не изменится, что он всегда будет стремиться туда, где трудно, даже понимая, что заработает лишь шишку на лбу.

Такие размышления не поколебали, однако, решимости двигаться дальше к цели, его глаза привыкли к темноте, и он уже мог, пусть неясно, разглядеть кое-что вблизи, а взглянув вверх, увидел над собой усыпанное большими яркими звездами небо, немножко иное здесь, на юге, чем он привык видеть. Все же ему удалось довольно быстро отыскать Большую Медведицу и, проведя прямую через две ее крайних звезды, определить северное направление, хотя Полярная звезда, стоящая здесь гораздо ниже, чем в его родном Свердловске, пряталась за горным хребтом.

Потом произошло еще одно чудо. Из-за гребня горной цепи выполз громадный светлый диск полной луны и залил окрестность сияющим голубоватым светом. Ликуя, Мартин двинулся вперед: тропа была видна не совсем отчетливо, но все-таки теперь он ее не потеряет. Луна существенно помогала ему и на другой лад: длинные, четкие тени высоких деревьев легли на землю, пересекая наискось главное направление тропы, и стало ненужным сверять курс по звездам — лишь соблюдать в пути постоянный угол с черными полосами теней.

Почти не замечая, как все круче становится подъем, он легко взбирался все выше и выше, с наслаждением вдыхая прохладный смолистый воздух ночного соснового леса. Вдруг опять возникло неожиданное препятствие: он шагнул во тьму. Мелькнула мысль о лунном затмении, и он почти угадал. Приблизившись к крутому обрыву скал, окаймляющих на всем протяжении южный склон горной цепи, он попал в мертвую зону за этим барьером, недоступную лунному свету, — вошел в огромную тень, которую отбрасывали уже не деревья, а сама стена гор.

Что делать? Идти дальше наугад, чтобы сверзиться в какую-нибудь трещину, каких полным-полно в Крымских горах? И никто не узнает, где могила его… Не узнает и Флора. Вдруг он понял: ведь опасное восхождение предпринято ради нее — может быть, не исключительно, но в какой-то степени определенно ради нее! Верность слову — да. Желание испытать себя — да. Жажда приключений — да, да! Но над всем этим — образ прекрасной дамы, и надо оказаться достойным ее расположения.

Не зря несчастный изменник-проводник называл пять часов крайним сроком старта! А пойти без карманного фонаря, думал он, обнаруживая новые причины для разлада с самим собой, — такая глупость! И тут произошло очередное чудо: только что, занятый своими мыслями, он стоял в темноте, как вдруг заметил: он снова на свету! Его добрый верный союзник луна, там, на небе, даром времени не теряла, она двигалась потихоньку вперед и выше, метр за метром отвоевывая пространство у темноты. Значит, ничего другого не остается, как равняться на движение луны. Выждать несколько минут, можно даже присесть передохнуть, разглядеть получше тропу, насколько хватает освещения, потом новый рывок до границы тьмы, и так вот, бросками, все вперед и вперед. Луна, в конце концов, окончательно выбралась из-за горного барьера и теперь освещала всю местность не хуже яркого уличного фонаря. Мартин взбирался все выше, а тропа становилась все уже, иногда вовсе пропадая; тогда он возвращался немного назад и отыскивал правильный путь. Теперь он уж не был новичком, он чувствовал себя знатоком своего дела, он был настоящим следопытом, которому ни у кого не нужно спрашивать дорогу. Гордая уверенность в себе и сознание осуществленного замысла веселили душу, а тропа становилась все круче, иногда приходилось даже карабкаться на четвереньках, подъем требовал все большего напряжения, но он был молод, полон сил, хотел и мог доказать, что он настоящий мужчина.

И в конце концов, после одного особенно крутого отрезка, когда позади осталось несколько каменных осыпей, преодолевать которые пришлось почти ползком, он вдруг почувствовал под ногами ровную землю и увидел тянущуюся вправо и влево, широкую, черную, сверкающую в свете луны ленту проезжей дороги. Значит, он кратчайшим путем достиг шоссе, которое многочисленными зигзагами вело от Ялты к горному перевалу. Все совпадало с рассказом старика в парке. Отсюда можно идти по дороге, а можно для сокращения пути срезать и дальше по прямой еще несколько петель серпантина. Но заблудиться он уже не мог.

Взглянув на часы, он завел их. Было без четверти три.

4

Сильный норд-ост лизал вершину Ай-Петри. Голое, плавно снижающееся к северу плоскогорье в свете луны отливало серебром, темные шрамы впадин делали его похожим на лунный ландшафт. На западе, совсем близко, тянулись к звездам зубцы знаменитой короны Ай-Петри, они возвышались массивно и грозно, вовсе не выглядя такими изящными, как казались снизу. Ни малейшего признака живого, ни шороха нельзя было уловить далеко вокруг, кроме свиста ветра где-то в невидимых трещинах скал да в низком сухом кустарнике. С южной стороны внизу зияла какая-то всеобъемлющая пустота, темная и бесформенная, как космическое ничто, оттуда не доносилось ни звука, ни привычного шума морского прибоя, ни треска цикад.

Стоя на небольшом возвышении посреди плоской покатой равнины, Мартин размышлял, что делать дальше. Идти на запад, к короне, пожалуй, не имело смысла, попытка забраться на зубцы в темноте более чем опасна и попросту безумна. Кроме того, последний участок подъема стоил ему слишком больших усилий, он устал, разогрелся, тело было влажным от пота, и теперь на пронизывающем ветру его охватывал озноб. Самым правильным было бы найти укрытие, защиту от ветра и прилечь там отдохнуть, вжиться в новые условия. Ему стало холодно, местность выглядела пустынной и унылой, и если бы лишь ради этого пришлось стараться, то все предприятие действительно являлось бы не более чем глупой мальчишеской выходкой. Но он с надеждой думал о главной цели — о восходе солнца, а до него оставалось еще порядочно времени. Итак, надо искать укрытие и там скоротать время.

Бродить ночью по плоскогорью оказалось удовольствием ниже среднего, — на шершавой, ухабистой известняковой поверхности угрожающе зияли темные расщелины, поди узнай, то ли перед тобой небольшая ложбинка, то ли бездонная пропасть. Наконец он набрел на довольно высокий куст с колючими ветками, за ним нашлась неглубокая выемка. Сняв рюкзак, он вытащил одеяло, расстелил его на земле, сложил похудевший мешок наподобие подушки, улегся и закутался с головой. Постепенно он согрелся своим дыханием, мышцы расслабились, он было задремал, как вдруг его вспугнул шорох за спиной. Не хватало еще, чтобы змея ужалила, подумал он. Он знал, что в Крыму ядовитые змеи не водятся, но теоретические сведения, не вызывавшие сомнений на пляже, средь бела дня, здесь, наверху, как-то мало убеждали. А кроме того, если не было змей, то водилось достаточно прочей ядовитой нечисти, вроде тарантулов и скорпионов. Однако, преодолев страх, он снова лег, натянул одеяло по самые уши и не заметил, как вскоре погрузился в глубокий сон.

Его разбудило стрекотание цикады, собственно, даже не цикады, скорее, обыкновенного скромного кузнечика, слабый, робкий звук, но Мартин сразу очнулся: сквозь тонкое одеяло просвечивало небо, и он испугался, что проспал рассвет. Но нет, кузнечик разбудил его как раз вовремя, утренняя заря только-только занималась. Вокруг во все стороны расстилалась Яйла — крымское плоскогорье. С места ночлега моря не было видно, и он поспешно, теперь уже не опасаясь проглядеть какую-нибудь пропасть, зашагал по отлогому склону в гору. Вскоре перед ним, далеко-далеко внизу, на глубине целого километра, открылось необозримое, напоминающее гигантский свод, выпуклое водное пространство.

Оно казалось еще серым, как и небо над ним, но краски менялись на глазах, и через несколько минут над морским горизонтом возник проблеск сияния. Светлый полукруг быстро разрастался, становился все ярче, все богаче цветом, и Мартин вдруг почувствовал — ступнями, всем телом, — как вращается Земля, стремительно летит навстречу солнцу пустынное серое плоскогорье, летит вместе с ним, и встречный ветер свистит у него в ушах. Все его существо наполнилось предчувствием большого, отнюдь не повседневного события, его охватило предвкушение встречи, единственной и неповторимой. Ведь в другой раз, если он наступит, все будет уже по-другому: другими будут краски, другими будут ветры, и он сам будет уже другим, и не будет таким же его ожидание, его взволнованность. Какое счастье, что я не проспал, успел он подумать, и тут началось великое зрелище.

Быстро светлея, наливался серебристой голубизной небосвод на востоке, и вдруг над резко очерченным краем моря обозначилась тонкая красная черточка. Чуточку выпуклая, она быстро ширилась, выгибалась, становилась все толще и толще, и вот она — уже целый сегмент. Красный, как кусок раскаленного железа в горне, он разрастался с почти пугающей быстротой, превращаясь в полукруг, и его сияющий, пышущий силой, алый жар раскатил по сизой, с каждой секундой голубеющей, пустыне моря длинный, с переливами розовых узоров парадный ковер.

Тем временем и краски земли, в преддверии новой встречи с солнцем, становились все сочнее и ярче, все резче вырисовывалась там, далеко внизу, граница между водой и сушей, отчетливее выступили из зеленого обрамления крошечные белые кубики дворцов и хижин сосновый лес у подножия Яйлы зацвел матовой зеленью и янтарной желтизной, и даже серым стеблям и сухим травинкам плоскогорья досталось кое-что от розового изобилия лучей. Все это Мартин успел заметить, окинув округу быстрым нацеленным взглядом, и сразу опять обратился взором к восходящему светилу, чтобы не пропустить ничего значительного.

Он увидел, что полукруг все больше и больше походит на круг, урезанный снизу… вот он стал почти полным… совершенно полным — и тут наступило великое мгновение. Солнечный диск вырвался наконец из укрывавшей его массы воды, но она, казалось, неохотно отпустила его. На какой-то миг жидкий горизонт взгорбился, словно ускользающий раскаленный диск потянул за собой маленькую водяную гору… Но вдруг непрочная связь распалась, водяная гора, обессилев, оторвалась от удаляющегося светила, плюхнулась обратно в предназначенную ей сферу, расплылась по водной поверхности, ничего от нее не осталось, ничего не вышло из ее попытки прицепиться к солнцу и вместе с ним побродить по белу свету. Да, таково солнце, оно ни на миг не позволило себя удержать, и, когда обрывалась гора, оно решительно подпрыгнуло вверх и воцарилось, независимое и гордое, над линией горизонта.

Потрясенный, глубоко взволнованный величественной игрой могучих сил природы, стоял Мартин на своей вершине и не мог оторваться от зрелища, даже когда солнце уже без помех продолжало свое шествие по небу. Но при всем воодушевлении он чувствовал, что чего-то ему не хватает. Смутное, но сильное ощущение заставило задуматься: чего же ему недостает? И сразу нашелся ответ. Он был здесь совершенно один, в одиночестве наслаждался великолепной картиной, это умаляло и приглушало его радость. Ах, если бы сейчас была рядом с ним живая душа, чтобы поделиться восторгом, сказать друг другу проникновенные слова восхищения величием природы. Например, Флора…

Но не было с ним никого, никто не захотел разделить с ним тяготы пути — ну что ж, нет так нет. Он свое дело сделал, осуществил свой план и щедро вознагражден — это прекрасно!

Охваченный неудержимым ликованием, он вскинул вверх руки и крикнул во весь голос:

— Эй, солнце! Я тебя вижу! А ты меня?

5

К завтраку он опоздал, в столовой почти никого не было, но добродушная толстуха-официантка без слова упрека принесла ему двойные порции гуляша и овсяной каши, он улыбнулся ей благодарно, а она понимающе кивнула в ответ: ах, молодость!

В вестибюле жилого корпуса он повстречал своих приятелей. Те, как обычно, собирались на пляж.

— Ну, ты силен, — отозвался на его приветствие светловолосый Феликс из Тарту. — Мы всю ночь глаз не сомкнули, переживали за тебя.

— Что ты говоришь?

Все еще доверчивый, как дитя, он часто принимал розыгрыш за чистую монету.

— А где, собственно, ты провел эту ночь, ты, Казанова двадцатого века? — истолковал на свой лад его отсутствие Юра, брюнет из Харькова.

— На Ай-Петри, разумеется, — с веселой гордостью, не покидавшей его все утро, ответил Мартин. — Ах, ребята, какая была ночь!

— Да с кем же, мальчик? — придерживался своей версии Юра.

— Иден, ты, видно, не в своем уме, — сказал Феликс. — Поверим, думаешь, твоим сказкам, что был на горе?

— Дело ваше. Могу дать полный отчет, если угодно.

И он начал рассказывать. Описал переулок в Кореизе, где начинался подъем, ленивую старуху с мешком семечек горный источник в стене и сосновый лес, лай невидимых собак, шаги воображаемых разбойников, лунный свет и косые тени сосен, темный силуэт короны Ай-Петри и страшные шорохи в кустах.

Только для описания самого восхода он не нашел подходящих слов. Собственно, и не пытался. Не мог так легко открыть им все пережитое, что-то необыкновенно интимное, заключавшееся в нем. Это хотелось сохранить для себя одного. Но, стремясь остаться честным до конца, ничего не утаить от товарищей, он сказал:

— А восход солнца — да, ребята, это вещь. Но его нужно пережить самому. Потрясающе, даю слово.

Несмотря на усталость, ему не хотелось сейчас ложиться в постель. Приятели соглашались подождать, если он быстро переоденется, — своего рода дань его подвигу. Настроение у него стало еще лучше. Переодеваясь, он уже представлял себе, как окажется на пляже у высокой скалы, ляжет рядом с изумленной Флорой, которой ему так не хватало сегодня на рассвете! Ей он расскажет все, все, как было, без малейшей утайки, с самого начала, расскажет и о том, какую роль, сама того не подозревая, она играла в его подвиге, расскажет во всех подробностях, со всеми оттенками чувств. Ради нее он попробует даже передать картину восхода и, если станет интересно, скажет, что готов еще раз сходить на Ай-Петри с ней, и тогда, быть может, пережитый вместе праздник природы связал бы их на всю жизнь…

— А как вы провели вчерашний вечер? — спросил Мартин, присоединяясь к товарищам. Как всякий благородный победитель — а сегодня он чувствовал себя именно таким — Мартин был в великолепном расположении духа.

— Ничего особенного, немного потанцевали, немного поскучали и получили свой кефир с бромом перед отходом ко сну, — ответил Феликс. — Спроси лучше Юру, у него, наверное, найдется побольше чего рассказать.

— Уж на этот счет не беспокойтесь, — подтвердил брюнет Юра, потягиваясь на ходу. — Ах, амигос, какую бабочку я поймал вчера! Парни-парни, вот превосходный экземпляр! Стройная блондинка недюжинной интеллигентности. А как целуется! Да еще и имя-то какое — чистая поэзия! Флора — слыхали когда-нибудь такое имя?

…Он продолжал идти рядом с ними и старался держаться так, словно ничего не произошло. Отвечал даже на их вопросы, порой, правда, и невпопад. На последнем перекрестке, неподалеку от входа на пляж, он остановился.

— Ребята, я кое-что забыл. Придется вернуться, вы идите, я догоню. — Он повернул обратно и пошел вверх по лестнице.

Впервые в жизни он чувствовал, что его предали. Неведомая прежде горечь этого чувства была мучительной, почти невыносимой.

Но вскоре горечь уступила место гневному недовольству самим собой. Эх ты, одинокий герой, Рыцарь Печального Образа! Вечно хочешь быть святее папы римского, горе-идеалист, почему ты не можешь стать как все? Чего ты добился, доказывая свое мужество в безлюдной пустыне у вершины Ай-Петри? Надо было показать себя мужчиной среди людей, и к тому же совсем иным образом. Остался бы вчера, как все нормальные люди, и Флора была бы с тобой, тебя бы она целовала, и ты был бы счастлив.

А теперь ты никогда больше не сможешь заставить себя приблизиться к ней. Она целовала другого, в первый же вечер вашей разлуки. А почему, собственно, ей было не целовать его? Что вас связывало? Твои робкие попытки сближения? Туманные намеки на какие-то чувства? И впрямь маловато, чтоб требовать верности до гробовой доски.

Все так. Но… Но эта девушка больше для него не существует. Ему тяжело это сознавать. Быть может, они случайно встретятся где-нибудь на пляже, или в парке, или в кино. Он поклонится ей, а может быть, они перебросятся даже парой ничего не значащих слов. Но никогда она уже не будет занимать того места в его жизни, какое занимала еще вчера, это он знал твердо.

Придя к себе в комнату, Мартин стал стелить постель. Медленно, ни о чем не думая, разделся. Он чувствовал смертельную усталость. Голова гудела. Усталость притупляла остроту переживаний, но все же он чувствовал себя глубоко несчастным. Лишь время от времени, мгновенными вспышками, его пронизывало светлое воспоминание: он видел встающее из моря солнце и недолговечную водяную гору, которую оно потянуло за собой. А потом снова его охватывало отчаяние невосполнимой потери.

Он еще не знал, как много он приобрел. Но сквозь всю горечь и муку пробивалась упрямая мысль: знай он заранее горький финал, все равно поступил бы только так, а не иначе.

Когда он вечером встал с постели, у него было такое чувство, словно он сделался намного старше.

1977

РАЗОЧАРОВАНИЕ

Ему сегодня положительно везло.

Новая кассирша, этакая элегантная девица, прямо к станку принесла аванс в зеленом конверте, оставалось лишь, вытерев руки, расписаться в ведомости и — будьте любезны. Неплохое нововведение, ничего не скажешь.

А перед тем ему наконец-то удалось определить нужный угол для установки нового резца с корундовой головкой, теперь можно будет пускать шпиндель на шестьсот оборотов и почти удвоить подачу. Производительность сразу подскочила, и сменный инженер, постояв возле станка и приглядевшись, сказал с нескрываемым восхищением:

— Все-то у тебя получается, Конрадыч! А мы уж было и надежду потеряли. Ну, ты прямо волшебник.

— Почему ж у нас не получится, если у других получается? — задиристо возразил он.

На похвалы он был не больно-то падок, но прекрасно знал, что другого такого токаря на заводе нет, и, доказав сегодня лишний раз свою незаменимость, не мог удержаться, чтобы слегка не поважничать, не всерьез, впрочем, а с веселинкой, вроде бы посмеиваясь и над самим собой.

В-третьих, сегодня был короткий день, пятница, и уже в половине четвертого, помывшись в душе и переодевшись, он выходил из проходной. Заводские автобусы рядком стояли наготове, ему досталось место у окна, и не было еще четырех, как он оказался в центре города.

Везет мне сегодня, думал он, прикидывая — тоже, конечно, не совсем всерьез, — отчего бы так могло получаться. Вообще-то его счастливым днем был четверг, но вчера он пожертвовал поздней хоккейной передачей, чтоб не мешать спать жене, а за добрые дела полагается награда, вот уже есть одна причина. С двадцать шестым числом он долго ничего не мог сообразить, пока, наконец, не разделил его на два: ага, тринадцать, а тринадцатое — его день рождения, выходит все-таки, сегодня день и впрямь счастливый, должно везти.

Но самая большая удача еще ждала его впереди.

Спешить было некуда, он сошел с автобуса на несколько остановок раньше обычного и, недолго думая, зашел в большой промтоварный магазин. Все важное из одежды и для него, и для всей семьи издавна покупалось тут. Никаких срочных надобностей у него не было, но раз уж такой счастливый день да и получка целиком при нем, почему не походить по магазинам, что-нибудь, глядишь, и подвернется.

Побродив немного от прилавка к прилавку и уже собравшись было уходить, он заметил у входа в один из залов надпись: «Уцененные товары». Вошел, больше из любопытства, чем из практического интереса. Вполне сносные мужские костюмы, а также отдельно пиджаки и брюки висели на плечиках в довольно большом выборе. Не шик, конечно, но, честно говоря, он не видел причин, почему новые, с иголочки вещи должны продаваться за полцены, — он лично, например, нисколько не удивился бы, если б их предложили ему за полную цену. Впрочем, он не разбирался в модах, может быть, иначе эти вещи и впрямь не нашли бы сбыта.

Разглядывая с любопытством то один, то другой костюм или брюки, он думал про себя: «Что ж, одежонка немудрящая, но кто ищет, тот находит, может быть, попадется что-нибудь приличное. Заглянем-ка, например, вон в тот дальний угол, продавцы народ дошлый, что получше засунут подальше, где не каждый станет искать, а потом придет какой-нибудь знакомый и спросит, нет ли чего такого, они и покажут ему, извольте, никакого жульничества, а только немного смекалки».

И вот в самом конце большой стойки, увешанной десятками плотно прижатых друг к другу костюмов, в том дальнем углу, куда не каждый имел бы терпение пробиться, он действительно обнаружил то, что превзошло все его ожидания. Там, скрытый бесконечным однообразием более или менее сносного товара, висел костюм его мечты!

Вообще-то такой костюм теперь, пожалуй, был уже не для него — отошли в прошлое тогдашние мечты. Но восхищаться им ничто не мешало!

Светло-серый, в мелкую клеточку, он был из тех выходных костюмов, что преображают человека и придают ему уверенность в себе. Такие костюмы носили герои фильмов его детства Гарольд Ллойд, Монти Бенкс и Макс Линдер, игравшие веселых и ловких счастливчиков. В обличье робких клерков они побеждали чемпионов мира по боксу, ловили грабителей банков, отбивали невест у миллионеров и чего-чего только не совершали. К такому костюму полагалась еще плоская и твердая соломенная шляпа, каких теперь вообще днем с огнем не сыскать, и прогулочная тросточка, ее следовало покручивать в руке. Появившись в этаком вот наряде, человек мог не сомневаться в своем превосходстве и неотразимости.

Лишь раз в жизни удалось ему стать обладателем такого костюма, нет, даже не костюма, а только части, половины, иными словами — брюк, но закончилось это одним из величайших посрамлений на его веку. Много воды утекло с тех пор, но он и сейчас помнит все до мельчайших подробностей…

Он получил первую в жизни, настоящую зарплату, уже не как ученик, а как полноправный рабочий четвертого разряда. В шестнадцать лет. И первое, куда он направился с этими большими деньгами, был «черный рынок», знаменитая толкучка, потому что ему срочно нужны были брюки. В государственной торговле такого не водилось: время было суровое, города переполнены приезжими из разрушенных войной мест, а промышленность только начинала перестраиваться с военной продукции на мирную.

Он долго без толку бродил в людской круговерти, где на длинных дощатых прилавках и просто на голой земле были разложены поношенные ботинки, видавшая виды домашняя утварь, ржавый слесарный инструмент, старые меховые шапки (дело шло к весне) и множество других захудалых товаров. Однако в проходах и в дальних углах огромного прямоугольника, окруженного поломанным деревянным забором, дело шло поживее; там шныряли хитроватые парни; солидные дядьки с холодными, непроницаемыми лицами стояли, как капитаны на командном мостике; картину дополняли укутанные в платки толстые крикливые бабы. Эти люди делали тут погоду, у них было все, чего только душа пожелает: костюмы и рубашки, новые ботинки и нижнее белье, туалетное мыло и папиросы. Все здесь можно было купить, имей только деньги.

Попадались тут и брюки. Он присматривался то к одним, то к другим, справлялся о цене. Он знал, что здесь полагалось лихо торговаться, что поначалу цену называли с большим запросом, но не видел смысла вступать в переговоры, такой высокой оказывалась начальная цена.

Он шел все дальше и дальше, от одного спекулянта к другому, протискиваясь сквозь толпу и настороженно поглядывая по сторонам — не пропустить бы какой благоприятной возможности. Время от времени щупал правый карман своих пропитанных машинным маслом, колом стоявших рабочих штанов, где лежали деньги.

Вдруг его сердце учащенно забилось. Он увидел брюки. Светло-серые, в мелкую клеточку. Элегантные, как у Макса Линдера. Точно его размер, это он определил еще издали. Он усиленно заработал локтями, пробираясь вперед.

Брюки были в руках невзрачного мужчины с красноватым, слегка опухшим и плохо выбритым лицом. Рядом стоял еще один, помоложе, по-видимому, его приятель, побрит он был получше, роста маленького, сухощавый, живой и языкастый.

— Что, углядел-таки свои брюки? — крикнул сухощавый. — Бери и носи на здоровье. Ну-ка, прикинь-ка. Гляди-ка, точно твой размер. Ну, тебе везет.

Вблизи брюки производили менее сильное впечатление. Несмотря на тщательно отутюженную складку, было заметно, что они не новые. Но как раз поэтому невозможное могло стать возможным, а на новые брюки такого сорта не хватило бы всей его получки.

— Сколько просите? — осведомился он насколько мог равнодушно.

— Пятьсот целковых, — ответил плохо выбритый, не поворачивая головы.

Пятьсот! Ну ясно, за такую красоту! Сумма намного превосходила его возможности. Он хотел уж повернуться и уйти, но ткань в мелкую клеточку притягивала его как магнит, и он сказал, подражая рыночным завсегдатаям:

— А по-деловому?

— Сколько даешь? — заинтересованно отозвался сухощавый.

— Две сотни, — заявил он, не раздумывая. Именно столько было приготовлено в правом кармане его рабочих штанов.

— Четыреста, — бросил плохо выбритый.

Ага, поддаются, подумал он, не такие уж они упорные. А вслух добавил:

— Четыре сотни тоже много. Сам погляди, брюки-то ведь не новые.

— Как — не новые? — удивился сухощавый. — Или ты смотришь, что этикетки нету? Чудак, они ж по заказу сработаны, у лучшего портного сшиты.

— Да что ты с ним разговариваешь, — равнодушно заметил плохо выбритый. — Сразу видно, что не настоящий покупатель, зашел время провести, развлечься.

— Нет, мне правда брюки нужны, только цена больно уж высока.

— Вот видишь! — вступился сухощавый. — Товарищу действительно нужны хорошие брюки.

— Четыреста, — неумолимо проронил плохо выбритый.

Чтоб разом покончить с муками страстного, но неосуществимого желания, он решительно отвернулся и хотел идти прочь, куда глаза глядят, но сухощавый, казалось, принял его сторону:

— Погоди, — начал он, — сколько даешь, окончательно?

— Двести рублей.

— Триста! — буркнул плохо выбритый. Ага, уже и он уступает!

— Нет, две сотни, ни копейки больше.

Он бросил прощальный влюбленный взгляд на заветные брюки, на свою неосуществившуюся мечту — она ему не по карману.

— А сколько у тебя всего-то денег? — участливо спросил сухощавый.

— Две сотни… с собой взял.

Неожиданно прорвавшаяся доброта засияла на лице маленького подручного продавца.

— Эх, где наша не пропадала! Бери за две сотни!

— А, хрен с тобой, — согласился и главный торговец. — Бери уж. Только для тебя.

Наспех пересчитав деньги, он заплатил и с бережно сложенными брюками под мышкой помчался домой. «Есть еще добрые люди на свете, — думал он, — попадаются. Сочувствуют другим, даже себе в убыль, когда надо выручить человека».

Мать осмотрела покупку с некоторой опаской:

— Сынок, а они не лицованные?

Вечером он вышел в соседний двор, где шли танцы под баян. Правда, и в новых брюках он еще не осмеливался пригласить какую-нибудь девчонку, но, стоя у стенки, уже не чувствовал обычной скованности, без стеснения поглядывал налево-направо и покуривал толстую папиросу «Беломор». Потом прогулялся немного с приятелем, а когда стало смеркаться, направился домой кратчайшим путем. И тут, прыгая через канаву, он услышал подозрительный треск — звук рвущейся ткани. Пощупал рукой — и обнаружил дыру. Он ускорил шаг, но светло-серое сокровище в мелкую клеточку разрушалось все быстрее и вскоре болталось на нем мятыми лохмотьями. На счастье, уже стемнело, и он незаметно пробрался к дому. Когда он стаскивал с себя свои замечательные брюки, они на глазах распались на множество лоскутков.

Не раз вспоминал он потом это происшествие, и каждый раз с новым чувством. Обида и горькое разочарование постепенно сменялись снисходительным удивлением собственной наивности, а позже пришло даже нечто вроде восхищения актерскими способностями обоих мошенников и мастерством неизвестного мошенника-портного; надо же, сумел, пусть всего на несколько часов, придать истлевшим лохмотьям видимость стоящей вещи.

Вот, стало быть, опять припомнилась ему та история. Что сталось с жуликами? Наверняка получили свое, недолго радовались. А его потеря?.. Пережил. Она его кое-чему научила. А теперь он — уважаемый человек, награжден орденами, случается, и на другие заводы приглашают, когда требуется выточить особо сложную деталь…

Размышляя таким образом, он между тем уже приступил к осуществлению только что родившегося плана, смысл которого укладывался в распространенную формулу: не мы, так наши дети. Ему по-прежнему везло: он сразу нашел свободную телефонную будку, в ней — чудо из чудес — оказался исправный аппарат, как по заказу в кармане отыскалась двухкопеечная монета, и номер ответил сразу же, и соседка была в хорошем настроении, — не пожелав слушать никаких его объяснений и извинений, сразу позвала жену.

Нет, с ним ничего не случилось, просто наткнулся в магазине «Одежда» на превосходный костюм, парню как раз по размеру, думал с ходу купить, но без примерки все же рискованно, как он там, дома ли? Вот и отлично, пусть сейчас же подойдет, такой редкий случай, материал прекрасный и совсем по дешевке. Хорошо, он подождет у входа в магазин.

Как быстро нынче вырастают дети! Совсем ведь недавно он думал про себя: ага, скоро уж мои вещи будут мальчишке годиться — немаловажное удобство в семейном быту. Ан нет, не успели оглянуться, перерос его сынок, никто даже не заметил, когда же они были одинакового роста, обогнал отца, как азартный гонщик, и вот тебе, пожалуйста, уже на несколько сантиметров выше…

Он увидел их еще издалека. Рослый, стройный парень, длинноногий, грудь широкая, белобрысый чуб, розовые щеки, весьма даже привлекательная внешность, но в поведении пока еще тих и скромен, робок даже: в голову не приходит, что хорош собой. Рядом деловито семенит мать, с годами она становится все круглее, дороднее. Пошла-таки с ним, не может положиться на мужиков, сама решила поглядеть покупку, утвердить или отклонить новый костюм — это тебе не безделица.

Все согласны, что парень удался в него. Те же голубые глаза, широкий, улыбчивый рот, да и голос тот же самый, последнее время даже мать путает их иногда. В их семье не в ходу такие слова, как «любовь» и прочее подобное, но отец и сын привязаны друг к другу, и старший видит в младшем продолжение собственной жизни. Считается решенным, что сын идет после восьмилетки, то есть уже в этом году, в профессионально-техническое училище. И пусть дочь, с ее запросами, учится в своем институте где-то в большом городе, сын перво-наперво будет обучаться наследственной профессии токаря.

Вот и покупка костюма представлялась ему в некотором роде символической, осуществлением его собственной юношеской мечты, переданной в наследство сыну. Недаром парню сейчас почти столько же лет, сколько ему было тогда, в первый послевоенный год…

Светло-серый костюм, к счастью, все еще висел в своем дальнем углу, скрытый от глаз неразборчивых посетителей, ожидая настоящего, знающего толк покупателя.

— Вот он, — сказал отец.

Мать, подойдя, пощупала рукав. Сняла плечики с крючка и оглядела весь костюм придирчивым, изучающим взглядом. Потом по отдельности осмотрела пиджак — он был хорошего покроя, — и брюки, кажется, как раз нужной длины. Глядя жене в лицо и пытаясь угадать впечатление, он заподозрил уж было протест: жена частенько вступала с ним в спор и любила оставлять за собой последнее слово. Но нет, ее тоже удовлетворяло высокое качество вещи.

— Ну-ка, примерь, — сказала она сыну, с безучастным видом стоявшему рядом.

Парень не тронулся с места.

— Ну, чего стоишь? — недоуменно спросил отец. — Бери костюм и пошли в примерочную. — И, поскольку малый все еще стоял, добавил: — Точно твой размер, как на тебя сшит. Ну, в чем дело?

Что-то с мальчишкой не так, ясное дело. Но что? Может быть, он заметил надпись у входа в отдел? Мать тоже поторапливала:

— Давайте поживей, я тесто поставила, убежит еще, пока мы тут канителимся.

Уставившись в пространство, юноша произнес негромко и печально, словно чувствовал себя виноватым:

— Не нужно мне этого костюма.

Сказал он это матери, которую вообще-то меньше жаловал вниманием, с ней он чаще, чем с отцом, позволял себе пререкаться. Но именно отец поднял брошенную перчатку.

— Что значит тебе не нужно? Превосходный костюм! Такой ты будешь годами искать и не найдешь. Что тебе в нем не нравится? Самый первоклассный материал, лучшие артисты в таком ходили.

Вообще-то доказывать и объяснять было не в его правилах, но уж очень хотелось раскрыть мальчишке глаза.

Парень, избегая отцовского взгляда, молчал. Притворяться он еще не умел, и на его мальчишеском лице отражались смятение и мучительное недовольство собой, ведь он видел, что огорчает отца. Но побороть себя не мог.

— Так пойдем, померим. Ну, скоро ты? Или говори, что тебе не так. Просто смешно, отличный костюм! Чистая находка! Он тебе в самом деле не нравится?

— Нет, не нравится, — выговорил наконец мальчик тихо, но решительно.

— Почему же, сынок? — вмешалась мать. Чаще всего она принимала его сторону, пыталась тем самым хоть немного поддержать исчезающую близость с парнишкой, все более ослабевающую по мере его возмужания. Но тут справедливость была ей дороже. — Погляди, как изящно сшит пиджак, даже с разрезом.

Парень упорно молчал. Другие покупатели стали прислушиваться к семейной сцене. Надо было кончать, и отец сказал, еле сдерживая гнев:

— Значит, не нужен тебе такой костюм?

— Нет, — ответил сын, не отводя взгляда.

Отец резко повесил костюм на место, повернулся и пошел к выходу, мать и сын последовали за ним. Говорить он не мог, злость охватила его, злость на неразумного юнца, так легко отвернувшегося от собственного счастья. Он шел быстро, крупными шагами — скорей, скорей уйти от места поражения, шел, пугая ожесточенным выражением лица движущихся навстречу покупателей. Уже выйдя из магазина, лишь тогда замедлил шаг, когда сообразил, что со стороны может казаться смешным. Усилием воли он умерил свой гнев. Не оборачиваясь, он догадался, что сын идет рядом, слева от него, но, даже чувствуя его присутствие, его тревогу и готовность к покаянию, все равно не глядел в его сторону.

Необычные, сложные чувства бушевали сейчас в его груди. Впервые сын не был с ним заодно, не согласился с ним, восстал против него. Ну да, всего-навсего какой-то костюм. Не велика проблема, скорее, дело вкуса. И все же досадно. К тому же жаль — такого костюма никогда больше не найти. До чего жалко!

Может быть, надо было пустить в ход отцовский авторитет, приказать — и все дело? Но нет, такое не в его натуре. Он ненавидит насильственные решения. Уважать в человеке личность — таков его жизненный принцип.

Ладно, ничего не изменить. Придется примириться с потерей. Почему, собственно, с потерей? Всего лишь упущенная возможность. Подумаешь, мировая катастрофа!..

Да, умом он понимает это, но буря в душе не утихает… Ах, какой костюм! Такого мы больше уж не сыщем…

Все проходит, время лечит и более глубокие раны, и мы со снисходительной улыбкой вспоминаем, как некогда болезненно сжималось сердце… Через несколько часов отец настолько свыкся с происшедшим, что мог уже спокойно все обсудить.

— Послушай, малыш, — начал он, когда семья собралась на кухне за ужином, — надо как-то разобраться в этом спорном вопросе. Не буду скрывать: я огорчен твоим упорством. Ты можешь возразить, мол, подумаешь, какой-то там костюм. Правильно, не мировая проблема. Но ты должен понять меня, вернее, нас с матерью. Слышал поговорку: по одежке встречают?.. Кто знает, будь я в молодости хорошо одет… Ладно, не об этом речь. Скажи на милость, чем тебе не понравился тот костюм?

Смущенно засопев, парень промолчал.

— Ну, так чем же? Цветом, может быть?

— Ах, брось ты его допрашивать, отец, — отозвалась жена. — Я знаю, в чем загвоздка.

— В чем?

— Потом тебе скажу.

— Говори сейчас.

— Сказать? — мать оглянулась на сына. Парень сидел, поникнув головой, словно на скамье подсудимых. — У брюк покрой не модный, вот и все дело.

Отец изумился:

— Покрой? У брюк? Что же в них не так?

— Ах, отец! — воскликнула жена. — Ты в каком веке живешь? Брюки должны быть вверху узкие, в обтяжку, а внизу широкие, заметно шире, чем у колена.

— Вот как? — Это было для него ново. Он даже не знал, что такие различия существуют и что на них обращают внимание. — Это правда? — спросил он у сына. — Или вы меня разыгрываете?

Парень не ответил, только ниже опустил голову.

«Странно, такие различия, — подумал отец. — Другие времена, другие нравы».

Он больше не сердился на него. Он его жалел.

Оказывается, его сын не свободен от таких вот представлений. Но не решается сказать об этом сам, стыдится. Надо ли еще добавлять ему переживаний?

Спи спокойно, светло-серый костюм! Жаль, что тридцать лет назад ты не возник предо мной уцененным товаром! Да что там, не обо мне речь. Сынок подрос. Я всегда думал о нем, как о себе самом. Но он и я — не одно и то же, он — другой. Не бывает простого продолжения одной человеческой жизни в другой.

Вырос новый человек. У него своя жизнь. Со своими открытиями. Своими достижениями. Со своими собственными разочарованиями.

Он бросил беглый взгляд на сына. Лицо мрачно, между бровей залегла задумчивая складка. Какой-то след наверняка оставит в нем несостоявшаяся покупка.

Возможно, сейчас было самое время сказать сыну какие-то мудрые, добрые слова, объяснить ему, что преходяще и что никогда не теряет ценности, к чему надо стремиться, а что гроша ломаного не стоит, — но он был не силен в абстрактных рассуждениях и знал об этом.

— Эх, ладно, — только и сказал он. — Горе — не беда, утечет, как вода. Что там у нас сегодня по телевизору?

1976

БЛАГОДАРНОСТЬ

I

Больной лежал на операционном столе.

Он выглядел глубоким стариком. Давно не стриженные седеющие на висках волосы неряшливо и клочковато топорщились, в их обрамлении маленькие ушные раковины напоминали морские ракушки, потерянные среди выгоревшей травы. Лицо больного, нечисто выбритое накануне приходящим парикмахером, было изжелта-бледным. Ввалившиеся щеки обрисовывали рельеф челюстей с деснами и зубами. Большой хрящеватый нос торчал сиротливым утесом, и в глубоких, с густой тенью глазницах беспокойно ворочались огромные глазные яблоки. Черный зрачок в серо-зеленой сетчатке тускло мерцал страхом и собачьей покорностью.

Георгий Филиппович только на мгновение задержался взглядом на этом лице и сразу, словно боялся отвлечься, бросил операционной сестре: «Начинаем».

Пока сестра фиксировала больного, пристегивая ремнями его руки и ноги («Чтобы вы не убежали», — шутила она по привычке), Георгий Филиппович мыл руки, сосредоточенно и медлительно, словно совершал священнодействие. Затем, подняв согнутые в локте руки в желтых перчатках с растопыренными пальцами, похожий на пастора, благословляющего прихожан, он дал сестре завязать у себя на затылке тесемки стерильной маски, закрывшей его лицо до самых глаз, и шагнул к столу.

— Сейчас будет больно, минуточку потерпите, — деловито сказал хирург, и в живот воткнулась игла.

Больной вздрогнул слегка, но боль была не сильной, введенный несколько минут назад морфий притупил восприятие. За первой иглой воткнулась вторая, потом третья, четвертая, но живот уже деревенел, боль больше не чувствовалась, было только какое-то странное ощущение, будто тебя накачивают, как футбольный мяч, ничем нельзя этому помешать, и страшновато, что лопнет.

Второй хирург стал по другую сторону. Сестры заняли свои места, как хорошо натренированный боевой расчет. Георгий Филиппович, не отрывая взгляда от обработанного спиртом и йодом операционного поля, обложенного стерильным материалом, протянул руку. Сестра подала скальпель, Георгий Филиппович примерился, нащупал нужную точку и сделал продольный разрез.

Больной был слаб и истощен. Накануне ему ввели четыре литра физиологического раствора с глюкозой, подняли кровяное давление. Но ткани остались вялыми, дряблыми, сердечный тонус низким, и поэтому следовало провести операцию без общего наркоза.

Был март, на дворе стояла оттепель. Но больничную котельную топили, как полагается по зимней норме, потому что в январе поступали жалобы на холод в палатах, и начальством было настрого приказано топлива не жалеть. Через четверть часа после начала операции Георгий Филиппович уже обливался потом, и сестра стерильными салфетками утирала ему капли со лба и бровей.

— Паразиты! — вслух ругался Георгий Филиппович. — Работают же где-то люди… как люди… с кондиционированным воздухом!.. А у нас…

Оборвав себя на полуфразе, он взглядом пригласил ассистента присмотреться повнимательнее.

— Видишь, что у него? — И добавил, обращаясь к сестре: — Ч-черт, откуда кровь набегает, что у вас там с зажимами? Подайте большие тампоны.

Больной лежал, уставившись в потолок. Белый потолок струился над ним волнистыми облаками, ровными, как гофрированное железо. Что-то творилось вокруг его живота, какие-то легкие прикосновения рук как бы издалека доходили до сознания, и слышались какие-то голоса. Блаженная слабость разливалась по всему телу, не было сил пошевелить ни единым пальцем, ни даже покачнуть головой. Великое безразличие овладело им, возможность неудачного исхода операции, возможность самой смерти — вот сейчас, здесь, под ножом хирурга, — нисколько не пугала, было лишь чуточку любопытно. Сознание с каждым мгновением все больше мутилось, казалось, вот-вот оборвется связь с внешним миром, но она, становясь все слабее, не обрывалась.

Голоса, которые слышал больной, произносили какой-то вздор.

«Посмотри, что у него, — прозвучало отчетливо, явственно, а дальше опять заговорило сразу несколько голосов и пошла околесица: — Черти бегают, кровь зажилили. Забыли попону в вагонах. Стоят на станции — много не расходуют — кучками сложены — пресно колдуют, окаянные…»

Смешно и жутковато от этого лепета, хочется сказать им, чтобы перестали. Раз попробовал, два попробовал — не слушаются губы, сил нет в груди, чтобы вытолкнуть звук. Еще раз попробовал — кажется, получилось что-то:

— …Чепуху… какую-то… городят…

— Что это он у вас? — строго спросил Георгий Филиппович сестру, стоящую у изголовья. — Черт возьми, волнуется. Неужели не хватает анестезии? Что будем делать, коллега? Вы видите, что у него?

— Придется дать общий наркоз, — сказал второй хирург.

— Согласен. Анна Никитична, маску!

Огромный лохматый ком лег на лицо.

«Решили удушить», — подумал больной беззлобно, и все пропало.

Георгий Филиппович быстрыми автоматическими движениями, похожими на сноровистые стежки сапожника, дошивал последний шов, и ассистент подрезал шелковую нитку, оставляя усики над каждым узелком. Разговор в операционной шел теперь громкий, в нем слышалось не сдерживаемое больше возбуждение, звучали победные, ликующие тона, хотя слова произносились обыкновенные.

— Теперь ты согласен, что операция была необходима? — говорил Георгий Филиппович с сердитым торжеством старшего, которого чуть было не сбили с толку. — Так бы вы и лечили вашу язву, пока он не отдал концы.

— Да, но рентген показывал… — смиренно оправдывался второй хирург.

— «Показывал, показывал»… Шиш он вам показывал… Надо уметь видеть клиническую картину в целом, б а т е н ь к а! — Это исконное врачебное обращение он считал своим долгом блюсти, наравне с белым цветом больничных стен и халатов, вопреки всякому модернизму. — Х и р у р г и! Вам в мясном отделе работать!

Он опять оказался прав, отчего бы и не покуражиться!

Сестры влюбленно смотрели на его ловкие, быстрые руки, такие легкие в движениях, а между тем обладающие невероятной силой, на его плотную фигуру, громко смеялись его шуткам, воодушевленно поддакивали. Это было истинное наслаждение — работать с таким хирургом. Вот опять на их глазах произошло очередное чудо: начали оперировать по поводу язвенной болезни, но Георгий Филиппович обнаружил злокачественную опухоль, на ходу изменил план операции, удалил больше половины желудка, и человек спасен.

«Будет жить и водку пить», — такая у него была на это поговорка.

II

Поздний август шелестел желтеющими листьями. Утра были прохладны.

Возвращаясь домой после ночного дежурства, Георгий Филиппович дремал у залитого солнцем окна полупустого вагона электрички. У своей остановки он стряхнул дремоту, вышел в тамбур, закурил… Взвизгнув, умчался зеленый состав. В маленьком парке, отделявшем от станции двухэтажные стандартные дома довоенной постройки, появились детские колясочки.

Жены не было дома, уехала на работу, дети еще гостили у бабки в деревне. На плите стоял завтрак. Георгий Филиппович приподнял крышку над сковородкой, ткнул концом кухонного ножа в остывшую, затвердевшую сардельку, поддел румяный ломтик жареной картошки, отправил его в рот, положил крышку на место и пошел к дивану раздеваться. «Съем после, когда встану, — подумал он. — Чтобы не ругалась».

Он уже натягивал на голову одеяло, больше от света, чем для тепла, как вдруг его взгляд упал на белый конверт на столе, прислоненный к стакану. Это был не обычный конверт почтового ведомства со скучной картинкой в левой стороне и трафаретом «куда… кому» в правой. Конверт был продолговатой формы, белый-белый, жесткий даже на вид, как будто накрахмаленный. Каллиграфически начертанный адрес на нем делал его похожим на дверную табличку у какого-нибудь почтенного лица.

Поколебавшись минутку — так удобно улегся, — Георгий Филиппович отбросил одеяло и, ступая на пятках, чтобы не запачкать ступни, подошел к столу. На конверте стоял его адрес, обратного адреса не было. Георгий Филиппович взял письмо, вернулся к дивану, лег на спину и натянул одеяло до плеч.

Откуда бы это письмо? Конверт определенно не наш, заграничный, у нас таких, пожалуй, и не выпускают вовсе. А внутри что-то плотное, сопротивляющееся изгибу. Ладно, посмотрим, что внутри. Однако такой конверт и вскрыть-то непросто. Рвать жалко… Георгий Филиппович снова встал с дивана, пошел на кухню, взял нож, которым поддевал картошку, но сообразил, что от него останется пятно, достал чистый столовый ножик и вспорол им край конверта. Потом опять лег, укрылся и только тогда полез в конверт.

На толстом белоснежном листке с волнистым обрезом тем же каллиграфическим почерком, только помельче, было написано:

«Глубокоуважаемый Георгий Филиппович с Супругой!

Бесконечно благодарный Вам пациент, желая отметить свое полное выздоровление, памятуя о неоценимой заслуге в этом золотых рук такого выдающегося хирурга, каким являетесь Вы, имеет честь покорнейше просить Вас пожаловать на скромный семейный праздник, имеющий быть по указанному ниже адресу в субботу, 26 августа сего года, в семь часов пополудни.

Убедительно прошу не отказать в принятии настоящего приглашения и оказать честь Вашим посещением.

С глубоким почтением

Петр Лепешкин»

Далее следовал адрес.

Ч-черт, кто такой Лепешкин? Режь меня, жги меня, не знаю. Кто-нибудь из больных. Когда-то оперировал, наверное. Разве их всех запомнишь?

Бывали случаи, когда в больницу приходили какие-то люди, что-то бестолково бормотали, смущенно вынимали из портфелей, из сумок подарки, пытались сунуть деньги, но Георгию Филипповичу легко давалась вежливая официальность, потому что если он и помнил этих людей, то они не вызывали в нем никакого личного отношения, новые больные занимали теперь его мысли, а эти стали безликими и чужими.

По-видимому, и здесь шла речь о «благодарности». Георгий Филиппович не витал в облаках, он знал, что существует такой способ выражения благодарности, как угощение за богато накрытым столом. В принципе ему этот вид был так же противен, как и все другие. Однако было любопытно: кто же такой Лепешкин? Пишет как-то заковыристо, на старомодный манер… Может быть, он дипломат, этот Лепешкин? Писатель-сатирик? Видный деятель? Кандидат наук?

Георгий Филиппович повертел в руках пригласительную карточку и конверт, положил их на спинку дивана, дотянулся до пиджака, повешенного на стул, достал из кармана сигареты и спички, закурил.

Лепешкин, Лепешкин… Понятия не имею!

III

Жена долго прихорашивалась у зеркала, трижды перекрашивала губы.

— Да уж хватит тебе, а то поразишь Лепешкина. Опять заболеет.

— Ах, Жорка, как не стыдно, под руку говоришь! Видишь, опять испортила.

Около семи они вышли из дому, вполне элегантная пара: он в сером коверкотовом пальто-реглан, темно-синем в полоску костюме, черных ботинках, которые он не любил за то, что они жали; она в коротком венгерском пыльнике с фиолетовой «искрой», с розовой воздушной косынкой на шее, в удушливом облаке «Красной Москвы».

— В театр? — удивилась соседка, попавшаяся на лестнице.

— Вроде этого, — отозвался Георгий Филиппович.

Около восьми они вошли в подъезд нового дома на одной из недавно застроенных окраин, поднялись в лифте на третий этаж. На двери квартиры с нужным номером сияла медная дощечка: Петр Иванович Лепешкин. Подавляя робость, Георгий Филиппович нажал кнопку звонка.

Дверь открыла пожилая рыхлая толстуха в фартуке, но не успели гости переступить порог, как в передней, освещенной неоновыми трубками, появились стройная, чуть полнеющая женщина лет тридцати и упитанный мужчина с моложавым, гладким, розовым лицом и тронутыми интеллигентной сединой висками.

— Вот они, наконец-то! — сказала женщина глубоким низким голосом. — А мы уж думали, что вы не придете!

На ней было желтое с золотым отливом платье. Голые руки и шея коричневели равномерным загаром, каштановые волосы тоже отливали желтизной; то ли выгорели на солнце, то ли так были покрашены. Лицо чистое, смуглое, ресницы чуть подведены, глаза карие, слегка навыкате, прямой короткий нос, полные, четко очерченные губы. «Черт возьми, живописная женщина», — невольно заметил про себя Георгий Филиппович. Но его больше занимал хозяин дома, который широко улыбался и ужимчиво кланялся. Лепешкин, Лепешкин… Где-то я слышал эту фамилию. А может быть, это только кажется, потому что за последние дни было столько разговоров?

— Очень рад, что вы оказали, как бы сказать, честь, — говорил Лепешкин как на сцене, помогая Георгию Филипповичу снять пальто.

— Моя жена, Нина Сергеевна, — представил Георгий Филиппович.

— Оч-чень, оч-чень приятно. А вот это моя супружница — Аделия Викторовна.

— Очень приятно, здравствуйте…

Руки попали вперекрест, и это всех развеселило.

— Ну вот, а женить-то и некого! — сказал Георгий Филиппович, смелея. Подчеркнутая предупредительность хозяев немножко напомнила ему обстановку больницы, где он привык быть центром внимания.

— Прошу, дорогие гости, прошу, — говорил Лепешкин, делая приглашающие жесты. — Вот сюда прошу, направо.

— Здесь у нас кабинет-гостиная, — пояснила Аделия Викторовна, провожая гостей в большую комнату наподобие буквы «г».

Справа вдоль стены выстроились узкие книжные шкафы. За толстыми стеклами без единой пылинки стояли коричневые тома Бальзака, красные Романа Роллана, зеленые Тургенева, рядом Шекспир в желтой расписной суперобложке — серые, черные, синие корешки, построенные в ряд по цвету и по росту. У широкого окна стоял большой письменный стол черного дерева, на нем зеленый телефон на пухлой вязаной салфетке, темно-коричневый бювар крокодиловой кожи, бронзовый бюст кого-то из древних и фигурка голой женщины, покрытая черным лаком, поддерживающая электрический светильник со сферическим абажуром, набранным из кусочков разноцветного стекла. Под другим окном, освещающим закоулок, стояли в зеленых ящиках южные растения с мясистой и перистой листвой, названия которым Георгий Филиппович не знал. Почти весь простенок занимал сервант полированного с прожилками дерева с двухэтажной стеклянной витриной, где теснились в три-четыре ряда изделия из фарфора и хрусталя: рюмки, бокалы, вазы, чашки, статуэтки и расписные тарелки, поставленные на ребро. На стене, противоположной окну, над широким низким диваном висели произведения японской живописи на узких и длинных, как ресторанные меню, листках пергамента, где тонкими четкими линиями и яркими сочными красками были изображены томные девицы, птички на редколистных деревьях и мудрые старцы в широких грибовидных шляпах. Два кожаных кресла по углам зияли глубокими сиденьями, обитые кожей стулья заполняли пустующие пространства вдоль стен. У внешнего угла закоулка сверкала никелем и плексигласом большая радиола со шкафчиком, из приоткрытой дверцы которого виднелись залежи пластинок, а в самом углу, на низком полированном столике, как улитка, высунувшая рога, замер бордовый ящик телевизора «Рубин».

«Кто же он такой, этот мой друг Лепешкин?» — силился разгадать Георгий Филиппович, рассматривая все эти свидетельства благополучия.

— Пока присаживайтесь, пожалуйста, — улыбнулась Аделия Викторовна. Она говорила нараспев и слегка шепелявила на модный манер. — А я пойду распоряжусь насчет кое-чего… — При этих словах она запрокинула голову, выставив нежный круглый подбородок.

Георгий Филиппович, недолго думая, плюхнулся в кресло, и ноги его взлетели выше головы, — таким низким и мягким оказалось сиденье. Неуклюже копошась в кожаном колодце, он виновато смотрел на жену, которая стояла посреди комнаты, теребя платок. Он вдруг заметил, что она мешковата, что лодыжки у нее стали толстыми, и вообще она как-то потолстела книзу, что круглое лицо ее одутловато, что она щурится на свету от привычки к мраку рентгеновского кабинета, и что вообще она хотя и моложе его на четыре года, выглядит в лучшем случае ровесницей ему. Но ничего этого, по-видимому, не замечал Лепешкин, который, слегка виляя туловищем и пришаркивая, развлекал даму.

— Как вам нравятся эти японцы? — спросил он, поймав взгляд Нины Сергеевны. — Это мне принесли, когда была японская выставка. Как ни говорите, оригинальное искусство. Что-то совершенно особое, не похожее на наше.

— Да, действительно, — беспомощно соглашалась Нина.

— А вы присядьте, Нина Сергеевна. Вот видите, с первого раза усвоил ваше имя-отчество. Присаживайтесь вот здесь, — он элегантно взял ее за локоток. — Хотите, заведу что-нибудь? Вы какую музыку предпочитаете? Есть фуги Баха, есть буги-вуги, ха-ха.

Лепешкин уже не казался загадочным. Знакомые ужимки, знакомые остроты, ясен, как дважды два. Пожалуй, не дипломат. И не артист. А впрочем, кто его знает. Спросить бы, да как-то теперь уж неловко. Должен сам при случае упомянуть.

Лепешкин запустил джазовую интерпретацию шубертовской «Серенады» и сел на стул рядом с креслом, в котором утопал Георгий Филиппович.

— Такие дела, — сказал он, удовлетворенно улыбаясь. Нельзя было не заметить, что кабинет-гостиная произвела впечатление на гостей. — Это у вас чешская рубашечка? — спросил он тоном знатока.

— А черт ее знает, — простодушно отмахнулся Георгий Филиппович. — Жена покупала.

— Чехи — они умеют! — заверил Лепешкин. — Этого у них не отнимешь.

На нем был костюм шоколадного цвета из тонкого, слегка лоснящегося материала, белоснежная нейлоновая рубашка, зеленый галстук с черными пауками, остроносые узорчатые штиблеты без шнурков, на тонкой подошве.

— Я сам предпочитаю чешские товары, — продолжал он. — Вот поглядите: ботиночки! — Он выставил ногу и оттянул носок. — Изящные, верно? И ничего не весят — пушинка! Ну, да это все, конечно, не главное. Главное — это здоровье!

— А кстати, как вы теперь себя чувствуете? — вставил Георгий Филиппович, показывая, что помнит в Лепешкине своего пациента.

— Дорогой Георгий Филиппович! — произнес Лепешкин прочувствованно. — Для вас как для специалиста своего дела, большого специалиста, это, может быть, обычное явление. А для меня — честно вам скажу, как вспомню, так всего и переворачивает. Вы ведь меня буквально с того света вытащили!

Георгий Филиппович промолчал.

— Мне ваши слова на всю жизнь в память врезались. «Посмотрите, что у него», — сказали вы. Я тогда уже все понял, когда лежал на операционном столе! Вы, может быть, считали, что я без сознания, но я все слышал.

Георгий Филиппович едва удержался, чтобы не хлопнуть себя ладонью по лбу. Вот же он кто! Истощенный старик с ввалившимися щеками, вокруг которого велись долгие споры, и наконец было решено оперировать. Вспомнилась жара в операционной, ревнивые взгляды второго хирурга и жесткая, утолщенная стенка желудка в том месте, где предполагалась только язва… Ну, конечно же Лепешкин!

Георгий Филиппович оглядел Лепешкина с головы до ног изучающим взглядом врача. Так вот каким ты стал, Лепешкин. Словно читая мысли Георгия Филипповича, Лепешкин встал со стула, расправил плечи…

— Ну и как вы теперь себя чувствуете? — опять спросил Георгий Филиппович.

— Вот видите как! — ответил Лепешкин, сияя. — Отлично! Как в былые времена.

— А желудок? Не беспокоит?

— Все ем — и жирное, и соленое, и баночку могу пропустить при случае… Конечно, в меру. Кушаю четыре-пять раз в день, понемногу, но калорийно.

— Да-а, — покивал Георгий Филиппович. — Вы преобразились.

Женщины стояли возле радиолы и прислушивались к беседе мужчин, каждая по-своему гордясь своим мужем.

— Может быть, перейдем в столовую, — пропела Аделия Викторовна, — продолжим разговор за столом?

В столовой горела хрустальная люстра. Овальный стол, накрытый на четверых, ослеплял серебром, фарфором, белоснежным крахмалом скатерти и салфеток. Хрустальные графины, бутылки с яркими ярлыками отражались в бокалах и рюмках трех размеров, сияющих золотыми ободками. Блюда с салатами, рыбой, солениями, копчениями, судки с паштетом, соусами и хреном выстроились ярким живописным парадом. В столовой тоже красовался сервант — широкий, обтекаемый, из-за его зеркальных стенок поблескивали шеренги фарфоро-хрустального резерва.

— Просим! — разводили руками хозяева. — Так сказать, хлеб-соль. Чем богаты, тем и рады!

Георгий Филиппович хлопком соединил руки перед грудью и сжал их с выражением подобающего случаю восторга.

— Н-ну! — не выговорил, выдохнул он. — Вот это сила!

Лепешкин широко улыбался, Аделия Викторовна добродушно корила:

— Ах, какой же вы насмешник, Георгий Филиппович. Не знала, не знала, для кого стараюсь!

— Что вы, Аделия Викторовна, до насмешек ли тут! — отвечал Георгий Филиппович и разводил руками, обозревая гастрономическое великолепие.

Нина Сергеевна помалкивала.

Сели со смехом и шаблонными остротами, мужчины рядом по одну сторону стола, женщины по другую: решили не разлучать Георгия Филипповича, названного «виновником торжества», с Лепешкиным, которого назвали «крестником».

Подготовили закуску на тарелочках, налили заморский коньяк в рюмки среднего размера. Лепешкин поднялся с рюмкой в руке:

— Разрешите мне, как бы сказать, в нашем небольшом кругу произнести первый тост в честь нашего дорогого гостя и, как говорят, виновника торжества. — Он сглотнул и стал серьезен. — Дорогой Георгий Филиппович. Не каждый поймет чувства человека, который одной ногой побывал в могиле, к тому человеку, который его оттуда вытащил. Об этом трудно сказать словами, трудно найти меру благодарности, которую испытываешь, к такому человеку… — Лепешкин опять сглотнул и несколько секунд не мог продолжать. Все почтительно молчали. — В общем, я предлагаю этот тост за здоровье замечательного советского врача, талантливого хирурга, спасителя наших жизней, нашего дорогого Георгия Филипповича!

Жены аплодировали с подлинным воодушевлением. Георгий Филиппович пробормотал: «Ну уж это вы, батенька, хватили», — однако выпил с чувством, крякнул для удовольствия хозяев и принялся за осетрину.

IV

К тому времени, когда доедали индейку, хозяин и гость были уже на «ты». Лепешкин все больше нравился Георгию Филипповичу. Никакой он не дипломат, простой мужик, свойский. Перед каждой рюмкой он спрашивал своего «крестного»:

— А как, ничего? В смысле желудочно-кишечного тракта?

— А-а, валяй, — отмахивался хмелеющий спаситель. — Душа принимает, значит, на пользу.

— Ну как считаешь, ничего живу? — приставал Лепешкин.

Георгий Филиппович пожимал плечами.

— Натюрмортик, обратил внимание? — не унимался Лепешкин. — Как считаешь? — Он потыкал большим пальцем себе за спину, там чуть не в полстены висело в багетовой рамке с позолотой изображение убитой птицы с пятном крови на груди и какой-то зеленью вокруг.

«Художник, может быть?» — мелькнуло у Георгия Филипповича.

— Твое произведение? — спросил он с намеренной почтительностью.

— Что ты, что ты, приобрел по случаю. Голландец какой-то рисовал, то ли фламандец, а может быть, надули. Это что, вот я тебе сейчас такую вещицу покажу — ахнешь. Аделька, Аделька, достань-ка, достань! Ну знаешь, знаешь, про что говорю. Тащи, тащи, покажем нашему дорогому гостю, это же свой человек! Это же спаситель моей жизни!

Аделия Викторовна, кокетливо поводя бедрами, подошла к серванту, растворила нижнюю дверцу и откуда-то из глубины извлекла красную атласную коробку. Показала ее всем, как это делает фокусник, прежде чем поразить публику, поставила на край серванта и вынула столовый нож и вилку. Одной рукой нож, другой рукой вилку. Так она несла их к столу, порознь, словно это были котята и могли подраться, если вместе.

— Клади, — приказал Лепешкин и приосанился. — Во, гляди, — продолжал он, взяв нож. — Сюда, сюда гляди.

Лепешкин вертел перед глазами Георгия Филипповича массивной серебряной рукояткой с замысловатым узором и с шишкой наподобие короны на конце.

— Видишь?

Георгий Филиппович не видел ничего такого особенного, но подтвердил для удовольствия хозяина:

— Шикарная штучка.

— Ха, штучка! — повторил Лепешкин с укоризной. — Инициалы видишь? Во, гляди — это же буквы. Видишь: «кэ» и что? «Рэ». Понял? Кто? Константин… Какой? Романов! Дошло? Э-э, ну, я вижу, ты в истории не силен. Константин Романов, в е л и к и й  к н я з ь. Дошло теперь?

Лепешкин положил ножик на место и посмотрел на Георгия Филипповича. Но тот, как ни велика была его готовность угодить хозяину, не смог изобразить на лице ничего похожего на воодушевление. И как ни пьян был Лепешкин, он почуял неладное. Некоторое время он сидел молча, глядел прямо перед собой, лицо его, покрасневшее от коньяка и от возбуждения, отражало внутреннюю борьбу.

— Не знаю, — произнес он наконец. — Не знаю, как ты рос и где ты вырос. Может быть, конечно, для тебя это не сенсация. Может быть, ты сам на золоте едал.

Лепешкин говорил, не поворачивая головы, только слегка покачивая ею с выражением горькой и незаслуженной обиды.

— А мы лаптями щи хлебали, уважаемый товарищ хирург. Мой отец коров пас, понятно? И я сам их пас, понятно? А теперь я кушаю этим вот ножом и этой вот вилкой!..

Он действительно вонзил вилку в остывшую индейку и попытался отрезать кусок, но нож великого князя не оправдал надежд.

— Дай сюда, — сказала Аделия Викторовна, подойдя. — Ох, мужчины, мужчины! Когда выпьют, то хуже, чем малые дети.

Она унесла на кухню наследство царской фамилии.

Лепешкин отдувался виновато, косился на гостя, Георгий Филиппович смотрел в тарелку.

— Вы бы лучше анекдотик свеженький рассказали, — пропела Аделия Викторовна, возвратясь. — Можно и для курящих, — добавила она с вызовом. — Ох, да у вас же в рюмках пустота!

Напряжение было как будто бы снято. Но теперь одна лишь забота донимала Георгия Филипповича: когда будет удобно уйти, чтобы уход не выглядел демонстративным. Хмель вдруг совсем улетучился, становилось скучно и как-то все ни к чему. Лепешкин сделался безынтересен. «Лучше бы я его вовсе не знал», — думалось Георгию Филипповичу.

Рюмки между тем наполнили.

— Жора, может быть, тебе хватит? — сказала под руку Нина Сергеевна.

— Ну что вы его притесняете? — мягко укорила Аделия Викторовна. — Вон мой с половиной желудка и то не отстает.

Они ехали в пустом, холодном, лязгающем вагоне электрички. Георгий Филиппович сидел развалившись и вытянув ноги под противоположную скамью, то погружаясь в блаженно-тошнотворную пропасть алкогольного отравления, то внезапно на минуту трезвея. «Будет жить и водку пить», — бормотал он будто бы без всякого смысла, но с какой-то недоброй интонацией.

Бубнил и бубнил так, словно искал в этом облегчение, а на душе было гадко.

1964

ГАНТЕЛИ

Сначала она хотела отослать девочку гулять. Потом передумала. Зачем? Рано или поздно все равно зайдет разговор о том, что у нее есть ребенок. Так лучше уж сразу, чтобы не возникло подозрение, будто она пыталась что-то утаить.

Итак, девочка осталась дома, и поскольку этот дом был однокомнатной квартирой, она играла со своими куклами в той же комнате, тихо и скромно примостившись в дальнем углу. Она вежливо поздоровалась с незнакомым дядей и подала ему ручку, ибо так хотела мама. Потом опять удалилась в свой угол и продолжала играть.

— Очаровательный ребенок, — сказал он. — Ваша… сестра?

— Нет, это моя дочь, — ответила она с некоторым вызовом. — Вы удивлены?

— Да нет, почему?

Держался он с подкупающей непринужденностью. Не придавая значения ее приглашению присесть, с привычной актерской уверенностью прохаживался по комнате, рассматривая репродукции на стенах, старинные книги за стеклянными створками шкафа, подойдя к окну, выглянул наружу, где под деревом стояла его машина, настоящий «фиат», привезенный из заграничной поездки. Она не мешала ему осматриваться, ушла на кухню и занялась там нужными приготовлениями.

Ему нравилась ее манера поведения, не скованная рамками условностей, без мещанского стремления казаться иной, чем она есть на самом деле. Ну да, одинокая женщина с ребенком — итог неудавшейся семейной жизни. Бывает, и не так уж редко. Ничего удивительного, особенно для человека, который сам разведен и знает из собственного опыта, как нестерпима совместная жизнь, когда выяснилось и тысячекратно подтвердилось, что люди не подходят друг другу.

Итак, она дала ему время оглядеться в ее жилище. Из кухни доносился аромат хорошего кофе. Ребенок играл в своем уголке, по-видимому, совсем не замечая его присутствия. Сколько лет может быть девочке? Вероятно, года четыре или, пожалуй, все пять. Значит, матери что-то около двадцати пяти. Столько он ей и давал. Двадцать лет разницы? Многовато, пожалуй. Но у людей искусства все мерки несколько сдвинуты.

Она вкатила изящный сервировочный столик. Кофейный сервиз, кексы, конфеты, апельсины и бутылка «Салхино» — вдвоем они переставили все на стол, он помогал, что тоже выглядело естественным, само собой разумеющимся. Девочка настороженно покосилась из своего угла и, казалось, стала играть еще тише.

— Расскажите, пожалуйста, о вашем новом фильме, — попросила она.

— Ох, — рассмеялся он, — интервью вы могли бы получить и на студии.

— Нет, я интересуюсь не для печати, — тоже смеясь, возразила она. — Когда я прихожу домой, журналистика остается за порогом, И сразу становлюсь сама собой, то есть любопытной и глупенькой, как большинство женщин.

— Удивительный порог у вашей квартиры, — поддержал он шутку. — И что, он на всех так действует?

Кофе ему понравился. Он с интересом расспрашивал ее о профессии журналиста, о ее прелестях и муках, о том, почему она ее выбрала, потом разговор зашел о ее природных склонностях, и ей было приятно рассказывать о себе. Ей льстил его интерес, она чувствовала, что интерес был искренним, что расспрашивал он ее с удовольствием. Ему нравилась ее манера говорить о себе с легкой иронией и чуть отстраненно, словно рассматривая себя со стороны. Он смотрел ей в лицо добрым, понимающим взглядом, и ей думалось: «Как было бы хорошо всегда чувствовать на себе его дружеский, все понимающий взгляд».

— Нет-нет, хватит! — спохватилась она наконец. — Мы говорим все обо мне да обо мне, и все это так малозначительно…

— Ну что вы, — возразил он. — Значительно все, что составляет нашу жизнь.

— Не всякая жизнь представляет собой одинаковую ценность. Весь мир интересует, когда и где родился Чарли Чаплин, кем были его предки, во сколько лет он начал ходить в школу и ходил ли вообще, кто была его жена или, скажем, его жены… Но знать то же самое про нашего дворника дядю Федю? Кому это интересно?

— Ну, его следующей жене, пожалуй, как раз интересно, — заметил он, и оба засмеялись.

Между тем девчушка уложила кукол спать и теперь, заскучав, с молчаливым вопросом во взоре посматривала из своего угла на мать.

— Ты что Маргаритка? Гулять тебе, пожалуй, уже поздно, а спать еще рано, да, моя крошка? Поди-ка на балкон, миленькая, полей цветочки.

Она отворила дверь на балкон. Дневная жара уже спала, в комнату дохнуло прохладой. Потом она зажгла торшер с желтым шелковым абажуром, хотя еще было достаточно светло, и включила приемник. Он занялся поисками подходящей музыки, она переставила бутылку с вином на низкий столик, принесла две хрустальные рюмки.

— Вы полагаете, что у ГАИ уже кончился рабочий день? — улыбнулся он.

— С вами ничего не случится! — возразила она тоже с улыбкой. — Я думаю, такой уверенный в себе мужчина может рискнуть на большее, чем глоток сладкого вина.

— Если вы так считаете… — и он стал наполнять рюмки.

Потом он вновь занялся приемником, то вызывал настоящую абракадабру звуков, фонтаном несшихся из-под красной черточки указателя диапазонов, то медленно и осторожно поворачивал ручку настройки, прислушиваясь и комментируя:

— Тут что-то похожее на Прокофьева, его фортепьянная музыка — это музыка сюрпризов, так сказать, музицирование в верлибре, на грани приемлемого, у вас появляется чувство, что вот-вот произойдет скандал, и, представьте, это привлекает… Ах, вот хренниковская полька из фильма «Верные друзья», в мои детские годы это еще называлось «Жил-был у бабушки серенький козлик…». Белорусская «Перепелочка», неисчерпаемая тема для симфониста, поражаюсь, почему никто ее должным образом еще не проэксплуатировал… Такие завывания мы не приемлем, чересчур душераздирающи для нас. Тоскливо-сентиментальные мотивы адресованы тем, в ком еще слишком много осталось от дикого зверя. Психоинтеллектуально развитым индивидам, вроде нас с вами, не нужны крючья, чтобы выволакивать душу из темных глубин.

Она слушала, улыбалась, кивала, подтверждая, что поспевает за ним в его умственном озорстве, и думала: как хорошо мы понимаем друг друга! Ей даже казалось, что он угадывал ее собственные ассоциации, и она уже была готова увидеть перст судьбы в том, что одно из обычных заданий редакции по чистой случайности привело к их знакомству.

В балконной двери появилась девочка. Смущенно поглядела на чужого дядю в низком мягком кресле, чувствовавшего себя, по-видимому, как дома. Он поманил ее к себе указательным пальцем:

— Ну, иди, Маргаритка, иди ко мне. — Он любил детей. — Иди ко мне, потолкуем с тобой немножко.

— Подойди к дяде, моя козочка, — поддержала и мать. — Дядя добрый, он тебя не съест.

Шаги ребенка нерешительны, медленны, как будто кто-то подталкивает Маргаритку в спину, и она идет, лишь подчиняясь чужой воле. Остановилась, так и не подойдя совсем, спрятав ручки за спину, низко опустив голову, так что голубой бант свесился вперед — вот-вот упадет. Он протянул руки:

— Ну, иди, сядь ко мне на колени. Я расскажу тебе сказку.

Девочка сделала еще один маленький, неуверенный шажок. Он посадил ее себе на колено, стал легонько покачивать: «Раз-два, раз-два, едет Маргаритка по дрова». Вдруг девочка резко соскочила на пол, вывернувшись с неожиданной силой из его рук, и убежала в свой угол, села там на низенькую табуретку, забаррикадировалась игрушками, сердито, почти затравленно выглядывает из-за них.

— Что случилось, Маргаритка? — голос матери звучит строго. — Немедленно вернись.

Но девочка не тронулась с места.

— Оставьте ее, — заметил он добродушно. — Чего вы хотите от малышки? Конечно же страшно: чужой дядя.

Из приемника проникновенно зазвучал элегический блюз.

— Пожалуй, наконец кое-что для нас с вами, правда? — Он с усилием высвободился из плена мягкого глубокого кресла.

Она поднялась с дивана, сделала шаг навстречу. Он положил правую руку ей на спину, она подала ему свою теплую ладонь. Неторопливо, как бы в задумчивости, они переступали по ворсистому ковру.

— Странно! — сказал он.

— Что странно?

— Совершенно невероятные вещи приходят в голову! — сознался он. — Только что у меня едва не сорвалась с языка фраза, банальности которой вряд ли найдется что-нибудь равное во всем арсенале человеческого общения.

— Что же это за фраза? Теперь вам придется сказать. Я любопытна, как все женщины, и в этом уже признавалась.

Они говорили вполголоса, да иное было бы и немыслимо сейчас — в небольшой уютной комнате, под негромкую музыку…

— Ну так что? Или ваша банальная фраза совсем уж непроизносима?

— Почти так! Представляете, я чуть было не сказал, что у меня такое впечатление, как будто мы очень давно знаем друг друга.

Она не рассмеялась.

— Знаете, — сказала она после короткой паузы, — банальность за банальность: у меня точно такое же чувство.

Он ощутил, как она чуть теснее прижалась к нему.

И тут из угла, где сидела девочка, послышались странные звуки. Они решительно противоречили интимной атмосфере комнаты, озаренной желтым светом, наполненной негромкой музыкой. Звуки были грубыми, сухими, резкими, они напоминали скрежет стальных колес, катящихся по усыпанным мелкими песчинками рельсам, напоминали лязг столкнувшихся вагонных буферов, не у игрушечных вагонов, нет, на настоящей железной дороге, как в жизни. Он глянул в угол и увидел, как из-под полированной туалетной тумбочки выкатилась пара больших, тяжелых, весом по добрых десять килограммов, чугунных гантелей. Она тоже посмотрела туда.

— Ого, да вы, оказывается, занимаетесь тяжелой атлетикой, никогда бы не подумал, — пошутил он.

Она принужденно засмеялась. Но тут девчушка, вскинув головку и лихорадочно сверкнув блестящими глазами, выпалила:

— Да нет же, это не мамины штуки, это — дяди Гошины!

Он скользнул по ее лицу добрым, понимающим взглядом, но она вдруг почувствовала себя под этим взглядом совсем иначе, чем до сих пор. Слишком много, как ей показалось, было в нем понимания, как будто он увидел своими проницательными, мудрыми глазами все, то есть буквально все, без остатка, и уже знал абсолютно все о рабочем парне с последнего курса вечернего института, без пяти минут инженере, ее послушном увальне, своей тихой податливостью достигшем того, что уже оставляет здесь гантели, с которыми по утрам проделывает свои упражнения.

Что-то изменилось в поведении гостя. Рука на ее спине расслабилась и обмякла, глаза больше не задерживались с изучающим выражением на ее лице, было похоже, что из него вынута прятавшаяся в его теле упругая пружина. А сама она чувствовала себя так, словно ее вырвали из сказочного мира, и вокруг снова серая действительность: ну да, конечно, еще молодая, но уже получившая немало жизненных уроков женщина, уставшая от вереницы рабочих будней, с красивым пока лицом, но следы злоупотребления косметикой вполне различимы, она танцует и флиртует с еле знакомым мужчиной, он видит ее насквозь, в силу своей профессиональной многоопытности, — как в рентгеновском кабинете… И такого человека пыталась она завоевать? Ах, до чего ненавистны могут вдруг сделаться люди, которые понимают и знают о нас больше, чем мы были готовы открыть!

Холодная тень пролегла между ними, тень «дяди Гоши» с его десятикилограммовыми гантелями, уже привычными для ребенка, нуждающегося в отце. Они продолжали танцевать, пока не сменилась музыка. Потом он, понимая, что было бы неуместно сразу уйти, снова сел, с виду по-прежнему непринужденно, в то же кресло. Некоторое время продолжалась довольно оживленная беседа — о том, что интересно обоим. Потом он дружески распрощался. О новой встрече ни слова.

Негромкий рокот мотора под окном. Вот он чуть усилился. И стал постепенно удаляться. Глядя прямо перед собой, она сидела в кресле. Девочка неслышно затаилась в своем углу. В радиоприемнике что-то потрескивало. Наконец она его выключила, встала, неровным шагом прошла в угол и толчком ноги задвинула гантели под тумбочку.

Девочка начала потихоньку всхлипывать.

— Ну чего ты теперь-то ревешь? — бросила она дочери. — Бестолочь!

1979

ВАЛЕНКИ

Каждый, кто встречался Вале этим утром в редакционном коридоре, останавливал ее и говорил что-нибудь, вроде «молодец, поздравляю» или «ты сегодня именинница».

Ответственный секретарь на летучке сказал:

— Вот, учитесь, товарищи. Все та же тематика — производственный подвиг. Как будто ничего нового. Но написано с душой, и посему — читается. Читается ведь, ничего не скажешь!

А Валя смотрела в пол, хмурилась и думала: «Дался им этот очерк!»

* * *

Гулко ухали тяжелые молоты, и сотрясалась земля. Гудел жар в приземистых печах, похожих на дома с плоскими крышами, которые Валя видела в казахской степи, в маленькие окошки вырывалось пламя, яростное и прозрачное. Серо-голубая дымка стояла в воздухе, в ней расплывались очертания ажурных стальных стропил, поддерживающих стеклянную крышу. Позванивая, медленно двигался кран, он нес тяжелую малиново-красную болванку, и Валя никак не могла разглядеть, кто и откуда им управляет.

Молодой человек из завкома, Валин провожатый, шел чуть впереди, показывая ей, как надо ставить ногу на запорошенную серой окалиной землю, чтобы поменьше запачкать ботинки. Когда на пути попадались груды поковок или вагонетка стояла на рельсах, загородив проход, молодой человек подавал Вале руку — он был хорошо воспитан. А Валя с каждым шагом почему-то все больше стыдилась того, что она действительно старается не запачкать своих желтеньких, на каучуковой подошве, выстланных мехом ботинок.

Молодой человек временами останавливался и что-то кричал ей на ухо. А ей думалось, что он мог бы держаться подальше и кричать погромче. Она кивала, ничего не понимая.

Наконец они остановились возле одного из молотов. Под его черной аркой вокруг массивной наковальни двигалось несколько рабочих, тоже черных. Завкомовец подошел к тому, на которого все косились, как на дирижера, и стал что-то кричать ему в ухо.

«Неужели это Уваров?» — подумала Валя с разочарованием.

Худощавый, среднего роста человек в черной бязевой куртке, надетой на голое тело, слушал слегка наклонив голову с сосредоточенным выражением, кивал и исподлобья взглядывал на Валю. Черты его лица были искажены черными мазками, напоминающими грубый грим, и красными отсветами из нагревательной печи. Угадать, что именно это и есть знаменитый на всю страну кузнец, было бы невозможно. Но еще больше разочаровывал молот. Просто не хотелось верить, что звание Героя было добыто на этом заурядном, не выделяющемся ни величиной, ни оригинальностью конструкции молотишке, когда рядом стояли стройные гиганты молоты.

Подали новую заготовку, бригада накинулась на нее, как будто это была долгожданная добыча, с которой не терпится поскорее расправиться. Молодой человек из завкома, отведя Валю чуть подальше, объяснил, что Уварову сейчас никак не оторваться, скоро конец смены, а задание еще не выполнено, была задержка из-за ремонта печи. Как только будет свободная минута, он к ней подойдет.

— Спасибо вам большое! — прокричала Валя молодому человеку в большое веснушчатое ухо и подала руку в знак того, что больше в его услугах не нуждается. Молодой человек ей не нравился.

Но когда он ушел, она почувствовала себя здесь еще более потерянной и ненужной. Как неуместно, должно быть, выглядели среди этой стихии жаркого, грохочущего железа ее нарядная серая шубейка и красный пуховый берет!

Валя любовалась движениями людей вокруг наковальни, точными, рассчитанными, целесообразными, как в балете, а сама с ужасом думала, что у нее ничего не выйдет, она сорвет это ответственное задание, первое ответственное задание в своей журналистской карьере.

Ей вспомнился диалог на редакционном совещании. Редактор сказал, обращаясь к заведующему промышленным отделом: «Дорогой мой, а где очерки о людях труда? Разве мало у нас замечательных людей, новаторов производства?» — «Людей много, но кто будет писать? — отвечал заведующий отделом. — Очерк — трудный жанр, это уже литература!» — «Некому писать? — редактор склонил лысую голову набок и посмотрел поверх очков, иронически. — А зачем же мы вам дали молодого, растущего товарища? — сказал он и посмотрел на Валю. — Что ж, по-вашему, зря ее пять лет учили в столичном университете, на факультете журналистики? Их там, дорогой мой, так вооружили, не то что очерк — роман сочинят по всем правилам». Заведующий отделом поскреб седеющую темень большим пальцем: «Ну что ж, попробуем…» — «И берите прямо быка за рога, — сказал редактор. — Вот об Уварове мы уже год целый не писали. В центральных газетах о нем трубят, а мы как в рот воды набрали. Могут упрекнуть, что недооцениваем его достижения…»

А потом почему-то опять вспомнилась мать, как она смотрела на нее в первый день по возвращении из Москвы, молча оглядывала ее со всех сторон. Валя постоянно чувствовала на себе изучающий материнский взгляд. «Ну и как же ты там, — пытала мать, выражаясь неопределенно, бестолково. — В общежитии, стало быть, жила?» — «В общежитии». — «Ну, а теперь что же, в редакции работать будешь?» — «В редакции». Сокрушаясь невесть чему, беспомощно опустив руки, с безнадежностью во взоре, мать говорила: «Эх, Валюха! То-то все вы, нынешние, живете не как люди!» — «А как же это — как люди, мама?» Мать вскинула голову, выцветшие, когда-то карие глаза сверкнули мгновенной вспышкой: «Замуж тебе надо, вот как!»

…Валя вздрогнула — возле нее стоял Уваров. Не здороваясь, как будто они продолжают начатый разговор, он прокричал:

— Извините, сейчас очень горячее время. Еще немного до нормы не хватает. Представляете, если бы не выполнили — срам! Может быть, подождете до конца смены, тогда бы мы с вами могли поспокойнее поговорить.

— Подожду, — кивнула Валя. Она обрадовалась. Ей самой ужасно не хотелось здесь, на глазах у людей, поглощенных тяжелой, настоящей работой, доставать блокнот и задавать вопросы, приготовленные заранее на основе «добросовестного изучения предмета». Теперь эти вопросы казались ей ужасно глупыми и наивными.

— Может быть, пройдете пока в красный уголок? — предложил Уваров.

— Нет, спасибо, я лучше посмотрю, мне интересно, — ответила Валя.

Уваров понимающе кивнул и улыбнулся. С ним было очень просто, даже как-то мило, несмотря на всю деловую ограниченность разговора. Валя подумала, что нечего ей бояться и что с заданием она безусловно справится.

Вдруг в цехе стало тихо. Сразу умолкли все молоты, только печи продолжали гудеть и позвякивал движущийся кран.

Пока сдавали смену, пока Уваров подробно, показывая куда-то руками, рассказывал что-то такому же худому, как он, только очень высокому пожилому человеку, Валя стояла на прежнем месте и смотрела на Уварова. Он, наверно, чувствовал на себе ее взгляд, потому что заметно торопился, косился на Валю и кивал, сейчас, мол… Наконец он пожал руку высокому и подошел.

— Ну как? — спросила Валя.

И Уваров, сразу поняв, о чем она спрашивает, ответил по-приятельски, как старому коллеге:

— Порядок, за сто будет. Даже с хвостиком.

Шли они по цеху новой для Вали дорогой, быстро пробирались вдоль стены, здесь было не жарко, под ногами вместо глубокой серой пыли чернел втоптанный мазут. Неожиданно быстро оказались у маленькой двери, за которой грохот и гудение цеха слышались уже как-то отдаленно. Здесь была понятная обстановка серых лестниц, узких коридоров, по которым обычно одетые люди ходили и скрывались за дверями с табличками и без. В большой комнате, отделенной от коридора стеклянной перегородкой, стоял длинный, накрытый кумачом стол, на котором в строгом порядке — непохоже было, чтобы его часто нарушали, — лежали газеты и журналы с цветными обложками. За столиком у стены сидели два парня и громко о чем-то спорили.

— Вы посидите, пожалуйста, здесь, пока я помоюсь, — сказал Уваров. — Здесь и побеседуем.

Валя села за стол. Парни понизили голос и, кажется, даже переменили тему разговора. Они как бы невзначай поглядывали на Валю и покашливали в кулак. Потом кто-то заглянул в дверь, крикнул: «Эй, вы!» — и парни умчались. Валя осталась одна.

Она вынула блокнот и перелистала свои записи рассказов об Уварове, услышанных в завкоме и у начальника цеха, потом перечитала еще раз заготовленные вопросы, чтобы запомнить существенное. Ей хотелось говорить с Уваровым как бы запросто, без всякой официальности, и вопросы задавать так, как она просила бы своего однокурсника разъяснить ей что-то непонятное. С Уваровым так получится, теперь она была уверена в этом.

Валя взяла газету и стала искать в ней какой-нибудь «подвал», чтобы представить, как будет выглядеть ее очерк.

Потом ей надоела газета, она стала ходить по комнате, рассматривая диаграммы, графики и сводки выполнения плана. Кто-то статный, полный, начальственного вида, в светло-сером костюме, вошел в комнату, посмотрел на Валю пристально, словно ожидая от нее каких-то объяснений, ничего не дождался, повернулся и вышел, не сказав ни слова.

А Уваров все не приходил. «После такой работы не сразу и отмоешься!» — подумала Валя и представила себе, как Уваров трется мочалкой.

Опять кто-то вошел и тоже посмотрел на нее пристально. На вошедшем было темно-синее зимнее пальто с черным каракулевым воротником и кожаная шапка-ушанка с таким же каракулем. На чистом, как после бани, лице светились серые с лукавинкой глаза.

— Что, не узнали?

Вале стало очень смешно.

— Ой, да ведь это вы! — проговорила она, смеясь громко и откровенно. — Я бы вас никогда не узнала!

Уваров казался теперь выше ростом, а пальто придавало ему толщины. Он смущенно смотрел на смеющуюся Валю, и когда она заметила это, ей тоже стало неловко. «Не получится разговора! — мелькнуло у нее в голове. — Сама все испортила, дура!»

Они смотрели друг на друга, оба сконфуженные.

— Да, так вы понимаете, — сказал наконец Уваров. — Не знаю уж, как вам это сказать… Вам очень нужно именно сегодня… мм… иметь от меня материал? — Он смутился этой нелепой фразы и тут же, пересилив смущение, продолжал опять своим обычным откровенным тоном человека, которому незачем кривить душой: — Дело-то вот какое: сказали мне сейчас, что в одном магазине детские валенки, как у нас говорят, «выбросили». Дело, конечно, вроде мелкое, но вы понимаете, у меня мальчишка, в третий класс ходит, щеголяет в ботиночках, а зима-то нынче…

— Конечно, конечно, какие могут быть разговоры! — заторопилась Валя.

— Ну как же так, — нерешительно произнес Уваров. — Я вас полдня, можно сказать, мариную, как последний бюрократ, и в результате…

— Знаете что, — сказала Валя радостно, — давайте поедем вместе в ваш магазин. По дороге поговорим.

Он посмотрел на нее с сомнением.

— Далековато это… За рекой.

— Ну и что ж, — возразила Валя. — Поехали!

Он шел чуть впереди быстрой, размашистой походкой сильного, выносливого человека, и она едва поспевала за ним. Ей вдруг захотелось взять его под руку, но она не решилась. Иногда он начинал шагать слишком уж широко, и ей приходилось догонять его вприпрыжку, тогда он спохватывался и замедлял шаг.

У трамвайной остановки столпилось ползавода. Номер, идущий в Заречье, подошел сразу, и Уваров, подталкивая Валю впереди себя, с веселой решимостью ринулся к площадке. Толпа подхватила их обоих, как морская волна, приподняла и бросила внутрь вагона. Вале было весело, она снова чувствовала себя студенткой, ей было приятно ехать куда-то по чужим делам, за компанию, словно у нее не было еще своих дел, не было своей воли, своей жизни, не было ответственности за себя. Разговаривать не было никакой возможности, но Валя не жалела об этом, скорее — наоборот. Говорить с Уваровым о методах кузнечной обработки ей хотелось все меньше и меньше.

Холодный трамвай долго тащился по мосту, в обледенелые окна ничего не было видно. За мостом Уваров сказал:

— Нам надо пробираться. — Взял ее за плечи, чуть нажал и оказался впереди нее. — Держитесь за мной, — кивнул он.

Они с трудом пробирались к дверям, и Валя не испытывала раздражения, которое обычно овладевало ею, когда приходилось ездить в переполненных трамваях и автобусах. Напротив, ей было приятно оттого, что она едет вместе, наравне с этими людьми, отработавшими смену в цехах огромного завода, терпит такие же, как они, тяготы и так же, как они, деловито толкается, не находя в этом ничего дурного.

Наконец их вышвырнуло на улицу. Прямо перед остановкой в начинающихся зимних сумерках светилась зеленая вывеска универмага. Толстая женщина, сияя, осторожно сходила со ступенек с тремя парами маленьких черных валенок.

В магазине Уваров стал неуклюжим и растерянным, а Валя почувствовала себя хозяйкой положения. Она поставила Уварова в очередь к прилавку, облепленному толпой, и сказала ему:

— А я пойду поищу кое-что, мне нужно…

Валя бродила по магазину, заглядывалась на каждую витрину, останавливалась у прилавков, покорно отступала в сторону, если кто-нибудь ее теснил. Набрела на отдел детского платья, пощупала материал сереньких курточек мальчишеской школьной формы и подумала: «Какой, интересно, размер носит уваровский мальчик». Потом остановилась у прилавка с игрушками, долго рассматривала надутых резиновых жирафов с толстой шеей, зеленых крокодилов с хитрыми глазами, оседланную лошадь на колесиках, каких теперь никто не покупает, потому что мальчишки охладели к лошадям… Она вдруг взглянула на себя со стороны, увидела, как нравится ей участвовать в покупке валенок для чужого мальчика, и она подумала, что вот ей уже скоро двадцать пять, а детей у нее еще нет — ни больших, ни самых маленьких!

Когда она сама была маленькая, ей всегда покупали валенки с галошами. Она не любила эти галоши, они были такие тяжелые, но мать заставляла их носить, потому что иначе очень быстро снашиваются валенки. И если бы у нее были дети, она тоже покупала бы им валенки с галошами. А Уваров?.. Господи, конечно же он не догадается!

Валя бросилась к обувному отделу. Никак не могла разыскать Уварова в толпе у прилавка. Наконец увидела — он уже держал в руках валенки, и продавщица выжидательно смотрела на него. Но к нему никак не пробраться.

— Уваров! — крикнула Валя. От волнения забыла его имя-отчество.

Уваров не слышал.

— Стукните его, вон того мужчину! — попросила она кого-то из толпы. — Уваров!

Уваров обернулся, посмотрел растерянно…

— А галоши? — крикнула Валя. — Забыли?

Уваров сдвинул брови, задумался на мгновение, потом улыбнулся и закивал. Повернулся опять к продавщице, сказал ей про галоши, она достала с полки пару блестящих черных галош, надела их на валенки. Уваров одобрил, продавщица выписала чек.

Когда они вышли на улицу, было совсем темно, горели фонари.

— Что же теперь будем делать? — спросил Уваров, остановившись на тротуаре, и поправил под мышкой пакет, перевязанный шпагатом.

Улыбаясь неизвестно чему, Валя ждала, что он скажет дальше.

— Знаете что, пойдемте ко мне, отсюда совсем недалеко. Вот там уж буду в вашем полном распоряжении. И накормим вас, а то ведь не обедали, наверно.

— Ну что ж…

Уваров позвонил, за дверью послышался легкий топот, и детский голосок закричал: «Это папа, это папа!». Девочка лет пяти с большим розовым бантом на белесой головенке прыгнула на руки отца, но, увидев чужую тетю, соскочила на пол и умчалась.

— Куда же ты, Аленка! — засмеялся ей вдогонку Уваров.

Женщина в фартуке вышла в переднюю. Она была круглолица, щеки горели румянцем, то ли от здоровья, то ли от плиты. Большие серые глаза смотрели невыразительно, непонятно было, что в этом взгляде.

— Здравствуйте, — сказала Валя.

— Вот, познакомься, Маша, к нам гость. Корреспондент из областной газеты.

— Здравствуйте, проходите, пожалуйста, раздевайтесь, — сказала Маша ровным, спокойным голосом, и не слышалось в нем ни привета, ни недовольства, ни даже недоумения. Она, а не Уваров, взяла у Вали шубку, аккуратно повесила ее на плечики. В передней стояли детские санки. На полочке у зеркала сидел желтый плюшевый медвежонок.

— Вы, может быть, покушаете с нами, — предложила Маша, когда вошли в комнату, где был накрыт обеденный стол.

— Чего ты спрашиваешь, Маша! — рассердился Уваров. — Конечно, — он замешкался, — все будем обедать. — Когда Маша ушла на кухню, он добавил: — Вы извините, я не знаю еще, как вас зовут…

— Валентина… Валя.

— Хорошо, пусть Валя, — сказал он, смущаясь. — А меня Сергей…

— Я знаю, Прохорович.

Маша принесла тарелки для Вали, пошла за супом, бросила Вале мимоходом: «Пойдемте, я покажу вам, где помыть руки». Когда Валя вернулась в столовую, девочка уже сидела за столом, а отец и сын стояли у окна, рассматривая покупку, и мальчик протянул немножко гнусаво: «А зачем с галошами-то?..»

Разговор за столом не клеился. Именно сейчас следовало бы задать несколько нужных вопросов, сейчас они были бы во всех отношениях к месту, Валя это отлично понимала, но не могла заставить себя говорить, потому что заранее слышала, какая зазвучит в ее голосе несусветная фальшь.

— Вот так и живем, — говорил Уваров чужим голосом. — Раньше шести-семи редко когда приходишь домой. То собрание, то еще что-нибудь. Ну, а вечером занимаюсь, конечно. У нас в бригаде все учатся…

Он продолжал рассказывать, кто где учится, и Валя была благодарна ему за это, хотя не знала, понадобятся ли ей эти сведения. Она все больше боялась, что очерк у нее не получится.

Поднимаясь из-за стола, Уваров сказал:

— Ну вот, теперь давайте по вашим вопросам.

Они вошли в смежную комнату, где стоял широкий диван, большой книжный шкаф и письменный стол со старомодной настольной лампой. Валя села в низкое кресло. Мальчик нерешительно остановился в дверях и оперся плечом о косяк. Валя догадалась, что у отца с сыном это был обычный час для бесед. Она растерялась.

— Хотите, покажу вам звезду? — спросил Уваров с застенчивой улыбкой. Валя заметила, что ему самому этого хотелось.

— Конечно, хочу.

Уваров полез в ящик письменного стола, пошарил и достал красную коробочку.

— Витька! Копался? — спросил он нестрого.

— Не, пап, я только Вовке показал, больше ни разу не трогал.

— Показывает приятелям, — улыбнулся Вале Уваров.

Валя подошла к столу. Уваров достал из коробки сияющую желтую звездочку. Валя протянула руку, он положил звездочку ей на ладонь. Звездочка была холодная и тяжелая.

— А вот как мне ее вручали, — сказал Уваров и раскрыл альбом. — А вот на митинге я выступаю, годовщина завода… Ну, это вам неинтересно, это Витька был маленький…

— Нет-нет, покажите!

Витя тоже подошел к столу.

— Это я, — хмыкнул он, настолько смешно было ему признавать себя в толстеньком голопузике с бессмысленными глазенками и пушистым вихром на макушке.

В соседней комнате гремела посудой Маша.

Вприпрыжку вбежала девочка с бантом, доверчиво заглянула снизу вверх Вале в лицо. Валя потеребила ей бантик, и девочка схватила ее руку обеими ручонками. Ладошки были чуть влажные, наверно, она помогала матери управляться с посудой.

Маша остановилась в дверях.

— Сережа, а как же… — проговорила она. — Ведь они ждут.

Уваров резко откинулся на спинку стула.

— Ну что ты в самом деле, Маша! Валя встрепенулась.

— Вы куда-то собрались? Так идите, конечно, идите, как же можно.

— Вот, Маша, надо было тебе!.. Это всегда успеется! К родне собрались, — пояснил он Вале.

— На день рождения, — дополнила Маша.

— Ну что вы, конечно, надо идти, — сказала Валя уже совершенно категорически. — Вы не должны нисколько смущаться тем, что мы мало с вами побеседовали, Сергей Прохорович. О вас ведь, в общем-то, все известно… В крайнем случае, приду еще раз на завод.

Уваров тяжело поднялся со стула.

— Да, конечно… Обязательно приходите. Извините, что так получилось.

— Ну что вы, все получилось отлично. Я на вас нисколько не в претензии.

Она уже шла в переднюю, поспешно сама взяла свою шубку, и вся семья вышла ее провожать.

— Извините, если что не так, — сказала Маша.

— Что вы, что вы, большое спасибо, — ответила Валя.

«Кажется, они хорошо живут», — подумала Валя, спускаясь по лестнице.

Но на улице, идя к трамвайной остановке, сказала про себя: «А все-таки она ему не подходит».

Пока ждала трамвая, садилась, брала билет, в ней все бродила смутная, подспудная мысль: «Он ничего не сказал про валенки…»

Ничего не сказал ей про валенки!..

А почему, собственно, он должен был говорить про то, как были куплены валенки?

В самом деле, с чего вдруг он стал бы говорить об этом? Будто это имело какое-то значение…

Но хотелось думать так. Ничего не сказал…

И уже на мосту, протирая маленький глазок в замерзшем окне, она решила:

«Будет очерк! Сегодня же будет!»

И уже разбирала досада, что так медленно едет трамвай.

1962

БРОЙЛЕРЫ

Дома она сказала, что едет к подруге. Ну и что? Люди часто говорят не то, что есть на самом деле, а то, что надо.

А сказать им правду — какой смысл? И уж совсем ни к чему было бы знакомить их с ним. Им его все равно не понять — он так смело, свободно судит обо всем, так во всем разбирается, столько знает.

А родители? Нет, родители у нее, в общем-то, интеллигентные люди, учителя все-таки. Но их старомодность… Да, это у обоих есть. Стараются, правда, поспевать за переменами в школьной программе. Но жизнь меняется гораздо быстрей.

Итак, что касается родителей и сказанной им неправды — у нее не было никаких угрызений совести. Или все-таки были? Нет, конечно, нет. Она достаточно взрослая, чтобы самой отвечать за свои поступки. Почему же она все же об этом думает?

— Тебя что-то беспокоит?

— Меня? Откуда ты взял?

— У тебя такой испуганный вид…

— Что ты… Чего мне бояться?

Конечно, она не боится. Скорее, ее увлекает авантюрный характер их затеи.

Когда он спрятал в густом кустарнике велосипед, на котором она будто бы поехала к подруге в соседнюю деревню, и выбирался назад, смеясь, волосы всклокочены, во всю руку царапина, было в нем что-то от благородного разбойника; ей вспомнился Робин Гуд, и она представила себе, что участвует в дерзкой операции во имя борьбы за справедливость. При ее начитанности и склонности к романтике не составляло особенного труда перекинуть мостик между книжным и действительным миром — жизнь сразу становилась ярче и увлекательней.

Тихонько поскрипывали на ухабах лесной дороги рессоры видавшего вида «Москвича». Машину удалось одолжить; в свои восемнадцать ему и думать не приходилось о собственной, куда там! Один из работников лесокомбината, где около года был директором его отец, иногда давал ему этот «Москвич», попрактиковаться. А права у него есть, получил одним из первых в их школе. То есть теперь уже в их бывшей школе.

Его появление в ней стало сенсацией, как, впрочем, и перевод на лесокомбинат его отца, много лет работавшего в столице, в министерстве, на ответственной должности. Но пересуды о зигзагах отцовской карьеры — дело взрослых, им же, в школе, хватало и сына.

В нем не замечалось и следа той скованности, от которой страдают новенькие. Наоборот, они сами были озадачены тем, как свободно и непринужденно он держится в той современной манере, известной им по некоторым романам да телефильмам, когда при всей естественности и простоте поведения ощущается холодок, некая незримая граница, исключающая фамильярность.

Он учился легко и получал хорошие отметки, но, как замечали и одноклассники, и учителя, не придавал этому особого значения, он лишь наполовину был с ними, а другая его половина, судя по всему, была занята еще чем-то, более важным. Иначе говоря, он производил впечатление взрослого человека, хотя и не отличался по возрасту от большинства юношей их класса.

Девушки отчаянно влюблялись в него, и неудивительно. Но никто не знал, испытывал ли он сам к какой-нибудь из одноклассниц что-то большее, чем обычное товарищеское дружелюбие. Была ли она первой, кому он дарил свою благосклонность?

Почему ей не пришло в голову слово «любовь»? Ах, нет, не то слово, оно не для них. Многое из прежних понятий, как он говорил, не подходит — или не совсем подходит — для нынешних условий. Для него «любовь» — что-то недостаточно интеллектуальное. Для нее — тоже. Происходящее между ними — нечто большее, чем любовь, а может быть, вместе с тем, меньшее.

Откуда он так много знает? Из книг? Из жизни? Непостижимо, до чего содержательной может быть жизнь, даже если прожито еще так немного лет. Но она его понимает, ему не скучно с ней разговаривать, она тоже знает Хемингуэя, Ремарка и даже Воннегута. Да, она его полностью понимает. Столько зная о жизни, о гомо сапиенс, о взаимоотношениях между людьми, о движущих силах человеческих поступков, жить, как жили наши деды и прадеды, уже невозможно.

Как ловко он ведет машину! Они уже на новом широком шоссе, здесь пустынно и тихо, потому что шоссе ведет к еще более отдаленному райцентру, чем тот, в котором они живут. Только по выходным здесь большое движение, когда люди отправляются на своих машинах и мотоциклах за грибами, за ягодами, да во время уборки, когда перегруженные автопоезда везут зерно на элеватор; а сейчас лишь изредка попадается навстречу колхозный грузовик.

— Тебе нравится?

— Да, замечательно! Как в «Трех товарищах», с их «Карлом».

— Ну, до «Карла» нам далеко, помнишь, сколько у него было лошадиных сил? А у нас каких-то жалких тридцать пять, так, для младшей группы детсада… Представь, если начнется погоня?

— Какая погоня?

— Ну, ведь я некоторым образом тебя похитил.

— Об этом никто не знает. Я поехала к подруге.

— Ты умная девочка.

Его правая рука ложится ей на бедро, это получается абсолютно естественно, вовсе не выглядит нескромным. Все у него получается так естественно и так просто!

Лес кончился, с одной стороны шоссе простираются поля спелой пшеницы, по другую сторону видна птицеферма, за проволочной сеткой в рост человека тянутся длинные низкие строения, белеют необозримые стаи пернатого молодняка.

— Прошлый век, — замечает он вскользь.

— Где?

— Там, эта, с позволения сказать, птицефабрика. В цивилизованных странах давно переориентировались на бройлеров. В Соединенных Штатах, например. Или в ГДР.

— Бройлеры? Что это такое?

— Не знаешь? Могу объяснить.

Он усаживается прямо и откашливается, подражая готовящемуся к выступлению докладчику:

— О бройлерах можно сказать следующее… Наукой установлено… А ты знаешь, откуда это слово? Ведь мы с тобой учили английский, так? Бройлер происходит от английского «broil», в переводе — жарить на огне или на решетке, как жарят шашлык. Таким же способом готовят и бройлеров. Слышала о грузинском блюде цыплята табака? Бройлеры — те же цыплята, но большие. Одним словом, мясные цыплята в возрасте от шестидесяти до семидесяти дней, с сочным нежирным мясом, и весят они целых полтора кило, потому что их интенсивно откармливали, причем именно до такого возраста. Спрашивается, почему до такого? Учеными установлено, что в течение двух первых месяцев цыплячьей жизни достигается наивысший эффект откорма. Совсем как с нашими акселератами — они себе растут и растут вверх, пока у них нет никаких забот, а их откармливают. Да, да, нечего смеяться, все так и есть. Имеются, конечно, в бройлерном производстве некоторые технологические тонкости. Начнем с того, что для их разведения отбирают мясные породы кур, скрещивают их между собой, отчего возникают еще более высокопродуктивные гибриды. Поняла?

Получалось у него немножко хвастливо, в его тоне слышалось некоторое превосходство знатока, снисходящего к непосвященному слушателю, но это ее не смущало. Таким он и нравился ей; почему бы ему не позволить себе чуть-чуть высокомерия, раз есть к тому все основания.

Слушая его объяснения, она думала: он и это знает! И откуда только? Да, он все знает. Все умеет. Вызванный многообразием его талантов восторг сам собой сменился приступом нежности, и она положила голову ему на плечо.

Гостиница оказалась невзрачным двухэтажным домом с длинными полутемными коридорами и маленьким, скупо обставленным вестибюлем, где за деревянным барьером сидела дама средних лет с лиловыми завитками крашеных волос.

Он подошел к барьеру, а она встала у окна, спиной ко всему происходящему; ее вдруг охватил стыд, хотелось убежать — прочь из этой гостиницы, из маленького одноэтажного городишка. Однако с бегством ничего не выйдет, оно означало бы, что она всего-навсего маленькая провинциальная девчонка, он высмеял бы ее и больше никогда не принимал бы всерьез…

До нее донеслись обрывки разговора, происходящего у барьера:

— Да, мы с женой… Разумеется… Но, к сожалению, мы не взяли с собой паспорта, они как раз на обмене… Как же, я разговаривал по телефону с самим Давидом Яковлевичем, он заверил меня… Расходы не имеют значения… Ну, вот видите… Разумеется! Дольше мы и не останемся, мы едем дальше, у вас остановились только из-за того, что скоро ночь…

Шелест денег. Звяканье ключа.

— Идем, в нашем распоряжении лучший номер данного заведения.

Придя в номер, она сразу села на стул, стараясь побороть охватившую ее дрожь. Выйти снова, помочь принести из машины вещи, казалось ей совершенно невозможным. Он притащил рюкзак, ее дорожную сумку, съестные припасы, магнитофон. Она наконец поднялась, машинально поставила пленку, включила музыку. Ее все еще знобило.

Накрывая на стол и приходя понемногу в себя, она стала осматриваться. Две деревянные кровати с большими подушками, шелковые зеленые покрывала, две тумбочки, гардероб, стол и три стула. Картина на стене: рабочий в брезентовом комбинезоне, с бисеринками пота на лбу, глядя вверх, рукавицей подает знаки хорошенькой крановщице, та улыбается ему из желтой кабины.

Выйдя в тесную прихожую, приоткрыла узенькую дверь: облицованный кафелем туалет с умывальником и ручным душем. Музыка и хозяйственные хлопоты развеселили ее.

Он между тем открывал большую бутылку вермута с нарядной этикеткой.

…Утром она проснулась с легким, светлым чувством. Приятное ощущение покоя владело всем телом. Сквозь розовые шторы смеялось солнце. На соседней кровати дышит он, спокойно, размеренно и глубоко, из-под белоснежной простыни выглядывают худые плечи, он спит, лежа на животе, резко согнув ногу в колене и вытянув другую — как спринтер на бегу; длинные волосы закрывают лицо, выглядывает только кончик несколько длинноватого, с горбинкой, носа, черная прядь над ним тихонько шевелится в такт дыханию: вверх-вниз, вверх-вниз…

Она удивилась тому, что вовсе не удивляется, не испытывает ощущения неожиданности, обычно охватывающего человека, проснувшегося в непривычном месте. Удивилась, что не замечает никаких изменений в себе, что она та же, какой была вчера, и позавчера, и всегда. Старательно моясь под душем, она вспоминала со снисходительной улыбкой разговоры подруг, твердивших с романтическими вздохами, что  п о с л е  чувствуешь себя совершенно иначе, вообще становишься другой. Ничего подобного, она осталась абсолютно той же. Она намыливала и терла ладошкой тело, ноги, руки, и все было точно таким, как раньше, значит, ничего ужасного с ней не произошло. И она почувствовала себя еще увереннее, теперь она по-настоящему взрослая и никому в мире, уж извините, не обязана отдавать отчет.

Ей хотелось петь, но она одевалась тихо-тихо, чтобы не потревожить его сон. Улыбающаяся, с распущенными по плечам влажными волосами она стала перед зеркалом. Она нравилась себе. Доброе утро, молодая взрослая женщина!

Потом она принялась убирать со стола, со вчерашнего вечера все так и осталось нетронутым. Легко ступая, чтоб не звякнуть посудой, по отдельности носила к умывальнику каждый стакан и каждую чашку, каждое блюдце и каждую тарелку, мыла их, вытирала полотенцем и несла назад. Под конец ей попался под руку оборванный лист газеты, в нее накануне была завернута привезенная им колбаса. Перед тем как бросить замаслившийся газетный лоскут в корзину, она, уж было скомкав его, заметила заголовок: «Выращивайте бройлеров!» Она невольно засмеялась такому совпадению. Надо прочитать, ведь для нее важно все, о чем он говорит с ней. Сев к столу и разгладив лист, оказавшийся четвертой страничкой позавчерашней районной газеты, она начала читать. Выражение ее лица медленно изменялось.

«Во многих странах, — говорилось в статье после вступительной части, где указывалось на важность повышения производства мяса, — как, например, в США, ГДР и других, получило большое развитие выращивание бройлеров. Эта высокоэффективная отрасль животноводства находит все больше сторонников и в нашей стране. Что же такое бройлер (от английского «broil», жарить на решетке)? Это мясной цыпленок, которого забивают в возрасте 60—70 дней, потому что как раз до этого срока достигается наибольший привес на кормовую единицу. Благодаря интенсивному откорму рост ускоряется, так что к моменту забоя бройлеры достигают веса от 1,4 до 1,6 килограмма. Мясо бройлеров сочно, нежно, содержит мало жира… Для разведения бройлеров отбирают главным образом мясные и яичные породы кур… Наиболее продуктивны гибриды от скрещивания мясных пород…»

Она чувствовала себя до такой степени жалкой, что, перестань она сейчас читать, не знала бы, что с собой и делать.

«…Из инкубаторов однодневный молодняк поступает… содержится в просторных помещениях с толстой подстилкой из соломы… или в клетках… …откармливается сухими комбикормами…»

В самом низу была ссылка на источник: «Тимощенко. Организация производства бройлеров в США».

Кусок газеты в масляных пятнах упал на пол.

1977

ВЗРЫВ

Рассказ написан на основе действительного события

I

Вальтер проснулся с первыми солнечными лучами, пробивавшимися сквозь опущенные жалюзи, и осторожно, стараясь не шлепать туфлями, выбрался на кухню. Залитая утренним светом, кухонька не казалась такой уж тесной. Остановившись у сверкающей белой эмалью плиты, он оглянулся на неплотно притворенную дверь. Там, в их крошечной спальне, свернувшись калачиком, спрятав веснушчатый носик в подушку и чему-то улыбаясь во сне, чуть слышно дышала Эрика.

Неделю назад они поженились. Взяли отпуск, и вот оно, счастье! С утра они уходили на Рейн, брали лодку с навесным мотором и уплывали вверх по течению, туда, где серый камень городских набережных сменяется зеленью лугов, где плакучие ивы размахивают над водой длинными ветками, словно рукавами. Причалив, они устраивались на мягкой траве и, глядя сквозь кружево листвы в высокое безоблачное небо, простодушно ворковали о том, чего ожидают от жизни.

Он требовал, чтобы Эрика оставила работу: какой же он мужчина, если не сможет прокормить семью. Она стояла на своем: уйдет с завода не раньше… не раньше, чем появится в том прямая необходимость! Тут они, чтобы скрыть смущение, принимались оба смеяться, спрашивая и перебивая друг друга: «Чего ты смеешься?» — «А ты чего?» — оба были слишком юны, чтобы говорить напрямик о «таких вещах». Потом, вдруг решившись («в конце концов мы муж и жена, или нет?»), начинали мечтать, гадая, кем сначала их порадует аист, мальчиком или девочкой? И как они его или ее назовут? И какую купят коляску? И сколько еще потребуется колясок? За столь нескромные слова Вальтер получал затрещину. Доказав таким способом свою благовоспитанность, Эрика принималась втолковывать супругу, непрактичному, как все мужчины, что и двоих, и троих, и даже четверых можно вырастить с одной коляской, если только не позволять детям рождаться каждый год.

Пришлось ему согласиться и с тем, что двое работающих всегда лучше, чем один: все так дорого, а ведь надо подумать и о завтрашнем дне. Значит, поначалу ей придется работать. И ничего, что вместо медового месяца у них всего полторы недели, главное — они теперь всегда будут вместе!

И вот первое утро, когда приходится отдавать Эрику заводу. Вальтер работает сегодня во второй смене, отчего же не позаботиться о жене: она проснется, а завтрак уже готов. Вот будет сюрприз!

С чего начать? Вальтер в нерешительности топтался у газовой плиты. Не новая, конечно, но, как говорят, хорошо сохранившаяся. Подарок к свадьбе от ее стариков. Итак… Слегка приоткрыв кран, чтобы струя текла без шума, Вальтер налил в кофейник воды и поставил его на огонь. Дальше что? Ага, поджарить хлеб. Его старики для того и подарили им на свадьбу особую новенькую электроплитку. Хлеб нарежем потоньше, так любит Эрика, воспитанная своей экономной мамашей…

— Кто это забрался в мое царство-государство и хозяйничает тут?!

В дверях стоит принцесса из сказки. Голубые глаза еще не совсем проснулись, но в них уже скачут озорные искорки, щеки что наливные яблочки, одна румянее другой, весело прыгают крутые каштановые завитки, а сама принцесса в туго затянутом зеленом халатике, словно гибкий стебелек цветка. И самым разумным сейчас было бы схватить ее в объятия и расцеловать. Ничего другого Вальтеру и не пришло бы в голову, если бы не досада: ведь погиб сюрприз! Рухнула мечта проявить себя заботливым супругом, и, охваченный сильным разочарованием, Вальтер отвечает довольно сердито:

— Давай спи дальше. Тут и без тебя дела идут ничуть не хуже.

Будь Эрика замужем не десятый день, а десятый год, она, вполне возможно, ответила бы не менее ядовитой и уж конечно более многословной тирадой. Но у Эрики не было за плечами печального опыта убогой, монотонной действительности, отравленной горечью обманутых надежд, и ей была еще неведома горькая прелесть семейных сцен, единственного бесплатного развлечения. Эрику разбирал смех: все выглядело так комично — и взъерошенный Вальтер в ночных шлепанцах, и вовсю свистящий носиком-сигналом кофейник, и пригоревший хлеб, и трогательная самонадеянность мужа, пытавшегося обойтись на кухне без нее!

Смех Эрики звенел так заразительно! Вальтер изо всех сил старался сохранить мужское достоинство. Но когда эта отъявленная озорница — десять дней супружеской жизни не прибавили ей ни грамма серьезности — схватила веник, а всему миру известно, что веник самый смешной предмет в домашнем хозяйстве, и перешла в наступление — где уж тут сохранить серьезность!

Так началось это утро. Они гонялись друг за другом по всей квартире, угрожающе размахивая ужасными орудиями вроде скалки и кочерги, ухитрялись изловить друг друга и снова вырывались, ерошили друг другу волосы, прижимая нос, и обессилев, наконец, от возни и хохота, принимались вытирать — один другому — выступившие от смеха слезы, твердя снова и снова фразу, ставшую уже их первым семейным афоризмом, сосредоточившим в себе всю их наивную веру в бесконечность своего счастья:

— Всегда так будет?

И изображали, как, став девяностолетними стариками, будут, охая и держась за ревматические суставы, гоняться друг за другом с веником и кочергой. И снова хохотали до упаду — юные, здоровые, полные сил.

II

Проводив Эрику до проходной, Вальтер впервые после свадьбы оказался наедине с самим собой. Когда Эрика, промелькнув за решетчатыми воротами и взмахнув последний раз рукой, исчезла за углом серого многоэтажного корпуса, он еще долго стоял, недоумевая. Он разучился быть один. Не знал, куда себя девать.

Чувствуя, что стоять так нелепо, Вальтер побрел куда глаза глядят, пытаясь собраться с мыслями. Он пересек площадь, постоял у газетного киоска, отошел, ничего не купив, и завернул в узкую, кривую улочку, ведущую к Рейну. Помимо воли ноги несли его тем путем, каким они с Эрикой каждое утро в течение их «медовой недели» спускались к реке. Странно, но ему показалось, что он не был здесь целую вечность.

Узкие, сумрачные улочки. Двух- и трехэтажные домики, не угадать, какого они цвета под многолетним слоем копоти, извергаемой ста тридцатью восемью трубами заводов Фарбениндустри. За небольшими оконцами не видно цветов, в иных нет и занавесок — жилища нищеты. Узкие тротуары, где и двоим едва-едва разминуться, бугристая булыжная мостовая, и ни травинки вокруг. Таковы улицы в Людвигсхафене — самом черном, самом смрадном, самом несчастном городе послевоенной Германии.

Для человека с запросами невозможно жить в Людвигсхафене. Директора, инженеры и даже рабочие с хорошим заработком предпочитают Маннгейм, лежащий по ту сторону Рейна. Стоит перейти мост, и вы в другом мире. Изящные особняки в тенистой зелени, далеко протянувшиеся бульвары, просторные улицы, шикарные кафе и магазины. Но тем, кому приходится кормить семью на двести марок в месяц, путь через мост закрыт.

И, словно закрепляя невидимый барьер, на людвигсхафенской стороне, в невзрачной черной будке, сидят, что-то лопоча по-своему, вертлявые и тощие французские солдаты, а со стороны Маннгейма, у нарядного, как конфетная обертка, красно-белого шлагбаума беспечно и важно расхаживают упитанные янки: по Рейну проходит граница оккупационных зон.

Обойдя заводы вдоль южной ограды, Вальтер вышел к реке. С тоской поглядел в ту сторону, где среди огромных, гудящих, пышущих жаром котлов и чанов затерялась переодетая в грубую спецовку аппаратчица Эрика. Спустившись к воде, он медленно, нерешительно, словно не зная, нужно ли это делать, разделся и нехотя растянулся на песке единственного на людвигсхафенской стороне небольшого пляжа. Позади неторопливо нес свои бурые воды Рейн, мутный от промышленных стоков, а перед глазами, заслоняя горизонт, громоздились темные силуэты заводов.

Большие заводы. Больше ста тысяч людей, считая семьи рабочих, кормятся тут. Кормились наши отцы, бог даст, прокормимся и мы, а там и наши дети…

Вальтер не обижался на судьбу. Живым и здоровым он вернулся на родину из английского плена, нашел работу, его девушка осталась ему верна — чего еще требовать от жизни человеку? Высокие материи не увлекали его. Какой толк болтать о ссоре между русскими и американцами, о плане Маршалла, о денацификации, о будущности Рура? Все равно нас не спросят.

Когда ему приходилось слышать, что в таинственном корпусе № 14 производят вещества огромной взрывчатой силы, вроде тех, что в войну применялись для самолетов-снарядов, он только отмахивался: да черт с ними, что бы ни выпускали. Все равно нас не спросят. Чего раздумывать о делах, заведомо от тебя не зависящих?

Сейчас, лежа на солнце, подставив жарким июльским лучам мускулистое, сильное, привычное к загару тело, Вальтер снова вернулся к этим мыслям. Ну-с, как вам теперь следует смотреть на эти вещи, герр Вальтер Бурхарт, солидный человек, глава семьи? Вот с Эрикой и надо все обсудить, слава богу, времени на такие разговоры хватит. Сколько у них еще времени впереди! Вечерами, придя с работы…

Воображение послушно рисовало картинки счастливой, безмятежной жизни в маленькой уютной квартирке на Шустергассе…

Июль выдался необычайно жарким. Рыба из рек выскакивала на берег, на складах сам собой воспламенялся уголь, по всей Европе горели леса. В городах раскаленные тротуары обжигали ногу сквозь подошвы башмаков.

Разве можно в такую жару спать на солнцепеке? Вальтера мучили кошмарные сны: зеленые чудовища с красными глазами волокли куда-то его Эрику, норовя зарядить ею самолет-снаряд.

— Фу, какая чушь, — вслух произнес Вальтер, проснувшись и мотая головой.

Но тяжесть в голове не проходила, странный звук, похожий на вой сирены, не утихал.

Вальтер огляделся. Солнце уже склонялось к западу. Плюгавый буксирчик тащил по Рейну огромную баржу, нагруженную продукцией ИГ-Фарбен. В зыбкой, раскаленной дымке синели силуэты заводов, величественные, как вечность.

То, что произошло дальше, показалось Вальтеру продолжением его страшного сна. Над центром заводской территории появилось маленькое белое облачко. Оно росло, и усиливался пронзительный свист, раздававшийся у Вальтера в ушах. Вдруг в небо взметнулся огромный куст красно-желтого пламени. Мгновение спустя землю потряс взрыв невероятной силы. Гриб белесого дыма взвился ввысь и расплылся по всему небу, заслоняя солнце. В несколько секунд ослепительный день сменился густыми сумерками. Взрывы послабее гремели оттуда, где вместо многоэтажных корпусов и торчащих в небо труб были видны лишь вихри огня и дыма…

Сквозь едкий дым бежит человек. Бежит по улицам, захлебываясь дымом, не замечая, что полуодет, бежит, ничего не видя вокруг, перед широко раскрытыми безумными глазами тьма непрогляднее застилающего улицы дыма. Он спотыкается, падает, снова подымается и бежит дальше.

Неузнаваемы улицы, по которым его гонит отчаяние. Мертвые коробки с зияющими глазницами окон вместо пусть и убогих, но по-немецки опрятных домов. Провалившиеся черепичные крыши, из-под них торчат скелеты стропил, а между ними все еще болтаются веревки с бельем. Вместо чисто выметенных мостовых и тротуаров сплошная свалка — стекло и черепица, оконные рамы и двери, овощные лотки, домашняя утварь, все изломано, все вперемешку. Совсем как в дни американских бомбардировок.

Ничего не узнать, переменились и вещи, и люди. Людей все больше, все гуще испуганные толпы. Кто спешит к заводу, искать мужа, отца, кто — домой, тревожась о семье, об имуществе. Натыкаются друг на друга, но никому и в голову не приходит извиниться, не до вежливости. Рассердиться, выбранить сбившего с ног тоже нет времени. Не найти дороги к дому, не узнать собственного жилища. Люди стоят перед изувеченными зданиями, в оцепенении глядя на разрушения: каково-то будет все восстанавливать, на одних оконных стеклах разорят спекулянты!

Работая локтями, Вальтер пробивается к заводским воротам. Молча, задыхаясь, с остервенелым выражением на окаменевшем лице, рвется он туда, и люди расступаются перед ним, давая дорогу и словно признавая его право быть там среди первых.

Но доступ к воротам закрыт. Цепь полицейских сдерживает толпу, чтобы не запрудила проезд. В заводской проходной хозяйничают французские солдаты, они только выпускают наружу, войти нельзя, а выходить, похоже, некому, если не считать тяжелораненых, их тащат через проходную на носилках. В удушливую смесь гари, дыма и газов врезается пронзительный звон, один за другим, тесня обезумевшую толпу, в ворота проскакивают красные автомобили, пожарники на ходу натягивают противогазы, исчезают в дыму. А толпа ревет, чего-то требует, рвется куда-то, полицейские хладнокровно действуют резиновыми дубинками, время от времени для острастки стреляют в воздух.

Резко сигналя, во двор въезжает колонна американских военных грузовиков. Словно горошины из лопнувшего стручка, выпрыгивают солдаты в стальных касках, с автоматами, в своей подогнанной по фигуре форме цвета хаки. Слышны отрывистые команды, и кучка горошин раскатывается во все стороны. «Американцы заняли все входы и выходы на двенадцати километрах ограды», — передают друг другу в толпе, новость распространяется со скоростью телеграфа.

Сирены автомобилей — пожарных, полицейских, санитарных, — рев толпы и гудящего пламени, визг и шипение водяных струй, грохот рушащихся зданий сливаются в общий гул, и над всем этим вдруг взлетает отчаянный женский вопль — кто-то узнал среди раненых на бесконечном конвейере носилок мужа, брата, сына… На площади у ворот вереница санитарных машин — подъезжают, уезжают, возвращаются снова. Трупы вывозят на грузовиках, крытых брезентом, рессоры машин оседают под тяжестью страшного груза.

Через четверть часа после взрыва на месте происшествия появились репортеры десятков газет и агентств. На территорию заводов их не пустили, и они, пробираясь в толпе, собирали слухи, фотографировали с крыш. То один, то другой наводил объектив на голого до пояса человека, на лице которого отражалось глубокое потрясение: великолепный кадр!

— Вальтер, тебя снимают!

Не слышит.

— Вальтер! Ты что, оглох? Надень рубашку.

Вальтер поворачивает голову. Это Кречмар что-то говорит, Отто Кречмар из его цеха.

— У меня нет рубашки. Осталась на пляже.

— А что у тебя в руке?

Но Вальтер опять ничего не слышит. Не сводит глаз с носилок, появившихся в дверях проходной. Из его стиснутых пальцев Отто потихоньку вытаскивает клетчатую рубашку и натягивает на Вальтера.

Тот смотрит на него, в лице удивление, бледные губы с трудом разжимаются:

— Эрика там. Она в первой смене. Сегодня кончился отпуск. Как ты думаешь, она жива?

III

Никогда еще за три послевоенных года не бывало так людно в людвигсхафенских пивных. Потрясенные, взбудораженные обыватели, сбежав из своих полуразрушенных, обуянных сквозняками жилищ, искали здесь спасения от мрачных мыслей, отводили душу в застольных спорах, вспыхивавших с обманчивой яркостью фейерверка и так же угасавших, не ведя ни к чему. Над дубовыми столами висели клубы зловонного дыма от самосада «зидлерштольц», которым заряжались в послевоенные годы девяносто процентов немецких трубок, грохали массивные донышки высоких пивных стаканов по картонным подставкам, гремели речи — негодующие, высокопарные, истерические, глубокомысленные, сумбурные и просто пьяные…

Лысый толстяк размахивал пустым стаканом:

— А я скажу: так нам и надо! Еще и мало, говорю! Яволь, мало! Потому что мы, немцы, дураки. Идиоты! Сами виноваты. Не умели воевать, так сумели бы хоть вовремя кончить! А теперь скулим — за что столько несчастий? А за то, что дураки. И правильно! Мало еще.

На другом конце длинного стола вскочил высокий старик:

— Заткнись, Вилли! — Тонкое небритое лицо нервно подергивалось. — Ты мне друг, но я дам тебе по морде, если не перестанешь. Скажите ему, пусть замолчит. Научился болтать, сидишь за линотипом, набираешь всякое вранье для какой-то паршивой газетенки… Иди набери заметку: «Хайнц Фогт потерял пятого, последнего сына — на четвертом году после окончания войны!»

Старик рухнул локтями на стол, стиснул седеющую голову сжатыми кулаками, сухие плечи тряслись.

— Брось, Хайни, что толку, будь мужчиной, Хайни, — твердил сосед, обняв старика. Толстый Вилли виновато отдувался.

Когда старика увели, из темного угла подал голос мужчина, выделявшийся крепостью сложения, говорил он не слишком громко, но внятно:

— Ишь, нервы!.. Бабами стали — вот что сгубило Германию.

— Прежде чем они стали бабами, десять миллионов их сыновей стали покойниками! — отозвался кто-то за соседним столом.

— По той же причине! — огрызнулся крупный мужчина. Костюм из хорошего трико да и крахмальный воротничок были широковаты для его все еще могучего тела, знававшего, очевидно, лучшие времена. — Потому что такие вот скулили, как побитые собаки, когда надо было стиснуть зубы да показать когти. А теперь истерики закатывает, вместо того чтобы думать о будущем Германии.

— Какое же это будущее имеет в виду господин? — желчно осведомился сосед.

— То будущее, какого Германия достойна! — возвысил голос здоровяк.

Но никто не закричал: «Правильное Кругом слышалось другое: «Хватит! Наслушались за двенадцать-то лет!» И еще более определенно: «Заткнись, нацистская морда!»

Встретившись в день катастрофы у ворот завода, Вальтер и Отто почти не разлучались. До поздней ночи старались организовать спасательные команды. Добровольцев находилось много, но администрация отказывалась допустить их на завод.

— Мы не можем подвергать опасности жизнь и здоровье наших рабочих, — любезно, но категорически повторял помощник главного директора, полненький господинчик с лицом ресторанного завсегдатая.

Спасательные работы велись полувоенным, полуштрейкбрехерским иностранным легионом, известным под названием «индустриальная полиция».

Вальтер ходил за Кречмаром повсюду. Не вмешиваясь в разговоры и ничего не требуя, он выглядел безучастным, только глаза, казалось, кричали. И Кречмар настаивал, спорил, искал новых союзников…

Утро принесло усталость и отчаяние. Отто увел Вальтера к себе и уложил на диване. После короткой передышки они возобновили поиски. На завод Вальтер больше не рвался. Теперь они ходили по больницам. Гонялись за всеми, кто мог хоть что-нибудь знать об Эрике. Просматривали списки убитых. Эрики не было нигде. Оставшиеся в живых товарищи по цеху находились в тяжелом состоянии и ничего не могли рассказать. Одна женщина, будто бы говорила кому-то, что Эрику незадолго до взрыва послали в другой цех, что-то принести. В какой цех — никто не знал. Та женщина умерла в больнице.

Только на третий день Вальтер пошел домой. Смеркалось. Домик на Шустергассе встретил его тьмой пустых оконных впадин. У соседей окна были уже заделаны — у одних основательно, у других кое-как. Вальтер отпер дверь, зажег свет. В кухоньке не было газовой плиты. Исчезли половики в спальне, обнажив потрескавшийся линолеум. Стыдливо корчились голые пружины стоявших рядышком кроватей, остались без гардин окна, и на подоконнике, усыпанном сажей, виднелся след чьей-то подошвы. До чего ж испортился народ! Говорят, прежде не бывало такого в Германии.

Куда теперь? Снова к Отто Кречмару? Он звал. Да только не хватит ли с него больниц и всяких хождений без толку, есть, наверное, и свои заботы. И вообще: почему, собственно, Отто? Странно. Никогда особенно не дружили, Отто старше, ему уж под сорок, и интересы у него другие. Вот говорят, будто он коммунист. Все может быть… Да мне-то какое дело…

— Очистили, — сказал Вальтер, входя.

Белая скатерть под широким абажуром и ваза с искусственными цветами кололи глаза, свидетельствуя о чужом благополучии. Зачем он явился? За сочувствием? Приютом из милости?

Не слушая, что ему говорят, Вальтер продолжал:

— Только вот что, Отто: я у вас не останусь. Зашел пригласить тебя. Пойдем, если ты не против, выпьем пива.

Переглянувшись с женой, Отто ответил:

— Ну что ж, это мысль.

Не можешь помочь несчастному, раздели с ним его горе.

Сидя за столиком у окна, они молча потягивали жидкое пиво. Отто прислушивался к разговорам. Вальтер не слышал ничего вокруг.

— Понимаешь, Отто, — сказал он вдруг, — это может свести с ума. В мыслях я уже тысячу раз видел ее мертвой. Понимаешь: в мыслях! А на самом деле? Что же на самом-то деле? Нигде ее нет. Ни среди погибших, ни среди живых. Пропала бесследно!

— Потерпи, Вальтер, нельзя терять надежду. Раскопки еще не окончены. Ее обязательно найдут.

— Найдут! Что теперь найдут! Четыре дня…

Появлялись новые посетители, оглядывались, ища знакомых, здоровались, кивали, подсаживались к одной из компаний. Линотипист Вилли опять без разбору ругал и правых, и виноватых, а похудевший толстяк в углу толковал свое: продержались бы тогда еще пару месяцев, успели бы подготовить тайное оружие, то самое, о котором говорил доктор Геббельс, так все было бы иначе…

Входя, люди сообщали новости.

Уже больше четырехсот человек похоронено. Такого бедствия не случалось не только в Людвигсхафене, подобного, говорят, не знает вся история промышленности.

Французы совсем уж было договорились с американцами о покупке контрольного пакета акций у компании ИГ-Фарбен. Что-то они теперь запоют, когда половина заводов разрушена…

А ведь первый, самый мощный взрыв произошел в том самом цехе, который уже раз взрывался: тогда, в сорок третьем, когда только-только начинали делать самолеты-снаряды…

Говорят, где-то из-под развалин доносятся стоны — вроде зовет кто-то на помощь, да только еле слышно. Неужели еще остались заживо погребенные?

— Где? Кто это говорил?

Вальтер, Отто и еще несколько человек бросаются к только что вошедшему. Кто говорил? Где слышны стоны?

Но тот ничего точно не знает. Говорили люди…

IV

Утро было таким же, как пять дней назад. Так же равнодушно вылезло из-за ломаной линии горизонта медно-красное солнце, так же быстро поднялось по прозрачному небу, словно спеша уйти подальше от черного безобразия закопченных крыш, сменило свой цвет на ослепительно желтый, так же бесцеремонно изгоняя с улиц прохладу, принялось безжалостно накалять каменную одежду земли. Ничего не изменилось в природе. Если бы когда-нибудь в Людвигсхафене пели птицы, то они, наверное, и в это тихое утро запели бы те же песни, что и пять дней назад.

И так же, как пять дней назад, потянулись к заводским воротам бесконечные вереницы хмурых, невыспавшихся людей. И так же занимался утренней гимнастикой у окна своей виллы в Маннгейме герр Людвиг Шлингер, акционер и член правления, главный инженер заводов ИГ-Фарбениндустри, под чьим энергичным руководством вчера были в общем и целом завершены спасательные, работы. Сегодня возобновлялось производство продукции в неповрежденных и не особенно поврежденных цехах.

Герру Шлингеру нравилось стоять по утрам у открытого окна своей спальни, вдыхая аромат цветочных клумб, в то время как тысячи хмурых, невыспавшихся людей пешком и на велосипедах тянулись к заводским воротам.

Мастер Фогт удивился, увидев Вальтера Бурхарта в цеховой раздевалке. Старик, потерявший последнего сына, мог себе представить, каково у Вальтера на душе. Мастер озабоченно присматривался, как медленно, с отсутствующим лицом снял молодой слесарь одежду, расправил на плечиках костюм и повесил его в шкаф, как взял с крючка спецовку и влез в нее, не отдавая себе отчета в том, что делают его руки и ноги. Вслед за Вальтером старик Фогт прошел в мастерскую. Видел, как тот автоматически отпирает ящик с инструментом, достает ключи, которые всегда захватывал с собой в утренний контрольный обход, как рассовывает инструменты — каждый в свой особый карман. Увидев старика Фогта, Вальтер сказал «гутен морген» и спросил, как делал каждое утро:

— Будет какой ремонт, мастер?

Но старый мастер не ответил. Этот парень всегда был для него лишь слесарем, которого надо занять работой, чтобы не зря получал деньги. Но сегодня он увидел в нем товарища по несчастью. Мастер шагнул к Вальтеру и положил ему руку на плечо.

— Ну что, сынок? — произнес он тихо.

Вальтер поднял глаза и тотчас опустил.

— Говорят, — сказал он, глядя в сторону, — где-то еще слышны стоны из-под развалин.

— Стоны? — встрепенулся старик, но тут же угас. — Не может быть. Пятый день сегодня…

В мастерскую ворвался Отто Кречмар.

— Вальтер! — закричал он вне себя от возбуждения. — Вальтер, идем!

— Куда?

— Идем! Быстро! Я все знаю. Все точно узнал. Стоны действительно слышны.

— Я с вами, — сказал мастер Фогт.

Они шли быстро, почти бегом. И Отто на бегу рассказывал. Кого он только не расспрашивал, никто не знал ничего определенного. Тогда он отправился сам в зону сплошных разрушений, ни на что особенно не надеясь, просто чтобы получить представление. Огибая угол одного из рухнувших зданий, увидел группу рабочих, те стояли на груде обломков, словно к чему-то прислушиваясь. Он подошел. Ему рассказали, что здесь слышали какие-то странные звуки — то будто песня, то смех, то стоны слабо неслись из глубины. Нет, сами не слышали, но спасатели рассказали. Они предлагали администрации разобрать обломки, но получили ответ, что сначала надо погасить пожары, спасти оборудование и склады, а потом разбирать развалины. Ни о каких подземных звуках главный инженер Шлингер и слушать не желал, а когда его все-таки уговорили прийти, чтобы самому убедиться, ничего уже не было слышно. Обругав всех дураками, инженер уехал. Но потом, говорят, стоны снова слышались.

Они прошли втроем мимо зданий с выбитыми окнами, с треснувшими тут и там стенами, миновали корпуса, у которых одной стороны как не бывало, и вышли наконец к сплошь покрытому бесформенными обломками полю, в диаметре оно имело чуть ли не полкилометра. Тут слева должен был быть склад готовой продукции, но они увидели лишь глубокую воронку.

К складу со всех концов громадной территории свозились железные бочонки с этикетками смол, спиртов, красителей и растворителей. Говорили, что в этом здании, куда посторонним был вход воспрещен, этикетки с некоторых бочонков сдирали, заменяя их другими. Говорили еще, что по ночам к одному из подъездов подкатывали трехосные, крытые брезентом грузовики, и американские офицеры наблюдали за тем, как железные бочонки с замененными этикетками исчезали в объемистых кузовах…

Обогнув глубокую воронку, где среди бетонных глыб извивались, как удавы, толстые железные трубы, они оказались в районе, где разрушений было уже меньше. Продвигаясь между растерзанных бетонных сооружений, они вышли туда, где узкий проезд пересекала широкая дорога, здесь проходил рельсовый путь.

— Здесь, — Отто указал на угол разрушенного здания.

Среди хаоса бесформенных обломков вырисовывались остатки рухнувшей капитальной стены. Там, где находился вход, на высоте первого лестничного марша, угол здания был наглухо прихлопнут опрокинувшейся железобетонной перегородкой. Рухнувшая часть перегородки, словно крышка огромного ящика, соединялась с нижней, устоявшей частью толстыми прутьями арматуры. Падая, плита обломилась, ударившись об остатки наружной стены, в месте излома тоже торчали во все стороны железные прутья, оборванные, искривленные.

Несколько рабочих в брезентовых рукавицах убирали глыбы с железнодорожных путей.

— Эй, приятель! — позвал Отто. — Это верно, что здесь слышали стоны, из-под той плиты?

— Мы не знаем, — ответил один из рабочих. — Мы не слышали.

— Мы только сегодня пришли, — добавил другой. — Но те, кто тут раньше работали… те вроде слышали.

— Почему же они не разобрали завал?

— Пробовали, говорят. Да не вышло. Видишь, как прихлопнуло, в ней три тонны весу…

— Надо подъехать с краном, — вмешался мастер Фогт. — Зацепить крюком вот здесь, — он показал на обрывки арматуры, — и поднять эту проклятую крышку. Десятиминутное дело.

V

Когда герру Людвигу Шлингеру доложили о приходе депутации рабочих, ему и в голову не пришло пригласить их в кабинет. Заглянув в серебряный портсигар — есть ли сигареты — и придав своему полному, розовому, свежевыбритому лицу благодушно-покровительственное выражение, он вышел в приемную. Разумеется, записной смутьян Кречмар снова здесь (долго еще придется терпеть этого коммуниста в должности старшего рабочего?). Еще какой-то, с диким блеском в глазах, — что за новая фигура? Но как попал в их компанию мастер Фогт? Один из старейших работников, никогда не был замечен ни в чем предосудительном. Еще какие-то люди, в брезентовых рукавицах, чернорабочие, конечно. Странно.

— Доброе утро, коллеги, — начал герр Шлингер. — Чем могу служить?

— Нам нужен подъемный кран на платформе, — заговорил Кречмар. — Речь идет о спасении человеческой жизни. Мы просим дать указание снять кран с разгрузки барж и перевести его на девятнадцатый путь к зданию С-12.

Герр Шлингер удивленно вскинул брови.

— Как, как? Я вас не совсем понял. С каких это пор рабочие вмешиваются у нас в порядок использования машин? Потрудитесь еще раз объяснить, в чем суть ваших требований.

Герр Шлингер не скрывал досады.

— В здании С-12 завалило человека. Рабочие слышали стоны.

— Опять та же басня про какие-то крики из-под развалин! Я не могу жертвовать интересами предприятия и прекращать разгрузку сырья ради того, чтобы доказать вздорность истории, которую вы рассказываете, — ответил герр Шлингер. Но, заметив, что после его слов негодование собравшихся приблизилось к критической точке, он довольно-таки поспешно прибавил: — Впрочем, вы можете разбирать завал у здания С-12 на свой страх и риск, если считаете нужным. Я не считаю.

— Если не дадите кран, будет забастовка, — хладнокровно объявил Кречмар.

— А если вы и ваши коллеги возьмете на себя ответственность за нарушение работы предприятия в такой тяжелый момент, что ж, дело ваше, — парировал Шлингер. — За последствия будете отвечать.

Вот вам, уважаемый  т о в а р и щ  Кречмар! Вы умеете находить поводы для смутьянства, мы это знаем. Но на нашей стороне — закон!

Но тут произошло неожиданное: старый мастер Фогт, сорок лет прослуживший фирме без единого замечания, заговорил:

— Господин главный инженер, меня знает весь завод. Если вы откажете нам, мы поднимем на ноги всех. Вам чересчур дешево обошлась эта катастрофа. Не перегните палку.

Стараясь не выдать растерянность, герр Шлингер оглядел собравшихся и перешел на примирительный тон:

— Зачем так волноваться, мастер Фогт? Вы же серьезный человек. Уж коли и вы верите в эти сказки… Хорошо, — герр Шлингер пожал плечами, — пусть будет по-вашему. Но имейте в виду: если работы окажутся напрасными, расходы понесут те, кто их вызвал.

Пыхтя, бестендерный паровозик тащил за собой четырехосную платформу подъемного крана с висящим на толстом тросе массивным крюком. Рабочие поспешно освобождали рельсы от последних крупных обломков. Добравшись до места назначения, паровозик пронзительно загудел и перестал пыхтеть. В наступившей тишине Вальтеру послышался чей-то слабый крик из-под руин.

— Слышали?! Отто, ты слышал? Мастер Фогт, вы слышали?

Никто ничего не слышал.

— Как же так? Я совершенно ясно слышал! Ну чего же вы стоите? Берись давай живей!

Он весь дрожал, кидался от одного к другому, всем мешая.

— Ты слышал что-нибудь? — спросил Отто Кречмар у молодого рабочего. Тот отрицательно покачал головой. — Все равно, беги найди телефон, вызови врача. А ты, Вальтер, лучше посиди. — Отто Кречмар усадил Вальтера на одну из глыб.

Работали молча. Только изредка слышались отрывистые команды. Разбросали мешавшие комья. Кувалдами согнули в петлю два торчавших железных прута. Зацепив крюк, прикрепили его проволокой.

Вальтер все сидел в стороне. Работать он не мог.

Все готово. Машинист взялся за рычаг, легонько нажал. Медленно стал поворачиваться барабан лебедки, трос натянулся, как струна, петля согнулась, и крюк, прижавшись к цементному излому стены, вмялся в нее. Плита дрогнула.

Мастер Фогт подал знак. Кран замер.

— Ну, что там? — крикнул машинист столпившимся у огромного каменного ларца, который вот-вот откроется. Сняв фуражку, машинист вытер пот со лба, общее волнение передалось и ему.

Мастер Фогт еще раз осмотрел зацепление. Все надежно. Фогт оглянулся. Вальтер тяжело встал со своего камня. Перед ним расступились, пропустив к краю готовой открыться ямы.

— Давай! — крикнул мастер Фогт.

Скрипнул барабан, дрогнул натянутый трос, завертелся шкив у массивного крюка, и бетонная стена медленно потянулась вверх.

Открылась прямоугольная яма. Справа гигантской бетонной гармошкой лежали смятые лестничные марши, и только нижний пролет оставался почти невредимым. На цементном полу валялись крупные серые обломки. В яме никого не было.

— Ну, что там? — крикнул крановщик.

Никто не ответил.

Отто Кречмар первым прыгнул в яму. Прошелся из конца в конец, подошел к лестнице, опять отошел и издали, нагнувшись, заглянул под нее, подошел поближе, снова заглянул — и отпрянул. Выпрямился, оглянулся растерянно. Махнул рукой. Один за другим все попрыгали вниз. В яме стало тесно. Вальтер кинулся под лестницу.

Свернувшись калачиком, на боку лежал кто-то в сером бязевом халате. На одной ноге черный стоптанный полуботинок, другая в коричневом чулке. Ни лица, ни верхней части тела в темноте под лестницей было не рассмотреть.

— Эрика! Эрика! Это ты, Эрика?

— Погоди, Вальтер, — сказал Отто Кречмар. — Ребята, уведите его.

Вальтера оттащили. Снаружи послышался шум мотора, над ямой склонился человек в белой докторской шапочке.

— Ну что, действительно кого-то нашли? — спросил врач. — Поднимайте сюда, к свету. Осторожно!

Маленькое худенькое тело подали на руках из ямы и уложили на земле.

Доктор приложил ухо к груди, посмотрел зрачки. Выпрямился, развел руками.

Рабочие тесной толпой окружили труп.

Вальтер стоял среди них, не в силах понять, что это маленькое тело со сморщенным желтым лицом, это мертвое тело, безмолвное и безразличное ко всему вокруг, — и есть все, что осталось от Эрики.

Но ведь она жила! Жила еще и здесь, замурованная в бетонном каземате! Рвалась отсюда, надеялась на спасение, звала на помощь. Люди же слышали! Теперь все.

Эрики больше нет.

Конец.

Он вышел из круга и прыгнул в яму. Отто Кречмар рванулся за ним:

— Вальтер! Ты что?

Он медленно обернулся, поднял голову.

— Ее ботинок, — сказал он. — Надо поискать. Она здесь потеряла ботинок.

1949—1952

МЕРАПИ

Фактологическая основа этого рассказа позаимствована мной у моего друга, прогрессивного немецкого ученого, путешественника и писателя Карла Гельбига.

Автор

I

— Очень рад вас видеть, — сказал по-английски стройный миниатюрный яванец, когда их открытый «кадиллак» остановился перед домиком-кубиком, белевшим, словно зуб, в красноватой скале.

— Это… контора кофейной плантации? — неуверенно спросил Кристофер.

— Сожалею, но здесь вулканологическая станция.

— Какая станция?

— Вулканологическая, Крис, — заговорила Шарлотта. — Ты же видишь, все эти горы — вулканы. Не забудь, на Яве ужасно много вулканов. Не правда ли, мистер…

— Мандур. Нет, это не имя, это должность, мадам. Мандур — значит наблюдатель.

— Ха-ха, вот куда мы попали! — удивился Крис. — А нам говорили, что тут все дороги, если ехать в гору, ведут на кофейную плантацию…

— А вам туда?

— Не так, чтобы очень. Мы просто путешествуем. Бежим подальше от цивилизации.

— Милости прошу ко мне, — с изысканно-вежливой улыбкой произнес мандур. — Пожалуйста, никаких извинений, на Яве привыкли к туристам.

В комнате было прохладно и почти пусто. Женщина в саронге подала большой тыквенный сосуд с тамариндовым соком.

— Мы находимся на вулкане Келуд, — рассказывал изящный мандур. — Раньше он причинял людям много неприятностей…

— Извержения? — вставил Крис.

— Да, но особого рода. Келуд проливал слезы.

— Что-о?

— Слезы. Так у нас говорят. — Мандур улыбнулся одними губами. — Есть такая легенда — хотите узнать? Юноша Келуд полюбил красавицу Джувиту, дочь старого вулкана Бромо. Джувита тоже полюбила юношу, но старому Бромо он не нравился из-за небольшого роста. «Я отдам тебе дочь, — сказал старый вулкан, — но при условии: за одну ночь, до первых петухов, ты должен насыпать такой холм, чтобы с него был виден океан». Трудолюбивый юноша взялся за дело. Из глубины земных недр он черпал землю и строил гору. Не спал и старый Бромо в ту ночь, издали следя за работой. Гора росла на глазах. Келуд, судя по всему, успевал справиться с задачей. Тогда старик, не желавший расставаться с единственной дочерью, принялся изо всех сил молотить цепом рис. Шум разбудил петухов, и они запели. Их услышал юноша, океана ему еще не было видно, и он окаменел от горя, превратившись в мертвую гору. Но один глаз Келуда остался жив и порой наполняется слезами, которые льются вниз, как только их наберется слишком много.

— К такому выводу пришла вулканологическая станция? — спросил Крис.

— Это древнее народное толкование. А по научным данным, в кратере вулкана находится пробка затвердевшей лавы, а над ней — горячее озеро. При усилении вулканической деятельности пробка приподнимается, а озеро еще больше разогревается. Раньше вода переливалась через край, ее потоки устремлялись вниз по склонам, увлекая за собой массы обломков и мягкого грунта, неся гибель посевам, угрожая опасностью людям.

— А теперь? Келуд утешился? — спросила Шарлотта.

— Нет, мадам, он все так же горюет. Но слезы его текут в туннелях, проложенных в толще горы. — Мандур посмотрел на часы. — Если вам любопытно, я мог бы проводить вас на вершину. Мне как раз пора заняться очередными наблюдениями.

Склон вулкана покрывал переливавшийся всеми оттенками зелени ковер, украшенный узором из красных, коричневых, белых и черных точек, полос и пятен. Аккуратными прямоугольниками голубели насаждения агавы, террасы кукурузных полей напоминали издали застеленные бархатной дорожкой ступени лестницы; между ними, вдоль оврагов и щебнистых россыпей, пухлыми валиками, ветвясь, как коралл, расползлись заросли дикого кустарника. Вокруг конуса вулкана, похожий на меховой воротник, пушился ободок кофейных плантаций. Над ним, в зоне туманов, смутно темнели посадки хинного дерева. Еще выше, там, где горная прохлада заставляла забыть о близости экватора, древесное царство венчали стройные казуарины, дальше росли только травы. Ветер гулял в ветвях казуарин, с диким свистом раскачивая серебристые бороды мха, свисавшие с деревьев.

Начинающий полнеть Крис обливался потом, взбираясь по узкой, изрытой дождями тропе. Чтобы помочь ему, Шарлотта взяла его под руку. А ему думалось: «Господи, еще и она вцепилась…» Но он молчал. Впереди, с легкостью мотылька, подымался по крутому склону обвешанный приборами мандур.

Вершина возникла внезапно. Тропа кончилась, приведя на маленькую утоптанную площадку. С краю виднелась хижина, сооруженная из листов жести, перед ней чернело большое, гладко вылизанное ветрами пятно от костра, вокруг несколько головешек. Над этим убогим приютом вздымалась могучая округлая стена кратера с причудливо изглоданными рваными зубцами. Почти до самой вершины густо зеленел травяной ковер, расшитый узором из яванского эдельвейса. Желтые розы, что приживаются на самом твердом камне, разрушая его корнями, жались к стенам жестяной хижины.

По краю кратера уже ничего не росло. Лишь красноватые глыбы затвердевшей лавы, ноздристый серый камень, глубокие зазубрины и расселины — из их беспорядочного нагромождения состоял безупречный по форме венец, парапет вокруг гигантской таинственной воронки, ведущей в глубь земли…

Стоя на площадке, Крис и Шарлотта видели за широкой каменной дугой венца невероятно глубокое небо, и в нем, совсем рядом, почти над самой головой, стремительно мчались прозрачные облака. А на юге, за зеленой полосой суши, тонущей в густой, едва просвечивающей дымке земных испарений, сверкал голубой простор — и не простор даже, целый мир: выпуклый, как на глобусе, Индийский океан, которого не увидел влюбленный юноша Келуд…

Позади последние полсотни метров подъема, и вот они уже на самой вершине, на скалистом венце, над огромным, в полкилометра шириной, отверстием. Двумя крутыми уступами обрываются вглубь стены кратера. Солнце, перешагнув зенит, ярко озаряет одну половину воронки, оставляя другую в густой тени. Резкая граница между светом и тенью делит надвое озеро, зеленоватым кошачьим глазом глядящее со дна кратера. Кажется, будто в озере две воды, не смешивающиеся между собой: светлая, что нехотя впитывает солнечные лучи, которые будоражат ее зеленоватую муть, и матовая — в глубине ее стеклянной неподвижности хранится какая-то тайна.

— Видите отверстия туннелей? — спросил мандур.

Какие туннели? Крис и Шарлотта совсем забыли о них. Ах да, отводы для стока слез!..

— Вон, обратите внимание, у самой границы тени, на светлой стороне, чуть выше поверхности озера, — там первая труба…

Действительно, круглая дыра в стене кратера!

— Вторая, смотрите, вон там, как раз под острым зубцом вершины. А вон третья… Четвертую отсюда не увидим, она под нами, пятую тоже, она скрыта выступом стены. Пять труб на разных уровнях, диаметром три метра каждая. Когда озеро немного поднимается, вода уходит в первую трубу, поднимется выше — действует и вторая, потом третья — просто, не правда ли? Трубы отводят горячую воду в глубокие ущелья.

— Значит, теперь Келуд совсем не опасен? — спросила Шарлотта с оттенком разочарования.

— Да, мадам, — подтвердил яванец. — Тем не менее мы постоянно наблюдаем за озером. Вулканические явления подчиняются определенному ритму. Но не всегда. Вулканы своенравны.

Мандур посмотрел в бинокль на водомерную рейку, записал данные в блокнот и вежливо стоял в стороне, пока гости любовались красотами, открывающимися с высоты. Но восторгу Шарлотты и Криса, казалось, не будет конца.

С трех сторон, вдали и совсем близко, высились шатры вулканов, пологие у подножия и стройные к вершине.

— Смотри, Крис!

— Смотри, Шар!

— А там! А там, смотри!

— А вон еще! Он дымится!

— Это Бромо, — пояснил предупредительный яванец. — Он дымит почти непрерывно. А тот остроконечный, правильный конус мы называем Джувитой. А вот тот, далеко к западу от нас, — Мерапи. Это коварный вулкан. Его извержения довольно часты, и предсказать их очень трудно. Они приносят большие бедствия населению.

— Раскаленная лава? — спросила Шарлотта.

— Нет, Мерапи не выбрасывает лавы. Опасны его горячие газы с примесью пепла, которые быстро скатываются по склонам, они тяжелее воздуха. В них задыхается все живое.

— Какой ужас! — вздрогнула Шарлотта.

— Смотри, Шар! — окликнул Крис. — Пароход!

В голубой дали океана сверкала белая точка.

— Крис, посмотри, что за чудные цветы там на склоне! Как розовая пена. Боже, до чего тут чудесно!

И она продолжала, обернувшись к мандуру:

— Ах, можно нам остаться здесь? Крис, давай останемся! Можно?

— Да, разумеется, — ответил яванец. — В хижине вы найдете котелок, немного рису и два тыквенных сосуда с водой. Желаю вам приятного отдыха.

Они были рады уходу яванца. Теперь их ничто не соединяло с внешним миром. Они стояли на вершине одного из выступов земли, стояли под самым небом, нет, прямо в небе, небо было вокруг, а земля, весь земной шар лежал у них под ногами. Нигде во всем мире нельзя было найти такого совершенного уединения. И только теперь они понимали, зачем плыли через океан, чего искали: настоящего уединения, в котором можно почувствовать себя первыми людьми на земле, Адамом и Евой.

— Шар, — заговорил Крис, держа руку на ее плече. — Жизнь начинается отсюда.

Потом они любовались закатом. Огромный красный диск, скрываясь одной половиной за земным горизонтом, другим своим краем окунулся в океан, по изумрудной глади рассыпались золотые и розовые лучи. Небо над заходящим светилом было багряным, чуть выше оно становилось фиолетовым, еще выше ярко светилось зеленоватой голубизной. На какое-то мгновение оно засияло сразу всеми цветами радуги — там, где крохотным угольком догорело исчезнувшее солнце. И тут же стало быстро темнеть, словно в зрительном зале, когда гасят свет. В наступившей тьме вдруг вспыхнули звезды. Даже нет, не звезды, вспыхнуло само небо — белым, ослепительным светом. Правда, черная бархатная завеса прикрывала это сплошное сияние, но тут и там, и повсюду пробивалось большими и малыми точками струящееся звездное серебро.

Но самое великое чудо было еще впереди. Они принесли из хижины дров, прижимая охапки к груди, как младенцев. Сложили поленья. Крис нащепал лучины… Зажигалка казалась почти святотатством, но не тереть же деревяшки, в самом деле!

Они сидели на голой земле, перед ними в черноте тропической ночи ярко пылала смолистая древесина казуарин. При каждом дуновении ветерка, заслоняя на мгновение сияние звезд, ввысь снопами взмывали большие красные искры. В котелке булькала вода, и Шарлотта палочкой помешивала рис.

— Шар… Я люблю тебя.

— Молчи, милый. Я так счастлива!..

Они сидели у костра, пока он не погас, потом пошли в хижину. Там стоял топчан, грубо сколоченная рама на четырех столбиках, с натянутой буйволиной шкурой. На этом ложе, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться, они уснули, думая о том, что точно так же, наверное, устраивались на ночлег люди пять и десять тысяч лет назад.

На рассвете, дрожа от холода, они умылись остатками воды, поливая друг другу из тыквенного сосуда. Шарлотта хотела причесаться, но Крис торопил ее:

— Скорее, Шар, тут адский холод.

Она спрятала волосы под косынку. Чуть ли не бегом они устремились вниз.

Мандур опять встречал их у порога белого домика.

— Прошу вас, моя жена приготовит вам завтрак.

— Нет спасибо, мы поедем.

— Как угодно. Вам в Джокьякарту?

— Да.

Мандур на минуту задумался.

— Дорога туда проходит у подножия Мерапи. Сегодня ночью Мерапи сильно чихнул…

— Чихнул? Да у вас все горы прямо живые!..

— Мы так говорим. Он выбросил облако газов. Может быть, дело этим и ограничится, а может быть…

— Извержение? — Кристофер и Шарлотта переглянулись. — Это опасно?

— Для вас едва ли, — улыбнулся мандур. — С вашим «кадиллаком»!.. Вы увидите, когда начнет дымиться конус. Впрочем, — добавил он, — если хотите, можете переждать у меня.

— Нет, мы поедем, — сказала Шарлотта. — Боже мой, с нашим «кадиллаком»!

— Смотри, Шар, — заговорил Крис, — может быть, в самом деле лучше остаться.

Слова выражали рыцарское отношение к даме, но в тоне голоса не слышалось тревоги.

— Нет, мы поедем, — решила Шарлотта. — Спасибо за гостеприимство!

Она подала мандуру руку.

II

Сидя за рулем, Крис то и дело оглядывался на молчаливый конус Мерапи. Мандур говорил, что дорога должна пройти у подножия вулкана, однако они ехали уже около часа, дорога, перестав петлять, привела их к нижним предгорьям с зеленеющими рисовыми полями, а Мерапи все еще оставался сзади.

— Куда мы едем, Крис? Я хочу в гостиницу.

— Я тоже. Сам не пойму, куда мы попали. Не помню этой дороги.

— Крис, мы заблудились. После спуска надо было повернуть налево, а ты повернул направо.

— Поворота налево не было.

— Был…

— Поворота налево не было, я все время ехал, куда вела дорога.

— Крис, ты споришь с фактами.

— Если кто и спорит, так только ты, Шар.

— Ты и вчера спорил, и вместо кофейной плантации мы попали в жерло вулкана.

— Ты жалеешь об этом?

— Нет, но я хочу иногда попадать и туда, куда мы направляемся.

А «кадиллак» все катил и катил по отличному шоссе со скоростью шестьдесят миль в час.

— Крис, давай лучше вернемся. Мы едем явно не туда. Ты посмотри, дорога опять пошла в гору.

Крис остановил машину, достал карту острова. Зеленое поле было сплошь исчерчено красными линиями дорог. Разобраться в их лабиринте было невозможно.

— Хорошо, вернемся, — и Крис стал разворачивать машину.

Теперь Мерапи маячил у них впереди, высокий зеленеющий конус, ярко освещенный солнцем. Напоенный пряными ароматами воздух, теплый и как будто густой, встречным потоком переваливался через ветровое стекло и теребил локоны Шарлотты, выбившиеся из-под косынки.

Вдруг Крис уловил запах гари. Он внимательно прислушался к звуку двигателя, взглянул на масляный манометр. Все как будто в порядке, но запах гари усиливался. Вот и Шарлотта тянет носом, вопросительно глядя на Криса. Он снова остановил машину, вылез, поднял капот. Двигатель работал нормально. Крис сунул в рот сигарету, прикурил. Они тронулись дальше.

По дороге шли какие-то люди. Здесь, во внутренней части острова, в отличие от северного побережья, где вдоль моря тянется нескончаемая цепочка селений, прохожие попадались лишь изредка. Но сейчас, как ни странно, дорога заметно ожила. Целыми семьями, как по чьему-то сигналу, крестьяне возвращались с полей. Кто-то катил тележку с кладью, другие вели за руку детей, несли за спиной младенцев. Было что-то общее в озабоченном выражении лиц, в странной поспешности движений. У одной из встречных групп Крис притормозил.

— Джокьякарта! — крикнул он, указывая рукой вперед.

Встречные закивали головами, показывая туда же. Слава богу, теперь они едут правильно. Но беспокойство не улеглось. Что за люди, куда идут?

— Куда вы? — крикнул Крис, снова притормозив.

Они пожимали плечами: не понимаем. Но загалдели, зашумели, замахали руками, оглядываясь через плечо, и одно слово в гомоне чужого языка Шарлотта и Крис различили: М е р а п и!

Они посмотрели на вершину горы, которая теперь была уже близко. Оттуда сочилась, низко стелясь по склону, тонкая, прозрачная, еле заметная струйка дыма.

Пустяки! На их-то «кадиллаке»! Ведь гора уже почти рядом. Только миновать ее, и путь свободен до самой Джокьякарты. Только немного прибавить скорость…

Но легко сказать — прибавить! Проклятые яванцы, так и прутся по всему шоссе, прямо на машину. Что они, сигнала не слышат? Ошалели от страха. Какая-то струйка дыма!..

Как вспугнутая дичь, выскакивают из кустов и бегут, через дорогу. По ней уже никто не идет. Наверно, решили удирать напрямик через поля, дорога-то, похоже, опоясывает гору. Вон они бредут, месят жидкие рисовые поля, топчут нежные бледно-зеленые ростки…

Дьявол, то и дело приходится тормозить!

— Крис, ты не мог бы ехать быстрее?

— Да, я мог бы, я хотел бы, но не давить же людей.

Но что это? Шоссе совершенно свободно. Все ушли? Никого не осталось на склонах вулкана? Теперь можно прибавить скорость. Шестьдесят миль… Шестьдесят пять… Семьдесят.

Но почему не отстает гора? Вершина все время слева и даже, кажется, все время немного впереди. Нет, отстает… Нет, впереди!.. А, черт, это виляет дорога. Виляет, не уходит от горы. Да, дорога опоясывает вулкан.

Дорога опоясывает вулкан!

«С вашим «кадиллаком»!» Проклятый яванец! Позавидовал моему «кадиллаку»…

Что это? Какой дьявольский грохот… Туча дыма над жерлом Мерапи! Вот бы снять это на цветную пленку…

А туча быстро падает вниз. Вершины больше не видно. Она окутана серым дымом. Туча сползает все ниже!

Вот от чего удирали яванцы. Они-то знают повадки своего сатанинского Мерапи!

Что делать? Спокойно, Кристофер, спокойно. Теперь остается только одно — обогнать тучу. Оторваться от подножия вулкана раньше, чем туча сползет до шоссе. Она не может же вечно кружить вокруг вулкана!

Семьдесят миль… Семьдесят пять… Восемьдесят!

— Быстрей, Крис! Быстрей!

— Посмотри на спидометр.

— Спидометр! Люди делают и по сто двадцать миль без особой нужды.

— Вот с ними и надо было тебе ездить.

Кажется, дорога отрывается от горы. Господи боже, неужели, наконец… Но что это там, на склоне? Какая-то серая масса ползет вниз, обгоняя тучу!

— Шар, что это там, на склоне?

— Где? Где?

— Вон, ползет вниз, неужели не видишь?

— Боже! Это лава! Крис, быстрей! Быстрей, быстрей, мы погибли!

— Не ори. Какая лава, яванец говорил, у Мерапи не бывает лавы.

— «Яванец»! Что он понимает, твой яванец!

Дьявольски жарко. И этот ужасный запах! Черт возьми, как колотится сердце! А что будет, когда туча… Мы задохнемся!

— Быстрей, идиот! Не видишь, я… задыхаюсь?

Мы уже задыхаемся. Что же будет, когда сюда спустится туча?

Почти девяносто…

Серая масса все ниже сползает по склону. Лава?

Уже около ста…

Что это там впереди, на шоссе? Как стремительно приближается все на такой скорости…

— Зачем ты тормозишь? Хочешь слететь под откос?

На дороге опять полно людей. Теперь они движутся в ту же сторону, куда и мы. Значит, середину горы мы миновали. Мы удаляемся! Удаляемся!

Сколько людей! Они бегут. Они не слышат сигнала! Проклятье, опять приходится тормозить.

А страшный поток, где он? Господи, лава нас обгоняет. Узкий серый язык быстро движется по крутому откосу. Скоро он перережет шоссе!

У Шарлотты серое лицо. От пепла?

— И зачем я поехала с этим кретином, который даже автомобиль водить не умеет!

Сука! Такая же дрянь, как они все.

Не пробиться сквозь эту удирающую толпу. Сигнала не слышат! Старики, женщины, дети, мчатся как одержимые, они в самом деле обезумели, отступают в сторону лишь перед самым носом машины. Какого черта они толпятся на шоссе, шоссе — для автомобилей!

Почему так темно? Где туча? Вот она, опускается прямо на нас. Дышать все труднее.

И серый поток уже у дороги. Заполняет кювет там впереди и хлынет сейчас на асфальт.

— Крис! Лава!

Мы должны проскочить. Иначе конец…

Чего надо той бабе, что держит за руку мальчишку? Какого черта она не уходит с шоссе? Что, не слышит сигнала? Все она слышит. Стоит на дороге с поднятой рукой, хочет нас остановить. Мальчишка корчится от кашля. Мне не объехать их!

— Что ты делаешь, идиот! Не смей тормозить!

Какая сволочь эта Шарлотта! Но она права. Тормозить нельзя. Лава уже на асфальте.

Вперед, Кристофер Форджер, свободная личность, сильная личность! Мир много потеряет, если ты испечешься в лаве. Прочь с дороги, глупая баба, прочь, лучше уйди со своим жалким щенком. Прочь с дороги!.. Прочь!..

Что-то легонько стукнуло в передок. Или это только показалось? А где яванка с сыном? Не видать, промелькнули мимо, остались позади.

А колеса «кадиллака» уже врезались в серый поток. Да черт с ним, какая разница, задохнуться в дыму или сгореть в потоке лавы…

Мчимся дальше. Дорога свободна. Дышится легче. Впереди чистое небо!

А как же лава? Или… это была не лава?

В висках у Криса стучало. Нога все еще послушно давила на педаль, выжимая девяносто. Шарлотта сидела, прижавшись к дверце. Между ними хватило бы места для кого-то третьего.

— Куда ты гонишь теперь? — процедила она сквозь зубы. — За нами никто не гонится.

Дорога пошла под уклон. Впереди показались бетонные перила моста.

— Съезжай к реке, — приказала Шарлотта.

Крис осторожно свел громоздкий «кадиллак» с насыпи.

Шарлотта вышла первой. Крис с отвращением заставил себя вылезти и осмотреть колеса. Он уже догадывался… Ну да, конечно: колеса были в серой грязи. Лава! Ха, идиоты! Обычный грязевой поток. Мандур ведь говорил, Мерапи никогда не извергает лаву.

Открыв багажник, Шарлотта достала губку и сплюснутое в гармошку черное капроновое ведро, выпрямившееся подобно старинному цилиндру. Крис протянул было руку, но она сама спустилась к реке и зачерпнула воды…

Роняя прозрачные капли, желтая губка елозила по выпуклому стеклянному глазу фары и по нависшей брови хромированного козырька над ней. Кажется, все было уже чисто, но Крис все тер и тер зеркально поблескивающий козырек, опять мочил губку и промывал правый глаз «кадиллака», славно никак не мог смыть что-то, видное ему одному. Потом он тщательно вымыл колеса. Шарлотта, вытащив коврики, стряхнула серый пепел. «Кадиллак» горделиво сверкал черным лаком.

Они искупались, вытрясли одежду. Шарлотта смогла наконец причесаться. Крис молчал, лишь нетерпеливо поглядывал на часы.

За весь путь до гостиницы не было сказано ни слова.

Проводив Шарлотту к лифту, он на минуту задержался у расписания морских и воздушных сообщений.

Она миролюбиво ждала его у приоткрытой зеркальной дверцы лифта.

1964

ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Серый город, наполовину лежавший в руинах, вдруг ожил невиданной пестротой.

В дни Первомая пал рейхстаг. Где-то еще стреляли, но в общем все было ясно: война окончена. День-другой стояла тишина, а потом — откуда их столько взялось! — людские толпы заспешили по магистралям столицы Германии. Не к центру, как во время праздничных шествий, а к окраинам: поляки к восточной, чехи к южной, французы к западной, голландцы к северной.

Дождавшись избавления, согнанные со всей Европы невольники возвращались по домам.

А наши, советские, хотя и настрадались побольше других, не могли так сразу расстаться со своими освободителями, родными, долгожданными воинами-земляками. Помните фотографию: девушки в платочках окружили закопченную «тридцатьчетверку» и целуют танкистов в чумазые щеки?

Пустынно на улочках, куда не дохлестывает волна ликования спасенных и спасителей. Молчаливо и степенно стоят пожилые берлинки в очереди к водопроводной колонке, хотя неизвестно, когда она заработает. Шустро, боком-боком, проскальзывает господинчик с полной сумкой колбас — где-то растаскивают продовольственный склад. Двое тощих стариков, вооруженных столовыми ножами, орудуют над тушей убитой лошади. Собственно, от туши остались одни ребра, все лучшее мясо срезано теми, кто побывал тут, когда еще шли бои…

«Берлин остается немецким!» — взывают с афишных тумб черно-коричневые плакаты, предсмертный крик колченогого рейхсминистра пропаганды. Обгорелый труп доктора Геббельса я видел несколько дней назад рядом с телами его шестерых детей, отравленных им. Имперский враль сказал правду, сам того не подозревая: Берлин оставался немецким, от аккуратно прибранных развалин до красных наволочек на ручках половых щеток в окнах обывателей.

Меня тянет к рейхстагу. Издали виден красный флаг на верхушке полуразбитого стеклянного купола. Искалеченная, обезображенная каменная громада. Оконные и дверные проемы заложены кирпичом, оставлены только узкие бойницы. Не помогло. Гранитный портал густо выщерблен снарядами.

Но в подвалах бурлила жизнь. Здесь поместился штаб полка, который овладел зданием. В бесчисленных комнатах подземелья расположились штабные подразделения и службы: хозяйственники со своими припасами; деловые, забегавшиеся связисты; рассудительные, неторопливые саперы; разведчики — веселые, отчаянные, как в деле, так и в гульбе…

Я пробирался в лабиринте темных коридоров, надеясь встретить кого-нибудь из знакомых. Хотя понятия «знакомый» и «незнакомый» потеряли в те дни свое значение. Можно было остановить первого встречного: «Слушай, война-то — кончилась!» И он тоже хлопал бы тебя по плечу, и вы постояли бы вместе: война-то кончилась! Кончилась, кончилась, кончилась война! Как объяснить, что переживали мы тогда?

Я никуда не торопился и никого специально не искал, бродил себе по подземельям рейхстага, там, где оборванец ван дер Люббе, подкупленный Герингом, искал потайной ход в министерство внутренних дел, спасаясь от пожара им же подожженных архивов… А несколько дней назад оборонявшиеся здесь гитлеровцы тоже подожгли архивы, хотели дымом выкурить наших солдат, ворвавшихся на первый этаж.

Холодной жутью веет из черноты глубоких ниш, от тяжелых железных дверей. Узкий ход уводит меня в тихий неосвещенный тупик. Квадратное полотнище — сшиты вместе две немецкие плащ-палатки — занавешивает вход в какое-то помещение, ткань смутно просвечивает по шву, светлеют пятна маскировочной окраски. Что там? Заглядываю. Обширный низкий зал тесно уставлен двухэтажными железными койками. На них — что за наваждение? — немецкие солдаты.

— Что, корреспондент, испугался? Война кончилась, а ты к фашистам в плен угодил? Не бойся, — улыбается знакомый капитан, — наша здесь власть. Тут госпиталь у них остался, эвакуировать-то некуда было! Мы уж его не трогаем. Ну ладно, пошли к нам, с одним делом разобраться надо.

Капитан привел меня в небольшую побеленную комнату, ее освещали две снарядные гильзы, вдоль стен громоздились какие-то шкафы и ящики. У самой двери стоял квадратный стол, заставленный всяческой консервированной снедью, от ветчины до сливового компота. Четырехгранная бутыль внушительно возвышалась посередине.

На скамье за столом сидел мужчина в штатском. Он был хорошо одет, высок ростом, дороден, с крупным, слегка обрюзгшим лицом. Наши офицеры потчевали незнакомца, подливали ему в стакан, пододвигали то одно, то другое из еды. Гость же, отвечая лишь благодарным взглядом, жевал, жевал, жевал…

— А-а, вот здорово, что ты пришел, — сказал парторг полка, мой хороший приятель. — Понимаешь, привели к нам, попросили накормить, говорят — из союзников, а что он за союзник — шут его разберет. Лопочет чего-то про Америку, никак в толк не возьмем.

Я поздоровался по-английски. Крупный мужчина перестал жевать, встал и, протянув мне руку, представился:

— До войны я был здесь корреспондентом. (Он назвал популярную нью-йоркскую газету.) Началась война, и я не успел выбраться в Штаты. — Он между тем возобновил расправу с колбасой и маринованными огурцами. — Никаких средств к существованию. Что оставалось делать? Пришлось пойти работать в немецкую газету. Конечно же не в «Фелькишер Беобахтер», нет-нет. Я работал в «Курире» — умеренной, солидной газете. Вел там отдел культурной жизни: театр, музыка — невинные вещи…

Я перевел его слова моим друзьям.

— Ничего себе союзничек! На немцев работал, — процедил парторг, прибавив несколько крепких слов.

На лице американца появилось озабоченное выражение.

— Как я понял по интонациям, — забеспокоился он, — ваши товарищи не одобряют меня. Но я прошу вас на минуту задуматься над моим тогдашним положением. В Америку я попасть не мог. Бежать, скрываться? Но куда, где? И для чего? Мне ничто непосредственно не угрожало, хотя я и был взят под наблюдение полиции. Сопротивление в одиночку было бы безумием. Обстоятельства оказались сильнее меня.

Он говорил на родном языке с жадностью, быстро, захлебываясь, напоминая измученного жаждой человека, наконец добравшегося до родника. Но речь его пестрела немецкими словами, чего он сам не замечал.

— Я решил сберечь себя для будущей деятельности. Решил, что стану продолжать работу. Вы журналист и сможете понять: я наблюдал. Я видел немцев как в пору их блистательных успехов, так и во время неудач, в момент катастрофы. Видел жизнь Германии вблизи. Мои невинные хроникальные заметки были только средством прокормиться. Настоящая работа заключалась в другом. Я продолжал работать для моей страны, для союзников, с той только разницей, что не имел возможности отправлять телеграммы в свою газету.

«Черт его знает, может быть, в его рассуждениях есть какой-то резон», — подумалось мне.

— У меня накоплен богатейший материал. Но все собранное за годы войны меркнет перед тем, что я увидел и пережил в эти немногие дни с момента вашего вступления в город. Теперь, как только я вернусь в Штаты, сяду за книгу. И знаете, что станет ее основным содержанием? Главное место в книге займут эти незабываемые дни — дни боев за Берлин и мои встречи с русскими. Немцы кичились своей культурой. И вас, и нас они называли скопищем дикарей. Они кричали, что их поход на восток нужен для спасения цивилизации, что они понесут культуру в дикие просторы России. Теперь я знаю, кто истинные носители культуры. Это — вы, русские!

Его челюсти совершали чудеса быстроты и ловкости: не прерывая речи, он ухитрялся с неимоверной скоростью поглощать колбасу.

— Ваше гуманное отношение к пленным! Ваша терпимость к немецкому гражданскому населению! Храбрость и дисциплина ваших солдат! А ваши прекрасные песни! — Он воодушевлялся все больше. — Нет, не немцы с их слепым преклонением перед сомнительными авторитетами, с однообразием быта, где регламентирован каждый шаг, с их чванливостью и тупой жестокостью, — нет, сегодня не они носители культуры. Вы, русские, ваш славный, простой и мудрый народ, ваша новая культура — вот что могучим потоком смывает зловонные останки сраженного вами отвратительного чудовища. Об этом я напишу книгу, когда вернусь домой.

— Он говорит, что обстоятельства были сильнее его, — перевел я товарищам. — Сопротивляться в одиночку было бы безумием. Он хотел сохранить себя для будущих трудов…

— А, чего там! Кто жрать дает, тому и поет, — буркнул непримиримо мой друг парторг.

— Он наблюдал. И теперь собирается написать книгу, — продолжал я, — где будет с похвалой отзываться о нас с вами.

Мои друзья переглянулись.

— В конце концов, не наше дело с ним разбираться, — решил парторг. — Доложим начальству, препроводят его к союзникам, сами пусть и расхлебывают.

…Американца я больше не встречал и ничего о нем не слышал. Сначала я все ждал его книги, но шли годы, а она не появлялась. Иные книги уже печатались в Америке. И когда доходил до меня слух об очередном пасквиле на нашу страну, почему-то вспоминались мне сильные, ловкие, акробатически подвижные челюсти — и губы, вымазанные ветчинным жиром.

Нет, я не утверждаю, что именно он писал что-то такое. Я только вспоминаю его фразу: «Обстоятельства были сильнее меня».

И вспоминаю Фучика. И вспоминаю Джалиля. И многих других, кто был сильнее обстоятельств.

1952

Примечания

1

Хлыст — ствол дерева, отделенный от корневой части и очищенный от сучьев.

2

Лучше, чем в Берлине (англ.).

3

Лучше, чем в Лондоне (англ.).

Content

Когда мы молоды

ОГНЕННАЯ ГРИВА

МУХА

НОЧНАЯ СМЕНА

ЛЕСНОЙ ПРУД

ШЕСТНАДЦАТЬ ХЛЫСТОВ

ОБУЧЕНИЕ ГРАМОТЕ

ЖЕНИХ

ДИПЛОМНАЯ РАБОТА

ЧУЖОЙ ЧЕЛОВЕК

ФОРМАЛИСТ

ГИТАРА

ВЫБОР

СТАРОМОДНАЯ ИСТОРИЯ

ЧЕСТНО ЗАРАБОТАННЫЕ ДЕНЬГИ

ВОСХОД СОЛНЦА НА АЙ-ПЕТРИ

РАЗОЧАРОВАНИЕ

БЛАГОДАРНОСТЬ

ГАНТЕЛИ

ВАЛЕНКИ

БРОЙЛЕРЫ

ВЗРЫВ

МЕРАПИ

ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Примечания