Железный потолок

ДВА СЛОВА ОБ ЭТОМ РОМАНЕ И В СВЯЗИ С РОМАНОМ

…Итак, Марта Прухова — одно из действующих лиц романа «Железный потолок» — покончила с собой. Железный потолок истории, как потолок в восточной сказке, опускавшийся все ниже и ниже, поставил стареющую фабрикантшу в безвыходное с ее точки зрения положение. Всё лучшее, казалось ей, осталось позади, в перспективе — ничего. И Марта Прухова приняла решение…

Это самоубийство выходит далеко за рамки личной трагедии. Символически — это конец целого класса. Хронологически ее смерть совпадает с гибелью капитализма в Чехословакии. Что же предшествовало всему этому?

Как известно, вторую мировую войну Чехословакия встретила расчлененной, преданной Западом. Чехия была присоединена к империи Гитлера в качестве протектората, а в Словакии заправлял Тисо и другие подручные Гитлера.

Когда-то в Чехословакии говорили, что страной правят два Томаша: Томаш Масарик — президент и Томаш Батя — миллионер. Верно, Чехословакией фактически правили некоронованные короли денежного мешка. У них был свой взгляд на национальное достоинство и независимость страны. Они не долго думая угодливо согнули спины перед Гитлером и продолжали набивать золотом свои карманы. Иначе рассуждали простые люди Чехословакии. Они боролись за свое освобождение в невыносимо тяжелых условиях подполья. Полное уничтожение гитлеровцами поселка Лидице должно было служить напоминанием о том, что именно постоянно угрожает народу Чехословакии. Лучшие люди Чехословакии — Фучик и тысячи патриотов — были убиты. Однако борьба за новую Чехословакию разгоралась все сильней.

В каком бы уголке Чехословакии я ни побывал, — всюду слышал рассказы о том, как чехи и словаки с надеждой смотрели на Восток. Ведь оттуда шли не только ободряющие вести о победах советского оружия, но и приходили люди, чтобы вести партизанскую борьбу в лесах. Все казалось, что вот-вот из-за угла покажется советский танк, несущий свободу народам Чехословакии.

И действительно, время не обмануло надежды!

Историческим майским дням 1945 года посвятил свою первую послевоенную книгу Богуслав Бржезовский. Она так и называется: «Люди в мае».

Чехословакия вновь обрела независимость. В Прагу приехал преемник президента Масарика — Эдуард Бенеш. Однако настроения в стране были далеко не прежние. Чехи и словаки увидели и хорошо поняли, где их настоящие друзья и где друзья на словах — те, которые поддерживали в речах, а на деле предали Чехословакию в Мюнхене. Жить по старым порядкам стало невозможно. Однако буржуазия все еще надеялась. Она очень полагалась на изворотливость Бенеша, волей-неволей одобрившего национализацию, и на свою силу.

Первые же послевоенные выборы принесли успехи коммунистам. Было создано по-настоящему представительное демократическое правительство во главе с коммунистами. Если Марта Прухова, как и другие фабриканты и заводчики рассчитывали, что старые порядки еще могут возродиться, то с образованием демократического правительства иллюзии начали рассеиваться. В этих условиях оставалось одно из двух: либо покориться своей участи, либо начать открытую борьбу против законно избранного правительства. Буржуазия выбрала второе.

И здесь мы подходим к моменту, который описан в романе Бржезовского.

Читая этот несомненно интересный роман, читатель, наверное, обратит внимание на следующее: представители буржуазии в романе хоть и борются, но считают свою битву заранее проигранной. Активность их как бы ослаблена сознанием того, что «железный потолок» неумолимо давит и что поэтому невозможно по-настоящему сопротивляться, по-настоящему бороться.

Верно, исторически судьба буржуазии в Чехословакии была предрешена. Но это вовсе не означало, что сама буржуазия сложила оружие. Напротив, в Чехословакии она боролась активно, она имела в правительстве свою агентуру, добивалась отмены национализации предприятий и в своей борьбе опиралась как на внутренних союзников, так и на друзей на Западе. Нити антиправительственного заговора вели не только к порогам фабрикантов и заводчиков, но и к порогам некоторых западных посольств в Праге. Нет никакого сомнения в том, например, что американские монополисты делали все возможное, чтобы помочь своим чешским и словацким собратьям.

Февральские события 1948 года в Чехословакии были вызваны именно тем, что буржуазия попыталась дать бой народному правительству. Некоторые министры, участники заговора, вышли в отставку, чтобы тем самым вызвать правительственный кризис и обеспечить приход к власти буржуазного правительства. Этот маневр был вовремя разгадан народными массами. Ожесточенная схватка закончилась поражением буржуазии не потому, что она не хотела бороться, а потому, что трудовой народ оказался организованнее, сильнее и мудрее ее.

Получив сокрушительный отпор, представители буржуазии должны были выбирать: оставаться более или менее лояльными гражданами новой Чехословакии, эмигрировать или уйти из этого мира, как это сделала Марта Прухова. Большинство буржуазии, как показала жизнь, «избрало» первый путь. Но это был нелегкий и, скажем прямо, не вполне добровольный выбор. Борьба была проиграна, и ничего другого не оставалось. Из февральской схватки народ вышел победителем: Чехословакия зажила новой жизнью, прочно стала на путь строительства социализма.

Роман Богуслава Бржезовского «Железный потолок» является как бы продолжением его романа «Люди в мае». И в то же время это вполне самостоятельное произведение и, по общему признанию, более высокое по мастерству.

Февральские события изображены в романе через судьбы целого ряда героев, и судьбы эти тесно переплелись. В этом отношении роман напоминает другой, хорошо известный советскому читателю роман Яна Отченашека «Гражданин Брих».

Более всего удались автору «Железного потолка» типы чешской буржуазии и буржуазной интеллигенции. Пожалуй, наиболее выразительным является образ Марты Пруховой. Здесь особенно ярко проявилось дарование писателя.

Б. Бржезовский лучше всего знает мир чешской интеллигенции. По существу, это роман об интеллигенции. Психология ее хорошо знакома писателю. Это обстоятельство особенно подчеркивалось чехословацкой критикой. Колебания, присущие интеллигенции в критические минуты истории, и особенно буржуазной интеллигенции, целиком проявились и в обстоятельствах, описываемых Бржезовским. Чехословацкие критики подчеркивали также и актуальность проблематики, связанной с интеллигенцией, в течение многих лет отравляемой «принципами» «надпартийности». Роман показывает всю нелепость подобного, внеклассового подхода к роли интеллигенции, разоблачает миф о «независимости» интеллигенции и роли искусства как беспристрастного «свидетеля» событий. В этом смысле роман помогает борьбе за мировоззрение интеллигенции, которая все еще продолжается, хотя и в несколько иной форме, в условиях победы социализма в стране.

В романе участвуют представители и той силы, которая добилась победы в феврале 1948 г., — рабочие. В изображении их снова проявляется глубокий психологизм писателя, мастерски раскрывающего внутренний мир своих героев.

Богуслав Бржезовский начал печататься еще в довоенные годы. Это были преимущественно сказки и рассказы для детей. После окончания войны он опубликовал роман «Человек Бернард». Роман о молодом человеке, мятущемся, ищущем свой путь, желающем лучше применить свои способности и силы. В 1953 году писатель завершил работу над исторической драмой из времен Яна Гуса «Стольный город Прага». Я уже говорил, что роману «Железный потолок» предшествовал роман «Люди в мае» (1955 год).

Хотя роман «Железный потолок» достаточно объемист, он, я уверен, будет прочитан нашим читателем с большим интересом. В нем отсутствуют длинноты, он написан плотно и занимательно, в большом смысле этого слова.

Хотелось бы закончить это небольшое вступление пожеланием новых успехов Богуславу Бржезовскому, успехов славным литераторам Чехии и Словакии.

Георгий Гулия

Время не останавливается.

И вдруг становится поздно…

То была пора монологов.

Из письма

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Утром управляющий Шейбал вызвал к себе Ондржея Махарта. Ондржей вымыл под краном руки, надел кожаную куртку, пригладил влажными руками волосы и направился в кабинет Шейбала.

С галереи, опоясывающей цех, он, как всегда, когда проходил здесь, посмотрел вниз, на Марию Рознерову. Как раз в эту минуту вспыхнула газовая горелка и пламя ее озарило сосредоточенное лицо Марии, склонившейся над работой. Сияние вокруг ее головы было похоже на нимб. Он видел цветастый платочек, прикрывавший волосы Марии, ее белые руки с длинными пальцами, и ему так захотелось прислониться к перилам и смотреть, смотреть на нее.

Управляющий Шейбал разговаривал по телефону, точнее, слушал кого-то. Когда вошел Махарт, он в знак приветствия взмахнул рукой и указал на свободный стул возле своего стола.

Ондржей, однако, не сел, а подошел к окну и стал глядеть на занесенный снегом заводской двор. Дежурный вахтер Целестин открывал ворота, через которые въезжали две машины, груженные небольшими баками.

— Привезли лак, — сказал Ондржей, продолжая стоять у окна; он закурил сигарету.

— Говорю вам, что у меня никого нет, — закричал вдруг в трубку Шейбал. — Придумайте пока что-нибудь сами, попозже я зайду к вам.

«Это Цафек из сборочного, — подумал Ондржей. — У него сегодня три человека не вышли на работу».

— Ну вот, видите, — сказал Шейбал, обращаясь к Ондржею, который уселся на стуле. Шейбал пододвинул ему какие-то бумаги.

Это было решение, вернее, копия решения Верховного административного суда. Оно гласило, что кржижановский завод подлежит возврату бывшей его владелице Марте Пруховой, поскольку предприятие это было национализировано в результате неправильного толкования декрета 1945 года[1]. Обосновывалось решение тем, что в конце 1938 года число рабочих на заводе не превышало пятисот человек.

Стояла дата «14 февраля 1948 года», номер, печать, неразборчивая подпись.

Ондржей молча вернул решение Шейбалу и смял в пепельнице недокуренную сигарету.

— Ну, что скажете? — спросил Шейбал, но, казалось, мнение Ондржея его вовсе не интересовало: он даже не поднял головы от бумаг, которые читал.

Ондржей пожал плечами и зажег новую сигарету. Он молчал; сидел и размышлял. Сегодня вторник, восемнадцатое; он высчитал, что четырнадцатое было в пятницу. А ведь уже тогда весь завод взбудоражили слухи об этом решении. Бог знает, как это люди обо всем узнаю́т! Как раз в тот день не было доставлено листовое железо, а из Праги не дослали моторы. Остановились штамповальный и сборочный цехи. Делать было нечего. Все ругались. «Годура был скотина, — заявил Бенедикт, — но при нем никогда не случалось, чтобы завод оказался без материалов!»

— Ну, ладно, — сказал Ондржей и встал. — Эта штука, очевидно, мне понадобится. Можете дать мне ее?

Шейбал кивнул и снова протянул ему решение вместе с конвертом.

— Что собираетесь делать? — спросил он.

Да, что-то надо делать. В другое время можно было бы бастовать. Но в районном комитете, наверное, будут против. Двухлетка, мол, то да се. Надо ехать в область — другого выхода нет. Ондржей взглянул на часы. Скоро восемь. Поезд уходит в десять тридцать пять.

— Послушайте, — сказал он, — возможно, я уеду; хочу, чтобы вы об этом знали.

— Что вы собираетесь делать? — повторил свой вопрос Шейбал, взглянув на Ондржея и дружески кивнув ему.

«Он весь какой-то помятый», — подумал Ондржей, сосредоточенно разглядывая лицо Шейбала, его поредевшие рыжеватые волосы.

— А вы? — ответил Ондржей вопросом.

Шейбал перевел взгляд на лежавшие перед ним письма, взял один из конвертов и разрезал его длинным ножом.

— Что — я! Что я могу поделать! — сказал он с усмешкой. — Мне нравится моя работа и не нравится вмешиваться в дела, которые не имеют ко мне прямого отношения. Надеюсь, вы меня понимаете, Махарт!

— С трудом, управляющий, — сказал Ондржей. — Ну, ладно! Будьте здоровы!

2

Ах, если бы не просыпаться!

Остаться навсегда в этом тупом, без сновидений забытьи! Так, вероятно, выглядит смерть. Каждое утро воскресать из мертвых, каждое утро вставать из могилы, каждое утро бояться открыть глаза…

Минуты, когда Марту Прухову охватывало ощущение бесполезности и безнадежности своего существования, когда она доискивалась смысла жизни, и прежде всего ее собственной жизни, в последнее время повторялись все чаще и чаще. Ей казалось, что уже ничто, абсолютно ничто не имеет смысла.

Не вставать с постели, не одеваться, не есть.

Лежать и лежать в тишине, за опущенными шторами и никого не видеть. Который теперь час? Надо бы встать, одеться, надо бы… вечно что-то надо или должно делать! Это может свести с ума. Одна мысль о том, что вот-вот загудит под окном машина Фишара, а следом задребезжит звонок в передней, что Элен его впустит и он будет нервозно расхаживать в пальто по комнате и ворчать: «Пожалуйста, поскорей!» — эта мысль угнетала ее так же, как и предстоящая поездка, в которую она должна была с ним отправиться.

Холод и ненастье. Она ненавидит провинцию в эту пору. Пустые, голые, промозглые, словно до костей обнаженные поля вдоль шоссе, тоскливые, безутешные горизонты, стаи ворон, сумрак и туман — все это так напоминает ее собственное душевное состояние.

Пусть наконец ее оставят в покое! Она никого не хочет видеть. Ни Ольгу, ни Фишара, ни Элен, эту телку, которая каждый день что-нибудь натворит, а затем заявляет с невиннейшим видом: «Если я не могу угодить госпоже, тогда, может, госпожа сделает это сама. Я могу уйти!» Пусть все уйдут. Пусть все убираются прочь! Она останется одна, совсем одна. Ну что это за жизнь? Зачем ей о чем-то хлопотать, о чем-то заботиться? Зачем думать о каких-то предприятиях… подборжанское, градецкое, кржижановское?.. Зачем вообще думать? Зачем жить? Она устала. Страшно устала.

Никому она не нужна. Никому. Даже Ольге. Та давно уже живет своей собственной жизнью, и Марта часто не понимает ее. Возможно, она просто завидует ей, ее молодости. Марту возмущает и раздражает безразличие, полное отсутствие интереса Ольги к ее, Мартиному, положению. Ах, ее положение!

«Положение не такое уж плохое», — говорит в последнее время Альфред.

Правда, бывали ситуации и похуже. Скажем, в сорок пятом году. Тогда никто не знал, что станет с ее фабриками — градецкой и подборжанской. Тогда Марта казалась себе совершенно беззащитной и беспомощной. Осталась без Альфреда. Ольга, эта дуреха, прятала в квартире раненого русского и даже гордилась этим. Именно тогда Марта поняла, что начала стареть. И было ей очень худо, возможно, хуже, нежели сейчас. Все тогда как-то вдруг иссякло. Радость жизни и деньги. Даже денег сразу не стало. А уж если нет денег — есть отчего прийти в отчаяние. Ведь надо беспокоиться, надо думать, как их раздобыть, надо их считать! Но такого, пожалуй, от нее никто не мог бы потребовать. Не умеет она этого делать и никогда не делала…

Вчера случайно осталось включенным радио. Кто-то там болтал. «Кучка миллионеров — паразиты на теле нации» — донеслось до ее слуха. Элен была тут же, вытирала пыль. Она не произнесла ни слова, но Марта вдруг пришла в ярость. Давно уже с ней этого не случалось. Не сдержалась и прогнала Элен из комнаты. Ну что ж, пусть хотя бы ярость. Паразиты! Вероятно, и она, Марта, тоже паразит. Но что она должна сделать, чтобы не быть им? Должна перестать существовать? Должна убить себя и все свое имущество запихнуть им в глотку? Пусть тогда скажут, что же делать паразитам!

«Они хотят загнать нас в тупик», — сказал как-то Альфред. Это значит — нас хотят превратить в нищих, лишить всего. Ну, хорошо! Но кто-то все же должен нас кормить? Ведь все сразу мы добровольно не перестанем дышать.

«Ну, пока что до этого не дошло, — сказал Альфред. — Положение не такое уж плохое».

Марта не понимает этого, она вообще ничего не понимает, знает только, что окружающий мир стал чужд и враждебен ей, что ее принуждают думать о вещах, о которых она никогда не думала. Покушаются на ее, Мартину, жизнь, от нее чего-то хотят, а она не знает, чего именно; ее заставляют относиться к людям иначе, требуют, чтобы она соглашалась с тем, что ей органически претит, учат ее притворству, фальшивым улыбкам.

Альфред все время уверяет, что нация — против всего происходящего, что эта революция — продукт экспорта и ее никто не примет. Но Альфреду трудно верить. Она уже давно не верит ему. Теперь это уже не тот, прежний, Альфред. Он уже не может быть ей надежной опорой, как это было до войны и в войну.

Пожалуй, нужно вставать. Уже половина девятого. В девять Альфред собирался выехать в Кржижанов; он утверждает, что шоссе обледенело и лучше выехать пораньше, с утра. Он хочет еще засветло заехать в Брно, переговорить с доктором Чижеком и до наступления ночи вернуться обратно в Кржижанов.

«Боюсь сглазить, но кржижановский завод у нас в кармане», — сказал он. И Марта должна быть там вместе с ним: это, мол, для нее жизненно важно. Придется ехать в тумане. В окно видно серое небо и сыплющий без конца снег. Уже февраль; слава богу, что хотя бы февраль. Потом март, это уже совсем сносно: весной, как говорит Альфред, все переменится. Самое позднее — в мае, на выборах. Народ сыт по горло, — но молчок! Альфред болтун. Все болтуны. Весь мир — сплошное пустозвонство. И Марте от всего этого уже тошно.

Боже, куда она катится! Напрасный, извечно неизменный круговорот. Порой она даже понимает Ольгу. А ведь Ольга в нее. Вся в нее. И она не сумеет полюбить. Либо полюбит лишь настолько, чтобы это ей не очень мешало. И поймет она это тоже слишком поздно, только тогда, когда начнет стареть. Зачем закрывать глаза? Марта постарела. Опустошена, иссушена душа, опустошено и иссушено тело. Ей уже нечего ждать. Альфред волочится за потаскушкой из театра и думает, что ей это не известно. Она сразу догадалась, как только это у него началось. Ведет себя трусливо, как мальчишка. Забегает второпях, запасается тысячью отговорок, всячески подчеркивает свою внимательность, прячет глаза и разглагольствует о дружбе.

«Мой дорогой друг!» — стал говорить ей.

Осел! «Мой дорогой друг»! С каким удовольствием она отхлестала бы его по холеной морде!

«Друг»! Идиот! Пока не постарела, была его любовницей. Теперь же ему нужны ее денежки.

А что, если ему больше ничего от нее не понадобится?

3

До П. Махарт добрался после полудня. Ему сказали, что Краус, секретарь областного комитета, придет не раньше чем через два часа; если он непременно хочет видеть его, пусть дожидается. Ондржей сидел сейчас в жарко натопленной приемной, курил сигарету за сигаретой и глядел на плакат, висящий на стене.

«Двухлетка — две ступеньки к благосостоянию».

На поезд он едва не опоздал: заседание заводского совета[2] затянулось.

Ланда из технического бюро, Штых из заводоуправления и, само собой разумеется, Бенедикт тормозили, как на грех, обсуждение. Заладили: нельзя, мол, нарушать правопорядок, закон есть закон. Верховный суд, мол, тоже учреждение народно-демократической республики — ну и прочее в том же духе. Но в конце концов проголосовали. Завтра, стало быть, начнется забастовка, а Прухову, если объявится, просто не пустят на завод.

После заседания он должен был еще забежать домой, переодеться — сегодня ночевал у Тонки.

Проклятая история! Просто ума не приложишь, как теперь быть.

Тонка — женщина хорошая, да и не из счастливых, все это так. Но жениться на ней? Нет, этого Ондржей не мог себе представить. Ему даже в голову никогда такое не приходило, не то чтоб он об этом всерьез задумывался. Но как быть теперь? Случилось ведь, случилось! Тонка была ему просто необходима, не мог больше выдержать, ничего не соображал. Ведь все его помыслы были о Марии, думал о ней днем и ночью, работа из рук валилась. Это было как болезнь, как наваждение, он едва не сошел с ума. А ведь женщину вытеснишь из плоти только женщиной. Да и Тонке тоже было несладко. Какая уж у нее жизнь с Францеком! За два года всего раза три был он дома. Он сам как бы и благословил их на эту связь. Если бы Францек сидел дома, никогда бы ничего между Ондржеем и Тонкой не произошло.

Он встретил Францека — это было как раз в канун Нового года, в сорок пятом, — и вынужден был с ним выпить. Не видел его добрых семь лет, с тридцать восьмого года.

«Заходи к нам вечерком. Не беспокойся, ты нас не стеснишь!» — сказал Францек. И он пошел к ним, потому что тогда ему больше некуда было податься.

«Если хочешь, чтоб тебе жилось хорошо, — поучал Францек, — не надейся только на руки. Нужно, чтоб котелок варил. Все, кто хоть что-нибудь имеют, никогда свое добро трудом не наживали — это ты помни. А лозунгами сыт не будешь».

Еще до полуночи Францек напился и проспал Новый год. Повалился, как свинья, на кушетку и захрапел — ничего не соображал, не слышал, не видел. Ондржей остался с Тонкой с глазу на глаз. В тот вечер он испытывал какое-то смятение и старался не глядеть на нее, чтобы она не догадалась о чувствах, которые вызывает у него. Но как бы не так, она догадалась! На ней было черное платье, туго обтягивающее бедра, с короткими рукавами и с глубоким вырезом на груди. В Ондржее вспыхнуло жгучее желание прикоснуться к ее телу. Его, изголодавшегося, истомившегося в тоске по женщине за два года концлагеря, униженного отказом Марии, отчаянно потянуло к Тонке. Она была ему необходима; ни воля, ни разум не могли ему тогда помочь. И когда они остались одни, глаза их неожиданно сказали друг другу то, что они не могли произнести вслух. Не было сказано ни слова. Ондржей не знал, как это получилось, но вдруг они оказались вместе в темной холодной комнате, его руки сжимали ее тело, и он никак не мог насытиться им. Это было как чудо, как сон, как глоток воды, поднесенный истомленному жаждой. Ее тело было ароматным, мягким и теплым, он любил его. Тогда, вероятно, он и ее любил. Какое-то время сам верил, что это и есть любовь. Он твердил себе об этом, убеждал себя, что любит ее. Так он гасил свою безнадежную страсть к Марии. Связь с Тонкой избавляла его от тоски, возвращала ему чувство собственного достоинства. Но только на какое-то время. На какие-то минуты. Очень скоро все превратилось в привычку, а мучившие его голод и жажда лишь усилились. Ни от чего он не избавился, ничего не забыл, благодарность же исчезла, и осталась только злость. За все расплачивалась Тонка. Она стала неприятна ему своей откровенной доступностью. «Я для этого только и существую: протяни руку — и бери, срывай…»

Она никогда от него ничего не требовала, никогда ему не возражала, никогда ни в чем не противодействовала, делала все для него, и только для него, беспредельно покорная, до безрассудства преданная, верила каждой его отговорке, его притворной любви.

«Я жду ребенка», — сказала она ему вчера вечером вдруг ни с того ни с сего. И в этих словах не было и тени упрека или горечи. Она просто сообщила.

Он молчал, ждал, что за этим последует. Слезы или укоры. Ничего. Произнесла эти слова и словно забыла о них, словно задумалась о чем-то другом. Он сидел за столом и смотрел на нее, смотрел, как она гладит белье. Знал, точно знал, что это его ребенок, но с непонятным упорством хотел услышать это от нее.

«Францек был на рождестве дома», — сказал он немного погодя и сам устыдился этих слов.

«Да, — кивнула она и поставила утюг на металлическую подставку. — Если хочешь, ребенок может быть его!»

«Ни к чему! — рассмеялся он беспечно. — Он мой!»

4

Эта мысль пришла к ней впервые еще тогда, в сорок пятом, когда забрали Альфреда. Она осталась в квартире совсем одна и решила, что откроет газ. Запрется в ванной и пустит газ. И надо было это сделать.

Тогда ей казалось, что оба они пришли к финишу, что для обоих жизнь кончилась. И для нее, и для Альфреда. И хотя тогда она почувствовала облегчение оттого, что его нет с нею, что наконец миновали дни безумного страха и тоски, которые Фишар пережил тут, на ее тахте, когда он скулил и был ей просто отвратителен, она приняла решение покончить счеты с жизнью. Из солидарности.

Да, именно тогда она поняла, что жить с ним было бы для нее невыносимо. А жить без него — этого она просто не представляла да и не может представить.

Ольга тогда окончательно одурела, вела все время несносные разговоры, плела что-то о новой жизни, о чувствах, освобожденных от цепей собственности, о денежном рабстве. Господи, и где только она набралась всего этого?

Решила прогнать ее, сказала: раз так, пусть узнает, как можно обойтись без «денежного рабства», пускай попробует пожить при коммунистической свободе. Дура! Спорили, ругались — и, разумеется, в конце концов Ольга осталась дома.

Да что там Ольга! Справилась с нею быстро — пара подзатыльников, и девчонка пришла в себя. Труднее было с Альфредом. Он стал ей просто мерзок. Вдруг она как будто разглядела его, словно раньше никогда не знала. И вместе с тем поняла, что вот таков он и есть, таково его настоящее обличье. Знала и раньше о его слабостях, ее и прежде раздражало его тщеславие, было неприятно его стремление прихвастнуть в компании, привлечь к себе внимание сто раз уже слышанной остротой. Все, все о нем знала и все ему прощала. Считала, что в такое время она ему необходима, считала, что без нее он пропадет, что он слишком к ней привязан. Думала всегда, что он человек большого размаха и, значит, ему не раз придется рисковать да и отвечать за последствия. Но он оказался трусом и мямлей. Как раскис в те дни! И подбородок, его дерзкий подбородок тоже обмяк, все в нем было отвратительно мягким. Тряпка! Растекшийся студень!

Что он может ей объяснить теперь? Она все знает, и ей все ясно. Смит или Шмидтке, черт знает, как его на самом деле зовут, вел хотя бы смелую игру. Но Фишар — просто трусливый, заурядный доносчик. Когда за ним пришли, он упал перед ними на колени. Это был старик, настоящий старик. Он ползал на коленях, как раз в том месте, где она, Марта, лежала тогда ночью со Смитом. Они хищно впивались друг в друга. Мерзость и великолепие! Пожалуй, в тот раз она была еще молода. А через несколько дней она вдруг сразу постарела… Фишар просил, вопил, заклинал, падал в обморок; его втащили в бесчувственном состоянии в автомобиль. А она с той минуты жила — собственно, не жила, умирала — в полной уверенности, что он погиб, что его либо сошлют куда-нибудь в Сибирь, либо тихонько прикончат, что он исчезнет бесследно, в лучшем случае ему накинут петлю на шею. Была уверена, что пришел конец. Он сам ее в этом убеждал длинными, бесконечными ночами, пока за ним не пришли.

«Они не знают ни снисхождения, ни пощады, Марта. Господи, неужто пришел всему конец?» — корчась от страха, шептал он.

Пять ничем не заполненных, опустошающих и иссушающих дней. И вдруг он появился. Снова стоял перед нею. И еще хуже, гораздо хуже ей стало тогда: ведь она ждала смерти, к смерти готовилась! А он снова стоял перед нею у этой постели, вымытый, выутюженный, самоуверенный, с самодовольной улыбкой на лице.

«Капитуляция! Полная капитуляция! Раз так, то мы, моя дорогая, еще поживем. Снова будем жить! Фишар вторично не даст застигнуть себя врасплох».

Он говорил о жизни, о будущем, а она думала о смерти. И сводила счеты с прошлым, не испытывая ни облегчения, ни радости от того, что он вернулся. А он болтал и болтал. Нагло отрицал все то, что поверял ей в минуты страха. Его отпустили, мол, благодаря вмешательству посольства. С извинениями и чуть ли не с почестями. Сам министр юстиции. Пожалуйста — вот черным по белому написано. Показывал ей какую-то бумагу. Она отвернулась, не хотела ничего видеть, ничего слышать. Ни один документ, хоть бы его сто раз подписал министр, не сделает Фишара иным.

Но она пережила все это. К чему и зачем? Смешно! Казалось, в их отношениях ничего не изменилось. Все как будто осталось по-старому. Только около десяти он вдруг уходил, не оставался у нее на ночь. И она была даже рада этому: близость с ним казалась теперь невыносимой. Вытолкать бы его взашей. Если б она могла это сделать! Но он ей нужен.

С той самой минуты, когда, как он говорил, была восстановлена его честь, вполне естественным стало снова заняться делами Марты. Он предусмотрительно приостановил производство всякой устаревшей ерунды — к чему теперь кушетки, качели, сушилки, гладильные доски! Приобрел за бесценок новое оборудование с брошенной кирхнеровской фабрики и наладил производство картонных и деревянных коробочек и баночек для мазей и пудры. Еще в сорок шестом дела шли неважно. Но в прошлом году он получил от аптек столько заказов, что понадобилось расширить градецкую фабрику и теперь там изготовляют коробочки для медикаментов и вощеные стаканчики. Марта даже точно не знала, что, собственно, там делали. Часть старого оборудования градецкой фабрики Фишар перевез на подборжанскую и изготовляет там деревянные остовы для вошедших в моду диванов-кроватей и небольшие стеллажи для библиотек — восемьдесят на восемьдесят. Подборжанская фабрика не приносит, правда, пока доходов, какие могла бы давать.

«С лесом вообще затруднения, — говорит Фишар. — А тут еще эти порядки — что поделаешь! Немцы просто опустошили наши леса. Но подборжанская фабрика, Мартичка, — это наш вклад в будущее…»

Вклад в будущее! Ей говорят о будущем. Какое у Марты будущее? Она даже загадывать не отваживается дальше чем на день вперед. Ее ждет одно: старость и одиночество, а возможно, бедность и даже нужда. Завтра она может стать нищей, если кому-нибудь взбредет в голову разорить ее. Достаточно одного лишь росчерка пера.

Кучка миллионеров, паразиты, нетрудовой доход…

Какое будущее может быть у паразита?

«Подборжанская фабрика — основа! На нее мы делаем ставку. А кржижановский завод — дело рискованное. Мотоциклы — слишком важная продукция, и рано или поздно с этим заводом все равно придется расстаться…»

В передней прозвенел звонок. Этот звук вызвал в ней почти физическую боль. Элен отворила дверь, Марта услышала его громкие приветствия.

Ей надо бы встать. Она лежала голая. Любила спать совсем раздетой. Халат ее валялся где-то на стуле. Сейчас он начнет ворчать, что она до сих пор в постели, что еще не одета.

Пошел он к черту!

Альфред прошествовал по комнатам и вошел в спальню. Дверь оставил открытой. Увидев, что Марта в постели, он взглянул на часы:

— Бог мой! Ты еще лежишь! Скоро девять. Что-нибудь случилось?

Ох тоска! Могла бы сказать, что ей нездоровится, и он оставил бы ее в покое. Да, но ведь поездка ее в Кржижанов жизненно важна…

— Со мной ничего. Мне просто никуда не хочется тащиться в такую слякоть. И вообще…

— Что с тобой?

— Мне наплевать на все!

Он хотел ее успокоить. Присел на край постели, взял за руку и смотрел на нее. У Марты всегда в такие минуты возникало неприятное ощущение, что он ее разглядывает с каким-то тайным интересом, хочет убедиться, что она постарела; казалось, что он подсчитывает морщины на ее лице и шее, сравнивает…

— Уйди! — с яростью проговорила Марта.

Без единого слова он пересел на стул. Но все же не переставал глядеть на нее. Она никогда не испытывала неловкости, если ей приходилось при нем вставать с постели, раздеваться или одеваться. Сегодня впервые она не решилась сделать это. Казалось, он на нее смотрит совсем другими глазами, не так, как прежде.

— Дай мне халат!

Он молча встал и подал ей халат, переброшенный через спинку стула, на котором он сидел. Смотрел. Нарочно смотрел, как она вставала с постели. Смотрел, как она запахивала халат.

Видел, должен был видеть, что у нее дрожали руки, Что она на грани истерического припадка.

5

Из размышлений Ондржея вывел Краус; он вошел оживленный, в боевом настроении. Краус только что вернулся из Праги, привез уйму новостей. Он не давал Ондржею вымолвить ни слова, расхаживал взад и вперед по комнате, курил сигарету за сигаретой, кашлял и рассказывал, энергично жестикулируя.

— Правительство вынуждено было сегодня прервать заседание — национально-социалистические министры[3] устроили явную обструкцию. Притворству и комедиям пришел конец — они выступили с поднятым забралом, начали борьбу в открытую. Похоже, дружище, на правительственный кризис, но это их роковой просчет. Впрочем, сегодня мы узнаем больше. Наша партия выступит с обращением к народу. А ваша кржижановская история — всего лишь одна из деталей их общей атаки. Кржижановский случай не единственный. Разумеется, нельзя отступать ни на шаг, нужно действовать обдуманно и ударить в надлежащее время и в надлежащем месте. Эта публика становятся невероятно наглой.

Кстати, это может Махарта заинтересовать: после двухлетнего заключения выпустили Годуру, бывшего управляющего кржижановским заводом.

— Все находится в тесной взаимосвязи — это ты помни, товарищ, — повторил он свое любимое выражение.

Теперь Ондржей знал все, что надо было знать; он информировал Крауса о решении заводского совета начать забастовку, как только Прухова появится в городе, и запретить ей доступ на завод; вручил ему документы, которые ему поручили передать Краусу в районном комитете, и распрощался с ним. Беседа их заняла не более получаса. Между тем поезд на Кржижанов уже ушел. Следующий отправлялся около шести. Ондржей сидел в ресторане на Веселке, пил пиво, просматривал газеты и просто глазел на людей, проходящих мимо полузамерзшего окна.

Так, значит, Годуру выпустили. Его арестовали в сентябре сорок пятого. Дали ему пять лет, и вот он уже на свободе.

«Это наше кровное дело, — говорили тогда на заводе, — хотим присутствовать при его аресте». И вот вместе с Зоубеком и Грахой из государственной безопасности за Годурой на его виллу отправились еще Паздера и Ондржей. Он представлял сейчас себе все так ясно, словно происходило это вчера: Годура в жилете сидел в кресле, видимо вполне уверенный, что опасность для него миновала и теперь он может спать спокойно. Над его креслом на стене висела картина, изображающая оленя, затравленного сворой борзых.

«Инженер Годура, мы явились, чтобы арестовать вас, следуйте за нами», — сказал Зоубек.

«Как так?» — пролепетал растерянно Годура и попытался рассмеяться. Приподнялся в кресле, но тотчас же снова опустился и спросил несмело: «Почему? По какому праву?..»

Он смотрел то на одного, то на другого, словно просил объяснения; наконец взгляд его остановился на Ондржее. Глаза его были полны страха и тоски. Ондржей в эту минуту вдруг понял, что Годура тоже человек, к тому же старый человек. До этой минуты Годура был для Ондржея понятием, идеей, воплощением чего-то жестокого, неумолимого, бесчеловечного, похожего на камень; это было нечто чуждое, лишенное чувств и совести.

«По революционному праву», — сказал Ондржей и сам испугался своего голоса.

Позднее он понял, что отвечал скорее себе, чем Годуре.

Тогда, в сорок пятом, казалось, никто не усомнится в виновности Годуры. Но перед судебным процессом началась кампания.

«Вот она, трагедия человека, — писал Фишар в пражском «Днешке», — всю свою жизнь посвятившего труду, человека, для которого политика всегда была только необходимым злом. Представитель технической мысли, крупный специалист, автор нескольких широко известных изобретений, он замечательно служил нашей национальной экономике. И от таких людей требовать, чтобы они усвоили теорию классовой борьбы, чтобы они изучали «Государство и революцию», чтобы размышляли о диктатуре пролетариата? Он не делал этого и стал жертвой произвола и разъяренной толпы, ее беззакония. Сегодня судит толпа, улица. Неужели окончательно притупилась человеческая совесть? — раздраженно вопрошал он. — Неужели клевета, возведенная на ни в чем не повинного человека, сегодня уже никого не может возмутить?»

Статья Фишара, обведенная красным карандашом, была выставлена в витрине книготорговца Рабишки и в сокольской[4] газетной витрине на городской площади, ее передавали из рук в руки, она попала даже на завод. Годура вдруг стал уважаемым гражданином города, сокольским деятелем, бескорыстным покровителем обездоленных, патриотом с горячим сердцем, самым что ни на есть крупным специалистом, который если решился оставаться на таком ответственном посту, да еще во время оккупации, то отдавал себе отчет, для чего он это делает!

«В груди у него никогда не переставало биться горячее сердце патриота», — писала областная газета «Усвит». Во время процесса Годуру всячески стремились выгородить. Был приглашен лучший адвокат из Праги. А Фишар выступал свидетелем.

Он держался вначале очень уверенно: привык выступать на судебных процессах и чувствовал себя здесь как рыба в воде. Заявил, что Годура, мол, сообщал ему сведения о производственной мощности бывшего пруховского мотоциклетного завода.

«Как вы использовали сведения обвиняемого, господин свидетель?» — спросили Фишара.

«Воспользовался своей связью с известным, к сожалению впоследствии казненным, генералом Яначеком, которому и передавал сведения Годуры…»

«Когда был казнен генерал Яначек, господин свидетель?»

«В сорок третьем году…»

«В таком случае ваша связь с обвиняемым больше уже не возобновлялась?»

«Напротив. Мои встречи с ним стали затем еще более систематическими».

«Как же вы потом использовали его информацию? Можете нам об этом что-нибудь сообщить?» — спросил его защитник.

«После смерти Яначека я установил связь с неким Фредериком Смитом, американским агентом…»

«Как вы с ним установили связь?» — прервал Фишара прокурор.

«Господин Смит в апреле того года заходил ко мне в контору», — пояснил с непоколебимым спокойствием доктор Фишар.

«Вы знали прежде господина Смита?»

«Никогда до того не видел».

«Значит, он пришел тогда только для того, чтобы увидеть вас?»

«Господина Смита я об этом не спрашивал. Просто не знаю».

«Странно!» — заметил прокурор.

«Во время войны происходило немало странных вещей», — ответил иронически Фишар.

«Доказать свои утверждения можете?» — спросил прокурор.

Может. Защитник тут же предъявил суду какую-то бумагу, из которой явствовало, что доктор Фишар на протяжении войны многократно оказывал услуги американской разведывательной службе, снабжая ее ценными сведениями. Это произвело на суд большое впечатление. И потому показания старика Паздеры, Целестина и других о том, что Годура терроризировал рабочих, водил дружбу с немецкими офицерами и устраивал для них вечеринки в своей вилле, выглядели смешными.

«Протестую против подобных обвинений, — восклицал защитник. — Все они уже были опровергнуты и ничего нового не добавляют».

«Я добавлю!» — заявил прокурор, не скрывая своего раздражения. Он вызвал в качестве свидетеля Ондржея и предложил суду ознакомиться с донесением, которое Годура направил в свое время гестапо и немецкому директору Ремке; в нем Годура одобрительно отзывается о настроении рабочих, которое, по его мнению, могло быть еще лучше, если бы были обезврежены некоторые враждебные элементы. Перечень имен. Среди них особо отмечен некий Ондржей Махарт.

«Требую проверки подлинности этого документа», — обратился к суду растерявшийся защитник.

Но это было излишне. Годуре показали подпись. Тот признал, что эта подпись его, и страшно испугался.

«Имело ли это донесение для вас какие-нибудь последствия?» — спросил прокурор на этот раз Ондржея.

«Не прошло и недели после того, как оно было направлено, и меня арестовали, а затем отправили в концентрационный лагерь. Франтишек Слезак, арестованный одновременно со мной, погиб…»

«Протестую, — вскричал защитник. — Он не назван в документе, и можете ли вы вообще, господин свидетель, доказать, что это донесение послужило непосредственной причиной вашего ареста?»

Мог и доказал. А сегодня почувствовал, что это было лишним. Как все перепуталось; тогда он только начинал жить, верил, что крепко держит свою жизнь в руках, и вдруг оказывается, что он не в силах сделать ее такой, какой она должна быть. Что-то помимо его воли направляло ее по другой колее. Когда это произошло и почему? Возможно, так получилось потому, что он обманывал себя, что он в чем-то притворялся и стал даже морочить других. Взять хотя бы отношения с Тонкой, хотя бы… В этом городе на него всегда находили мрачные мысли… Не лежит к нему сердце. Слишком уж напоминает он Ондржею минуты, когда он вступал в новую жизнь, слишком напоминает ему время, когда он проявил слабость духа. Он ловил себя на том, что и теперь еще вглядывается в лица людей, мелькающих за окном, отыскивая среди них лицо Густава Оссендорфа.

«Все находится в тесной взаимосвязи», — сказал Краус. «Лес рубят — щепки летят», — добавил Ондржей. Густав Оссендорф оказался той самой щепкой. Но тогда, когда он расставался с ним и с Эриком в этом городе, их судьба была еще чистым листком. На нем только начинали писать. И сразу, в самом начале, появилась клякса.

6

Фишар и в самом деле наблюдал за Мартой. Когда она вошла в ванную, он подумал о том, что тело ее, которое он за минуту до этого так спокойно разглядывал, приковало, можно сказать, на всю жизнь приковало его к себе. Вот даже сейчас, когда он сравнивал его с молодым белым и упругим телом Люции, он не чувствовал себя вполне свободным. В нем вдруг снова вспыхнуло неодолимое желание прикоснуться к нему, овладеть им. Он знал, каким бывает это тело поутру. Оно мягкое и теплое, ему известно каждое его сокровенное местечко, он знает о нем все, даже то, что произойдет с ним в каждую следующую секунду. Боже, как давно он уже не обладал ею!

Что это вдруг на него нашло? Думал, что он уже избавился, что уже никогда не вернется эта внезапная тоска по ней. И вот вдруг — снова, и Фишар весь дрожит, словно нетерпеливый юноша. Совсем как прежде, когда он овладел ею впервые. Когда же это было впервые? По меньшей мере лет двадцать пять назад. В Швигове. Пришла к нему, когда заснул старый Пруха. Ах, какая это была упоительная любовница, чистая и бесстыдная одновременно. Она была тогда моложе Ольги и Люции, вероятно, лет двадцать ей было, и все это время, почти четверть века — это смешно и жестоко, — Фишар не испытывал потребности в других женщинах.

И не испытывал бы ее, возможно, и поныне, если бы не встретил Люцию. Если бы в дни революции с ним не произошло что-то странное, потрясшее его, если бы не висел над пропастью и не спасся чудом. Если бы ему не захотелось жить. Сызнова и иначе.

Но может ли человек начать жить сызнова и иначе? Иногда он в этом сомневается. Когда он вырвался из их тюрьмы, он сказал себе, что уже достаточно стар и пора отрешиться от честолюбивых замыслов, перестать добиваться успеха и почестей. Решил вести тот же размеренный образ жизни, как во время войны, до той поры пока не появился Шмидтке. Жить среди коллекций фарфора, наслаждаясь счастьем с Люцией и спокойной, безмятежной дружбой с Мартой. Но Люция представляет себе свое счастье иначе, а Марта не признает спокойной, безмятежной дружбы. И, наконец, он сам не хочет и не может оставаться вне игры. Он был крайне удивлен: сколько возможностей вдруг открылось перед ним, когда в сорок пятом году была восстановлена его честь. Его принял сам министр, сообщил, что его деятельность во время войны была высоко оценена — посольство, мол, даже выразило удивление по поводу происшедшей с ним ошибки, — попросил его считать этот неприятный эпизод злополучным недоразумением и поскорее забыть о нем. Главное же, чтобы он побыстрее вернулся к активной деятельности. Ему необходимо снова заняться литературным трудом, ведь он, министр, очень хорошо осведомлен о Фишаре и часто в лондонском изгнании вспоминал его острые статьи.

«Сегодня нам крайне необходимы реально мыслящие люди», — добавил министр.

Тогда прямо от министра он поехал к Марте. Пришел к ней исполненный глубокой благодарности. Сумел все же оценить, что она для него сделала в те дни — самые тяжелые дни, какие только он знал. Пришел к ней полный огромной, неутолимой жажды жизни. И увидел Марту, апатичную, безучастную к жизни, исполненную отвращения к ней. Она неспособна была понять, что он заново отвоевал для себя право жить, что это было единоборство со смертью, что произошло чудо, ведь все висело на волоске, достаточно было бы посольству вмешаться на день или даже на час позже — и конец! Все было бы потеряно. Фишар просто перестал бы быть Фишаром, и Марта не жила бы так, как живет сегодня. Где бы сегодня были ее градецкая и подборжанская фабрики? А она: «Мне наплевать на все!» Черт возьми, а стоит ли выпрашивать у нее хоть немного понимания и сочувствия? По крайней мере пусть бы не раздражала его, не мешала ему делать то, что он делает и хочет сделать для нее! Он знает, в каком она состоянии. Как же ему не знать. Сколько скандалов, еще похуже нынешних, пришлось ему пережить! Обвиняла его в самых страшных подлостях. И Фишар часто не мог ей ответить так, как хотел бы и как следовало бы это сделать. Сочувствие явно вкрадывается в его отношение к ней, двадцать пять лет — это двадцать пять лет! Да и, в конце концов, существуют ведь какие-то условности и деловые интересы. Должна же она все-таки знать, сколько он, Фишар, вкладывает в предприятия Пруховых нервов, времени и даже денег. Кто купил оборудование устецкой фабрики Кирхнеров? Если все это подсчитать, то градецкая фабрика уж давно принадлежит ему. И не дай бог, чтобы пришлось вести с Мартой дела, став на официальную ногу. Марта, разумеется, и представления не имеет, как развернутся события в ближайшие месяцы, а может, и дни.

С национализацией покончено. Фишар, разумеется, не согласен с идейками, которые проводят у них, в народнохозяйственном подкомитете, некоторые эксперты.

Переход к форме акционерных обществ был бы, и особенно для крупных предприятий, слишком внезапен. А намерения слишком прозрачны. Фишар видит удачное решение в том, чтобы начать с переименования таких предприятий чисто формально — в кооперативные. Принцип, конечно, тот же, только форма несколько иная, более приемлемая для тех, кто не может так легко избавиться от иллюзий о необходимости социализации.

И вот тут-то Марта должна была бы понять: Фишар видит значительно дальше, чем она. И есть в этой игре много такого, что не позволяет просто «плевать на все», не позволяет думать только о себе и поддаваться только собственному дурному настроению.

Она могла бы проявить к нему хоть немного понимания и сочувствия. Все это он нашел у Люции. С каким благородством приняла она его признание, что у него есть многолетний друг, которому он должен посвящать какую-то часть своего досуга. А ведь Люция еще совсем молоденькая девушка, она ждет от жизни многого, не то что Марта, женщина, достаточно искушенная в любви. И притом, что бы там ни говорили, все мужчины, бесспорно, устроены иначе, нежели женщины. Кто из них довольствуется всю жизнь одной женщиной? Он не знает таких.

Почему же именно теперь он так жадно тянется к Марте, больше, чем к Люции? Это, кажется, необъяснимо. Любит все-таки он Люцию, любовь к ней заполняет его мысли, чувства, все его существо. А физически его влечет к Марте.

Она торопливо вышла из ванной, плотно закутанная в купальный халат. Он встал и преградил ей дорогу: Марта направилась в другую комнату, к гардеробу.

Он обнял ее и привлек к себе.

— Марта!

Она растерянно взглянула на него, удивленная и отчужденная.

— Оставь, пожалуйста, — сказала неприязненно и отвернулась. Он крепко держал ее. Она почувствовала, как его ладонь нетерпеливо скользила по ее телу. Волна отвращения и ненависти поднялась в ней и подступила к горлу. Она знала только, что должна ударить его. И тотчас это сделала. Резко, кулаком по лицу. Очки его соскользнули и повисли на одном ухе. В испуге он отпустил Марту, стремясь обеими руками спасти падающие очки.

— Марта, ради бога!

Она должна была бы сказать ему, как презирает его, как он ей отвратителен. Но она молчала. Мгновение смотрела ему в лицо. Он казался ей совсем чужим.

— Этого я, во всяком случае, не заслужил от тебя, — сказал он с горечью и обидой.

Она рассмеялась. Коротко и язвительно. Как она его знала! Уверена, что он вернется к ней. Упреки, воспоминания, перечисление своих заслуг.

— Что я тебе сделал? — сказал он, как бы жалея самого себя. — Что я тебе сделал, почему ты в последнее время так себя ведешь?

Уселся в кресло и закурил сигарету.

— В последнее время! — повторила иронически Марта.

— Что я тебе такое сделал? — вскричал он.

— А что сделала тебе я? В последнее время, — рассмеялась она и направилась в соседнюю комнату.

— Погоди!

— Надо одеться. Ведь ты так торопил меня.

— В таком случае я с тобой не еду, — сказал он. — И не поеду, пока не будет внесена ясность.

Она обернулась уже в дверях.

— А что, собственно, не ясно? Мне по крайней мере все ясно. Ты думаешь, я не знаю, какую ты со мной разыгрываешь комедию? Что ты уже два года путаешься с этой девкой из театра…

Он догадывался, что Марта знает про Люцию. Правда, за все два года он с нею никогда и словом не обмолвился об этом. Ну, не говорил об этом прямо. Полагал, что между ними существует молчаливое согласие. Джентльменское соглашение. Что Марта умненько-разумненько и молча признала…

— Ах, так, значит, ревность! — сказал он, скрывая замешательство.

— Болван!

Он встал с обиженным видом, давая понять, что хочет уйти. Застегнул перед большим зеркалом пальто и поправил кашне. Стал искать шляпу.

— Я многое могу понять, Марта, — произнес он холодно. — Но одного не понимаю. Так легкомысленно относиться к дружбе, проверенной столькими годами! Я ее не нарушил. Правда, существуют привходящие обстоятельства — короче, человек не машина, у него есть чувства и сердце, и они иногда подводят даже самый трезвый ум. Не хочу ничего скрывать от тебя, разумеется! Но думал, что имею право рассчитывать на твое понимание — именно теперь. Мы, Марта, живем в тревожное время. В миг можем лишиться всего. Но такое положение не является и не может быть окончательным. А тут человек, который из кожи лезет вон ради тебя — да, да, ради тебя, Марта, — такой человек, полагаю, имеет право рассчитывать на понимание и сочувствие…

Марта одевалась в соседней комнате. Дверь она, однако, оставила приоткрытой и слышала все, что он говорил. Фишар расхаживал по комнате, посматривая на себя в зеркало каждый раз, когда проходил мимо.

Он влюблен в Люцию. Несомненно, это любовь. Он никогда еще не знал такого чистого чувства, — да, да, это такая чистая радость, она воскресила его из мертвых, поистине это воскрешение. Он снова родился! Он чувствует, что, если утратит ее, с ним произойдет то же, что произошло с Мартой. Озлобится, разочаруется, постареет. Потеряет ко всему интерес. Притом ведь ему и Марта необходима. Он и сам этого не может понять. Возможно, привык к ней.

Марта вернулась одетой. Она остановилась перед зеркалом и поправила волосы. Какая у нее прелестная фигура. Возможно, что у Люции не такие крепкие и стройные ноги. От Марты исходит спокойствие, рассудительность зрелой женщины, и даже в ее страстности есть что-то успокаивающее. В то время как Люция — бурный поток, авантюра, беспокойство, сок жизни. Эликсир, возрождающий его.

Ему нужны обе.

— Я беспомощен перед тобой, Марта, — сказал он, пытаясь помириться. — Думай обо мне что хочешь, но ты мне необходима.

Он продолжал ходить по комнате.

— Я знаю, — ответила она строго и холодно. — И ты мне, к сожалению, необходим.

— Видишь, — он настроился на еще более примирительный лад: ему показалось, что она успокоилась. — Годы не прошли для нас даром. Никто из нас не может махнуть на них рукой. Просто нет смысла.

— Годы? — переспросила его она. — Ты, наверное, хочешь сказать — денежки.

Он резко остановился и беспомощно развел руками.

— Признаю — у нас с тобой общие материальные интересы. Но это только…

Марта быстро отвернулась от зеркала.

— Довольно! Хватит болтать. Оставь меня в покое. Распутничай с кем хочешь. Только об одном не забывай: когда окончательно зайдешь в тупик, ты прибежишь ко мне с покаянной и будешь скулить, а я тебя вышвырну вон.

Марта энергично распахнула дверь в переднюю и крикнула:

— Элен, шубу! — И, обращаясь к нему, добавила: — Можно отправляться.

7

Ондржей проводил тогда Густава и Эрика до самого дома. Это был их дом, и в то же время он уже не был их домом. Несколько дней назад здесь еще жили немцы. Маленькая вилла с балконом и с широкими окнами осталась нетронутой посреди старого сада. Было как-то особенно жутко оттого, что все сохранилось на своих местах. И собачья будка стояла там, где стояла прежде, и в ней по-прежнему сидел Брок. Пес смотрел на них чужими глазами. Они его гладили и звали по имени. Пес пугливо жался к стене своей будки, он не узнавал их, ему уже ничто не напоминало в них прежних товарищей по играм. Дом был незаперт, стоял пустой, покинутый. Шкафы и выдвижные ящики открыты, на полу валялись смятая бумага, коньячные бутылки, поломанные детские игрушки, старое белье, пустые рамы от картин. Оба брата робко, со страхом, обошли дом, несмело, со священным трепетом прикасались к фарфоровым чашкам с цветочками, к старой кофейной мельничке, к ступке, стоявшей в кухне на полочке. И часы с кукушкой висели на своем месте. Но молчали. Густав пододвинул стул и принялся заводить их. Эрик с заметным волнением следил за его движениями. А когда часы затикали, когда кукушка издала свое первое «ку-ку», они оба замерли, обратившись в слух, словно наслаждались упоительной музыкой. Эрик прижался лбом к стеклу и смотрел в сад; Густав сел на стул и, закрыв лицо руками, заплакал.

Ондржей стоял в холле и наблюдал эту сцену через распахнутую дверь. Вдруг он почувствовал себя здесь лишним. Поднялся и, не попрощавшись, ушел.

С той поры он не видел их. Собственно, не видел Эрика. Густава однажды встретил. Совершенно неожиданно. Не решился подойти к нему. Все было еще чересчур свежо. Возможно, что он смалодушничал. Да, смалодушничал! Густав, конечно, приехал тогда не к мертвому Франтишеку, а к живому Ондржею. Все это, разумеется, Ондржей понял позже… И воспоминания эти мучительно жгли его. У него было такое ощущение, словно он наглотался уксусу; он стыдился самого себя и чувствовал, что этого уже нельзя исправить. Можно ли вообще что-либо исправить?

Оссендорф! Это имя было известно почти каждому в городе, и не только в этом городе. И у них, в Кржижанове, процесс над Оссендорфом тоже взбудоражил всех. Известный фабрикант, еврей Оссендорф вернулся из концентрационного лагеря. Вещь сама по себе странная. Его жена, однако, погибла там. Сразу же по возвращении в сорок пятом Оссендорф был снова арестован. Оказалось, что все время, пока немцы не отправили его в концлагерь, он доносил. Доносил в каком-то исступлении. На евреев и неевреев — на всех одинаково. Донес на те семьи, с которыми раньше дружил. Донес на своего управляющего Жачека, что он-де поддерживал многие еврейские семьи, вскоре после того как Жачек предложил помощь и ему, старому Оссендорфу. Жачек так и не вернулся, погиб. И не один Жачек. Множество людей было на совести Оссендорфа, и все это обнаружили в заботливо составленных архивах гестапо. Делал он это от страха. От безрассудного страха. Охваченный, как он утверждал, безумием, он пытался таким образом сохранить семью и имущество. Ондржей долго не мог поверить, что речь идет об отце Густава. Но на суде обвиняемый сам рассказал о своих двух сыновьях-партизанах — Густаве и Эрике. Казнили его сразу же после окончания суда. Это было в октябре сорок пятого. Через три недели после этого на бржезинском кладбище хоронили Франтишека Слезака. Привезли его из Раковника, чтобы схоронить в родной деревне. Ондржей тогда написал всем, кто знал Франтишека, чтобы приехали; только Густаву и Эрику он не отважился написать.

Не знал, впрочем, даже где их искать. Да и если бы знал, хватило ли бы у него решимости? Из тех, кого он позвал, не приехал никто. Единственный, кто из товарищей по отряду явился на бржезинское кладбище, был Густав Оссендорф. Стоял в стороне, прислонившись к кладбищенской стене, в черном пальто и черной шляпе, словно он не принадлежал к остальным, словно был отверженным. Он продолжал стоять там и после окончания обряда, когда Ондржей уводил мать Франтишека и Терезку от могилы. В ту минуту глаза их на мгновение встретились. Взгляд Густава был молящий и затравленный: обрати на меня внимание, заговори со мной, я боюсь людей, ради бога, скажи, куда податься! Ондржея этот взгляд испугал. И он поступил как мальчишка, уличенный в проступке. Не вижу, не знаю — у кладбищенской стены стоит незнакомый человек. Стоит там кто-то. Ну и пусть себе стоит! Отвел равнодушно глаза и стал смотреть на мать Франтишека.

Который уже раз память повторяет эту сцену! И всегда, когда он приезжает в этот город, в нем снова оживает чувство жгучего стыда. Он предпочел бы не видеть этого, предпочел бы не вспоминать. Но сегодня словно прорвалась какая-то плотина, и с огромной высоты, вызывая в нем странное наслаждение, на него хлынул поток воспоминаний об этих минутах слабости. Казалось, он хотел сам себе отомстить за то, что упустил случай начать жить без фальши, жить не кривя душой.

8

Случилось это незадолго до полудня. Ее мозг вдруг словно пронзило иглой. Такой сильной была эта внезапная боль. Мария успела только выключить горелку и уже больше ничего не чувствовала. Очнулась она на жесткой скамье в раздевальне, голова еще кружилась, все вокруг кружилось, с трудом узнала она лицо Голановой, склонившейся над нею.

— Ты что, сдурела, девка? Неужто влипла?

Марии стало смешно. Хотела приподнять голову, но она была такая тяжелая, невыносимо тяжелая, и сразу же мучительно закружилась. Хотелось ее запрокинуть назад. Не могла дышать.

— Куда-нибудь на воздух, — с трудом проговорила она.

На нее надели свитер и пальто, кто-то натянул ей на ноги ботики. Вывели на заводской двор. На холодном морозном воздухе ей стало лучше. Но тупая, мучительная головная боль не проходила.

— Ступай домой, отлежись, — предложила ей Голанова.

Мария кивнула в знак согласия. Не могла даже представить себе, как сейчас вернуться в цех.

— Скажи там им…

— Дойдешь одна?

Она кивнула. Пересекла потихоньку двор, вошла в проходную. Целестин вывел ее на улицу. Марии было холодно. Подняла меховой воротник, а руки засунула поглубже в карманы. «Ходьба согреет меня», — подумала она.

Улицы Кржижанова были пустынны, словно все вымерли, — возможно, так бывает всегда в этот час; на тротуарах — черный, собранный в кучки снег; только из пивной старика Выглидала доносился галдеж подвыпивших извозчиков и даже на улице стоял запах водки.

Свернула к старым городским воротам, вошла в парк. Господи, скорей бы добраться домой, хоть ненадолго прилечь и закрыть глаза. Придется, видно, сменить работу. Говорили ей: испортишь зрение, уйди на некоторое время из цеха. Однажды, перед рождеством, с ней уже такое было. Доктор сказал: мигрень. Ей стало смешно. На мигрень вечно жаловалась Прухова.

«Это у нее от безделья, — говорила мама. — Я не могу разрешить себе мигрень».

В парке она встретила… да, это был он! Она шла, уткнувшись носом в воротник, и заметила сначала металлический наконечник трости и башмаки со старомодными застежками. Остановилась, всмотрелась и, растерявшись, непроизвольно отвела взгляд. Годура! Хотела обойти его, но он встал у снежного сугроба так, что она вынуждена была пройти, почти касаясь его. Он поздоровался, приподняв шляпу, и сказал:

— Барышня Рознерова, я не ошибся?

Мария думала, что пройдет мимо него и даже не взглянет, но его обращение к ней так ее смутило, что она растерялась, взглянула на него удивленно и сделала легкое движение головой, которое могло быть истолковано как ответ на его приветствие. Все это продолжалось не больше секунды. И этот кивок головой, и это смятение, которое она не сумела в себе превозмочь, и осознание того очевидного факта, что Годура снова расхаживает здесь, что он отваживается смотреть ей в лицо и обращаться к ней.

Ее очень взволновала эта неожиданная встреча. Когда она уже лежала в постели, дрожа от озноба, на нее вдруг нахлынули воспоминания. И она не противилась им. Думала об отце.

«Ну, вот, головы-то и поостыли, — посмеялся бы отец. — Что я говорил! Годура снова прогуливается по парку. И если бы он только прогуливался. Завтра его могут вновь вернуть на завод!»

Последнее письмо от отца она получила на прошлой неделе. Как он там живет один, бедняга? Мария ведь знает, что такое Швигов зимой. Если, не дай бог, сляжет, некому будет стакан воды подать. Ему там, наверное, трудно приходится, упрямцу. И она, когда думает о нем, просто холодеет от страха. Лучше не думать. Она видит его совершенно отчетливо: в кепке, в рыжем пальтишке, с маленьким чемоданчиком, перевязанным бечевкой, видит таким же печальным, каким был он на перроне кржижановского вокзала. Чемодан, который ему купила Мария, он взять не захотел. Шел дождь, дул теплый ветер, на косогорах исчезали последние остатки снега. Горизонт был ясный; стена леса, как это бывает в пору таяния, вырисовывалась четкими контурами. Мария так старалась убедить его в последнюю минуту остаться, не уезжать. Расплакалась. Он смущенно и неловко несколько раз погладил ее шершавой ладонью, сморкался, отводил глаза.

«Так лучше, — сказал он, словно убеждая самого себя. Потом попытался шутить: — Но умирать приеду к тебе. Ей-богу, приеду!»

В марте будет год, как он уехал. Столько же времени, сколько Мария живет в этой квартире.

«Всем известен случай, — распространялся тогда на городском митинге Минаржик, — когда одинокой девице предоставили двухкомнатную квартиру. Не станем называть ее. Ясно одно: коммунисты распределяют квартиры между своими…»

Минаржик, разумеется, никогда не жил ни в такой конуре, в какой жили они у Пацлика, ни в комнате, где спало шесть человек и еще больная мать, как это было у Лоней. Минаржик всю жизнь жил в собственном доме на площади, и в том же доме у него была доходная пекарня…

Все обвиняли ее отца в упрямстве. С детства она помнила его таким, и мама здорово намучилась с ним. Если уж он что забрал себе в голову, так хоть тресни. Так было со Швиговом, так было с садоводством Пацлика. Он был убежден, что после революции садоводство отберут у хозяина и отдадут ему, Рознеру. Прикидывал уже, как перенесет теплицы и на соседнем свободном участке, принадлежащем муниципалитету, заложит фруктовый сад, а вдоль забора высадит красную смородину и крыжовник. Ведь Пацлик — теперь уже не Пацлик, а жулик, спекулянт, вор и коллаборационист. Отец начал было хозяйничать в саду, как в своем собственном, прогнал Пацлика, покрикивал на него, лишь только он появлялся на пороге. Болтаться на веревке будешь! В тюрьму тебя посажу, сгниешь там, прохвост ты этакий! Мария предчувствовала, что все это плохо кончится. Тогда еще толком не знали, что собой представляет этот Пацлик. Не было никаких доказательств, и отобрать у него садоводство не удалось. Правда, он спекулировал, а это все равно что красть; но какой хозяйчик в Кржижанове не наживался, пользуясь моментом, на чужой беде? Тянулись друг за дружкой. Говорили, что, мол, они для этого и существуют, и, в конце концов, обращали это даже в свою заслугу. И Хладек, бывший торговец мукой и крупой, и Зиглосер, владелец скобяной лавки, да и тот же Минаржик. Но отец считал, что все должно быть так, как он задумал.

«Говорю тебе, — сердился он на Марию, — если вы у него не отберете сад, так вы просто-напросто настоящая пожарная команда, а не пламенные коммунисты. Я откажусь от вас, уйду, заруби себе на носу. Все это только красивые слова: национализируем, экспроприируем!»

«Мы национализировали, разве ты не знаешь?»

«Но не Пацлика. Разве я хочу этого для себя? Пусть садоводство отберут для общего пользования. Пусть все видят, все знают, что это такое!»

Он обращался с письмами ко всем партиям, морочил голову Голечеку в районном комитете, Паздере в партячейке, спорил с Ондржеем и Марией. Минаржик от народной партии, а Бенедикт — хорошо показал себя этот рыжий! — от национальных социалистов вступились за Пацлика. Как раз в то же самое время заварилась каша с Годурой, и все были рады, что дело Пацлика похоронено.

«Так где же ваша справедливость! — кричал отец на Ондржея и на Голечека. — А я, старый дурень, поверил было, что в мире может восторжествовать справедливость! Черта с два, восторжествует! Пацлик опять набивает себе карманы и гадит, как гадил всю жизнь, а Рознер опять гнет спину на хозяев! Ну и что ж! Ведь я всю свою жизнь ничего другого и не делал!»

Предложили ему место вахтера на заводе. Потом это место отдали Целестину, когда у того случилось несчастье с рукой. Но отец все равно не захотел. Высмеял их, вернул партийный билет, и с той минуты это уже был прежний молчаливый отец, каким Мария знала его всю жизнь. Перестал обращать внимание на Пацлика и все время о чем-то размышлял. В сорок шестом году, перед самым рождеством, заявил вдруг Марии, что после Нового года уезжает в Швигов.

«Теперь, когда у меня есть квартира? Я думала, что мы будем жить вместе», — сказала она ему.

«Со мною не посчитались, — заявил он. — Теперь все кончено. Я уже договорился с госпожой Пруховой».

«С Пруховой?»

«Да! Ведь она уже снова госпожа!» — рассмеялся он язвительно.

Он помог Марии с переездом и в начале марта, когда кончились морозы, уехал.

Головы поостыли, Годура снова прогуливается в парке…

Мария вдруг поняла, что неприятное чувство, которое мучит ее и мешает заснуть, которое заставляет ее думать о вещах, еще более усиливающих ее волнение и беспокойство, проистекает от этой странной встречи. Она просто недовольна собой. Вместо того чтобы пройти, не обратив на Годуру ни малейшего внимания, так растеряться, кивнуть на приветствие и отвести взгляд!

Мария накрыла лицо черным шарфом, чтобы не раздражал свет. Спать! Проспать все! В полном мраке, плотно сомкнув веки, она все же ясно слышала голос Ондржея:

«Я тут вовсе не для того, чтобы что-то доказывать. Я подтверждаю лишь, что тот, кого выдают здесь за пылкого патриота, гнусный доносчик».

Застряла у нее в памяти эта фраза и теперь вдруг снова раздалась в ушах и продолжает звучать. Тогда а суде ей казалось, что это не Ондржей Махарт, которого она знала, а кто-то другой, кто пришел из неизвестности, из мрака, из иной жизни, которую она никак не могла себе представить. И тогда вдруг словно все это почувствовали, в зале суда стало тихо-тихо…

Этот голос прозвучал из мрака, из прошлого. Все приходит из прошлого. Прошлое возвращается. Прошлое! Оно как распоротая подушка, из которой высыпаются перья. Ветер разносит их, одно перышко улетит туда, другое — сюда. Третье ветер снова принесет обратно. От прошлого не уйдешь.

Быть бы обыкновенной девчонкой, валяться на лужайке в траве, закинув за голову руки, именно закинув за голову руки, и смотреть на плывущие в небе облака. Обрывать лепестки ромашки и шептать: любит — не любит, помнит — забыл…

Лежать на лужайке, рвать лепестки ромашки, ни о чем не думать, радоваться жизни. Господи, неужели такое еще может быть?

Любит — не любит, помнит — забыл… Хочется спать. Слава богу, что хочется спать…

9

Ондржей брел по промерзшим улицам к вокзалу. Три года назад, когда он возвращался домой, расставшись с Эриком и Густавом, вокзал этот был наполовину разрушен, окутан пылью — во время одного из воздушных налетов обрушился свод. Ондржей тогда стоял тут; был пыльный летний день, и на него нашла тоска. Вдруг он оказался один. После двух лет, проведенных в концлагере, он вдруг оказался один. Он возвращался к прежней жизни. Тревога сжала его грудь, когда он понял, что перед ним уже нет никаких препятствий, что скорый поезд доставит его через каких-нибудь два часа в Кржижанов. И ничто уже не может отдалить этот момент. А с каким нетерпением и радостью ждал он его в Катаринаберге, сколько раз представлял себе его, сколько раз с лихорадочной дрожью прогонял из воображения.

Тогда эта поездка похожа была на сон, на фантастический сон. Тогда, как и сегодня, он забился в угол вагона: боялся людей и боялся одиночества. Глядел в окно на изрезанные межами сухие поля, на сочные луга с резвящимися на них лошадьми, на шоссе, у обочин которых громоздились обломки автомобилей и танков, ехал и ехал, не отваживаясь представить себе, что будет дальше. И меньше всего тот момент, когда поезд остановится и он должен будет выйти на перрон кржижановского вокзала.

Сегодня почему-то ему тоже не хотелось возвращаться. Лучше бы не возвращаться. Пусть бы поезд не останавливался, пусть бы он мчался все дальше и дальше, туда, где Ондржея никто не знает и где он не знает никого. Он отогрел ладонью замерзшее стекло и смотрел на белый, без конца и края, однообразный пейзаж.

Нет сочных лугов и нет иссушенных солнцем полей. И лошади тут уж давно не резвятся. Где они, эти лошади?

Так хотелось, чтобы кто-нибудь подсел к нему, лишь бы не быть одному, не думать, не слышать голоса проснувшейся совести. В Каменке в вагон вошли два лесоруба. Усталые, промерзшие, молчаливые.

Поезд громыхает по рельсам, упрямо продирается вперед сквозь морозную искрящуюся тьму, в вагоне темно и тихо, на мгновение угол озаряется тусклым светом спички и тут же снова погружается во мрак.

— Интересно, сколько сейчас времени? — слышится голос одного из лесорубов.

— Что-то около половины восьмого, — гудит в ответ второй.

И снова тишина. Ондржей, забившись в угол, вглядывается через замерзшее стекло в темноту. Вот так же он ехал уже когда-то. Если бы с ним был тогда Франтишек, если бы он остался жив, если бы… а что было бы?.. Возможно, что ничего бы и не было. Если бы с ним ехал тогда Франтишек, они все равно, выйдя из кржижановского вокзала, расстались бы. Франтишек пошел бы прямо по аллее к задней калитке садоводства Пацлика. Прошел бы через сад, заглянул бы в окошко и увидел Марию… Но Франтишек с ним не поехал, Франтишек был мертв, и пошел тогда по дороге Франтишека Ондржей. Думал, что это будет просто. Но у него не сразу хватило духу отворить калитку и войти в нее, долго он не решался, смотрел на слабо освещенное окошко приземистого домика. За этим окном заметил колеблющуюся тень. «Может, это тень Марии», — сказал он себе тогда, и страх сжал сердце. Боялся мертвого Франтишека, живой Марии, самого себя боялся.

Передавая ей на следующий день последнее письмо Франтишека, он никак не мог побороть волнения. Она существовала! Перестала быть миражем, порожденным его измученным мозгом. Она существовала! И это его поражало больше всего. Губы ее шевельнулись, и она заговорила. Он мог бы прикоснуться к ней, если бы не боялся. Она прочитала письмо Франтишека, рука ее медленно опустилась, взгляд устремился куда-то вдаль; потом она улыбнулась. Печально так улыбнулась. Была очень спокойна. Казалось, ее больше интересовало, при каких обстоятельствах погиб Франтишек, чем сама его смерть.

Он смотрел на нее, затаив дыхание. Она была совсем не такой, какой он ее до сих пор рисовал в своем изголодавшемся воображении.

Лицо ее было несколько шире и не такое белое, волосы более светлого оттенка, глаза не так уж печальны и участливы, наоборот, они смотрели на Ондржея с веселым любопытством.

«А я бы тебя, пожалуй, не узнала», — сказала она растерянно и с какой-то отчужденной усмешкой.

Должно быть, он очень изменился, до неузнаваемости. Все это говорили ему тогда — сильно исхудал, острижен наголо. Ондржей еще не отдавал себе отчета в этом. Ему казалось в те минуты непонятным, почему Мария так равнодушно, так отчужденно смотрит на него. Что ж, она-то ведь не знала об их бесконечных ночных разговорах, не знала о его тоске и мучительном томлении по ней, не знала, чем была для него эти два года, как озаряла все своим светом…

Мог бы ей об этом сказать? Но он молчал. Не сказал ничего.

Позже, когда стал встречаться с нею чаще, он ощущал — чем дальше, тем острей — различие между Марией своей мечты и настоящей Марией Рознеровой. И тем больше она его волновала и влекла к себе. Он непрестанно искал в ней ту тихую утешительницу Марию, которая придавала ему силы, светила ему во мгле. Она была близка ему как человек, с нею вместе они прожили кусок трудной и суровой жизни. Но настоящая Мария не была ни тихой, ни утешительницей, напротив, она была полна жизни и смеха, была слишком настоящей.

Ту, свою Марию, Ондржей увидел только однажды. В одно из летних воскресений они отправились вместе в Бржезину навестить мать Франтишека. Когда они сошли с поезда и пошли лесом, оба вдруг почувствовали, что немного взволнованы, их разговор сразу утратил свою непринужденность, смех стал звучать искусственно. Остальной путь прошел в долгих паузах, напряженном молчании. Шагали по пыльной дороге, каждый по краю ее, подальше один от другого, словно боялись друг друга. Мария шла в туфлях на босу ногу, в летнем красном с белыми горошинами платьице; Ондржей нес ее жакет. Он испытывал необыкновенную легкость и страх, ему хотелось то петь, то плакать, временами он чувствовал себя совсем слабым и не понимал, куда девались его силы. Поднял с земли прутик и стал сбивать им головки одуванчиков. Выйдя из леса, они очутились на пышущей жаром, жужжащей, пахнущей чебрецом прогалине. Перед ними открылась лощина, замкнутая на горизонте грядой голубых холмов.

Мария опустилась на траву и, закинув голову, загляделась в знойное голубое небо. И тогда он увидел ее. Свою Марию. Встал над нею, смотрел на ее длинные ресницы, на ее белый лоб и виски, на волосы, ниспадающие на ее стройную шею, которые, казалось, излучали свет, — это была она, его Мария. Это она, та самая, которая была с ним, к которой он еще не прикасался, которая его понимала, которая вместе с ним все перенесла и пережила. То, что он сделал, казалось ему в ту минуту совершенно естественным, он нисколько не сомневался в том, что для нее это не будет неожиданностью, что она не изумится, что ответит улыбкой, ласковым пожатием, как делала это в те глухие ночи.

Он опустился на колени, обнял ее и поцеловал белую тонкую шею.

Волна блаженства и нежности залила его, подступила к горлу, все вокруг благоухало, все звенело ликующей песней. И секунды эти казались ему бесконечными.

Мария испуганно вскочила, резко оттолкнула его от себя. Она остановилась в нескольких шагах от него, а он стоял на коленях в траве, неловкий, потрясенный, униженный. Стыд, страшный стыд! Она смотрела на него широко открытыми глазами, полными удивления, страха и гнева.

«Что ты делаешь»? — прошептала она.

«Мария!» — больше он ничего не мог сказать, должно быть, еще верил в те минуты, что она поймет его, что ответит так же, как отвечала ему в мечтах, в его воображении.

«Не смей этого никогда и в мыслях иметь!» — произнесла она холодно и враждебно. Подняла с земли свой жакет, повернулась и бросилась бежать.

«Мария, подожди!» — взмолился он.

Она, не оглядываясь, панически бежала к лесу, обратно на шоссе. Он бежал за нею, звал ее. Но она так и не оглянулась. Он вернулся на место своего унижения, сел на траву. Осталась в траве только заколка, выпавшая из ее волос.

«Не смей этого никогда и в мыслях иметь!» — слова эти долго звенели в его ушах, больно врезались в сердце, сдавливали грудь и, казалось, не давали дышать.

Ондржей бегом спустился в лощину; канавка, полная воды, пересекала лужок. Он умыл лицо…

«О-пом-нись, о-пом-нись!» — выстукивают на рельсах колеса вагона, мимо полузамерзшего окна временами пролетит искра — и снова густой мрак.

— На Боушкову вчера свалилась повозка. Возле Студенца.

— И что же!

— Помирает…

Спичка у лесоруба догорела, угол вагона снова потонул во мраке, снова тишина.

Ондржей закурил.

«Ребенка жду», — сказала Тонка. Тонка! Ондржей считал, что в руках у него просто какой-то черепок. А оказалось, что это целая жизнь. Боже, что он с нею сделал! Все в нем застыло, окаменело, он перестал чувствовать, убил в себе все живое и плелся по кругу, как привязанный к приводу конь. Порвать бы постромки! Когда молодым парнишкой он оставался без работы, не раз нанимался на время жатвы к деревенским хозяевам. К старому Фабере. Получал за это каравай хлеба, крынку молока и корзину старой картошки.

Таскал на горбе мешки из риги в амбар. Так и кружил целыми днями. Из риги в амбар, из амбара в ригу. Старик Фабера сидел на лавочке у дома, покуривал трубку и наблюдал. Молча подсчитывал мешки и не спускал с Ондржея глаз. Молчание его раздражало Ондржея больше, чем если бы он на него покрикивал, подгонял. Порой ему казалось, что он не выдержит, сбросит с плеча мешок, кинется на старика и начнет душить его. Правда, этого он так и не сделал. Старался успокоиться, глядел на коня, впряженного на току в привод. Так же, как он сам, как Ондржей, бегало это животное, опустив голову, по кругу, казалось бы, бессмысленно, бесцельно, покорно. Если бы оно взбунтовалось! Если бы порвало постромки! Ведь оно раз во сто сильнее Ондржея. Никто не сумел бы помешать коню убежать на луга, в поля. Порвать постромки!

Нет, не порвет он! К чему и зачем! Надо просто склонить голову. Человек ко всему привыкает. Говорит, что ждет ребенка. Это смешно, но это правда. А может, ребенок — Францека, ведь он на рождество был дома? Тонка даст Францеку развод и переедет к нему, Ондржею, старики перейдут в пристройку, а он с семьей поселится в их комнатах. Семья! Перестанешь мечтать и перестанешь тосковать. Дни станут похожи один на другой. На работе будешь рассматривать жалобы, подсчитывать проценты выполнения плана, то тут, то там произносить речи о производительности труда, выслушивать такие же речи, распределять спецодежду, дополнительные пайки, расписывать бригады.

Ко всему привыкнешь. Дома у тебя будет Тонка, преданная, покорная, не способная бунтовать. И будете вы как пара коней на приводе…

— Она, эта Боушкова, из Поржиче, старика Халамки, кузнеца, дочка, — отозвался из угла хриплый голос.

— Да-а!..

— Так что о детях есть кому позаботиться.

— Да, есть…

Угол снова притих и погрузился в темноту. Поезд постукивал по рельсам, мимо полузамерзшего окна пролетела стайка искр.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

— Чего ты хочешь? Что, собственно, тебе надо, странный ты человек?! — вскричал Ванек.

Людвику стало неловко. Люди в зале оглянулись.

— Чего я хочу? — как можно тише повторил Людвик. — Чего хочу? Сохранить свою независимость.

Ванек рассмеялся, вернее, раздался взрыв пренебрежительного хохота, потом он стукнул рукой по столу, словно хотел дать понять, что потерял всякую надежду помочь Людвику и вообще о чем-либо договориться с ним. Он встал.

— Пойду и я, — сказал Людвик и тоже поднялся. — Только не следует из-за этого устраивать истерических сцен.

Они взяли в гардеробе пальто и вышли на улицу. Часть пути шли вместе. Ванек упорно молчал.

Ну вот еще одна их встреча. И получилось точно так, как и во все предыдущие. У Ванека просто навязчивая идея — будто он должен спасти Людвика. От чего и зачем? Время от времени он откуда-то выплывает, сегодня вот пригласил Людвика пообедать. Разглагольствовал перед ним целых два часа: наступил, мол, момент, когда ты должен наконец решить; существуют только два лагеря, и между ними нет ничего, — подумай, кому ты служишь, вступай в партию, там твое место; посмотри, что с тобой сотворили, опомнись, теперь все поставлено на карту, чего, собственно, ты хочешь?

Чего, собственно, он хочет! Возможно, он ответил Ванеку не точно. Людвик знал точнее, чего он не хочет. Выводы Ванека построены главным образом на логике. Людвик порой не умеет ответить и все же чувствует, что Ванеку недостает сердечности, чуткости и еще черт его знает чего; он боится его холодных умствований и расчетливости. Ох уж этот его примитивный метод исключений: если не с нами — значит, враг, изменник; третьего не дано. Разум, разъяснение, определение. Однако разум, разъяснение, определение — это еще не все. Ведь для человека, когда он принимает решение, столь же важно и чувство; зачастую подсознательное ощущение скорее подскажет тебе, где ты допускаешь ошибку, где существует малейшая брешь, которую люди, лишенные чувств, не заметят. Воодушевись, речь идет о большом деле!

Нет, Людвик не сумеет воодушевиться, он погас. И сам понимает это! Он ценит терпеливость Ванека. Два года, даже больше чем два, он с ним пререкается, спорит. Людвик обычно радовался встречам с Ванеком, но почти всегда они расставались как совершенно чужие люди. Так происходит, вероятно, потому, что в воображении Людвика жил постоянно совсем другой Ванек. Тот, прежний, предвоенный и военный Ванек, немного легкомысленный, можно сказать, богемный художник, автор скорбных, мрачных картин с пассивными, забитыми и слегка деформированными людьми. Он смотрел тогда на окружающий мир как бы сквозь завесу. Но сегодня он говорил, что ему все ясно. Перспективы, светлое будущее! Картина Ванека «Зал ожидания» до сих пор висит в комнате Ольги, а когда они, правда недолго, жили вместе с Ванеком, он не раз приглядывался к старому наброску его «Беженцев». Толпа человеческих теней, убогих и измученных, бредет по еще более убогому краю; ужасающая правда жизни была воплощена в этих мрачных полотнах, и она говорила, была такой же громогласной, как и сам Ванек. Людвик имел возможность за два года до этого наблюдать, как трудно рождалась его «Баррикада». Это полотно так и осталось незавершенным, борьба не была доведена до конца. Теперь Ванек официальное лицо. Он служит в отделе культуры Центрального Совета профессиональных союзов. Однажды он признался Людвику, что сам не знает, для чего это учреждение существует. Ума не приложит, как ему быть с незаконченным полотном «Баррикады». Людвик должен был бы ему это сейчас напомнить, должен был бы немного поколебать его уверенность. Сейчас он видит нахмуренное лицо Ванека в профиль. Тот идет быстро, Людвик едва поспевает за ним. Вдруг Ванек остановился, повернулся к Людвику и протянул ему свою большую руку.

— Все время твержу тебе: необходимо что-то изменить в твоей жизни, ты что-то проглядел… — сказал он как-то печально.

Теперь уже рассмеялся Людвик.

— Ты думаешь, Ванек, что тебе все ясно. О нет, далеко не все! И в тебе сидит проклятая неясность…

— Речь идет не о том, что мне ясно или неясно!

— А о чем тогда?

Ванек махнул рукой.

— Если мы до сих пор не могли договориться, то сейчас уж и подавно не договоримся. И все-таки… — добавил он неуверенно, но не договорил. Пожал еще раз Людвику руку, повернулся и пошел.

И Людвик почувствовал, что он расстается с человеком, совершенно ему чужим.

— И все-таки… — повторил он последние слова Ванека, когда остался один.

И все-таки… И все-таки тогда, когда он вернулся из Катаринаберга и поселился у Ванека в его ателье, в нем не было противоречий. Ему все было ясно. Одна лишь радость да страстное нетерпение начать жить снова наполняли его, только бы эти светлые дни, полные солнца, проходили в безмятежном спокойствии, без обязанностей и повинностей.

Сколько солнца! Оно проникало сквозь давно не мытые окна ателье.

Вскоре после того, как Людвик поселился здесь, Ванек, придя однажды откуда-то, сдвинул на угол стола бутылку со скипидаром, грязные тряпки, выжатые тюбики из-под красок, альбом для эскизов и торжественно положил на освободившееся место какие-то листки.

— Вот. Заполни это, у тебя было достаточно времени на размышления, — сказал он.

Это был бланк заявления и анкета для вступающих в коммунистическую партию. Людвик имел скверную привычку все откладывать. С давних пор, сызмальства. Он подумал тогда, что анкету он заполнит на следующий день. Когда уйдет Ванек. «Для этого нужна свежая голова и тишина», — сказал он Ванеку. Утром он сел за стол с ощущением, что делает нечто необыкновенно важное.

Заполнил печатными буквами, как было указано, первую рубрику.

«Людвик Янеба, родился 2 июня 1913 года в Праге».

Затем начал перелистывать анкету. Перевернул ее, просмотрел пункт за пунктом. Вдруг ему показалось, что он не сумеет ответить на все вопросы. А на многое, о чем вопрошала анкета, просто не знал, как отвечать. Это привело его в замешательство, ему стало стыдно и перед самим собой, и перед Ванеком. Анкета спрашивала об отце — он почти ничего о нем не знал. Ни когда родился, ни когда умер. Он просто-напросто не задумывался над тем, что у него был отец. Не помнил его: отец ушел на фронт, когда Людвику был год, и погиб, сразу же, в начале войны, в году четырнадцатом. Боже, сколько лет прошло уже с тех пор?! Четырнадцатый… А который теперь — сорок восьмой? Такая бездна времени. Да и жил ли он вообще? Убит где-то в Сербии или умер от тифа в лагере военнопленных… Уже тогда умирали бессмысленно. Мать о нем рассказывала редко и всегда как-то безлично, словно он для нее был чужим человеком. Называла его Янебой.

Впрочем, он никогда не знал точных дат рождения и матери и сестры Карлы. Не знает этого и сейчас. Когда-то он записал их где-то. Так получилось потому, что он никогда не праздновал с ними их дней рождения. Карла, правда, несколько раз заставляла его в детстве покупать матери цветы и читать поздравления в стихах, которые она сочиняла. Но потом он стал от этого уклоняться.

Да, у него тогда не было никаких сомнений. Жил жадно, радовался всему, каждому пустяку. Все, что пережил, означало для него только то, что он наконец дождался жизни. До этой поры он, собственно, не жил. Ожидание жизни, бесконечные стремления к чему-то, жалкое существование, поддерживаемое надеждами и иллюзиями. Когда же он был арестован… ну, конечно, и об этом спрашивала его анкета: Когда и почему был арестован? Почему? Он отвечает теперь на этот вопрос уже просто и без замешательства: конечно, по политическим мотивам. И с легкостью пишет это во всех анкетах. Пожалуй, в широком смысле слова, это было правдой: все, кто был тогда арестован, были арестованы по политическим мотивам. Только раньше, в сорок пятом году, этот вопрос приводил Людвика в замешательство. Он сознавал, что, ежели говорить правду, он не может написать здесь ничего иного, как то, что был арестован случайно. Ни за что ни про что. Может быть, по собственной глупости. По странному стечению обстоятельств. Ему это казалось смешным. И единственное, что он знал точно, так это дату ареста. 13 апреля 1943 года. Ранним вечером, ясным весенним вечером. А почему? Должно быть, потому, что это было страшное, нелепое время. И с волей Людвика и с его желанием оно не имело ничего, абсолютно ничего общего.

Йозифек стоял тогда, прислонясь к углу аптечного киоска на Тыловой площади, и читал газету. Они не виделись по крайней мере два года.

«Бог мой! Ты еще жив? — сказал он Людвику. — Пошли к нам. Мы живем за углом. Маржка приготовит нам ужин».

Много раз он возвращался мысленно к этому. Особенно потом, в Катаринаберге. Собственно, ведь ему и не хотелось идти к Йозифеку. Просто не хотелось. Знал наперед, как будет. Спросят друг у друга: «Ты женат? Что делаешь? У тебя есть дети? Где тот или другой из знакомых?» И вдруг станет не о чем говорить. На него Йозифек всегда нагонял тоску. Когда же они оставались вдвоем, им становилось особенно скучно: у Йозифека были совсем другие интересы, он изучал технику, станкостроение, мыслил совершенно иначе, нежели Людвик. По сей день не мог он понять, почему тогда кивнул в знак согласия и пошел с ним. Когда они подходили к их дому, ему захотелось отвертеться как-нибудь от этого приглашения. Как раз в те минуты разговор уже был на исходе. А может быть, и Йозифек свое приглашение не обдумал серьезно, возможно, он сказал просто так, лишь бы что-нибудь сказать. И рассчитывал, что Людвик откажется. Когда Людвик об этом позднее задумывался, ему казалось, что так оно, вероятно, и было, казалось, что во всем этом крылось нечто фатальное, что такова уж его судьба. Его в тот момент словно что-то влекло туда, словно его воля так ослабела, что не в силах была противиться.

Йозифек отворил дверь, они вошли в переднюю. Едва он успел закрыть за собою дверь, как перед ними возникли дула пистолетов. Людвик даже не заметил, откуда они так внезапно появились. Возле вешалки стояла жена Йозифека, он звал ее Маржкой; она громко зарыдала.

— Не хнычь! — одернул ее Йозифек.

А потом их вели по лестнице, и им встретилась маленькая девочка с мячом, она подпрыгивала и пела тонким голоском. Их втиснули в машину, которая стояла у противоположного дома. В машине Йозифек прикрыл руками лицо и что-то сказал. Людвик не понял. Но получил удар под ребро, и им обоим надели наручники. Потом уж никто из них не отваживался заговорить. Людвик часто представлял себе свой арест. Боялся его. Страшно боялся. Но когда это произошло, больше всего его удивило то, что все произошло так просто и что он не испытывает страха. Всегда с ужасом ждал этого страха. Можно сказать, страшился страха. Думал даже, что чувство это придет поздней, когда он осознает значение происшедшего.

Но страх не пришел к нему и во время допросов. Он был в состоянии тупой покорности и не проявлял ни к чему никакого интереса. Вел себя не трусливо и не геройски. Просто никак. Его старались убедить в том, что он действовал заодно с Йосефовым, — это имя звучало для Людвика просто чужим: все годы своего знакомства с ним Людвик всегда звал его Йозифеком, а не Йосефовым. В этом он нашел какое-то облегчение, так как Йосефов был кто-то другой, кто-то чужой и он действительно мог свыкнуться с тем, что ничего о нем не знает и с ним незнаком. Твердили ему, что он, мол, работал вместе с ним в нелегальной организации. Людвик прикидывался дурачком, с серьезным видом уверял, что понятия не имеет ни о какой нелегальной организации. Но, в сущности, он говорил правду. Он ведь действительно ничего не знал и, главное, не знал того, что они хотели бы от него услышать. Просто ничего не мог сказать, даже когда его избивали. Возможно, он бы и рассказал, если бы ему хоть что-нибудь было известно. Кто знает?

Йосефова расстреляли очень скоро после ареста, как Людвику по возвращении сказал Ванек. Ну, ладно, так как же заполнять? Почему, в самом деле, он был арестован? Вот именно: почему? Не умеет он отвечать на анкетные вопросы. Возможно, для этого у него не хватает смелости и терпения. Постоянно его кто-то спрашивает: почему это, почему то? Правда иногда бывает сложна. Почему, например, он не подал заявления в партию? Может, из-за лени, может, из-за врожденного отвращения ко всякого рода анкетам, бланкам и рубрикам, а может, потому что ему в это время было приятнее всего жить без каких-либо обязанностей.

«Почему же вас все-таки арестовали? — допытывался Геврле, когда Людвик поступал на должность редактора в «Глас лиду». Людвик уже, вероятно, устал описывать перипетии своего ареста. Он уже и сам не знал, как все действительно с ним произошло и где он слишком сгустил краски. Возможно, он немного трусил, как бы не упасть в глазах Геврле, если он скажет, что не знает, почему. Ответил тогда: «По политическим мотивам. Я работал вместе…»

«С кем?»

«С группой Йосефова. Он был расстрелян».

«Это была коммунистическая группа?»

Он не знал точно, но Ванек как-то упомянул об этом, и он кивнул.

И тотчас же последовали вопросы:

«Вы состоите в коммунистической партии?» — Он замотал головой. А потом Геврле спросил: «Почему?»

Людвик промолчал — просто не знал, как ответить. Сделал вид, что задумался, но, в сущности, думал тогда бог ведает о чем. К счастью — теперь это уже ему известно, — Геврле не может выдержать долгого молчания.

«Я вовсе не хотел лезть вам в душу, — заметил Геврле. — Я просто хотел вам сказать, что не имею ничего против, если вы захотите это сделать. Я не ставлю вам никаких условий. И даже с удовольствием посоветую вам вступить в эту партию. В конце концов, я же все-таки марксист, хотя и с оговорками. В марксизме есть своя правда и сила, друг мой, тут ничего не поделаешь. И если потребуется, выбросим вон все оговорки».

Ни черта он не выбросил. Этот разговор происходил летом сорок пятого, до февраля сорок восьмого оговорок скорее прибавилось, чем убавилось. Что ж, ведь это Геврле! У него по крайней мере оговорки. А у Людвика?

2

Спала она или не спала? Скорее это был какой-то странный дурман. За окном уже догорал день. Небо над костелом святого Михаила побагровело, набережная внизу была безлюдна, только по льду кржижановского пруда скользили на коньках несколько мальчишек. Как только она встает — ее первые шаги устремлены к окну. Хотя она живет тут уже год, но до сих пор не может налюбоваться и комнатой, и видом из окна. Теперь даже представить себе невозможно, как это они с отцом могли столько времени жить в почерневшей грязной конуре у Пацлика. Без прихожей, в одной мрачной комнатушке с темным чуланчиком. И столько времени! До сих пор еще она как зачарованная расхаживает по своему новому жилищу, придумывает, что бы ей еще сюда купить. Впервые в жизни у нее есть ванная комната. Своя собственная ванная комната! Белая ванна, которую можно до краев наполнить теплой водой! Правда, в Швигове, когда господа уезжали, она иногда купалась в их облицованной белым кафелем ванной комнате с утопленной ванной. Но то было совсем другое дело, об этом никто не должен был знать. Даже отец. Теперь, получив квартиру, она почувствовала, что вправду начала жить. Что она уже не нищая девчонка из садоводства Пацлика, что наконец встала на собственные ноги. У нее теперь своя квартира. Не папина, не Терезкина. Правда, не будь Терезки, кто знает, жила бы она здесь. Когда отец внезапно уехал и она осталась в квартире одна, в Кржижанове сразу поднялся шум. Посмотрите-ка, молодая девчонка, одна-одинешенька, а отхватила двухкомнатную квартиру! Кто это так о ней печется? Кто распорядился? Похоже было на то, что ее собираются выселить. Однажды у нее в цеху появился Ондржей.

«Нашел тебе соседку по квартире. Терезка — хорошая девушка. Положим по крайней мере конец всяким кривотолкам».

И вечером привел ее. Она чем-то напоминала Франтишека. Трудно было только сказать, чем именно. Франтишек! Скоро уже три года, как его нет в живых, и два года до этого она не видела его. Пять лет как он умер для Марии. И воспоминания о нем уже сухие, как трут, бесплотные, как цветы в гербарии. Она с трудом представляет себе его внешность. Когда Ондржей вручил ей его последнее письмо, когда она вглядывалась в убористый Франтишеков почерк, в вычурную, с завитушками, подпись, ничего, совершенно ничего они в ней не вызвали, никаких чувств. Ни скорби, ни возмущения, ни разочарования. Франтишек просто уехал очень далеко и больше не вернется. Как будто зашумел и утих порыв ветра. Она ждала его и немного боялась его возвращения. Возможно, она сказала бы ему, что стала совсем другой, что уже нет прежней Марии Рознеровой, той сумасбродной девчонки, которая бегала с разметавшимися волосами по лугам за городом, которая подтрунивала над Франтишеком и играла с ним. Да, уже тогда ей не раз приходило в голову, что Франтишек хорош для забав, для девичьих насмешек, но вряд ли он может быть тем, с кем хочется прожить всю жизнь, ее жизнь. Но тогда кто же тот, кто нужен будет ей всю жизнь? Чем же Терезка напоминала ей Франтишека? Светлые волнистые волосы и ясные глаза. Точно такие же были и у него. И Терезку она вдруг сразу припомнила. За год до того, как Франтишека арестовали, она поехала с ним в их деревню. В Бржезину. На лесных полянах зрела малина. Они ели ее полными горстями, потом бежали на берег Шварцавы, разувались и плескались в холодной воде — кто дольше выдержит.

Мария окатила себя из душа струей холодной воды. Переключила на теплую, потом снова пустила холодную — усталость как рукой сняло, и голова перестала болеть. Вдруг она почувствовала себя такой счастливой и, как всегда, когда ее охватывало это чувство, подумала об Ондржее. Сама не знала почему. Возможно, бывало и наоборот: думая об Ондржее, она чувствовала себя счастливой. Но сейчас она не хотела думать о нем. Думала о Терезке.

Вот тогда, приехав в деревню, она впервые увидела Терезку. Это была голенастая, долговязая девчушка. Второй раз она видела ее на Франтишековых похоронах, два с половиной года назад, тоже в Бржезине. Тогда Терезке уже минуло шестнадцать лет. Не успеешь оглянуться, и ей стукнет девятнадцать. Хотелось бы ко дню рождения довязать ей свитер. Она как-то сразу повзрослела. А ведь только год назад, когда ее привел Ондржей, в ней было столько еще наивного, деревенского. Концы кос перевязаны белым шнурочком, потертое пальтишко, бог весть с чьего плеча.

Ондржей поставил у двери черный солдатский чемоданчик. На нем белой краской было выведено: Франтишек Слезак, адрес и год рождения.

«Она захватила с собой пока самое необходимое, — сказал Ондржей. — Постель ее привезем в воскресенье. У тебя будет чем ей укрыться?»

Мария вытащила мамин пуховик и постелила ей на отцовском диване.

Вот тогда Ондржей в первый раз пришел к ней на новую квартиру. До этого они избегали друг друга. С того самого дня… И что тогда на него нашло? Мария просто понять не могла, никогда не думала о таких вещах, испугалась, ужасно испугалась, не знала, что делать. Кинулась бежать. Бежала, бежала по лесу, а когда уже выбилась из сил, прислонилась к дереву — сердце бешено колотилось. Ей стало страшно. Тишина, одиночество — все ее пугало; она не знала, чего хочет. Вернуться ли ей на станцию, броситься ли вдогонку за Ондржеем — ни на то, ни на другое у нее не хватало смелости. Как же хотелось ей, чтоб Ондржей пришел за нею, она сказала бы ему… А что бы она ему тогда сказала?

Что она его боится? Что не понимает его? Почему он молчит, ничего не говорит? Все время молчит. Всякий раз, оставаясь с нею наедине, он становился совершенно другим Ондржеем, вовсе не похожим на того, которого знали все на заводе. Как будто бы это были два совершенно разных человека. Оставаться с Ондржеем с глазу на глаз означало для нее быть в постоянном напряжении, гадать, о чем он думает, быть настороже, испытывать не то страх, не то робость. Бог весть, что это такое! Не знала и по сей день не знает она, как с ним держаться. Казалась себе бестолковой, глупой, неуверенной и часто сама не понимала, что говорит. И в то воскресенье было так же. Ей и в голову не приходило, что Ондржей может думать о таких вещах и именно в связи с ней, с Марией. Раньше все это только смешило ее. Во время войны за ней увивался Цафек, из монтажного. Она его терпеть не могла. Потом заводские парни не раз подтрунивали над нею, отпускали грубоватые шутки, но все это было не то. Однажды Ирка Калаба увязался провожать ее и стал выклянчивать у нее поцелуй. Она посмеялась над ним. Потом ей прислал два письма учитель Андерле. Поджидал ее, когда она возвращалась с работы, разговаривал с нею заученными округлыми фразами, подчеркнуто правильно произнося слова, — она сказала ему прямо, чтобы он ее оставил в покое. А он продолжал свое: не может, мол, без нее жить, хочет на ней жениться. Господи боже мой!

А потом вдруг Ондржей. Рядом с ним она почему-то всегда казалась себе глупой: ей чудилось, будто он взвешивает каждое ее слово; молчаливый, с глубоко спрятанными под белым лбом глазами, он был для нее судьей во всем, он словно говорил ей: это можешь делать, этого — не смей. Собственно… Потом, собственно, она уже ждала его, думала, что он придет к ней, что обязательно скажет: «Прости, я сам не знаю, что тогда со мной стряслось», — и она ему простит, и все будет хорошо, и если он этого захочет, то сможет ее поцеловать. Теперь она уже знает, что он самый обыкновенный человек, но тогда она этого не понимала, даже не осмеливалась об этом думать.

Но он так и не пришел. Ходил вокруг да около, боялся на нее посмотреть, и даже когда она ему улыбалась и звала к себе взглядом, господи, даже тогда он ничего не замечал. Сторонился ее до того самого времени, пока не появилась Терезка. Теперь он стал захаживать к ним с таким видом, будто делал это только ради Терезки, чтоб Мария чего-нибудь не подумала. Но Мария знала свое, Мария знала, что заходит он ради нее. Догадалась об этом, и как было не догадаться: на секунду дольше задержит в своей руке ее руку, быстро отведет взгляд, если она на него вдруг поднимет глаза. О том происшествии никто из них никогда и словом не обмолвился, но между ними все же что-то лежало и даже нарастало, и хотя это уже не было правдой, все же переступить через ложь они не могли.

И Терезка была теперь уже совсем другой, чем год назад, когда ее привел Ондржей с Франтишековым солдатским чемоданчиком. Запуганный подросток превратился в веселую, стройную девушку. На ее мальчишеской физиономии было столько радости! Вероятно, такое выражение ее лицу придавал слегка вздернутый нос, крупный, с тонкими губами рот и всегда удивленные глаза. Волосы ее, как и у Франтишека, были очень податливые. Мария часто забавлялась тем, что придумывала для нее самые невероятные прически. Челку, пробор слева, пробор справа, гладкий зачес назад, волосы на уши… «Послушай! Тебе бы пошла мальчишеская стрижка», — сказала ей как-то вечером Мария. На следующий день Терезка явилась домой в мальчишеской стрижке. Действительно она ей очень шла и, если бы это было возможно, молодила ее. А Мария рядом с Терезкой казалась себе постаревшей, усталой, ей не хватало энергии, подвижности, веселости и удивительной способности приноравливаться к новой среде. Их маленький городок буквально опьянил Терезку. Ничто не могло утолить ее любопытства. Всему она удивлялась. И нескольким освещенным витринам, и любительскому театру, и кино. Ничего не упускала. Мария даже не знала, когда она научилась танцевать, но уже с понедельника Терезка ждала и не могла дождаться субботы. Наконец у нее появились собственные деньги! Каждый месяц она получает свои, заработанные деньги! Это казалось Терезке невероятным.

«Ну какая на текстильной фабрике работа? — говорила она. — Вот в деревне за ткацким станком поработай — это каторга. Ты бы посмотрела, что это такое!..»

Жизнь представлялась ей теперь легкой и беззаботной. Да и Марии с тех пор, как она подружилась с Терезкой, все стало казаться проще. Терезка внесла в ее жизнь порядок. Когда уехал отец, Мария решила, что не станет заниматься для себя стряпней. Довольствовалась ужином, утром вставала в последнюю минуту и часто шла на работу, не позавтракав. Терезка просыпалась всегда около пяти утра, готовила завтрак, накрывала на стол, обычно на кухне; если работала в вечернюю смену, то она накануне готовила обед. Она наводила порядок в квартире, заботилась о белье, мыла посуду и раз в неделю производила генеральную уборку. Все это она делала с легкостью, как нечто само собой разумеющееся, и почему-то Мария, которая с охотой готова была разделить с нею все заботы, приходила всегда именно в ту минуту, когда все уже было сделано. «Да брось ты! — говорила ей Терезка. — Я и так чувствую себя здесь нахлебницей!»

Надо надеть сегодня белую блузку, возможно, вечером зайдет Ондржей, если вернется вовремя.

«Я тебя, Мария, очень хорошо помню, — сказала ей как-то Терезка. — Тебе так все шло. Ты была красивая. На тебе была белая блузка, а на шее повязан…»

Ту блузку ей дала Ольга. Все, что она во время войны имела приличного, было с плеча Ольги Пруховой. До самого конца войны она не носила ничего своего.

В передней раздался звонок. Это не Терезка. У Терезки есть ключ. С ощущением непонятной тревоги Мария пошла отворять дверь.

3

На отдельном листке, приложенном к анкете, значилось:

Биография. Подробно напиши о своей жизни до нынешнего времени, включая период оккупации, а также о политической деятельности членов своей семьи. Укажи, что привело тебя к решению вступить в партию.

Напиши о своей жизни! Да жил ли он до войны? Или дожидался, когда начнет жить?

Жизнь, говорят, проявляется в поступках. Но разве часто не важнее самого поступка бывает то, что стоит за ним? Тайные помыслы? Ведь до этого времени Людвик, собственно, ничего еще не совершил. Возможно, хотел совершить, но не сумел. С ним-то случалось многое, но по собственной воле он не сделал ничего. Ну да! Родился. Это же не по собственной воле. Растила его вместе с сестрой Карлой рано овдовевшая мать. То было спокойное, безоблачное время, дни проходили за днями, похожие один на другой, и оказалось, что все это совершенно не существенно для его жизни. Завтраки, заботливо приготовленный обед, полдник, ужин, потом в постели малиновый сок, покой, тишина, тоска. Убегал из дому к друзьям, читал и читал, писал даже стихи, тосковал по девице, которую звали Милена и которая жила этажом ниже. Она была намного старше Людвика. Однажды он увидел, как ее на темной лестнице целовал какой-то господин в шубе. Он не спал тогда всю ночь, плакал в подушку и жалел себя. На следующий день получил «неудовлетворительно» по-латыни. Было ему тогда шестнадцать лет. Хотел покончить с собой. Но не покончил. Пошел с Яромиром Питьгой, которого в школе все звали Папас, в кабачок «На борозде». Играли в бильярд, пили, курили, потом его стошнило в уборной. Под конец с каким-то пожилым господином они отправились к Павоуку.

Потом он сбежал от Папаса и шел по улицам один, размышляя над тем, что скажет дома. Боялся, что мать по его виду обо всем догадается.

Что ж, это тоже входит в описание жизни?

И вообще, разве это жизнь? Или, может, только суррогат ее? Игра в жизнь? Кафе, частные уроки, симуляция учебы, годы однообразные, без каких бы то ни было потрясений, без волнений. Жил, так сказать, не осознавая себя, потому что не было серьезных невзгод. Самосознание начало пробуждаться в нем, и он стал размышлять о собственной судьбе, о себе, только когда его арестовали, когда в первый раз он получил зуботычину, когда он узнал, что такое настоящий голод и настоящий страх за жизнь. Жизнь, вероятно, начинается там, где человек начинает бороться. За что угодно — достаточно, быть может, бороться только за свою жизнь, за жизнь как таковую. А как бывает, когда человек борется за идею? Но этого Людвику не довелось испытать.

Между тем какое-то время он боролся за одну лишь жизнь. Эта жизнь имела разные обличья. То это был кусок жвачки, завалявшаяся картофелина, то окурок сигареты. Настоящая жизнь бьет из глубины, откуда-то со дна. Отвечай-ка лучше на вопрос: был ли ты политически организован до тридцать восьмого года? После тридцать восьмого? Состоял ли в боевых организациях? Нет, не состоял, нет, нет, сто раз нет…

Вполне возможно, что после возвращения он вел себя не нормально, как пьяный; он был потрясен нежданно-негаданно обретенной свободой.

У него закружилась голова, когда он осознал, что свободен, что может делать все, что хочет. Что имеет на это право. Он в то время как будто передвигался не по земле, а парил в воздухе. Летал, возносился ввысь.

Утро в ателье Ванека! Проснулся поздно. Ванек уже давно ушел. Солнце пробивалось сквозь грязные стекла, одно окошко было приоткрыто, и солнечный луч падал на запыленный стол. Через это приоткрытое окошко можно было смотреть прямо на небо, а приподняв одну из нижних рам и высунув голову наружу, можно было увидеть внизу город, грязные дворики и почерневшие крыши, кусочек реки и цветущие сады.

По улицам города растекалась свобода, она нахлынула внезапно. Она катилась, бурлила, как весенние талые воды, и люди захлебывались в этом очищающем потоке. И Людвик тоже.

На столе лежала анкета, постепенно пожелтевшая под лучами солнца, анкета с вопросами, которые ждали ответов.

«Это твой нравственный долг, твоя обязанность, — заявил Ванек. — Только вспомни: Мюнхен, фашизм, концлагерь, война. Это не должно повториться!»

Да, верно. Но Людвику сейчас были противны любые обязанности. Он не желал слышать ни о каком долге. Ни о нравственном, ни о каком другом. Сыт по горло обязанностями, приказами, страшился их, они были ему отвратительны. Ему хотелось жить без обязанностей и без необходимости выполнять долг, жить, не считаясь ни с чем. Хотя бы какое-то время, совсем короткое время; может быть, он еще имеет право на это. Как долго продлится у него эта потребность жить ни перед кем, ни перед чем не в ответе?

И он так жил на самом деле. Вел себя совершенно безответственно. По-видимому, и с Ванеком был бесцеремонным. И с матерью. Она посылала ему из Семтеша письмо за письмом. Приезжай, приезжай, приезжай! Ему, Людвику, мол, необходимо отдохнуть, надо просветить ему легкие, надо приодеть его! На что, на какие, собственно, средства Людвик живет? Где достает деньги? Ну, одолжил у Ванека, а потом у Ольги. И продуктовые карточки ему, помнится, тоже дала Ольга. Купила их где-то на «черном рынке». Надел на себя костюм и белье Ванека. Все было слишком велико для него. Потом мать прислала две рубашки зятя и костюм. Почти новые. Рукава пиджака, видимо, были слишком коротки Индржиху, и он не носил его. Индржих всегда любил хорошо одеться. И хотя Людвик знал, что нет другого выхода, что так или иначе ему придется ехать к матери в Семтеш, он откладывал свой отъезд со дня на день, с недели на неделю. Сызмальства Семтеш был в представлении Людвика воплощением скуки. Время и жизнь там словно остановились. И, кроме того, он не мог себе представить, как прожить хотя бы один-единственный день без Ольги.

Все его рассуждения заканчивались Ольгой. Сегодня, разумеется, он совершенно не в состоянии выяснить свои отношения с ней. Он понимает: это ненужная, безнадежная любовь, убожество, песок, сухой трут и жажда. Но тогда, когда он с ней встретился впервые, сразу же после возвращения из лагеря — они шли тогда с Ванеком навестить Щербатова, — боже, какой прекрасной показалась она ему! Как раз незадолго до его ареста между ними что-то началось. Она была тогда нежная, пугливая, растерянная. Он поцеловал ее однажды вечером. А когда вернулся, вдруг увидел уже женщину. В первые минуты он воспринимал в ней только большие черные глаза. Они глядели откуда-то из глубины. Его удивило ее умение владеть собой. Ему казалось, что рядом с нею он выглядит неловким, неуклюжим, неотесанным. И еще казалось ему, что она встретила его как кого-то, кто уже однажды составлял часть ее жизни, — была доверчивей, откровенней, чем с остальными. Он заходил к ней потом ежедневно. Она доверялась ему во всем. Говорила, что хочет быть независимой от матери и ее денег. Будет, мол, жить самостоятельно, но еще не знает как. Хотела бы поступить в драматическую студию. Но опасалась, что в двадцать два года поздновато так начинать сценическую карьеру. Не лучше ли ей попробовать свои силы прямо в каком-нибудь театре? Попробовать-то ведь надо в провинциальной труппе? Многие выдающиеся актрисы начинали так же. Все ведь зависит от ее решимости, воли и ее старания. Он одобрял ее планы, хотя уже тогда чувствовал, что все это у нее не всерьез, что она, конечно, только говорит, но никогда не сделает этого. Так оно и получилось. А что же у нее всерьез? Иногда ему казалось, что она не приспособлена к жизни, безвольна, как будто чем-то заторможена, что она на способна взять себя в руки, всегда чего-то боится.

«Чего ты боишься?» — спросил он ее однажды еще до своего отъезда в Семтеш. Было это ранним вечером, они стояли у парапета набережной неподалеку от дома, где жила Ольга. У него все время сваливались очки. Они были сломаны, еще Франтишек скреплял ниткой треснувшую оправу.

«Ты знаешь, что нас ждет?» — сказала она вдруг, не отвечая прямо на его вопрос.

«А что нас может ждать? — спросил он. — Что тебя страшит?»

«Не знаю, — ответила она. — Но кто же знает, что нас ждет? Кто-то ведь должен же знать, что будет дальше. Что станут делать…»

«Кто?»

«Коммунисты».

Он беззаботно рассмеялся.

«И что это, скажи на милость, взбрело тебе в голову! Чего ты боишься? Молодая, красивая…»

Она с досадой махнула рукой. Молчала, уставившись куда-то вдаль, на текущие воды реки.

«За себя, возможно, я не боялась бы. Может, вообще не боялась бы, не будь мамы. Иногда, Людвик, мне кажется, что лучше б ее не было».

«А чего боится твоя мать?»

Она пожала плечами.

Тогда он впервые понял, что мир, в котором Ольга росла и живет, ему совершенно чужд. Что поэтому-то он и не может понять ее. Ванек говорит: «Существуют два мира». Один — это Ольгин, а другой — наверное, Ванека. Они противостоят друг другу. А который же из них мир Людвика?

4

Сколько лет она не была в Кржижанове? В последний раз приезжала сюда, когда еще был жив Пруха. В тридцатом или тридцать первом году. Позже, правда, она еще раз заехала сюда с Фишаром, они пробыли тогда здесь два дня. Это было в тридцать восьмом, когда уже запахло войной. Хотелось ей переждать это время в Словакии: Фишар считал, что там будет безопасней. Тогда кржижановский завод работал на полную мощность, выполнял государственные заказы. Альфред строил планы расширения производства, но из этого так ничего и не вышло. Мюнхен смел все планы.

Марте нравился Кржижанов. После свадьбы они с Прухой жили в этом городе бо́льшую часть года, а в пражской квартире проводили, собственно, только театральный сезон. Правда, потом, когда родилась Ольга, Пруха продал виллу Годуре и построил для Марты Швигов. В Кржижанове с тех пор у них были постоянные апартаменты в гостинице Враспира; в ней они останавливались, когда наезжали сюда; раза два Марта провела здесь лето с маленькой Ольгой.

Боже, но какое тут сейчас запустение! Пруховские «апартаменты» были одно время главным здешним аттракционом, Враспир их никому другому не сдавал и очень этим хвастал. А теперь — облупившиеся стены, холодно, неприветливо, отдает плесенью, теплой воды в кранах нет, уборная в неисправности. Страшно даже подумать, что ей придется провести сегодня здесь ночь. С каким удовольствием приняла бы она ванну, ее так растрясло во время этой адской поездки. Альфред вел машину, как похоронные дроги, шоссе обледенело, и за Глинском стало похоже, что они и вовсе не доедут. Вечером из Брно Альфред приедет к ней и уедет обратно поездом, иначе, кажется, не добраться. Только бы это не было напрасно, чтоб им всем провалиться! Кржижановский завод стоит всех этих неудобств.

По дороге Альфред доверительно сообщил ей, что дело идет на лад. Собственно, все уже началось. В то время пока они трясутся по дорогам, в Праге в правительстве уже роздали карты, игра идет ва-банк. Все, мол, рассчитано и предусмотрено до мельчайших подробностей. «Переходим, моя милая, в наступление, — заявил он, — в первой фазе речь пойдет о том, чтобы вытеснить коммунистов с ключевых позиций».

И то, что на прошлой неделе Верховный суд признал законными ее притязания на возврат кржижановского завода, это также, мол, свидетельство того, что ситуация несколько изменилась по сравнению с прошлогодней и что в ближайшие дни она еще больше изменится к лучшему.

Пора уж. У нее вообще не хватало смелости думать о том, что будет дальше. Казалось, нет на это права, да и ни к чему было. Она всегда так любила мечтать, заглядывать в будущее, а потом осуществлять свои мечты. Человек, вероятно, не может жить без планов, без надежд. Хотя она-то теперь может. Марта уже смирилась с тем, что как-нибудь доживет свой век. То ли в запустелой пражской квартире, то ли в запустелом Швигове. Все в безнадежном запустении. На душе и на стенах этого старого гостиничного номера накопилось столько грязи и плесени. Все в запустении…

Альфред просил, чтобы, в то время пока он будет в Брно, Марта поговорила в Кржижанове с людьми. Просто выяснила, что и как. Главное, каково положение на заводе. Было бы, мол, хорошо, если б передача прошла гладко, без всяких торжественных процедур, чтобы, короче говоря, все произошло незаметно. Не дай бог, чтоб коммунисты подняли вокруг этого шум.

Ну, поговорила она со старым Враспиром. Гостиницей, разумеется, он давно не занимается. Передал ее сыну, а сам только присматривает. Госпоже Пруховой придется извинить его за то, что не все теперь здесь так, как полагается: были трудные времена, а могут наступить еще потяжелее, сказал он ей. К чему заботиться о гостинице, если он не знает, будет ли она завтра еще его собственностью. Разумеется, он и не подумает ничего вкладывать в нее во имя чужой выгоды. Если бы все вернулось к прежнему, гостиница была бы совсем другой, он, не задумываясь, надстроил бы еще один этаж. Сделал бы первоклассный отель, а этот номерок опять был бы что надо!

Марта расспрашивала об общих знакомых. О владелице мясной лавки Шпатенковой. До войны они были приятельницами. Дела ее очень плохи, хуже быть не может. После революции ее арестовали: эта дура путалась с немцами, и ее выслали. Вот так всегда бывает, если женщины окончательно дуреют и начинают жить своим умом…

Потом Марта зашла к Минаржикам. Старик Минаржик был давним приятелем Прухов. Он расширил свое «дело» и модернизировал его. Это было видно даже снаружи. Новые, широкие витрины, заново переделан вход, и, разумеется, перестроено все внутри. Сделал это все, как она потом узнала, его сын Вильда. Старик, правда, теперь совсем уже выжил из ума, ничего делать не может, сидит в кресле и пускает слюни на жилет. Но молодой, кажется, умница и довольно приятный. От Минаржиков она и узнала все новости.

Выпустили Годуру. Это хороший признак, и настроение у нее поднялось. Но не столько из-за самого Годуры — он был довольно неприятным субъектом, — сколько из-за того, что это, несомненно, означало поворот, о котором говорил Альфред. Годура был одно время от нее без ума. Когда Пруха продал ему виллу, он предложил им пользоваться целым этажом, где были комнаты для гостей. Они, мол, могут здесь располагаться как и когда им угодно.

Однажды она остановилась там на несколько дней. Он тотчас же этим, само собой разумеется, воспользовался. Вошел к ней в комнату, когда она уже лежала в постели, — ей и в голову не приходило запирать дверь на ключ, — дрожа от похоти, упал перед ней на колени. Это даже немного позабавило ее, возможно потому, что в обычной жизни он выглядел очень респектабельным. Ей захотелось вдруг разбудить в нем зверя — ведь мужчине для этого так мало надо: посулить все, а не дать ничего. Сегодня ей хочется, честное слово, очень хочется сыграть такую же штуку с Альфредом. Проверить немного свои силы — держит ли она его еще в руках.

К Годуре она, конечно, не зайдет, наоборот, постарается избежать встречи. Было бы неразумно встречаться с ним, — ничего не поделаешь, у него, как говорится, рыльце в пуху. Так и Минаржик считает. Рады были бы ему помочь, да нельзя. Это значило бы скомпрометировать себя. Теперь надо действовать осторожно. И он, Минаржик, советует госпоже Пруховой быть осмотрительной. Марта сказала ему, что нашла способ разузнать, как обстоят дела на заводе. Там теперь работает некая Рознерова, ее отец живет сейчас у нее в Швигове, присматривает за садом, кое-как поддерживает порядок в вилле — чтобы вконец не пришла в упадок. А до войны у нее служила вся их семья. Старуха умерла. Ну и поскольку, конечно, такое положение — дело временное, ведь вилла требует женских рук, должен быть кто-то, кто бы стряпал, когда они туда будут приезжать на лето. Вот она и хочет предложить этой девушке пойти работать к ней и жить вместе с отцом. Марта задумала, как только прояснится положение с заводом, привести Швигов в порядок, перестроить дом: Ольга ведь уже не ребенок, у нее свои запросы, а Швигов по завещанию Прухи принадлежит им обеим… Они, конечно, не знают, где живет Рознерова.

Минаржик знал.

«А, да, это та, из-за которой поднялся шум — квартиру ей дали большую, — сказал он. — Для отвода глаз взяла она к себе жилицу, тоже работницу. Коммунисты теперь распределяют квартиры между собой».

«Она коммунистка?!»

«Будьте с ней осторожны!» — предупредил Минаржик.

Ей стало смешно. Эта пустышка! Какая же из нее коммунистка! Ну, конечно, она сверстница Ольги, а Ольга тоже одно время от всего, что произошло, обалдела. У этой, очевидно, дурь будет продолжительней. Как говорится, больше предпосылок. А квартирой ее просто купили. Минаржик сказал, что Мария живет в новых домах за прудом. Надо выйти через старые городские ворота, перейти мост, затем через парк направо.

В Кржижанове ничего не изменилось за это время. Только появились эти новые «двухлеточные» дома за прудом. Да еще замостили набережную. В общем же город помрачнел, опустел. Она помнит, как нравился ей Кржижанов — прежде он был чистенький, красочный, как театральные декорации. Возможно, он кажется сейчас мрачным из-за погоды. Она бывала здесь большей частью весной и летом; особенно хорош был город, когда цвели каштаны в аллее над прудом. Раз, два, три — семь новых домов построили. Целый квартал. Конечно, все сделано без вкуса, без выдумки, дома нагромождены один возле другого.

Марженка Рознерова! Была она довольно смышленой, удивляла своей хрупкостью, деликатностью, похожа была скорее на господского ребенка и даже иногда приводила ее в бешенство тем, что была красивее Ольги. Девчонка не походила на Рознеров. Старик весь какой-то скрюченный. Правда, Рознерова в молодости была, видно, красивой женщиной. Возможно, она была не старше самой Марты. А если и старше, то ненамного. Собственно, поняла это Марта только сейчас. Всегда считала ее старухой. Смешно. Почему это некоторые женщины так быстро сдают, вдруг сразу перестают чего-либо желать, ждать от жизни. Они целиком поглощены семьей и изнурительной работой. Ну, правда, у них Рознерова не особенно надрывалась. Бывали периоды — фактически всю зиму, — они жили там совершенно спокойно. Но зимой она обычно подрабатывала в прислугах в городе, хотя и скрывала это от Марты: имела все основания бояться, что ей это запретят. А их девчонку одевала, собственно говоря, Марта, Маржка донашивала все Ольгины вещи.

Подниматься по лестнице стало уже труднее. Она вынуждена была дважды останавливаться и переводить дыхание, прежде чем подняться на этаж. Здесь пахло известкой и луком, можно было узнать, что за каждой дверью готовили на ужин. Было темно, и пришлось чуть ли не носом тыкаться в таблички, чтобы прочитать фамилию жильца.

Наконец на третьем этаже Марта нашла фамилию Марии. Нажимая на кнопку звонка, она вдруг поняла, что испытывает волнение.

5

Совещание должно было начаться в два часа. Однако, когда Людвик вошел в «людскую», как у них в редакции прозвали зал заседаний, кто-то сообщил, что совещание начнется не раньше чем через час, так как шеф-редактор Геврле присутствует на пресс-конференции для иностранных, главным образом английских, журналистов, которые прибыли в Прагу с визитом дружбы. Редактор Чермак — он вел в «Гласе лиду» отдел внутренней политики и считался в редакции наиболее информированным человеком — расхохотался.

— С каких это пор старик стал ходить на пресс-конференции! И почему именно сегодня? Просто хочет выяснить, откуда ветер дует, — вот и все. Утром-то правительство засыпалось. Скандал невероятный!

Редакторы, хотя до начала совещания оставалось много времени, не расходились. Сидели, уткнувшись в газеты, либо, сбившись в кучки, разговаривали шепотом. Людвика, который после обеда по пути в редакцию зашел в кафе-автомат на Вацлавской площади и выпил горячего грогу, одолела вдруг дремота. Он примостился на одном из письменных столов, прислонился головой к стене и закрыл глаза. Он не спал. Он прислушивался к смешанному гулу голосов, шепота, смеха.

Жвара рассказывал анекдоты. Много раз уже слышанные. Палоушек, устроившийся напротив у окна, беззастенчиво спал. Шебанек уселся посреди зала верхом на стуле, попыхивал трубкой и пристально, словно видел ее впервые, глядел на большую карту республики. Чермак стоял у ближнего стола и разговаривал с кем-то по телефону.

— Дерьмовые затруднения! Национализированные безобразия — вот что это такое. Дружище, в Америке уже есть радикальные средства против злокачественного белокровия. Изотопы, приятель! Знаешь, что это такое? А у нас только и есть, что ацилпирин…

Еще некоторое время Чермак слушал, потом положил трубку, хлопнул себя по колену и воскликнул:

— Дело дрянь, господа! Ну что ж! Этого следовало ожидать.

Все обернулись к Чермаку, а Людвик открыл глаза, только Шебанек не шелохнулся и по-прежнему вглядывался в карту.

— Не договорились. Совещаются в Граде[5]. Теперь туда пошли коммунисты.

— А почему бы им туда не пойти? — сказал кто-то.

— Дубина! Будет кризис. Хорошенький правительственный кризисик!

Но это ни на кого, казалось, не произвело впечатления. Людвик не выносил Чермака. Из-за его неуемной болтливости. Он постоянно приносил в редакцию какие-то сенсации, сплетни, слушки о министрах, жил чужими связями, обожал пикантные разоблачения, любил заглядывать за кулисы и всюду предвидел скандалы, кризисы. Продажная душа. Даже Геврле не выносил его, несмотря на то что Чермак практически замещал его в редакции. И все же, хотя Чермак был ему неприятен, Геврле говорил, что у него журналистский нос. Бог его знает, что это должно было означать, но Геврле любил метафоры. Однажды он его отругал. Чермак протащил в газету какие-то нападки на коммунистических и социал-демократических министров. Потом газете пришлось давать опровержение.

«Можно многое простить, — вопил тогда Геврле, — но нельзя простить глупость и нерасторопность. Что вы, коллега, при этом думали? Вы знаете, что это у нас не принято? Ведь мы же чешские журналисты! Наш девиз — правда!»

Теперь вот уже несколько дней Чермак пребывает в состоянии экстаза. Предсказывает, что готовится хорошенький номер. Национальные социалисты, мол, договорились с социал-демократами, что возьмут штурмом коммунистический правительственный бастион. Само собой разумеется, что словацкие демократы и народная партия выступают совместно. Чермак жил этим, ничего другого, кроме того, что заготовлял «конфиденциальные» сведения, он не делал. Притом было очень трудно понять, на чьей он стороне. Он принципиально не придерживался какой бы то ни было точки зрения. «Точка зрения — идиотизм, — заявлял он. — Сегодня у тебя одна точка зрения, а завтра ты можешь сменить ее, как меняют шляпу». Он утверждал, что считается только с фактами. Ни с чем другим, только с фактами. Правда, мол, потом всплывает на поверхность, ну так же, как всплывает дерьмо. Он якобы сопоставлял факты, и выходит, что в ближайшее время, но, безусловно, до начала выборов, которые должны состояться в мае, дело дойдет до острого, решающего столкновения между обоими блоками — коммунистическим и «гражданским», как он выражался. Нельзя пока приступать к выборам, так как еще не известно, кто победит. Гражданский блок не может допустить, чтобы коммунисты вторично выиграли на выборах, а коммунисты не могут допустить, чтобы победил гражданский блок. А потому до выборов дело не дойдет — это ясно, как дважды два четыре, братья, товарищи и господа. На сей раз, господа, будут решать не избирательные бюллетени, а нечто иное. Кой-кому придется несладко. Помяните мое слово, голубчики, слово Чермака, и оставьте себе лазейку на всякий случай. Он болтал и болтал. Живем в великую эпоху… Будь она поменьше, было бы лучше.

Что-то все же произойдет. Это подтвердил на вчерашнем совещании Геврле, который, как он сам любил говорить, получал сведения из первых рук.

«Беру на себя смелость заявить, — ораторствовал он, словно перед ним была огромная аудитория, — что в этом году произойдет многое. Мы завершим национальную революцию. А это означает, что с временным состоянием в нашей национальной жизни будет покончено, мы заложим основы для прочного правопорядка. Будет покончено и с политическими и экономическими эксцентричными выходками. В мае должны состояться выборы в Национальное собрание. Но, судя по всему, исход борьбы будет решен еще до выборов. Задача нашей газеты, друзья, — заботиться о чистоте оружия, которым вы будете пользоваться в сражении политических сторон. Правда! Только правда! Чего бы она ни стоила! Мы — независимая газета, и в нашем государстве нам предстоит выполнить важную миссию. Поистине масариковскую[6] и гавличековскую[7] миссию…»

Это было что-то вроде запоздалого новогоднего спича Геврле. В январе он был во Франции, пятнадцатого февраля он вернулся оттуда, вновь околдованный, как он говорил, духом старой демократии. Сразу же, на следующий день после возвращения, то есть вчера, он созвал редакционное совещание. Сегодня должно быть новое совещание. Это означало, что действительно что-то происходит.

— Герой дня! — завопил Чермак, завидев вошедшего в зал Янечека.

Янечек молча, кивком поздоровался и сел на стол рядом с Людвиком, застенчивый и рассеянный.

Он производил впечатление робкого, неотесанного деревенского парня. У него было круглое, краснощекое лицо здоровяка, он всегда улыбался, даже когда для этого не было повода. Возможно, что он даже не улыбался, просто у него было такое вот улыбчивое лицо.

«Медлительный, безынициативный», — говорил о нем Геврле. И был, очевидно, прав. Накануне своего отъезда в Париж Геврле, по его выражению, перевел Янечека на другие рельсы и сделал его ночным редактором. Потому, мол, что он вступил в коммунистическую партию. С того времени Людвик виделся с Янечеком только на общих собраниях, иногда они встречались вечером на лестнице, когда Людвик уходил из редакции, а Янечек заступал на свое ночное дежурство. Янечек никогда на это не сетовал и никогда ни из-за чего не волновался. Он жил как-то в стороне от интересов всей редакции. Геврле разговаривал с ним холодно и сдержанно, относился к нему без три сердечности, какую проявлял к остальным редакторам. Шебанек осуждал такое отношение к Янечеку и утверждал противоположное: Янечек, мол, способный, трудолюбивый и, главное, порядочный, чего нельзя сказать о других редакторах, и особенно о самом Геврле. Разумеется, если журналист — человек порядочный, как Янечек, то ему всегда не везет. «Разве Геврле мог бы стать когда-нибудь шеф-редактором, ежели у него было бы хоть на гран порядочности и серьезности Янечека?» — добавлял он ехидно. Но это, понятно, было мнение Шебанека.

Наконец появился Геврле. Вошел стремительно, по привычке скинув пальто на ходу, снял шляпу, покрытую хлопьями снега. Бросил их с элегантной небрежностью на стул, положил на стол портфель и бодро окинул веселыми глазами зал. Его взгляд перебегал с одного на другого, чтобы никого не пропустить, кивнуть каждому и улыбнуться.

— Совещание, господа, можно начать.

6

С минуту они стояли друг перед другом и молчали. Мария шагнула к выключателю, чтобы зажечь свет. Прухова! Это было даже как-то естественно, что она объявилась именно сегодня. Но если бы Мария должна была объяснить, почему именно сегодня «естественно», она не смогла бы этого сделать. «Что-то случилось с отцом», — пронеслось у нее в голове, и сердце сжалось от тревожного предчувствия.

— Господи! — вырвалось у нее вместо приветствия.

— Так это Марженка! Я бы тебя теперь не узнала, — сказала Прухова.

— Что-нибудь случилось в Швигове? Входите… — Мария попятилась назад, пропуская Прухову.

«Хорошо, что убрала постель», — подумала она.

Прухова в меховой шубке вплыла в переднюю. С любопытством стала все разглядывать.

— Разденьтесь, у нас тепло, — сказала Мария, не сводя глаз с Пруховой, словно желая прочитать на ее лице причину неожиданного визита.

Прухова сняла шубку и, разумеется, протянула ее Марии. Мария надела ее на плечики и повесила. Прухова охорашивалась перед маленьким зеркальцем, висевшим на стене.

— А у тебя славно, — сказала она, присаживаясь в комнате у стола. — Успокойся! С отцом ничего не произошло.

— Слава богу! — вздохнула с облегчением Мария. — Порой так тревожишься о нем — ведь он там один как перст.

— Это верно, — кивнула Прухова. — Да и не молод уже.

— Хотите чаю? — спросила Мария.

Она не знала, как обратиться к Пруховой. Просто не знала как, и это ее слегка смущало. «Сударыня» — так к ней обращалась мама, но она на это уже не способна. Господи, что принесло ее в Кржижанов? В такую погоду! Хочет заполучить обратно завод, надо сказать об этом Паздере и Голечеку. Либо дождаться вечером Ондржея! Но что Пруховой нужно от нее, от Марии?

Извинившись, она ушла в кухню и ждала, пока закипит на газовой плитке чайник. Была довольна, что может побыть хоть немножко одна. Старалась убедить себя, что нет совершенно никаких оснований чего-то бояться. Чего, собственно, бояться? И почему бояться? Правда, боялась она Пруховой всегда. Еще когда была ребенком, старательно избегала ее. Мама ей постоянно внушала, чтобы она не попадалась господам на глаза, чтобы играла с Ольгой только тогда, когда разрешит госпожа, чтобы ходила по лестнице на цыпочках, чтобы не кричала, потому что госпожа отдыхает!

А выглядит она по-прежнему хорошо. Мама была только на год старше ее, — в сентябре будет уже восемь лет, как она умерла. Но рядом с Пруховой мама выглядела просто старухой. А ей тогда было неполных сорок три. Да, все это понятно: ведь после обеда ей не приходилось отдыхать.

Мария взяла посуду и вернулась в комнату. Поставила перед Пруховой чашку и сахарницу и налила чай. Потом села напротив нее. Прухова задумчиво помешала ложечкой в чашке.

— У тебя теперь такая квартира, можно и замуж выходить.

— Ну что вы! — рассмеялась Мария.

— Неужто никого еще нет на примете? Это удивительно!

— Честное слово, никого, — весело ответила Мария. — А как Ольга! Вышла замуж?

Прухова махнула рукой.

— Тоже так, — сказала она. — И Ольга права, нечего торопиться… Работаешь на нашем заводе?

На нашем заводе! На каком это нашем заводе? Ага, вот в чем дело!

— Да, — подтвердила Мария и, набравшись храбрости, добавила несмело: — на бывшем пруховском.

Прухова рассмеялась. Но это был не смех, а скорее какое-то странное шипение.

— А что бы ты сказала, если бы он перестал быть «бывшим»? И стал снова пруховским.

— Можно вам еще налить? — Мария ухватилась за чайник, как за спасательный круг.

Прухова кивнула.

— Так что ты на это скажешь? И что скажут другие на заводе?

— А разве это уже решено? — спросила Мария.

— Решено! — подтвердила Прухова и снова загадочно засмеялась. — Так что же ты об этом думаешь? Говори, не бойся.

— Никто этому, вероятно, не сможет поверить, — уклончиво сказала Мария.

— Ты так полагаешь? Но в наше время происходят самые невероятные вещи…

В эту минуту Мария вдруг вспомнила Годуру. Значит, его возвращение — тоже одна из тех невероятных вещей.

— Ну как? Что ж на это скажут?.. — допытывалась Прухова.

— Смотря кто, — отвечала растерянно Мария. — Но большинство… — она запнулась. Следует ли вообще отвечать ей? А ведь это, собственно, и есть правда?

— Говори же! — вспыхнула вдруг Прухова. — Чего ты тянешь?

Этот тон был знаком Марии. Так когда-то госпожа разговаривала с мамой. И мама, покорная и терпеливая, всегда вызывала у Марии злость.

— Большинство удивится, что их никто об этом не спросил, — сказала Мария. Пусть, если ей так хочется, знает все!

— То есть, что мы не попросили у них разрешения, не так ли? — засмеялась Прухова ехидно. — Это, вероятно, необходимо, если хочешь вернуть свою собственность. Разве завод принадлежит им?

Мария никогда не задумывалась над этим. Но теперь, когда поняла, что завод должен перейти к Пруховой, она почувствовала, как будто у нее действительно отбирают что-то ее, принадлежащее ей. И остальные, возможно, воспримут это известие так же. Как несправедливость. Им покажется, что их обманули.

— Они действительно так думают, — сказала Мария.

Разговор вдруг стал волновать Марию. Несмотря на то, что они сидели за столом внешне спокойные и дружелюбные, обе они настороженно следили друг за другом. Притом Мария чувствовала даже, что любит ее. По-своему, правда… нет, не любит, конечно, это не то слово. Что она ей близка. Она просто напомнила ей детство, маму, игры с Ольгой. Однажды ей разрешили спать с Ольгой в детской. Ольга подняла рев и добилась своего. В другой раз Прухова позвала ее в гостиную и угощала ягодами со взбитыми сливками, несколько раз ее брали на автомобильные прогулки. А сколько кукол — надоевших и еще совсем новеньких, с закрывающимися глазами и сломанных… И это только то, что она знает о себе. Но ведь почти вся жизнь родителей была, а жизнь отца и по сей день еще тесно связана с жизнью Прухов. Многое из того, что она тогда не понимала, вдруг стало ей понятно. Разумеется, основным, что определяло ее отношение к Пруховой и Фишару, был страх. Какой-то священный трепет. И он в ней, оказывается, сохранился до сих пор. Превозмогала его она только разумом и волей.

Господа жили где-то далеко, на недоступной высоте; терраса, на которой они пили чай, развлекались, смеялись, была для нее таинственным, непознаваемым миром, там жили совсем другой жизнью, чем у Рознеров, на кухне, хотя их разделяло расстояние всего в пятнадцать метров. Странными и непонятными были отношения между людьми, которые собирались в господских комнатах. Странными и непонятными были отношения Ольги и Фишара, Фишара и Пруховой. Был он отцом Ольги или нет? Был он мужем Пруховой или нет? Кем он им вообще приходился? Принадлежал ему Швигов или нет?

Прухова что-то говорила ей, обводя при этом своим длинным ногтем цветочки на скатерти. Как, мол, Мария думает: что произойдет, когда люди на заводе узнают? Но люди об этом уже знают, думала Мария. И все-таки она не скажет ей ничего. И что, мол, предпримут коммунисты? Марии вдруг стало смешно. «Старуха у нас завертится! Кинется искать, где черт оставил щель», — вспомнились ей слова Паздеры.

— Не знаю. В самом деле, не знаю, — сказала она наконец.

— Что они намерены делать? Ведь так решил суд, к твоему сведению. Мы забираем обратно то, что нам принадлежит. По закону! — вспыхнула Прухова.

Марии стало даже немного жаль Прухову, но вдруг она совершенно ясно ощутила, что никогда не сумеет договориться с нею. Что Прухова думает и чувствует совершенно иначе, нежели она, Мария.

— Теперь, Марженка, все основательно изменится, — сказала Прухова с неожиданно ласковыми интонациями. — Тебе бы стоило подумать об отце. Он уже в летах. И ты ему в скором времени понадобишься. Должна с этим считаться!

«Только бы она не возвращалась к заводу!» — подумала Мария.

— Папа ведь знает, что может когда угодно вернуться, — сказала она с нескрываемым облегчением оттого, что изменилась тема разговора. — Я вообще не хотела, чтобы он ехал в Швигов. Эту квартиру мне дали с расчетом на него. Но он заупрямился. Вы же его знаете.

— Никто его не гонит, — сказала Прухова ласково, словно-освобождая Марию от забот. — Не о том речь. Только на него я и могу оставить Швигов. И ему там лучше всего. Хотим весной достраивать и ремонтировать дом, обветшало там все сильно, девочка, ты бы виллу теперь не узнала. Хотим там произвести перестройку и в связи с этим думаем расширить вашу квартиру внизу…

— Нашу квартиру?

— Из гаража сделаем две комнаты, а новый гараж, побольше, поставим в сторонке. Получится неплохое жилье, пристроим еще две комнаты. Тогда ты и замуж выйти могла бы…

Мария смущенно улыбнулась. Она никак не могла понять, куда клонит. Прухова.

— А я так думала, — продолжала гостья, разглядывая теперь с интересом голые стены комнаты («Хоть какую-нибудь картинку нужно было бы повесить», — пришло Марии в голову), — я думала, что ты могла бы жить с отцом. Хочу, чтобы ты поняла: я не имею ничего против него. Но мы нуждаемся главным образом в женских руках. Поэтому с одиноким отцом не решить вопроса, сама понимаешь. Это можно устроить просто. Если бы ты вышла замуж, то муж мог бы с тобой…

— Бог с вами, госпожа Прухова! — воскликнула пораженная Мария. И вслед за тем рассмеялась.

— Ну, почему ты смеешься? Прошла бы весной в Праге кулинарные курсы, я заплатила бы, жить могла бы у нас…

— Я знаю, — сказала Мария как можно более веселым тоном, — с отцом у вас ничего не получится. Он не умеет ни готовить, ни мыть посуды, ни натирать полов. Но ведь вы это знали, наверное, и раньше…

— Раньше! Раньше я вообще ничего не знала. Вообще ничего. Не знала даже, оставят нам Швигов или нет… Пусть, думаю, так хоть по крайней мере сад будет в порядке. Ну что? Поедешь?

— Нет, не поеду. Мне всего хватает, мне и здесь хорошо, — сказала Мария и удивилась собственной решительности.

— Только теперь все пойдет иначе, заметь себе это. Завод снова будет мой.

Можно было бы посмеяться над этим, как смеются над речами помешанных. Только Прухова не помешанная. Напротив. Она в здравом рассудке. Марии она не скажет, что завтра она может ей приказать, чтоб отправлялась в Швигов вылизывать грязь. Что снова будет владеть заводом, деньгами и людьми. Что без этого не может существовать, что это необходимо ей для жизни, как Марии необходимо… а что, собственно, необходимо Марии? Ничего, ничего! Самое большее, две руки и немного еды. Ведь ничего иного в представлении Пруховой ей и не требуется.

Теперь Марии захотелось повнимательнее присмотреться к Пруховой. Поглядеть ей в лицо. Только кажется, что она хороша. Притворяется красивой, как притворяется ласковой, как притворяется молодой. Маска. Маска из крема, пудры и грима, из лицемерия и лжи, без тепла, без крови, холодная и бесчувственная. Мария ненавидит ее? Должна была бы ненавидеть, но, кажется, не способна на это. Возможно, что ее самое она и не способна ненавидеть. Зато она ненавидит, совершенно определенно ненавидит тот мир, частицей которого является Прухова. И не пришлось ей этой ненависти учиться. Получила в подарок. Именно от нее, от Пруховой, от Ольги, от старого Прухи, от Фишара, от всех тех, чьих имен она не знала, но которые хохотали на швиговской террасе до поздней ночи. Она жила в тесной близости с этим миром. И все же никогда туда не проникала. Но если хоть один из них переступал границу ее мира, она знала, что надо свернуться в клубочек, съежиться, глядеть в оба, быть осторожной. Ничего хорошего из этого никогда не получалось. Каким-то особым чутьем она точно определяла границу между двумя этими мирами. Для Марии эта граница была почти зримой и осязаемой.

Она росла и играла с Ольгой в швиговском саду. Но и во время детских игр уже хорошо знала: то, что принадлежит Ольге, никогда не может принадлежать ей, но то, что принадлежит ей, может стать когда угодно Ольгиным. Например, грядка в их палисаднике, строго отделенная от сада Прухов. Казалось, она была ее, Марии, но нет, грядка была также и Ольгина. Когда угодно Ольга могла выдернуть из нее безо всякого спросу морковку или кольраби, но Мария не смела прикасаться к розам и яблокам из их сада. Так и кролики в укромном уголке отдельного дворика Рознеров. Они принадлежали Марии, но вместе с тем и Ольге, когда той захотелось с ними поиграть. Но канарейка, которая так нравилась Марии и которую она жалела до слез, канарейка в клетке, стоявшей в большой гостиной, была только Ольгина.

Очень рано ей дали понять, что существуют два мира и что она не принадлежит к их миру. Так рано, что она даже не могла еще этого осознать и воспринимала как должное. На каждом шагу ей давали понять, что к ним она не принадлежит, на каждом шагу ей об этом напоминали. Рано поняла она и то, что ей разрешали дружить с Ольгой только потому, что Ольге было скучно. Что поблизости не было другого ребенка, ребенка, принадлежащего к их миру. Как только в Швигов кто-нибудь приезжал, Мария сразу же оставалась одна-одинешенька в их дворике, в уголке с кроликами или в палисаднике среди грядок кольраби, моркови и кустов смородины.

Сад, большой, просторный сад принадлежал другим. Мария помнит, как хотелось ей, чтобы поскорей уехали те, чужие дети, чтобы она могла выбраться из плена. Брали ее и в дальние прогулки. И опять-таки только для того, чтобы Ольге не было скучно, чтобы было с кем порезвиться, только чтобы не обременяла взрослых. И когда они возвращались, Ольга входила в дом через главный подъезд, а Мария проходила в свое жилище через боковую двери. Ольге мама Марии намазывала булочку маслом и медом. Марии отец отрезал краюшку черствого каравая.

О многом Мария прежде думала, что так оно и должно быть, что все это правильно. На ее вопросы мама отвечала:

«Понимаешь, девочка, у нас на это нет денег. Мы бедные».

«А почему мы бедные? А где они все это взяли?»

«Не знаю, детка, — мать пожимала плечами. — Так уж устроен белый свет».

«А кто его так устроил?»

Мария вдруг почувствовала, что Прухова разглядывает ее. Смотрит испытующе и немного удивленно, будто знает, о чем та сейчас думает. Кусочек прежней, давно прошедшей жизни выступил вдруг откуда-то из тьмы и заслонил собою все. Пушинка из распоротой подушки вернулась к ней назад. На нее пахнуло прошлым, плесенью, тоской и грустью. Словно от рваной кружевной занавески.

— Так что же? — сказала Прухова. — Ты хорошо подумала?

— Не поеду я! Не рассчитывайте на меня!

— Ну, как хочешь. Пройдет немного времени, и ты с радостью поедешь к отцу. Только как бы уже не было поздно.

— Туда я уж никогда не вернусь. Не поеду, даже если отец этого потребует. Он и сам не должен был туда ехать. Чего ему тут недоставало? Он поехал только из-за сада, ради воспоминаний. По крайней мере погляжу на него еще раз, говорил он мне. Ведь прожил там почти всю жизнь.

— Ты хотя бы сказала: хорошую и спокойную жизнь…

— Жизнь бывает хороша, даже если она тяжела, госпожа Прухова. Но вам этого не понять.

Мария сказала это мягко, но с чувством удовлетворения. Сказала бы ей и о другом, если бы у нее хватило на это смелости, если бы, несмотря на все, немного не жалела ее. Где-то глубоко внутри сидела в ней жалость. Но пусть она не думает, что Мария так глупа, что ее можно легко обвести вокруг пальца. Пусть видит, что у нее есть собственная воля, хотя она и донашивала прежде Ольгины обноски. Теперь она уже не носит их и не будет носить никогда. Она теперь сама решает, как ей жить.

— Где мне понять это, — сказала Прухова теперь уже зло. — Значит, Прухова только использовала вас. Что твои родители без меня подохли бы с голоду, этого ты не знаешь, да?

Прухова нетерпеливо вертела чайную ложечку. Она сделала неловкое движение, и ложечка громко звякнула о чашку. Этот звук как будто испугал Прухову. С раздражением она бросила ложку на стол.

— Вероятно, они были вам нужны, если вы не дали им подохнуть, — сказала Мария упрямо. — Зачем вы мне об этом говорите? Не спасали же вы их просто из человеколюбия.

Ну вот и выложила все. Прухову, казалось, раздражало больше спокойствие Марии, нежели ее слова. А Марии даже в голову не приходило, что слова ее вызывают раздражение Пруховой. Только высказав все, она поняла, что именно больше всего бесит Прухову: то, что она, Мария, говорит ей все, что думает; бесит то, что она освободилась от ее зависимости и разговаривает с нею, как равная с равной, что осмеливается возражать ей, что она избавилась от прежнего страха.

Прухова встала. Она продолжала стоять у стола, рука ее была сжата в кулак, словно она хотела стукнуть им по столу. Даже сквозь румяна вдруг стало видно, как она побагровела, а на шее ее быстро билась жилка.

— Не сердитесь, госпожа Прухова, я сказала вам только то, что думала. Мне не хотелось вас обидеть, — поспешно заверила ее Мария. — Возможно, вы не знаете, сколько горя испытали мои родители.

— Соплячка! — вырвалось у Пруховой.

Она быстро повернулась и вышла из комнаты.

Мария заколебалась — идти за нею или нет? Остановилась в дверях и молча ждала, пока Прухова оденется. Та торопилась, даже не задержалась у зеркала. Прежде чем уйти, на мгновение взглянула на Марию, как будто хотела что-то сказать ей. Затем так же поспешно захлопнула за собой входную дверь.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Из Бржезины Терезка, собственно говоря, убежала. Когда в прошлом году после новогодних праздников умерла в кржижановской больнице ее мать, Терезка осталась в доме совсем одна. На нее вдруг свалились все заботы. Хозяйство! Хоть земли кот наплакал, а работы хватало! Мария и представить себе даже не может, сколько там работы! Домишко, козы, кролики, домашняя птица; коровенку мама, к счастью, продала сразу после смерти отца. Самыми тяжкими были первые вечера, пока она не привыкла к одиночеству, пока не осознала, что мама уж больше никогда не вернется, что ее уже нет, что она никогда больше не скажет ей: сделай это, поди туда. Ну и зима же это была! Дел в эту пору немного; как стемнеет, находит на нее страх, а сердце охватывает такая тоска. Так тоскливо было ей, что все вечера она плакала. Боже, как она ревела! А весной опять не знала, для кого должна хлопотать, для кого надрываться. Говорила себе, что лучше всего ей отсюда убежать и начать новую жизнь. Но она не знала, как это сделать. Разве посмеет она запереть дом, выбросить ключ и уйти. Человек ведь прикован к своему дому. А, да что говорить. Она себя прокормит… Могла на худой конец к кому-нибудь наняться в работницы, — она умеет ткать, у них дома был ткацкий станок, и она до самого конца войны работала на нем. Тогда она знала в городе только одного Ондржея. И совсем немножко Марию. Если ей придется очень плохо, пойдет к Ондржею, он ей как-нибудь поможет, говорила она себе. Это ее успокаивало. Порой, когда еще была жива мама, ведь он останавливался у них и всегда говорил: если, мол, что понадобится… И после маминой смерти пришел, только у Терезки не хватило духу попросить его, чтоб не оставлял ее там одну, взял с собою. Убеждала себя, что этот год как-нибудь поживет, выдержит. Но потом она привыкла к одиночеству и, возможно, жила бы так и до сих пор, если б ее оставил в покое старик Ворачек. Ворачек был их соседом. В начале войны он овдовел, единственная дочь его вышла замуж — она вместе с Франтишеком ходила в школу — и уехала в Вимперек. А старик остался в доме один. Пока была жива мама, он не отваживался заходить к ним. Но как только ее, бедняжки, не стало, он начал вертеться возле дома, обхаживать Терезку.

«Знаешь, девочка, земля наша рядышком, да и дворы тоже. Смотрят друг на дружку — скучно им, как и нам с тобой, одиноким. Давай-ка лучше соединимся и будем вместе…»

«Что это, дядюшка, вам взбрело на ум? — смеялась она сперва. — Нужен мне больно такой старикашка!»

На день он оставлял ее в покое, но потом все начиналось сызнова. Выгнал, негодник, старуху Лунячкову, с которой жил уже давно. Лунячкова надеялась, что он женится на ней, — вдова все-таки, бездетная, женщина как раз для него. Но где там! Подавай ему Терезку. На молоденькую позарился. Ишь, Синяя Борода! Он все время околачивался у Терезки и твердил ей про изгородь. Изгородь, мол, надо разобрать, к чему два плетня, девочка? Слезаковскую хатенку надо сдать внаем, и если даже ее только под летнее жилье кому-нибудь пристроить, пусть посчитает, сколько за год денежек наберется. Он уже все до грошика подсчитал. На все лады убеждал ее: была, мол, это покойницы матери воля, много раз она с ним, с Ворачеком, об этом говорила. «Ворачек, когда мне закроют глаза, позаботьтесь о моем ребенке. Я знаю, что вы настоящий христианин».

Где там, разве мама скажет такое! Она хорошо знала старика Ворачека. Правда, она с ним ладила — соседи ведь, но иначе как скрягой и бабником его не называла.

Когда Ворачек прогнал Лунячкову, он пришел к Терезке и стал жаловаться. Разговоры об изгороди не заводил, зато начал: и что это за жизнь у него. Посмотрела бы, какой он разнесчастный. Настоящий оборванец! Лунячкова, мол, его бросила. Врун несчастный! По целым дням будто горячего не ест, воды некому подать, если, не дай бог, с ним что случится. Терезка пожалела его. Накормила обедом, дала поесть и вечером, даже в хату к нему принесла, только чтоб не лез к ней. Но на следующий день, сразу же с утра, он снова отирался возле нее. Принес белье, чтобы Терезка постирала ему вместе со своим, все время заходил к ней, что-то одалживал: нечем, мол, даже пойло свое подсластить. В общем совсем замучил ее.

К счастью, вскоре к Терезке заявилась старая Лунячкова. Влетела в дом, словно фурия. Как только Терезке не стыдно! Если б только покойная мама видела, что она тут вытворяет, бедняжка бы в гробу перевернулась. Лунячкова плевалась, проклинала до третьего колена всю родню Терезки, призывала небеса обрушить громы и молнии на ее голову. Она, Лунячкова, мол, столько лет гнула спину на этого старого развратника, а тот ее теперь по миру пустил.

Терезка сперва горько расплакалась, но потом все-таки прикрикнула на Лунячкову. Хватит, сыта по горло! Она просто ничего не может с ним поделать, она хочет одного — чтоб ее оставили в покое! Старикашку Ворачека она просто видеть не может. Он сам все время лезет к ней! Пусть он подавится всем, что сожрал у нее! И хатой, и огородом тоже, чихать ей на все! А возиться с ним она не собирается — пусть этим Лунячкова занимается!

«Оставь мне свое хозяйство, я о нем позабочусь. Ты молодая, всюду найдешь себе работу. Не беда, даже если придется в прислугах побыть…»

Она, Мол, сразу же пойдет к управляющему и попросит переписать все ее имущество. Лунячкова не хочет обижать бедную сиротку…

На следующий день Терезка, взяв самое необходимое, сбежала в Кржижанов.

— Самое страшное, Мария, когда человек остается один. Не хочу больше быть одной никогда… Надо бы тебе выйти замуж… — немного погодя тихо добавила Терезка.

— Тогда ты должна мне искать жениха, — рассмеялась Мария.

— Я все же удивляюсь, — начала было Терезка, но, не закончив мысли, вскрикнула: — Господи, лепешки! — Она оставила утюг и бросилась к плите. — Нет, все в порядке! — рассмеялась она, присев на корточки у открытой духовки.

— Чему ты удивляешься? — спросила Мария.

— Знаешь, Мария, я ведь не имела представления, что мне делать, как быть, — сказала Терезка, продолжая сидеть на корточках и глядеть на противень с лепешками. — Все это устроил Ондржей. И доставил маму в больницу, и о похоронах позаботился, а когда я к нему тогда пришла, сказал, словно это так и должно быть: «Хорошо, что ты пришла. Я как раз о тебе думал…»

Терезка опустила противень на плиту и уставилась отсутствующим взглядом в стену. Вдруг резко обернулась к Марии.

— Как ты думаешь… — сказала она смущенно и робко, но с осветившимся счастливой улыбкой лицом.

Марии почему-то стало страшно. Она схватила спицы и принялась лихорадочно вязать. Это была шерсть от старого свитера Франтишека. Мария его распустила и начала вязать свитер для Терезки. У нее было немного светло-голубой шерсти, и она сделала из нее широкую полосу на груди.

— Ну, — сказала она как можно равнодушнее.

— …он меня любит? — произнесла с облегчением Терезка и посмотрела своими большими глазами прямо в глаза Марии.

Мария окаменела. Смотрела в эти темные, широко открытые, по-детски удивленные глаза, и сердце ее вдруг остановилось, а к горлу подступил комок; она не могла выжать из себя ни слова. Спицы замерли в ее пальцах.

— Кто? — сделала она вид, будто не поняла.

— Ну, Ондржей!

— Что Ондржей?

— Ну, любит он меня?

— Конечно. Конечно, он тебя любит, — поспешно заверила ее Мария.

Терезка села, подперев рукой голову, и снова мечтательно уставилась куда-то вверх. Мария встала и сложила вязание. Она должна уйти, пока Терезка не заметила ее волнения.

— Нет. Я не спрашиваю, любит ли он меня обыкновенно. Например, так, как тебя. Любит ли он меня по-настоящему? Иногда мне кажется, что да…

Мария украдкой взглянула на Терезку. Поняла, что та не ждет от нее ответа.

Она должна была что-то придумать, ведь нельзя было теперь просто так взять да уйти.

— Сейчас вскипячу чай, — сказала Мария.

— Он тебе говорил об этом? — спросила она затем, безуспешно стараясь скрыть свою тревогу.

Она открыла кран и налила в чайник воды. Водопровод загудел, и ей показалось, что этот шум отвлечет Терезку и поможет ей скрыть замешательство.

— Что ты! — весело воскликнула Терезка и сразу оживилась: — Он боится. Это должна сделать я сама. Он какой-то удивительный. Тебе не кажется, Мария?

Мария не ответила. Старалась производить как можно больше шума. Терезка любит Ондржея. Она догадывалась об этом. Сколько раз ей приходило это в голову. Но только на миг приходило, только мелькало в голове. Что же, это вполне естественно. Ничего другого, собственно, и нельзя было ждать. Терезка так одинока, совершенно одна. У нее нет никого, кроме нее, Марии, и Ондржея. Она как брошенный голодный щенок, который льнет к каждому, кто его погладит.

— Надо одеться. Приготовь чай! — сказала Мария.

— Куда ты собираешься? — удивилась Терезка.

— К Паздере. Или к Голечеку. Надо им рассказать, что приехала Прухова.

— Почему ты не скажешь об этом Ондржею?

— Потому что он уехал!

— Куда уехал?

— Не знаю, не интересовалась, — ответила она чуть нетерпеливо и поспешно-вышла в соседнюю комнату, чтобы одеться.

Как-то, когда Ондржей был у них, уходя он погладил Терезку по голове. Терезка проводила его как в дурмане, а потом долго сидела растерянная и молчала. Вот тогда-то у Марии впервые возникла догадка о ее чувстве.

Господи, что же делать? Как быть с Терезкой? Ондржей ведь любит ее, Марию. Она знает, знает точно. И ее он покорил. Своим ожиданием, своей терпеливостью покорил. Он никогда не захочет быть другим, чем есть на самом деле. А вот Мария, наоборот, делает все-все наперекор своим желаниям и мечтам. Она ненавидит самое себя. И в кого она уродилась с таким характером? Но теперь она уже не может себе представить, что Ондржея не будет рядом с нею, что она не могла бы опереться на него, что ей пришлось бы вычеркнуть его из своей жизни.

Она знала. Терезка — это только предлог для Ондржея. Случайно ли, что, когда она порой вместо Терезки идет отворять ему дверь, Ондржей говорит ей регулярно почти одно и то же и всегда смущенно:

«У меня появилась свободная минутка, а тут еще кой-какие дела на текстильной фабрике… Терезка могла бы заняться ими».

«Входи! — говорила Мария. — Терезка дома».

Да, Терезка — просто предлог. Возможно, что для Ондржея это также и партийное задание. А Терезка этого и не предполагает. Она ведь не знает Ондржея так хорошо, как Мария. Для него все — задание, и жизнь для него тоже задание… Как же Терезка не понимает этого? Да как ей понять? Она вполне логично рассуждает: если бы Мария с Ондржеем любили друг друга, они бы давно объяснились. Но ведь они молчат и держатся совсем как чужие.

В передней Мария быстро надела пальто и набросила на голову платок. Скоро восемь. В четверть девятого прибывает поезд.

Она приоткрыла дверь в кухню. Терезка смазывала перышком лепешки и тихонько напевала.

— До свидания, Терезка! — сказала Мария, подходя к двери.

— Вода закипела, — крикнула ей Терезка, но Мария, словно не расслышав, быстро вышла.

2

В последнее время Людвик почти каждую ночь видел один и тот же сон: побег из лагеря в Катаринаберге. Вот он перебирается через высокий деревянный забор. Он уже на самом верху, остается только перекинуть ногу через забор — и он будет свободен, избавится от преследователей, которые вот-вот настигнут его. Но он не может сделать этого. Нога, которую он должен перекинуть, вдруг становится невыносимо тяжелой, словно каменная, она тянет его вниз, он не может ее поднять и падает обратно.

Он просыпался весь в поту, сердце бешено колотилось. Обычно он вставал после этого и с час расхаживал по комнате. Он должен проверить свое сердце, проверить легкие, он должен подлечить зубы; он должен — что еще он должен сделать? Прежде всего должен задуматься о себе самом, прежде всего должен отдать себе отчет, чего он хочет.

Откуда тянутся корни этого странного сна? Это страх, который он принес в своем сердце из Катаринаберга? Кто они, эти преследователи? Ванек? Ольга? А может, это совесть?

Очевидно, Ольга. Он хочет убежать от нее и всегда возвращается к ней. Она сломила его волю. Вошла в его жизнь, в его разум и чувства. Все заполонила, не оставила места ни для чего другого.

Он должен был пойти сегодня вечером в театр. У него был редакционный пропуск на шекспировский спектакль «Как вам это понравится». Но уже сейчас он понимал, что не пойдет туда, что пойдет к ней, к Ольге. А она сегодня не рассчитывает на его приход, и Людвик не знает, как его примут. Но он все же пойдет. Пойдет к ней, потому что должен пойти, потому что не может без нее, потому что ему плохо, потому что он просто гибнет.

Вправе ли он вообще говорить людям о совести, призывать к честности и порядочности, поучать их — делайте это и не делайте того?

Геврле только что прямо на совещании выставил из редакции Янечека.

«Я это делаю вовсе не потому, коллега Янечек, что вы вступили в коммунистическую партию, но потому, что вы это от меня скрыли, — заявил он. — Демократия — это не только дискуссии, но это также дисциплина и доверие. Моя обязанность. — прежде всего оберегать независимость нашей газеты. На всех нас возложена важная миссия. Идущая прямо от Гавличека и Масарика. Оберегать чистоту общественной жизни, чистоту оружия, которое используют в своей борьбе политические партии. Мы — стрелка на политических весах. Защищать справедливость невзирая ни на что. Я никому не препятствовал…» — и так далее и тому подобное. Он говорил, говорил, и никто так и не отважился заявить ему в лицо, что это подлость. Только Шебанек плюнул и ушел. Людвик не способен был и на это. Более того, он был польщен комплиментами Геврле в его адрес. Людвик Янеба, в конце концов, что-то да значит в редакции. А может, он себе это только внушает. Заведующий отделом культуры — красуется на дверной табличке под его фамилией. А кем был Янечек? Что он знал о нем? Почти ничего. Что он откуда-то с Орлицких гор, что-то изучает, редактирует, что он лишен инициативы, как о нем выразился Геврле. Короче, студент, который вынужден подрабатывать. Почему он должен занимать внимание Людвика Янебы? И этот Янечек, которого Людвик едва ли принимал всерьез, оказал сопротивление Геврле. «Вы лжете!» — сказал он ему прямо в глаза. И вдруг оказалось, что дело уже не в Геврле, не в Янечеке, а в нем самом, в Людвике Янебе. Ну что ж, делай вывод! Сделай по крайней мере хотя бы то, что сделал Шебанек. Плюнь. Боишься? Нет, нет! Это тебя не касается? Возможно! Просто у него нет воли. Ольга всю ее целиком поглотила. Во что превратила его Ольга? В труса, в безвольного человека.

Существуют две Ольги. Одна — дрожащая, беззащитная, которая вызывает у него жалость. Другая — строптивая, кокетливая, циничная, расчетливая. Эта — холодная, с каменным сердцем, капризная, играющая любовью Людвика. Да, бывают минуты, когда Людвику кажется, что Ольге противна обстановка, в которой она живет. Что ей противна и собственная мать, и Фишар, и Владимир, все те странные люди, которые у нее собираются и которые стали приятелями Людвика только потому, что они ее приятели.

Ему следовало бы зайти домой, прежде чем идти к ней. Людвик жил неподалеку, на улице Под Слованы. Оттуда до набережной всего несколько шагов. Он должен умыться и надеть чистую рубашку.

Приняв такое решение, Людвик заторопился. Им овладело «нетерпение, и, только оказавшись среди людей в маленьком винном погребке «У Орла», куда он зашел поужинать, он немного успокоился. Здесь был только один свободный столик, придвинутый вплотную к стене, и Людвик расположился за ним.

Он выпил стакан вина, который придал ему смелости и вывел из удрученного состояния.

Позади него сидели двое пьяных и, жестикулируя, громко разговаривали. Из соседнего помещения долетали звуки марша, передаваемого по радио, потом музыку сменило невнятное бормотание диктора.

— Засуха была, ну, конечно, была засуха… — бубнил один из пьяных — пожилой, одутловатый, с усиками. — Была! Но разве перед войной я беспокоился — будет засуха или дожди? На кой черт мне было беспокоиться? Зачем беспокоиться? Это была не моя забота…

— Да заткнись ты, — оборвал его второй, еще более пьяный. — Пропадешь! В ничто, — с трудом, по складам выговаривал он, — в ничто превратишься!

Людвик старался не слушать. Ел свой ужин. Отбивную котлету с зеленым луком и жареным картофелем, сто пятьдесят граммов мяса, пятнадцать граммов жиру. Запивал красным вином.

…установить антидемократическим и антиконституционным путем непредставительное бюрократическое правительство, которое будет пытаться вырвать власть из рук победившего народа, чтобы поставить ее на службу реакции.

Не доев, Людвик отодвинул прибор и подошел ближе к двери соседней комнаты, чтобы лучше слышать радио.

…руководство партии, сознавая всю серьезность этой угрозы для народно-демократического режима и новой республики, решило принять все меры предосторожности, чтобы воспрепятствовать бесчестным проискам объединившейся реакции…

Что-то щелкнуло, и стало тихо. Кто-то выключил радио. Людвик с любопытством огляделся вокруг. Люди безмятежно и невозмутимо продолжали заниматься своим делом, уничтожали свой ужин или же, склонившись над стаканами вина, вели разговор.

— Пропадешь! — повторил еще раз пьяный, глядя в упор на своего собеседника. Голова его упала на мокрый, покрытый табаком и пеплом стол.

Людвик торопливо доел остывший ужин. Он вдруг почувствовал радостное волнение. Начался кризис. Он вспомнил Чермака.

«…Сознавая всю серьезность этой угрозы… принять все меры предосторожности…» Людвик не знал, что под этим подразумевается. «…Бесчестные происки реакции… защитить интересы государства и нации…» Черт, подобные слова не употребляют просто так, в ситуации, когда ничего особенного не происходит. А люди здесь спокойно ужинают, пьют вино, словно это их не касается. А в самом деле, касается ли их это? Народ! Людвик не мог себе ничего представить и за этим словом. Либо представлял себе очень слабо. Кто это и что это такое? Народ разочарован… народ приветствует меры безопасности… А народ вот ужинает, пьет вино и ведет пьяные разговоры. Но, быть может, это не народ?

У Людвика разболелся зуб. Коренной, нижний. Он всегда начинал у него болеть, как только Людвик с мороза входил в теплое помещение. И во время еды болел, мерзавец. В последнее время Людвик даже не мог ничем полакомиться. Надо будет, прежде чем идти к Ольге, забежать в какую-нибудь аптеку и купить порошок. Вообще же надо пойти к зубному врачу. Зубы у него в ужасном состоянии, даже в передних он нащупывает языком большие отверстия, оставшиеся после выпавших пломб. Наверняка потребуется золото. А главное — деньги. Следовало бы начать экономить. Но он не умеет экономить. Не знал, как собрать денег на зимнее пальто. А ведь он должен был бы хорошо одеваться. Ольге это нравится. И что только Ольге не нравится!

Официант принес ему еще графинчик вина. Он быстро выпил его, оделся и вышел.

Ему показалось, что потеплело. С реки дул влажный теплый ветер. Тускло освещенное небо заволокли причудливые нагромождения снеговых туч. Такое небо всегда напоминало ему горы и Катаринаберг. И сердце Людвика сжималось от тоски по людям.

Ольга не очень удивилась его приходу. Людвика обрадовало уже то, что он не увидел выражения досады на ее лице.

— Ты не пошел в театр? — спросила только и посмотрела на его башмаки.

Людвик знал, что это означает. В гостиной был новый бежевый ковер, «невероятно красивый, но слишком непрактичный». Прежде чем войти, Людвик тщательно вытер ноги. Ольга, очевидно, ждала гостей. На столиках были приготовлены бутерброды, бокалы и несколько бутылок вина. Гостиная эта была хорошо знакома Людвику. Когда летом Ольга уезжала с матерью в Швигов, она распорядилась, чтобы гостиную окрасили; тогда же появился бежевый «непрактичный» ковер, а кресла и широкая тахта были заново обиты. Перед приходом Людвика Ольга, видно, читала. На столе лежала толстая книга, и Людвик, сев в кресло, прочитал на корешке ее название: «Долина решений».

— Ждешь кого-нибудь? — задал он ненужный вопрос.

— Как обычно, — ответила Ольга.

Она задумчиво курила сигарету, глядя на стену перед собой. «Как обычно» значило, что придет Владимир, придет Кайда, вероятно, с Линой, придет…

— Пригласила сегодня Люцию. Мама уехала, — сказала Ольга.

Она откинула голову на спинку кресла, прикрыла глаза, — боже, какие у нее густые, красивые ресницы! Рука ее бессильно свисала.

— Что с тобой? — спросил он с беспокойством и наклонился к ней.

Взял ее руку и сжал в своей ладони. Она была холодная, безжизненная. Ольга сделала слабое движение головой, которое означало — не спрашивай.

— Ты сказал, что пойдешь в театр, — заметила она.

— Мне не захотелось, — ответил Людвик. — Мне надо было видеть тебя…

— Тогда смотри…

Она не шевелилась. Он держал ее за руку и пристально смотрел ей в лицо. Не может быть, чтоб она не почувствовала его молящего взгляда. Он встал, склонился над нею, положил ей на голову руку и хотел поцеловать. Она, будто очнувшись от глубокого сна, слегка отвернула голову и сказала:

— Осторожней, я только что от парикмахера.

Холод, лед. Даже шага не сделает ему навстречу. С ума сойти можно! Он быстро выпрямился и прошелся по комнате.

— Странная жизнь!

— Что ты говоришь…

— Я говорю; — резко обернулся он, — что мы живем пустой, бессодержательной, отвратительной жизнью.

Он почти выкрикнул это. Не пошелохнувшись, она открыла глаза и поглядела на него чуть удивленно.

— Да, живем именно так, — согласилась она.

— Грязная жизнь! — вырвалось у него.

— А скажи, пожалуйста, что такое чистая жизнь? — немного оживилась Ольга.

Он не знал. А может, знал. Знал, что эта жизнь — грязная. Эти их уродливые отношения. Эта опустошенность чувств, этот холод. Он расхаживал по комнате, потом, заметив, что его башмаки, хоть и тщательно вытертые, все же оставляют следы на бежевом ковре, снова сел в кресло. Он понимал, что ему надо уйти. Если б у него было хоть немного воли, он ушел бы. Но куда он пошел бы? Его приводила в ужас сама мысль, что он снова будет один в своей комнате. Если б у него было достаточно силы воли, он ушел бы раз и навсегда. Но у него нет собственной воли, он не в состоянии сделать этого.

— Что я такое? Твой любовник? Нет. А нас все считают любовниками. Ведь я тебя даже не обнял ни разу. Я твой друг? Где там! Ведь ты скучаешь со мной. Что я, что я для тебя? — выкрикнул он почти с отчаянием.

Ольга молчала, по лицу ее пробежала мучительная гримаса.

— Отвечай! — настаивал он.

— Не знаю… Оставь, Людвик.

Он снова подошел к ней; у него было такое чувство, что он должен ее встряхнуть, разбудить. Повернул к себе ее голову, поцеловал, она приняла его поцелуй с полным равнодушием. Лоб ее был холодный, губы — сухие, неласковые, бесстрастные.

— Прошу тебя, оставь, ведь сейчас придут люди, — сказала она и отвернулась, поправляя прическу.

— Давай жить иначе, Ольга!

— Как?

— Вместе. Проще, радостней, ну как-то, как-то не так сложно. Столько людей умеют так жить! Почему же мы не сумеем?

— А что значит «проще»?

И когда он не сразу ответил, Ольга добавила усталым голосом:

— Штопать носки, штопать жизнь?

Она горько рассмеялась. И в ту самую секунду, когда у него возникло желание, чтоб поскорее пришел конец этому бесплодному пребыванию с глазу на глаз с Ольгой, раздался звонок. И Ольге тоже явно стало легче. Она пошла отворить, Людвик услышал веселые восклицания на лестнице и искренний смех Ольги. Вот смеется же! Умеет смеяться.

Пришел Владимир.

3

Кржижановский вокзал в этот час был пуст. По путям ковылял с фонарем какой-то человек; холодный ветер заметал снегом все вокруг, наращивая у заборов сугробы и сравнивая с землей пороги домов. В зале ожидания, куда заглянула Мария, темном, и холодном, тоже не было ни души.

Вдали засвистел паровоз.

Мария вдруг безошибочно почувствовала, что именно этим поездом приедет Ондржей. Она не сомневалась в этом. Словно они заранее условились, что сегодня здесь встретятся.

Она ходила взад и вперед по перрону, и всякий раз, когда проходила мимо освещенной конторки дежурного по станции, она заглядывала внутрь, чтобы увидеть висевшие на стене часы. Такие же, только чуть побольше, часы висели в гостиной в Швигове. У них была стеклянная дверца, закрывающаяся на ключ, длиннющий позолоченный маятник, размеренно раскачивающийся из стороны в сторону, неторопливо, бесшумно.

Не хотелось ни о чем думать. Если бы она начала размышлять, возможно, убежала бы отсюда. Она здесь и все. А из приближающегося поезда выйдет Ондржей…

И как часы отбивали время, она знала. Гулкий, как у колокола, звук. В невзрачной конторке дежурного часы эти были совсем не к месту. Словно их откуда-то выкрали и повесили тут. Стрелки передвигались медленно, сейчас несколько минут девятого. Сколько еще раз придется ей пройти по перрону, прежде чем прибудет поезд… Теперь она посмотрит на часы, когда будет идти обратно. На это уйдет минута. Стрелка передвинулась на одно деление. Нет, надо ходить спокойнее, медленней и думать о чем-нибудь, не имеющем прямого отношения к Ондржею… Она подойдет к нему, остановит его, а что скажет — не знает. Знает только, что она должна тут быть.

Поезд снова дал о себе знать. Пересек не защищенное ничем шоссе возле самого города. Вышел дежурный, застегнул куртку, на путях появились еще двое мужчин, они что-то кричали друг другу. Мария скользнула в тень складских помещений и встала недалеко от двери, через которую должен был пройти Ондржей.

Вокзал вдруг залило светом, поезд подошел с веселым свистом, словно радуясь, что добрался в целости и сохранности и что долгий путь уже позади. Из вагона вышли двое мужчин. Один из них Ондржей. Нахлобучив поглубже шляпу, он перескочил через рельсы и почти бегом направился к выходу. Помахал приветственно дежурному. Мария загородила ему дорогу.

— Ты ждешь кого-то? — спросил он изумленно.

— Тебя, — сказала Мария.

Она преградила ему путь, будто собиралась задержать его, если б он захотел уйти. Смотрела ему в лицо. Из-под шляпы на его лоб упала прядь волос, он был небрит, и, когда улыбался, лицо его расплывалось.

— Что случилось? — спросил он, немного смущенный взглядом Марии.

Он сунул портфель под мышку и стал шарить в карманах, отыскивая сигареты и спички.

Мария покачала головой. Ничего не случилось.

— А почему не пришел Паздера? Почему он послал тебя? В такую погоду? — сказал он, словно вдруг понял, почему он встретил здесь Марию. — Все в порядке. Можем начинать, если здесь объявится Прухова.

— Она уже здесь, — сказала Мария. — Но я бы не пришла только из-за этого. Я пришла по личному делу, к твоему сведению. Мне надо с тобой поговорить.

Ей вдруг стало холодно.

— Пойдем, — сказала она.

Он недоумевал. Опустил воротник пальто, поглядел на Марию и зашагал вперед.

— Ой, скользко, — смеясь, воскликнула Мария и ухватилась за его рукав.

Он бросил сигарету, взял Марию под руку. Держал ее крепко; Марии стало удивительно хорошо, и, казалось, уже ни о чем не надо говорить.

— Что случилось? — спросил Ондржей.

Секунду она молчала, а потом сказала, улыбаясь:

— Даже не знаю. Допустим, мне было грустно и я взяла да и пришла…

Он остановился, посмотрел на нее и сказал с растерянной улыбкой:

— Я тебя в самом деле не понимаю. И не хотел бы снова понять тебя превратно.

— Ты прекрасно все понимаешь, — прошептала она.

Налетел ветер, Ондржей стал так, чтоб заслонить Марию. Ей понадобился носовой платок, у нее не оказалось с собой.

— Ондржей, дай мне платок…

Он вытащил из кармана платок и протянул ей, платок был не совсем свежий.

— Я пришла к тебе… — повторила она, кладя платок ему в карман. — Знаешь, я хочу тебе что-то сказать, но не здесь. Где-нибудь в тепле…

— Пойдем к нам, — сказал он. — Я провожу тебя потом.

Он сказал «к нам». Боялся сказать «ко мне», чтоб не испугать ее. Марии вдруг стало смешно.

Когда дошли до перекрестка, Ондржей остановился.

— Не стоит идти через центр, — сказал он.

Идти через центр — это значило идти мимо дома Тонки. Ему казалось, что он не может идти с Марией и думать о Тонке. «Жду ребенка», — сказала она. Ондржею вдруг стало страшно. Нет, он какой-то чудной, если бы это не было глупо, он сказал бы, что им овладел какой-то безумный страх. Он шел с Марией под руку по обледенелым тропинкам городской окраины, мимо скотобойни, по направлению к электростанции. Летом здесь очень красиво. Тропинка вьется по лугу, мимо небольшого соснового леска, до самого мостика, переброшенного через речку. Сразу же за мостиком домик Махартов. Было темно, хоть глаз выколи, а ботики Марии скользили так, что она не могла сделать и шагу, не опираясь всем телом на Ондржея. Она поскользнулась. Его руки подхватили ее, она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его пальто. Вот так бы и остаться навсегда. Пусть бы ее обнимал, пусть бы прижимал. Она подняла к нему лицо — печальная и радостная, горькая и счастливая улыбка светилась на нем. Его лицо, крупное, широкое лицо приблизилось к ней, на спине она почувствовала тяжесть его портфеля, его губы были холодными.

— Пойдем, — прошептал он.

Он сунул ее руку в карман своего пальто и крепко сжал ее. «Что со мной происходит?» — повторял он про себя, но был не способен здраво рассуждать. «Тонка, Тонка, Тонка!» — кричало что-то в нем непрерывно.

Перейдя через мостик, он по двору провел Марию к пристройке. Она кое-что знала о его домашних делах. Знала, что Ондржей не живет со стариками, у него комната в заново пристроенной части домика. В темном коридорчике на нее пахнуло сыростью. Ондржей отворил дверь и включил свет. Мария дрожала от холода.

— Садись, сейчас будет тепло.

Он положил портфель у стены и как был, в пальто, опустился на колени возле печки и развел огонь. Мария, зябко кутаясь, осматривалась вокруг. Это была небольшая комната с одним окошком, которое Ондржей, как только в печке разгорелся огонь, завесил куском голубой полосатой ткани. У стены — низкая железная кровать, покрытая коричневым одеялом. Возле окна — стол, а на столе множество разных бумаг, газет, журналов и брошюр, которые к тому же еще пачками лежали на полу у стены и на полке, сколоченной из неоструганных досок. У двери — умывальник и кувшин с водой, возле умывальника — старенький диван.

В печке загудело, и вдруг приятно пахнуло жаром. Мария сняла пальто, которое Ондржей с какой-то торжественностью повесил на плечики в шкаф. Потом придвинул Марию прямо со стулом к печке.

— Прежде чем я вернусь, здесь будет жарко, — сказал он. — А ты от меня не убежишь, как тогда?

Она замотала головой и улыбнулась.

— Нет, просто не смогу. Я бы в этой темноте сразу же упала.

Ондржей вышел, И ее вдруг удивило, что она совершенно спокойна и вовсе ие встревожена тем, что оказалась наедине с Ондржеем.

Маленькая железная печка раскалилась, даже труба ее светилась и гудела. Мария взяла совок и подложила немного угля, потом закрыла дверку. Как раз в эту секунду вошел Ондржей, в руках у него была кружка с водой, сахарница, а под мышкой бутылка рому.

— Сейчас мы сварим грог. Чтоб согреться, — сказал он и рассмеялся. Но как-то не так, как обычно. Он смеялся озорно и радостно.

Ондржей поставил жестяную кружку с водой на печку, пододвинул стул и сел напротив Марии. Взял ее руки в свои.

— Ну, говори! — сказал он.

— А что еще я должна сказать, Ондржей? Я тебе уже все сказала, — ответила она и положила голову ему на плечо. Ей хотелось плакать. Вдруг ей стало жаль времени, которое ушло. — Два года… — начала было она, но так и не договорила.

— Два года и семь месяцев, — добавил Ондржей. — Это будет точно, Мария. Так долго я тебя ждал. И прежде…

Он снова умолк. Ждал? В том-то и дело, что не ждал!

— Что прежде? — спросила она.

— Нет, нет, ничего, — сказал он поспешно и погладил ее волосы.

— А может, это и хорошо, — прошептала Мария.

Она прижалась лбом к его плечу, и он не видел ее лица. Смотрел через ее голову на стену.

— Нет, не хорошо. Это, безусловно, не было хорошо, — сказал он печально.

А может, он не имеет права обнимать ее? Ведь она ничего, ничего не знает. Что будет, когда она все узнает? Когда узнает, что он все это время жил с Тонкой. Что она ждет от него ребенка? Мария, по которой так тосковал, Мария, о которой только и думал, которую считал для себя потерянной, сидит рядом с ним. Он прикасается к ней, может гладить ее волосы, которые всегда казались ему солнечным светом, может ее целовать, может все. И это действительно она! Мария, Мария, сто крат Мария! Но имеет ли он на все это право?

Он приподнял ее голову и заставил ее посмотреть себе в глаза. Они встали. Она прильнула к нему, Ондржей чувствовал ее руки на своей голове. Целовал ее. Лоб, глаза, нос, губы, ее белую шею.

— Вода закипела, — воскликнула Мария, показывая на печку. Точно так же крикнула Терезка незадолго до этого.

— Имею право! — сказал Ондржей.

Мария не поняла.

4

Бенедикт собрался было уже лечь спать, когда четырнадцатилетний парнишка Вотруба принес ему записку, в которой говорилось, что в девять часов он должен быть в ресторане при гостинице Враспира. Стояла подпись: «Шейбал». Почему он должен являться к управляющему в ресторан? Почему ему об этом не сказали на заводе? Бенедикт неуверенно вошел в ресторан, оглядел большой пустующий зал, — за всю свою жизнь ему приходилось бывать здесь два или три раза, он обычно заходил в трактир «На уголке». Ресторан Враспира испокон веков предназначался только для господ. Нигде никого. Он уже подумал, что кто-то подшутил над ним, как вдруг появился молодой Враспир — Яроушек звали его в школе, такой дохлый, настоящая бледная немочь был он сызмальства — и сказал:

— Эй, Йозеф, тебе надо туда, в салон.

— Что там происходит? — спросил Бенедикт.

— Какой-то ужин, что ли.

— Трепло! Какой ужин? В чем дело?

— Ступай! Это точно. Получишь пару сосисок с хреном и пиво.

Бенедикт пошел в салон, находившийся сразу же за общим залом. Стены его были оклеены красивыми обоями, на одной стене висела картина в золоченой раме и на ней было изображено большое блюдо с неощипанным фазаном, виноград и бутылка вина. В углу салона стояла пузатая американская печка, она топилась и грела так, как если бы тебя обнимала хорошая бабенка.

Бенедикта, правда, женщины никогда не обнимали. Он присел поближе к печке, — дома, черт побери, ему и не снилось столько тепла, у него крохотная печурка, и он должен в нее все время подкладывать топливо, а как только печка погаснет, в его комнатушке снова становилось как в склепе. Вообще живет он по-собачьи. До того неустроенно у него все. Другие-то наверняка живут с удобствами. Не умеет он ничего для себя устроить. Никогда не жил хорошо и поэтому, наверное, не умеет.

Давно пора жениться. Скоро, черт подери, стукнет тридцать семь, да разве затащишь какую бабу в свою нору?. А пока у него не появится там женщина, все будет выглядеть точно так же. Вот такая карусель! Никогда не поест как следует, в обед похлебает что попало в заводской забегаловке, вечером заморит червячка куском колбасы, и, не будь рядом старухи Шустровой, некому было бы даже обстирать его. Шустрова, увидев как-то его пуховик, всплеснула руками и сказала: «Йозеф, неряха ты эдакий, как же ты сам еще не завонялся!» А может, и завонялся? Наверное, завонялся. Всем противен Бенедикт. С того времени она берет его белье и стирает в корыте вместе со своим. Обещал он ей за это смастерить стиральную машину. Вот только достанет материал подходящий. Ведь ему надо и убраться в своей конуре, и еду приготовить. Короче, в доме нужна женщина. Он не хочет, ей-богу, не хочет этого задаром. Только какая дура соблазнится его рыжими патлами. Вот если б Тонка, да только он хорошо знает; она уже выбрала себе ухажера, этого красавчика Махарта. Ну, ничего, погоди, он набьет ему морду, тогда тот перестанет крутить с ней… Хоть бы какую-нибудь бабу завести, по крайней мере для порядка. Ну что с того, что рыжий, — почему она должна обращать на это внимание? Вон у Франты Восмыка горб на спине, а как бабы за ним бегают! А ведь он и половины не зарабатывает того, что Бенедикт. С Бенедиктом даже Тонке было бы совсем не плохо…

Официант поставил перед ним пол-литровую кружку пива и тарелку с сосисками и хреном, хотя он ничего не заказывал.

— Это что, мне? — спросил его Бенедикт.

— Да, это заказано для вас.

— А кто заказал?

— Так распорядился хозяин, — сказал официант и исчез.

Не успел Бенедикт выпить пиво и проглотить сосиски с хреном, как появился управляющий Шейбал, и тотчас же следом за ним вошли еще двое; сперва он не узнал, кто эти господа, но потом догадался. Это были Фишар, адвокат, который выступал свидетелем на процессе Годуры, а дама в черном платье с белым ожерельем на шее — Прухова. Старика Прухи жена. Завод, значит, в цене, раз они примчались сюда. Доктор Фишар был невероятно любезен, просил Бенедикта извинить за то, что они заставили его ждать. Он только что вернулся из Брно, поезд пришел с опозданием. Бенедикт, конечно, извинил его — почему бы ему не извинить, он ведь никуда не торопится. Потом все трое сели рядом с Бенедиктом, поближе к печке, доктор потирал руки, наслаждался теплом — в поезде очень замерз, затем помолчали — читали меню, и все трое заказали шницель и картофельный салат.

— Что будете пить? — спросил доктор женщину.

— Бокал белого вина, пожалуйста, — сказала она.

Они ели, а говорил, собственно, один только доктор Фишар. Бранил погоду, возмущался обледенелыми дорогами: немыслимо вести машину, он вынужден был оставить ее в Брно и ехать сюда поездом. Бенедикт не сводил с них глаз.

Шницели были огромные, во всю тарелку, и красиво политы жиром. Черт возьми, деньги у них водятся! Надо бы и ему такой заказать. Но, ясное дело, Бенедикту и пары сосисок за глаза хватит. Раз так — ему самому надо заказать себе такой шницель, назло им. Нарочно, пусть видят, что и он не лыком шит, что деньги и у него водятся. Заказать, даже с наценкой. Он смотрел на дамочку, как она орудует ножом и вилкой, и вдруг на него напал страх, как бы действительно не соблазниться. Он заказал себе кружку пива. Когда ему принесли, управляющий как раз доел свой шницель; он подмигнул Бенедикту — я, дескать, старый демократ, — поднял кружку и выпил с ним: твое здоровье, мол! Доктор тоже кончил есть, только дамочка все еще ковырялась в своей тарелке, потом отодвинула ее, наклонилась к управляющему и Бенедикту и сказала:

— Надеюсь, друзья, что эта встреча будет для нас достаточно полезна.

Бенедикт понятия не имел, о чем идет речь. Он поглядел на Шейбала, но тот не улыбнулся, не кивнул, сидел с таким видом, словно это вовсе к нему не относится. Ладно, посмотрим, как вы себя покажете. Пусть выскажутся! И пусть не думают, что он за пару сосисок с хреном будет поддакивать им, как баран.

— Как вам известно, — заговорил доктор, — ситуация, так сказать, назрела. В ближайшие дни произойдут радикальные изменения.

Он повторил это потом еще несколько раз, только вместо «радикальные» говорил «кардинальные».

— Коммунисты со своим хозяйничаньем зашли в тупик, — продолжал он. — Теперь речь идет о том, чтоб предотвратить неизбежный крах. От заграничных рынков мы совершенно отрезаны. Национализация провалилась. Декреты необходимо пересмотреть. Если будет установлено, что национализированное предприятие не приносит дохода, будем поступать безжалостно. Наши предприятия должны получить оздоровляющее вспрыскивание, инициативу. Сегодня это яснее ясного. Речь идет не о том, как это многие толкуют, чтоб все национализированные предприятия вернуть снова в частные руки. Мы создадим новую форму. Форму кооперативной собственности, и трудящиеся будут пайщиками предприятий, на которых работают.

Шейбал время от времени кивал головой, но скорее только для того, чтоб доктор не подумал, что его никто не слушает. Бенедикт почуял — все эти громкие слова наводят тень на плетень. Предприятие должно окупаться — это вполне понятно. Но только, чтобы окупаться, оно должно располагать всем, что необходимо для производства. И если в его распоряжении все это есть, рабочий всегда заработает, и об этом им нечего беспокоиться. Но факт остается фактом — у них на заводе уже несколько раз случались простои. То нет каких-то материалов, потом вдруг выключат ток, один раз не доставят моторы, другой — листовое железо, лак, смазочное масло, ну и разное там… Короче говоря, безобразие. И если бы кто навел в этом порядок, то все было бы здорово. Но кто поручится, что порядок наведет именно этот доктор? Руки у него как у приходского священника. Он то разводит ими, то складывает их, то повертывает ладонями вверх и кладет на стол, то нервно барабанит пальцами. Его перстень с драгоценным камнем такой величины, что им можно разбить окно в костеле, наверняка стоит уйму денег.

И что ни слово — то все братья. Братья здесь, братья там. Он даже перешел с Бенедиктом на «ты», ведь так, мол, у них принято в партии. Только гляжу, доктор, какой вы мне брат? Вы шницель уписываете, а я сосиски жую, у вас холеные руки, у меня — корявые, вы разъезжаете в автомобиле, а я на своих двоих, вы языком работаете, а я вот этими копытами.

Старик Шейбал, похоже было, просто не знал, что и сказать на все это. Допил до дна свою кружку, только кадык шевелится. Бенедикт видел его, собственно, впервые вне завода; когда Шейбал приходил в цеха, он был всегда в сером плаще и в потертых брюках. Теперь на нем — разрази его гром! — черный костюм и белая рубашка, вырядился на эту пирушку.

У старика тоже был хорошо подвешен язык, и выражался он всегда очень интеллигентно. Бенедикт никогда не научится так говорить. А вот каждый из этих господ знал, как это делать. И дамочка тоже. Умеет по крайней мере, как говорится, элегантно ковырять в зубах. Один только Бенедикт мычит как телок.

Он, Шейбал, мол, прежде всего специалист. В политике не разбирается — специалист остается специалистом. На ответственных постах должны стоять люди, которые хорошо знают свое дело. Но сейчас, безусловно, это не так.

— Полагаю, что отсюда будут проистекать и все дальнейшие затруднения. Я хотел бы узнать, каковы намерения господина доктора. Не хотелось бы, разумеется, — обратился Шейбал к Бенедикту, — предпринимать что-либо за спиной других служащих и без согласия заводского совета.

— Сегодня все только и заняты политикой, — сказала дамочка.

Она перестала ковырять в зубах, вынула из сумочки зеркальце и, глядясь в него, оскалила зубы.

— Так вот каков смысл нашей встречи, — заговорил доктор и снова, как священник, развел руками. — Госпожа Прухова, — повернулся он к дамочке, которая в эту минуту прятала зеркальце в сумочку, — с нынешнего дня снова законная владелица завода, и она хочет получить от вас информацию о настроениях на заводе, прежде чем я приму дела в качестве ее поверенного, и главное, она хотела бы знать, как эта перемена будет всеми воспринята. Теперь уж есть подтверждение Верховного суда — вот, пожалуйста. Это делается совершенно, — он откашлялся, — законным порядком. К кому же мы должны обращаться, как не к управляющему предприятием и председателю заводского совета? Ведь это вполне естественно!

Он повернулся к Бенедикту и улыбнулся ему.

— Стоп! — сказал Бенедикт. — Я-то ведь никакой не председатель. Тут какая-то ошибка. Ведь я только заместитель председателя. А председатель у нас Махарт, Ондржей Махарт. Управляющий может подтвердить это.

Управляющий кивнул.

— Значит, я был неправильно информирован, — сказал Фишар. — А что, председатель коммунист?

— Конечно! — подтвердил Бенедикт.

Фишар огляделся вокруг, рассмеялся и сказал:

— В таком случае я с большей охотой буду вести переговоры с заместителем председателя.

«Предаешь интересы рабочих, — напустился на Бенедикта сегодня утром на заседании Паздера. — Твой отец из-за Пруховых повесился на балке, неужели ты это забыл?» Как бы не так! Бенедикт никаких интересов не предает. Все это, что ни говори, вышло по ошибке. Он ведь не знал, зачем идет сюда. Что же, разве Махарт не пошел бы, если б за ним управляющий послал, если б он сказал ему: приходи вечером в ресторан? Пошел бы, вполне понятно. И почему бы ему не пойти?

Да дело-то в том, что Махарта ведь они не пригласили, потому что они его не могут использовать. А его, Бенедикта, они думают, что смогут. За пару сосисок?! Нет, дудки! Не знаю почему, но этому докторишке я что-то не очень верю. А дамочке и подавно. И дело даже не в них самих; если хорошенько подумать, ведь они хотят только одного — вернуть себе завод. Это Бенедикт понять может. Ведь в характере человека заложено желать все больше и больше. Но им тоже нечего удивляться, ежели наши не захотят отдать завод. Это тоже, так сказать, в человеческом характере. Если человек привыкнет к мысли, будто что-то принадлежит ему, ему трудно с нею расстаться. И потом, люди на заводе теперь уже не могут представить себе, чтобы кто-то снова ими командовал. Как Пруха или Годура. Отца Бенедикта выбросили с завода в самые тяжелые дни. Отец повесился, а Годура, негодяй эдакий, по-прежнему разгуливает, беспечно помахивая своей тросточкой. И кто знает, может, именно этот франт доктор помог Годуре снова выплыть. А вот ему, честное слово, куда милее Шейбал, который сейчас не мычит не телится и прикидывается невинным младенцем. Этот все-таки обращается с людьми по-человечески. И ты можешь ему все сказать, если что тебе не по нраву. Но вот попробуй молвить что супротив этой дамочки! Никогда еще Бенедикту это не было так ясно, как сегодня. И, возможно, потому, что он видит сейчас их всех так близко. Потому что видит эту подержанную дамочку, которая ковыряет в зубах, этого докторишку, который заказывает шницеля. Но пусть они, черт побери, много не воображают о себе: у него тоже есть самолюбие, и он докажет им это, как только представится случай.

— Так к чему этот разговор? — сказал он. — Мы вам завод все равно вернуть не можем. Правда? — обратился он к Шейбалу и оскалил свои неровные, сточенные зубы.

Фишар деланно рассмеялся.

— Это само собой разумеется. Потому что он не ваш. Он наш. То есть госпожи Пруховой. По закону. Суд так решил, понимаешь?

— Почему же не понимаю, я не олух, — сказал Бенедикт, сам не понимая, почему вдруг разозлился, и чем дальше, все больше ненавидел Фишара. — Только каждый знает, как сегодня обстоят дела. Здесь подмаслите, там подмажете — и документик в кармане. Только бумажка — это еще не завод. Бумажкой можно хорошенько только одно место подтереть… Пусть дамочка не обижается…

Все рассмеялись. Фишар под конец приятельски хлопнул Бенедикта по спине.

— Теперь уж я не понимаю, — сказал он. — Ты думаешь, что будут затруднения при передаче предприятия, да?

Бенедикт кивнул.

— Обязательно будут!

Фишар сверкнул зубами — трудно понять, хотел ли он засмеяться или чихнуть.

— Вы должны понять, что выполнение решения суда обеспечивается государственной властью!

Бенедикт молчал, потому что не очень-то хорошо разбирался в этом. И вдруг все замолчали, словно язык проглотили. Подошел официант, оглядел стол и спросил, не угодно ли будет еще что-нибудь заказать. Бенедикт кивнул официанту и протянул ему пустую кружку.

— Я бы не советовал недооценивать того, что сказал Бенедикт, — проговорил наконец Шейбал.

— Упаси боже! — воскликнул доктор. — Я отнюдь не склонен что-либо недооценивать. Я очень благодарен ему за любую информацию. Речь идет именно о том, чтоб все обошлось без шероховатостей, без лишнего шума и тем более без насилия.

— Какое там насилие, — об этом не может быть и речи, — пробормотал Бенедикт.

Он, безусловно, даже представить себе этого не мог. Завтра, видимо, эта дамочка с доктором заявятся на завод и скажут: «Так вот, с сегодняшнего дня все это снова наше. В общем, работай, не тужи, хозяину служи! Жмите изо всех сил, голубчики, и не суйте ни во что свой нос!»

— Думаю, что в случае, — услышал вдруг Бенедикт голос Фишара, — если коммунисты захотят воспрепятствовать госпоже Пруховой в законном возвращении ее собственности, тогда, конечно, было бы необходимо вмешательство.

— Ах, так! — понял наконец Бенедикт. — Значит, вы решили идти против нас?

— Я говорю о коммунистах, — ответил доктор сухо.

Ах, дьявол! Он представляет себе все это тоже слишком уж просто. Думает, что против решения суда будут одни лишь коммунисты. Только Бенедикт не хотел бы видеть, что начнут вытворять заводские бабы, когда эта дамочка окажется среди них. Коммунисты, некоммунисты — все поймут сразу, что это за фря в шубке, которая в жизни ни к какой работе не притрагивалась. Так вот они какие, капиталисты! Но рабочий человек их уже не боится, даже если с ними еще не до конца справился. Ведь они ловкие, как обезьяны. А Бенедикт, думают эти господа, вполне подходящая личность, чтоб из него выудить побольше. Поэтому дамочка смотрит на него так, словно его нет, словно перед ней прозрачное стекло, она его немного остерегается, но и немного заискивает перед ним. Ведь господа для того и существуют на свете, чтобы все им служили, и Шейбал тоже. Если же он перестанет прислуживать — скатертью дорожка, на его место десяток других найдется, а если не десяток, то по крайней мере Годура. Они считают, что так оно и должно быть, они привыкли все мерять деньгами, наверняка никогда не знали, что такое пустой карман; возможно, если бы у Бенедикта денег было вдоволь, если бы он не изведал голода и холода, возможно, что и он тоже был бы таким. Они просто не умеют иначе. Только теперь им придется туго, теперешние времена никого не балуют. Против течения не дадут плыть, либо научишься думать по-нашему, либо тебе аминь. Речь идет уже не только о коммунистах, вот ему, Бенедикту, коммунисты тоже не по нутру. Вечно слышишь попреки от них. От Махарта, Целестина, Паздеры и даже от этой Маржки Рознеровой: «Да ты вспомни про отца своего, эх ты, рыжий! Что ж ты защищаешь миллионеров, эх ты, шляпа!»

— Надо укрепить правопорядок, который разрушили коммунисты, — услышал он голос доктора. — И продолжают разрушать. В случае чего призовем для защиты закона полицию…

— А где наберешь ты столько полицейских? — вырвалось вдруг у Бенедикта. — Ведь у заводских-то есть оружие…

Фишар взглянул на Шейбала, словно спрашивая, верно ли это.

— Да, да, — подтвердил Шейбал. — Думаю, что это так!

И чего эта баба так на него уставилась? Бенедикт чувствовал взгляд Пруховой и не отваживался отвести глаза от своей кружки.

— Господин, — сказал доктор, и его голос звучал теперь совсем иначе, чем прежде, — резко и в то же время чуть хрипло. — Господин… — он не мог вспомнить его фамилии.

— Бенедикт, — подсказал ему управляющий.

— Господин Бенедикт, вы забываете одну вещь, забываете, что завтра, вероятно, ситуация существенно изменится. Кардинально изменится.

Вдруг уже не «брат», а «господин Бенедикт». Вот это да!

Несомненно, что уже завтра произойдет замена заводской охраны. Куда денутся коммунисты со своей заводской милицией. Доктор засмеялся так, словно Бенедикт и Шейбал были олухи, которые ничего не знали, ничего не ведали.

— Вы позволили однажды обмануть себя… хватит. Вы не должны забывать, что в мире существует не одна-единственная великая держава. И наша страна не должна попасть в сферу влияния только одной великой державы. В нашей экономике весьма заинтересованы и другие державы. И это вполне естественно. Возьмите только такую деталь: почему, как вы думаете, так быстро вернулся посол Стейнхардт? Прилетел на самолете, господа…

Да он что, за идиота его принимает, этот доктор? Плетет что-то про высокую политику! Нет, приятель, для высокой политики Бенедикт не подходит.

— Я знаю только одно, — сказал он, — и об этом вам рассказал. На заводе имеется оружие, и оно, может случиться, заговорит.

— Долг всех разумных людей и истинных чехов воспрепятствовать этому. Что ж, брат, ты думаешь, западные демократии будут безучастно наблюдать, если дело дойдет — не дай бог! — до гражданской войны?

— Советовал бы вам, — вмешался в разговор управляющий Шейбал и заулыбался кисло-сладко, словно кто-то щекотал его, — советовал бы вам принимать завод при более ясной ситуации. Опасаюсь, что завтра на заводе люди будут несколько возбуждены…

— Посмотрим, посмотрим, — сказал задумчиво Фишар.

— Господи боже мой! — брюзгливо воскликнула Прухова. — Что же это такое? Значит, нынче человек нигде права своего добиться не может? Что же это, я должна буду ради них приезжать сюда еще раз?

Шейбал пожал плечами, снова кисло-сладко улыбнулся.

Фишар, перегнувшись через стол, наклонился к управляющему и сказал:

— Послушайте, инженер, мы на вас в будущем рассчитываем. В Праге я слышал о вас только хорошее.

Шейбал удовлетворенно улыбнулся и сказал тихо, словно обращаясь к самому себе:

— Я очень люблю свою работу и хотел бы заниматься ею в спокойной обстановке, господин доктор. Но в наше время, понятно, на покой рассчитывать трудно, и человеку поэтому приходится заниматься делами, которые к его работе не имеют прямого отношения, которые ему чужды, а зачастую отвратительны и утомительны.

— Понимаю, — кивнул в знак согласия Фишар.

— Я от всего этого так устала, — сказала Прухова. — Скажите, инженер, неужели так и должно быть? Ведь жили же мы спокойно…

— Во всем мире происходят величайшие изменения, сударыня, — почтительно сказал управляющий. — И это лишь начало. Ведь мы только вступаем в атомный век…

— Куда вступаем?! — испуганно воскликнула Прухова.

— Мы немного отклонились, моя дорогая, — с улыбкой сказал ей Фишар.

— С нас хватит угроз, — рассерженно воскликнула она и указала головой в направлении Бенедикта. — Нам вечно угрожают. Любой сегодня угрожает. А ведь мы не хотим ничего, кроме того, что нам принадлежит!

— Как погляжу я, мадам, — сказал Бенедикт, — никто тут никому не угрожает. — Он допил залпом пиво и, разводя над столом руками, продолжал: — Что знаю, то знаю. Вы этому не верите и знаете свое. Но я опять-таки не верю вашему. Каждый из нас что-то знает, а общего у нас нет, объединиться не можем. Вот так! Там, где мне пахнет, вам — воняет, а где мне воняет, вам, в аккурат, пахнет…

Прухова смотрела на него, и кровь приливала к ее лицу. Она побагровела, стала просто фиолетовой. Управляющий Шейбал не поднимал глаз от скатерти и растерянно улыбался. Казалось, он не прочь был бы забраться сейчас под стол.

— Брат, брат! — укоризненно воскликнул Фишар. — Как же это ты нас не понял! Напротив! Мы верим, что в недалеком будущем мы будем вместе и будем хорошо сотрудничать. Сегодня все немного возбуждены. Усталость, события… естественно!..

Фишар встал. Это означало, что разговор окончен. Шейбал тоже встал и подал дамочке руку. А он что? Тоже должен подать ей руку?

— Ну что ж, мы как будто готовы, — сказал Бенедикт и тоже поднялся.

— Да, в общем, мы готовы, — ответил на это доктор. — Благодарю вас, господа!

— Не за что, — сказал Бенедикт и пошел к вешалке за шапкой.

Дамочка не обращала на него ровно никакого внимания, только доктор похлопал его по плечу и сказал:

— Будь здоров, брат. Будь здоров. И в ближайшие дни надо вам в партии быть начеку.

Бенедикт хотел поскорее уйти. На улице их чуть не сбил с ног дикий ветер. Разыгралась вьюга. Шейбал ухватился за Бенедикта, сказал, что у него новые подметки на ботинках и ему скользко. Долго они шли рядом молча, Шейбал держал его под руку. Улица была темная, безлюдная. Вдалеке на площади покачивался единственный зажженный фонарь. Потом на башне пробило одиннадцать часов, и ветер унес с собой звук ударов. Под фонарем Шейбал остановился и сказал:

— Не было печали — черти накачали. Еще впутают нас в какую-нибудь историю. Нам с тобой надо помалкивать, Бенедикт. Чем меньше будем распространяться, тем лучше для нас. Так смотри помалкивай. Ну, теперь я уж доберусь сам. Доброй ночи.

Бенедикт остался один. Направился прямо через площадь к своему дому. К какому там дому! В свою конуру!

«Помалкивай», — сказал управляющий. «Помалкивай!»

5

Они вошли. Владимир прижимал к груди две бутылки вина, смеющийся, веселый; молча, одним кивком ответил он на приветствие Людвика, нисколько не смутившись, что встретился с ним здесь. Поставил бутылки на маленький столик и принялся шарить в кармане, отыскивая нож со штопором.

— Если не можешь потерпеть ни минуты, на вот, — сказала Ольга и подала ему штопор, который лежал между тарелками на одном из столиков с закуской.

— Уничтожим! Все уничтожим, — засмеялся Владимир.

— Ты был «У Орла»! — заметил Людвик, припомнив вдруг пьяные разговоры, слышанные там.

— Удивительная догадливость! — ответил Владимир. — Куда же еще мне было идти, если это ближайший погребок.

Он был целиком поглощен вытаскиванием раскрошившейся пробки.

«Владимир — грязный тип», — говорил о нем Ванек. Людвику, однако, казалось, что Владимир изменился. И к лучшему. И хотя его еще что-то в нем раздражало и возмущало — Людвик, правда, не знал точно, что именно, — он должен был признать, что объективно Владимир все же переменился. Уже одно то, что он женился, ждал ребенка, что должен был работать, видимо, благотворно повлияло на него. Он работал в социал-демократическом еженедельнике, Людвик следил за его темпераментными критическими статьями, полными наблюдательности, иронических выпадов, острот, афоризмов. Каждый, читая его статьи, ощущал, что он — яркая индивидуальность. Его проницательность поражала. Он не давал себя ничем связать — он первым нарушил принципы, которые сам же выдвинул, основывая клуб, названный им «Клубом свидетельств». Клуб этот, конечно, давно уже был не тот. За два года он выродился в обычную застольную компанию, которая по-прежнему регулярно собиралась у Ольги, но уже собиралась только для того, чтоб собраться. Ели бутерброды и пили плохое вино. Спорили о пустяках, женщины скучали, а мужская часть компании искала развлечений. И Людвик сюда давно уже ходил только ради Ольги. Возможно, что они сперва и вправду к чему-то стремились. Задумали издавать сборник, под названием «Свидетель»; Владимир мечтал о том, что вокруг него объединятся люди, наделенные одинаковым мироощущением. «Только чтоб никаких мировоззрений», — говорил он. Признаком этого мироощущения, которое их объединит, утверждал Владимир, будет сознание беззащитности. Конечно, речь идет об активной беззащитности. Ярко выраженная индивидуальность, утверждал он далее, в наш век коллективного разума и коллективной совести может сохранить себя только тогда, когда осознает свою беззащитность. Только так она может сохранить свой собственный разум и свою совесть. Другой признак подобного мироощущения — это то, что человек, осознавший свою беззащитность, ни к кому и ни к чему не принадлежит. Ни к нации, ни к какому-либо из классов, ни к общности людей одной веры — он просто существует, а не принимает живое участие в чем-либо. Это единственный путь к самоутверждению…

— Ну, рассказывай, — прервал размышления Людвика Владимир, — что там у вас нового в газете?

— Что нового? — задумался Людвик. — Ничего особенного. Геврле сегодня выставил Янечека.

— Этого нужно было ждать давно, — сказал совершенно безучастно Владимир.

— То есть как?! — спросил удивленный Людвик. — Что тебе об этом известно?

— Возьмите бутерброды, прежде чем начнете пить, — сказала Ольга. — Только будьте экономны, у меня их мало, надо, чтоб хватило остальным.

Владимир взял бутерброд, а Людвик, боясь, что разболится зуб, отказался.

— Что тебе об этом известно? — повторил он свой вопрос, обращаясь к Владимиру.

Ольга уселась в кресло и закурила сигарету.

— Ну и дрянные же затычки делают теперь, — заметил Владимир, кладя раскрошенную пробку в пепельницу. — Что мне об этом известно? Янечек — коммунист.

— Что ж из этого? — воскликнул удивленно Людвик.

— Не будь дураком, — сказал Владимир и выпил. — Потому-то сегодня Геврле и не желает держать его у себя. Удивительно, как это он до сих пор не выставил тебя.

Людвик рассмеялся, полагая, что Владимир шутит.

— Он хотел было это сделать, — вмешалась в разговор Ольга. — Янеба, мол, их человек. Неорганизованный коммунист!

— Вот это открытие! — вскочил возмущенный Людвик. — Почему же в таком случае он не сделал этого?

— Очень просто, — заметил Владимир словно мимоходом. — Ведь тебя рекомендовал Фишар.

Людвик вопросительно взглянул на Ольгу: он не верил его словам.

— Да, верно, — нехотя подтвердила она и, не желая, видимо, продолжать разговор, взяла пепельницу и вышла с нею из комнаты.

Людвик присел на край тахты. Так вот оно что! Вдруг ему все стало совершенно ясно, раскрылось, так сказать, во взаимосвязи. Конечно, опять Ольга. Она писала Людвику летом сорок пятого года в Семтеш, что Геврле ищет редактора для «Гласа лиду». Значит, и своим жалованьем, и доверием, которым он пользовался у Геврле и которое тот до сегодняшнего дня по привычке проявлял порой демонстративно, — всем этим, оказывается, он обязан Фишару. Хороша независимость! Вот еще одна причина стыдиться Ванека. А сегодня еще и Янечек! Все, что у него есть, пожалуй, то, что он может приходить в этот дом, его репутация независимого журналиста — все это у него по милости Фишара!

Фишар. Он даже не знал, что о нем думать. Познакомился с ним поближе здесь, у Пруховых. По правде говоря, Людвику импонировала его активная деятельная натура. Фишар, казалось, всегда находился в движении, вечно что-то устраивал, и если ничего не устраивал, то высказывал с одинаковой легкостью как остроумные мысли, так и пошлости или же просто нес невероятную чушь. Но никогда то, что он говорил, не казалось ни пошлым, ни глупым. Что бы он ни делал, все всегда облекалось в безупречную форму. Лично Людвик не имел ничего против Фишара, наоборот, тот был ему даже симпатичен. Людвику нравилось иногда и посидеть с ним. Но выдержать его общество в течение всего вечера он не мог, пожалуй потому, что его сковывала именно эта безупречная форма всего, что делал Фишар. Он безупречен во всем — в движениях, в словах, в манере выражаться. Раздражает только немного его уверенность в себе, его самонадеянность, его сладкая улыбка и бархатный голос. Его врожденная элегантность. Людвик наблюдал за ним и думал: когда же он выдаст себя? Когда с него спадет эта безукоризненная маска? Действительно ли он таков? Чистосердечно говоря, Людвик еще не встречал человека до такой степени обаятельного. Разве что Краммер. Но привлекательность Краммера заключается в чем-то совершенно ином, скорее в недисциплинированности и каком-то облегченном отношении к жизни. Людвик должен был признать, что никогда еще не замечал, чтобы Фишар вышел из своей роли. Даже в минуты, когда был раздражен или взволнован, он не терял головы и не поступал опрометчиво. Итак, Фишар не мешал Людвику. Но Фишар не только хороший компаньон Пруховых, близкий друг и, несомненно, до того как познакомился с Люцией, любовник Ольгиной матери. Фишар также и политически видная фигура, и поэтому мнимая независимость Людвика дурно попахивает. Фишар заседает в какой-то экономической комиссии центрального правления национально-социалистической партии, говорит, что на майских выборах будет, вероятно, выдвигать свою кандидатуру от Пражской области, чтоб занять одно из видных мест в Национальном собрании, имеет огромные связи и не скрывает того, что ему не так-то уж далеко до Града…

Владимир вдруг расхохотался. Он перелистывал какой-то журнал.

— Послушай! — воскликнул он. — «Личность, индивидуальность получат теперь возможность в обществе, освобожденном от тунеядцев, найти себе подлинное применение и полное развитие». — Он отшвырнул журнал. — И вот эдакую болтовню суют сегодня людям. Как будто личность и ее развитие зависят от какого-то предпринимателя или фабриканта. Кто подчиняется такой зависимости, тот перестает быть личностью. Собственно, никогда ею и не был…

— Я, кажется, начинаю думать, что независимость просто фикция, — заметил несмело Людвик.

— Я говорил о личности, а вовсе не о газетном писаке Янебе, — сказал Владимир, раздраженный тем, что он не встретил у Людвика поддержки.

— Ладно, ладно, — поспешно ответил Людвик, желая избежать ссоры. — Ничего я о себе не воображаю. И меньше всего думаю, что я некая индивидуальность. Эту возможность я уступаю другим. Просто начинаю серьезно сомневаться в том, во что до сегодняшнего дня верил…

— А во что же ты верил и во что будешь верить? — смеясь, спросил Владимир и допил вино из своего стакана.

— Ну, думал я, наступила эпоха, когда станет возможным осуществить свободу социальную при сохранении максимума политических свобод!

— Куда ты с такими вещами суешься. Какая там эпоха, — рассмеялся Владимир. — Я тебе скажу, что́ это за эпоха. Никогда еще в мире свобода не находилась под большей угрозой, нежели сегодня.

— Чья свобода? — спросил Людвик.

Владимир презрительно махнул рукой. Очевидно, из-за непонятливости Людвика.

— Если хочешь знать, настоящая свобода не имеет определения.

Вернулась Ольга, она несла чашку чая. Несла ее довольно неловко, и Людвик с Владимиром умолкли, следя за ее движениями; казалось, она едва ли донесет чашку до стола.

— Чай вам не предлагаю… — сказала Ольга.

— И правильно делаешь, — заметил Владимир.

Держа в одной руке бутерброд, а в другой стакан, полный вина, он привстал и, подняв обе руки, с деланным пафосом заявил:

— Вот свобода социальная, — и откусил от бутерброда, — вот свобода политическая, — и выпил до дна вино. — Но можно, как говорится, и под обоими причастиями! — добавил он. — Коммунисты называют это — на сей раз я с ними вполне согласен — оппортунизмом.

Людвик протянул было руку за бутербродом, но тотчас же раздумал. Вспомнил о своем зубе. Побоялся, что он разболится снова. Ему нужно быть очень осторожным: надвигается буря. Владимир будет колоть, жалить его со всех сторон, брызжа ядом.

— Хочешь, дам тебе совет? — сказал Владимир тоном, в котором чувствовалось презрение.

Людвик молчал, он был убежден, что любой его ответ вызовет у Владимира раздражение.

— Не слушай Ванека, — продолжал Владимир, произнося с нескрываемой ненавистью это имя. — Я видел тебя с ним сегодня днем. Он дурак. Ты у него чего-то нахватался, у меня, а переварить не можешь. Ты прискорбно неоригинален.

Людвик посмотрел на Ольгу. Она сидела с безучастным видом; похоже, что она даже не слушает. И Людвик вдруг почувствовал, что с Владимиром ему не справиться. Ему следовало бы его осадить, нанести ответный удар, вцепиться, но как? Ничего не приходило в голову. А возможно, что Владимир прав и он действительно неоригинален, прискорбно неоригинален, ни рыба ни мясо, просто какая-то слякоть.

— Идиот, — добавил Владимир. — И ты говоришь о свободе!

— Пока что говоришь о ней ты, — сказал Людвик.

— Вы отвратительны, — вырвалось у Ольги, она хотела было встать.

Людвик взял ее за руку.

— Сиди, — сказал он. — Не бойся, я не позволю себя спровоцировать.

Владимир рассмеялся.

— Он думает, — заявил он, указывая на Людвика, — что его хотят спровоцировать. Провоцируют людей, от которых чего-то ждут. От тебя я уже не жду ничего. С того времени, как ты предал…

— Кого я предал? — не понял его Людвик и тут же сообразил, что продолжает держать руку Ольги и что она не пытается отнять ее.

— Предал! — повторил Владимир, обращаясь к Ольге. — Пошел за Ванеком. А кто он, этот Ванек? Бывший художник. Вот последняя картина, которую он написал, — и Владимир указал на стену над тахтой, где висел «Зал ожидания». — Вы не поняли тогда, что я вижу чуть дальше, чем Вацлавская площадь, по которой идут русские танки. Вот так и сегодня я вижу чуть дальше. А он этого снова не понимает.

— Главное, не знаю, куда ты смотришь. Пока ты мне этого не сказал. И что видишь… Ну, скажи-ка! Говори… — Людвик запнулся, потому что вдруг вспомнил Ольгин вопрос: а что будет дальше?

Он отпустил руку Ольги, опасаясь, как бы она не высвободила ее сама.

— В продажных газетчиках скоро, безусловно, не будет надобности, — со злостью сказал Владимир.

Людвик попытался рассмеяться.

— Ну, ладно, — сказал он. — Никак не пойму, какая разница между тем, что я сотрудничаю в «Гласе лиду», а ты в «Свете свободы». И, извини, я беспартийный, а ты социал-демократ.

— Кормлюсь, — цинично сказал Владимир.

— И я кормлюсь, — ответил Людвик.

— Только между нами все же есть небольшая разница. Я этим только кормлюсь. Не принимаю живого участия в этом. Мне совершенно безразлично, писать в социал-демократический еженедельник или же разгребать навоз. Первое я умею делать лучше, и возможно, что это не так утомительно. Я не люблю физической работы. Вообще не люблю никакой работы. Могу поэтому писать для любого другого журнала. Мне все равно. Я стремлюсь к чему-то совершенно иному…

— Скажи же наконец, к чему ты стремишься?

Владимир расхаживал по комнате. Бог знает, почему он был так раздражен. После вопроса Людвика он еще раз прошелся из угла в угол и остановился возле Ольги.

— Тебе скажу! Ему нет! Ему, — он наклонил голову в сторону Людвика, — никогда!

— С чего это ты так быстро опьянел? — спросил его Людвик, хотя за секунду до этого дал себе зарок не говорить больше ни слова.

Владимир, однако, даже не взглянул на него.

— Я стремлюсь к тому, — сказал он, повернувшись к Людвику спиной, — я стремлюсь к тому, чтоб реализовать свои внутренние возможности. Понимаешь?

— Не знаю, — пожала плечами Ольга. — Возможно… возможно, что понимаю.

— Нет, не понимаешь! — вспыхнул Владимир. — Никто не понимает…

Он быстро прошелся по комнате и вернулся к своему креслу. Взял стакан и допил вино.

— А я не понимаю, — сказал Людвик, — и не хочу понимать!

Владимир поднял на него глаза и посмотрел почти с ненавистью.

— Идиот! — крикнул он, схватил пустую бутылку и бросил ее изо всей силы в Людвика.

Ее горлышко разбилось о край тахты, и остаток вина вытек на бежевый ковер.

— Владимир! — вскрикнула Ольга.

Она вскочила, выбежала из комнаты и через секунду вернулась с солонкой. Высыпала ее содержимое на красное пятно на ковре. Людвик не шелохнулся. Продолжал сидеть и чувствовал, как у него колотится сердце. Владимир глядел так, словно раздумывал, стоит ли на него кинуться. Потом, пьяно махнув рукой, погрузился в кресло и закрыл ладонью глаза.

6

Марта Прухова сидела на краешке разобранной постели, усталая, разбитая, все с тем же ощущением бессмысленности всего происходящего, с ощущением того, что жизнь проиграна. Смотрела апатично на горящую печку. Фишар стоял и вертел кран.

— Теплая, разумеется, не идет, — констатировал он.

Говорил же Враспир, что не хочет зря переводить деньги. К чему тратиться на ремонт — все равно, мол, у него отберут гостиницу. Она хотела сказать об этом Альфреду, но потом сочла лишним. У нее не было сил. Зачем говорить?!

Под умывальником стояло белое ведро. Фишар поднял его, оглядел — казалось, оно было чистым, — наполнил его водой. Он поднес его к печке и хотел поставить на нее.

— Упадет, — сказала она.

— Почему?

— Нужно было сначала подложить в печку угля. А то ведь, когда поставишь ведро, уже не сможешь открыть ее, — сказала она, наблюдая за его действиями.

Фишар засучил рукава — пиджака и рубашки, — открыл дверцу печки и попытался насыпать в нее уголь. Но он больше рассыпал вокруг на полу и принялся ногой подгребать его. Потом поставил ведро на печку и, брезгливо оглядев свои испачканные руки, уселся в потертое кресло.

— Почему не работает центральное отопление? Разве так экономнее?

Враспир говорил, вспомнила она: «Да, если бы все переменилось, то у вас снова был бы хороший номер, сударыня».

При вечернем освещении комната в конце концов выглядела не так уж скверно. Обои, правда, сильно выцвели, но теперь это не так бросалось в глаза, как при дневном освещении. И тепло.

Вон там в углу раньше стояла огромная ваза, а на окнах висели длинные шторы. Прежде, проснувшись утром, она раздвигала их; над прудом поднимался легкий пар, утро пахло жасмином. Теперь на окнах висят какие-то жалкие тряпицы.

Господи, только бы пуховики не были сырыми. Она не выносит сырых пуховиков. Прикоснешься к ним, и кажется, что они покрыты плесенью. Марта стащила с постели пуховики и развесила их на стульях, а стулья придвинула поближе к печке.

— Что ты делаешь?

— Боюсь, что они влажные.

— Похоже на туристскую ночевку. Только гитары не хватает, — попытался сострить он.

— Мне не до песен. У меня какое-то предчувствие, что все кончится плохо, — сказала Марта.

— Не хмурься, дорогая, прогони мрачные мысли. Погоди-ка, ведь у нас есть немного коньяку, — он старался казаться веселым, но сам чувствовал, каких усилий это ему стоит.

Он открыл дорожную сумку и вынул оттуда маленькую бутылочку.

— Рюмки прежде стояли там, в горке. Но теперь их уже, наверное, нет, — сказала Марта.

В горке и в самом деле не было ничего. Лежала только запыленная бумага, а когда Фишар ее оттуда вытащил, осторожно, чтоб не испачкаться, оказалось, что это фотография Гитлера.

— Всякая слава что луговая мурава, — сказал Фишар, кладя портрет обратно.

Он подошел к умывальнику и вымыл две баночки из-под горчицы, которые служили, видимо, для полоскания рта.

— «Горчица Фараржа самая аппетитная», — рассмеялся он. — Твой не раз ездил с Фараржем на охоту. Куда-то за Гостиварж. Как эта горчица приготовляется? На всем, оказывается, можно заработать.

Он налил по четверти баночки коньяку и, подавая одну из них Марте, сказал:

— За процветание нашего предприятия, Марта, за наше благополучие и за твое хорошее настроение!

«К чему разводить церемонии с такой каплей коньяка», — подумала она.

Но потом вспомнила о Годуре и о том, что хотела отомстить Альфреду. Однажды она провела ночь в этом номере с молодым офицериком с кржижановского оружейного завода. Старик Враспир мог бы разболтать об этом. Но он оставался глух и нем — надо отдать ему должное, он всегда был очень тактичен. Она даже не припомнит теперь, как звали того офицерика. У него было такое странное немецкое имя, вполне возможно, он и был немцем. Кто знает, что с ним потом случилось; наверное, он погиб. Держался светски, но был совсем невинный мальчик. Определенно. Когда она разделась перед ним, он затрепетал, как школьник, и стал целовать ей, дурачок, руки. Потом она никак не могла от него отвязаться, хотел из-за нее покончить с собой.

— За твое счастье, Альфред, — сказала она, но слова застревали у нее в горле. — Я хочу, чтобы ты поверил, что я тебе желаю всего самого лучшего. И радости в твоей любви тебе желаю.

— Не говори об этом, — сказал он. — Это просто наваждение, которое с каждым может случиться. А также немного любопытства. Теперь у меня уже никто и ничто не вызывает любопытства.

— В самом деле ничто?

Господи, как ей противна эта комедия! Она налила себе еще коньяку.

— Сегодня я только твой, Марта. Судьба свела нас вместе именно в то время, когда я по тебе снова затосковал.

«Погоди ж ты, свинья, — подумала она. — Лучше бы ты мне об этом не говорил».

Вслух же она только рассмеялась. Коротко, вызывающе, уверенно. И вдруг она почувствовала волнение, по телу ее пробежала дрожь. Как будто бы рядом с ней был кто-то чужой, а вовсе не старый, тысячу раз знакомый на ощупь Альфред. Видимо, его та женщина чему-то новому научила. Но чему же она могла научить его!

Марта должна была еще немного выпить, и он тоже. Бутылка была уже пуста.

— Мне хотелось бы еще выпить, — сказала она. — Принеси что-нибудь, пока внизу не закрыли. Вот теперь я почувствовала себя лучше.

Она взглянула на часы. Скоро одиннадцать.

— Иди, успеешь; официант, наверное, еще там.

Ему не хотелось идти. Но он знал Марту. Она должна принять вечером свою дозу алкоголя. Да и ему тоже хочется еще выпить. Он чего-то боится, и надо прогнать этот страх. Чего, собственно, он боится? Марты? Нет, не Марты. Он слишком хорошо знал ее, чтоб не понять, чем все, в конце концов, завершится. И именно это было ужасно неинтересно.

«Но что с ней поделаешь?» — подумал он, когда вышел в холодный коридор.

Ледяной воздух привел его немного в себя.

Люция в эту минуту находится у Ольги. Та приглашает ее к себе только тогда, когда нет опасности, что она встретится там с Мартой. Сегодня утром его неодолимо потянуло к Марте. Теперь желание угасло. И в этом повинно, вероятно, громоздкое супружеское ложе. Он до мельчайших подробностей знает, как будет дальше. Он переспит с нею, и все будет до отчаяния знакомо, потом Марта начнет плакать и он должен будет утешать ее, затем Марта начнет допытываться, любит ли он ее хоть немного, и он будет ее заверять, что да, только чтобы получить возможность заснуть, только чтобы больше не было никаких разговоров на тему любви и дружбы. Он хочет покоя! Нет, он не боится Марты. Страх, или как еще назовешь это жгучее ощущение в сердце, вызван чем-то другим. Он старается заглушить в себе этот страх и снова что-то внушает себе. Откровенно говоря, они дураки, наши лидеры. Они того же поля ягоды, что и протекторатные министры. У них одно в голове — притворяться, корчить из себя дипломатов. Самовлюбленные, надутые субъекты. А это всегда плохо. Пузырь вдруг лопается — и конец красоте. Осторожно, ступенька!

Он на самом деле слегка споткнулся, когда входил в ресторан. Старший официант сидел один у стола и читал какую-то книгу.

— Извините, что тревожу. Что хорошего читаете?

Интересно, он говорит с ним, хотя ему вовсе не хочется разговаривать.

— Пожалуйста! Это Уэллс, — сказал официант и вскочил.

Фишар заказал бутылку коньяку.

— Из старых запасов хозяина, — сказал официант. — Прима!

Это был «Бризард». Завтра старик Враспир сдерет за него втридорога. Обратно Фишар шел медленно. К номеру вела крутая лестница, а ему казалось в последнее время, что у него пошаливает сердце. Он перестал пить кофе и почти не курил. Разумеется, он живет теперь намного беспокойнее, чем тогда, когда жил с Мартой. Люция после спектаклей часто засиживается с ним допоздна, ей кажется, что только тогда начинается жизнь. Просто она так привыкла. Чтобы выдержать такой режим, он должен был отказаться от многих удовольствий. Но Люция этого стоит. Честное слово, это такое прелестное созданье — свежее, как роза, капризное, как апрель, веселое, как солнце, полное жизни, как морской прибой.

Марта между тем расстелила на кровати пуховики. Сняла перед большим зеркалом ожерелье и положила его на ночной столик. «А ведь он будет при этом думать о ней, об этой девке! Честное слово, так хочется мне отомстить ему». Она не станет раздеваться. Иногда он предпочитает, чтобы она была в одежде, — это его, видно, возбуждает. В последнее время только так и бывало — всегда второпях и при самых неподходящих обстоятельствах. Он уже пресыщен ею, а она уже не в состоянии придумать ничего нового.

Она услышала, что он вернулся. Придвинула маленький столик к печке и приставила к нему два кресла.

— Вот идиот! Забыл про рюмки, — сказал он, появившись в дверях.

Она махнула рукой. Протянула ему свою баночку от горчицы, и он налил в нее немного коньяку.

— «Бризард»! — сказала она удивленно и признательно. — Где ты достал?

— Из старых запасов. Вот пройдоха!

Он сел в кресло у столика.

— Я уже не раз хотела у тебя спросить. Ты о Смите ничего не знаешь? — сказала она неожиданно.

— Нет, ничего, — ответил он удивленно. — С чего это вдруг ты о нем вспомнила?

— Не знаю, — произнесла она задумчиво. — Мне припомнился тот вечер…

— Что?

— Тот вечер, в канун революции. Когда молодой Бездек предсказывал нам, что мы обречены на гибель.

— Но ведь мы-то не погибли, — сказал Фишар, но прозвучало это отнюдь не убедительно. — Разве что к утру можем замерзнуть тут…

— Возможно, что он ошибся только на какой-то год. Иной раз посмотришь вокруг, и действительно кажется, что Владимир прав. Все обречено. Все опустошается, приходит в упадок, дряхлеет. И мы неумолимо стареем, Альфред.

«Невероятная мудрость», — подумал он. Ему всегда было неприятно ее хныканье. А сейчас ее стоны раздражали особенно. Надо было перевести разговор на другое. Он посмотрел на нее: у Марты была оголена шея — она сняла жемчуг, расстегнула две верхние пуговки платья; он видел ее грудь, стянутую розовым лифчиком.

Она сидела, закинув нога на ногу. Юбка у нее слегка задралась. В зеркале, висевшем напротив, он видел ее бедро. Обычно она сидела в такой позе, когда была пьяна. Но сегодня она не пьяна и ведет такие речи, из которых следует, что она думает о чем угодно, но только не о любовных наслаждениях. При воспоминании о том, как она умела любить, с какой страстью она ему отдавалась и какой была ненасытной, он снова распалился. Голова Марты была откинута назад, в одной руке она держала баночку с коньяком, а другая свободно лежала на подлокотнике кресла. Он придвинулся к ней поближе и положил ей на колени руку.

— Марта, — шепнул.

— Хм! — произнесла она в ответ, но не шелохнулась.

Он хорошо знал это ее «хм». Это опасно. Он все знал. Означало это: да, я отлично понимаю, чего ты хочешь. Не буду защищаться. Делай со мной все, что тебе заблагорассудится. И все же это «хм» отдает горечью и безразличием. Короче говоря, оно означало: ничего не поделаешь. Это единственное, что нам остается. Иначе буду хныкать еще больше.

И она знала, как он будет действовать дальше. Чувствовала его руку, как он прикасается к ней. Это неизменный, прежний Альфред; все, что он умел в любви, всему этому научила его она, Марта. И возможно, что это будет в последний раз. Ведь когда-нибудь все-таки должно быть это «в последний раз». Откуда-то дует, холодно, как в космосе. Ничего в ней не вызывают, ничего ей не говорят его прикосновения, она — холодная, угасшая. И где-то близко готовится конец света.

Откинулась на спину… Сколько раз лежала она вот так навзничь. Собственно, ничего другого в жизни она и не делала. Все всегда кончалось тем, что она ложилась навзничь. Сколько мужчин было у нее? Однажды она попыталась сосчитать. Но потом откуда-то вынырнуло забытое лицо и она обнаружила, что еще кой-кого забыла. Воспроизводила в памяти, когда, где и как это происходило. В последний раз — никогда после она не испытывала угрызений совести — в последний раз это было, правда, недолгое время, с молодым Бездеком. Он был циничен, и ей нравилось, что из этого он не делал больше, чем оно того стоит. Сообщил ей, что он совратил Ольгу. Ей стало смешно. Это, мол, ему совершенно ничего не стоило. Охотно верит. Ольга в таких вещах просто романтическая дура. Ну, она, конечно, не станет ей об этом говорить, но необходимо как можно скорее выдать ее замуж за какого-нибудь приличного парня, но только не за такого, как этот вздыхающий лопух Янеба.

Она чувствовала, как рука Альфреда подбирается все выше, возможно, он что-то говорит ей, но она думает о своем. Могла бы даже спокойно сосчитать мух на потолке. Ну, ладно, доиграем эту комедию.

Ей показалось, что она слышит шаги на лестнице.

— Подожди! Кто-то идет, — сказала она.

— Кто может идти?

Однажды — это было достаточно много лет назад — старый Враспир застал ее врасплох. Ведь это просто смешно, если такая вещь повторится снова. За Мартой тогда увивался художник Янчаржик. Она жила тут с семьей в своей летней вилле, встретила его однажды в лесу — он рисовал какие-то березки — и попросила разрешения посмотреть на его работу. Она подсела к нему и наблюдала, как он накладывает краску на краску; ее поразило, с какой уверенностью он водит кистью. Он подарил ей потом несколько этюдов; Альфред, конечно, заявил, что это мазня, но ей они нравились. Марта едва успела привести себя в порядок, как раздался стук.

— Войдите, — сказала она.

Альфред стоял, повернувшись к окну, и закуривал сигарету. Марта поспешно налила себе коньяку.

Это был старик Враспир. Марта чуть было не расхохоталась, но ее немного встревожило серьезное, что там серьезное — испуганное, выражение лица Враспира.

— Что с вами приключилось? — воскликнула она.

Альфред обернулся и взглянул на Враспира.

— Извините, — сказал Враспир и пригладил седые усы. — Извините, не хотел вас беспокоить, но подумал и решил, что должен поделиться с вами.

— Так что же?! Что произошло? — Фишар, уже вполне успокоенный, подошел к Враспиру.

— Я все думал, как бы вы не совершили утром какой-нибудь неосторожный поступок.

Враспир стоял посередине комнаты, Фишар взял его под руку и подвел к столику.

— Присядьте, господин Враспир, как видите, мы еще не спим.

— Благодарю, благодарю. Не хотел бы вас задерживать, вы в этом сами разберетесь. Но когда расскажу, увидите, что это для вас важно! Знаю, почему вы здесь. Говорила мне госпожа Прухова…

— Ну, выкладывайте же! — нетерпеливо сказал Фишар.

— Коммунисты готовят путч, — сказал Враспир и сел. — Слушал только что Америку. Собственно, путч, кажется, уже начался. Какие-то воззвания уже передали по радио.

— Кто? Американцы? — спросила Прухова.

— Нет! Коммунисты. По пражскому радио. Я его не слушал.

— А, черт! — вырвалось с досадой у Пруховой.

— Что передавали? По тому, американскому… — допытывался Фишар.

— Обращались к патриотам, — сказал Враспир.

— А что коммунисты?

— Говорю же вам, что Прагу я не слушал.

Похоже было на допрос. Вытягиваешь из него слова, как волос из матраца, — подумала Марта. Теперь уже ничто не вызывает сомнений. Инстинкт никогда не обманывал ее. Знала: еще сегодня что-то произойдет. Теперь только поняла, что весь день предчувствовала это. Недаром она не поддавалась утешениям Альфреда. Такие события носятся в воздухе. Их чувствуешь так же, как ревматик чувствует перемену погоды. Почему это, например, она вспомнила именно сегодня о Смите и о вечере в канун революции? И вспомнила об этом дважды. Она бы даже не удивилась, если бы сейчас отворилась дверь и он вошел сюда.

— А что коммунисты… об их обращении ничего не говорилось?

— Сообщили, что они призывают народ быть в полной готовности.

— Народ, — с явным облегчением произнес Фишар. — Что им остается еще, кроме как мобилизовать народ. Ничего другого они просто не умеют. Вечно мобилизуют народ. Клянусь богом, уже началось. Пользы им от народа будет теперь, как от козла — молока. Если хотите знать, никакого народа не существует. Что такое народ? Это фраза! А фразами никогда ничего не завоевывали. На этот раз, господин Враспир, им дорого обойдутся их иллюзии относительно народа.

Он раздраженно расхаживал по комнате от окна к креслу, где сидел Враспир, от Враспира к окну.

— Я так и думал, что вы лучше меня разберетесь во всем, — сказал старик Враспир. — Ведь я в таких вещах ничего не смыслю. Я только боюсь.

Фишар рассмеялся.

«Волков бояться — в лес не ходить, определенно скажет он сейчас», — подумала Марта.

— Волков бояться — в лес не ходить, дорогой господин Враспир, — бодро заявил Фишар.

В компании, принимавшей остроты погрубее, он обычно в таких случаях произносил со смаком: «Кто боится — тот мочится у себя в сенях». Сейчас ему, вероятно, показалось не вполне уместным такое сравнение и он употребил более спокойный вариант. Но когда Враспир говорит, что он боится, Марта его удивительно хорошо понимает. Она тоже боится. Вдруг стала чего-то ужасно бояться. Один только Фишар почему-то не боится. Он полон бодрости. Но Марта уже давно не верит в его бодрость, не верит его воинственным выкрикам.

— Они получат то, чего хотели. Да, господин Враспир, нельзя безнаказанно насиловать человеческую натуру. А что делают коммунисты? Насилуют человеческую натуру!

— Да, да, именно так! Верно! — кивал головой Враспир. — Я же говорил, вы сами разберетесь. Наш Яроуш тоже говорил, что у коммунистов ничего путного не получится.

— Они насилуют естественное стремление человека к авантюризму. А что такое авантюризм? Предпринимательство. Любое предпринимательство и есть авантюризм. Они это все, конечно, сводят к капиталистическому стяжательству, к эксплуатации. Ну, понятно, авантюризм не признает ни сентиментальностей, ни авторитетов. И они тоже ничего этого не признают в своем авантюризме. А разве коммунизм это нечто иное, чем авантюризм? Опасный авантюризм.

— Ну да! Ну да! — кивал Враспир. — Конечно, авантюризм.

— Создали фантомы: народ, нация, классы! Ничего этого в действительности не существует!

Фишар ходил взад и вперед по комнате и, нарушая привычку последнего времени, курил сигарету за сигаретой и пил коньяк.

Марта хотела бы ему поверить, да не могла. Без конца говорят: «Народ»! Пусть его называют как угодно, но он есть. Народ — это тот мужлан из заводского совета, у которого под ногтями грязь, такие отвратительные ногти, каких она, вероятно, еще никогда не видела; это ничтожество Рознерова, даже если у нее есть приличный халат; это Янеба, который пролез к ним в дом; возможно, что это и Шейбал, надевший хороший костюм. Это совсем другой мир. Не известно, конечно, сколь он велик, но она опасается, что он все же огромен, колоссален, что он разливается, как море грязи, и подступает к порогу ее дома, подмывает его стены, разрушает фундамент, покрывает его плесенью.

— Ну да! Ну да! — кивает старик. — Яроуш говорил, вешать, мол, будут.

Он встал, заковылял к двери. Прежде чем уйти, обернулся и повторил:

— Я говорил, что вы разберетесь.

Они снова остались одни. Фишар, задумавшись, стоял у окна, Марта, совершенно убитая, сидела в кресле. Может, ей лечь навзничь. Это единственное, что ей осталось и что она способна сделать.

Он подошел к ней, погладил по лицу; это было ей неприятно, она слышала, как он сказал:

— Прости, дорогая.

Она встала и разделась. Надела фиолетовую пижаму, и, когда ложилась, у нее возникло ощущение, что она ложится в гроб.

7

— Я должна идти домой, — прошептала Мария, но глаз не открыла.

Она лежала на его железной кровати, натянув по самый подбородок одеяло, расслабленная, виноватая и целомудренная. Голова ее немного запрокинута, глаза закрыты. Из гладко причесанных, связанных на затылке в пучок волос выбилась прядка. Голова Ондржея лежала теперь на подушке, рядом с ее сияющим белизной виском. Он смотрел на нее и не верил, что эта красота принадлежит ему, а когда осознал, у него закружилась голова. И необходимо было снова убедиться в этом. Он слегка прикоснулся к ее виску. Она открыла на мгновение глаза, и глаза ее светились нежностью. Ондржей вдруг почувствовал боль в груди. Но это была необычная боль. Все внутри сжалось у него от тревоги.

— Ты здесь. Почему ты здесь?

— Я не знала, что уже давно принадлежу тебе. Что ты принадлежишь мне. И вдруг мне стало страшно, я испугалась, что потеряю тебя. Я ужасно испугалась, Ондржей.

Она сказала ему это еще минуту назад, а он это все еще мысленно повторяет. Даже не он! А что-то в нем непрерывно повторяет. Эти слова остались здесь, в небольшом полутемном пространстве, не ушли, они все еще звучат, и это, вероятно, причиняет Ондржею боль.

Любовь причиняет боль, думала Мария, продолжая лежать с закрытыми глазами. Ведь это странно, что любовь причиняет боль. Наверное, все, что только есть на свете прекрасного, должно причинять боль. Любовь необходима даже больше, чем жизнь. Нет, любовь — это жизнь. Но, пожалуй, человек не так боится за свою жизнь, как боится за свою любовь. Она хотела сказать об этом Ондржею, но не могла произнести вслух. Она могла только думать об этом.

— Я, наверное, очень плохой, Мария, — сказал Ондржей.

Она приоткрыла глаза и увидела, что он на нее не глядит. Уставился куда-то в угол комнаты и смотрит пристальным, немигающим взглядом; на лоб набежали морщинки, а губы плотно сжаты. Она закрыла глаза и счастливо улыбнулась. Что он сказал? Он очень плохой! Вероятно, он сказал: «Мария, ты плохая». Да, она плохая, очень плохая. Думает всегда только о себе. Не подумала ни об Ондржее и не думает сейчас о Терезке. В Какую-то диковинную клетку попадает человек, как только его охватывает счастье. Защелкивается за тобой замок, и ты забываешь все на свете. Замок защелкнулся. Где-то далеко существует Терезка, далеко где-то существует остальной мир, идет какая-то жизнь, а тут только ты и Ондржей. Это небольшое пространство, огороженное стенами его комнаты, — это и есть твой мир, и ничего другого. Окна заделаны решеткой счастья, никуда не убежишь. Такое счастье может сделать человека эгоистом. Очень большое счастье так же, как и очень большое несчастье. А человек не должен быть эгоистом, он должен думать о других — все так говорят, и Ондржей так говорит. На собраниях так говорят. А возможно, это пока еще так должно быть, что человек своим счастьем причиняет другому боль.

— Я плохая. А ты хороший… — прошептала она.

Он рассмеялся с горечью, и это заставило ее внимательно поглядеть на него. Он сидел так же, как сидел, по-прежнему глядел на стену перед собой.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

Он повернулся к ней, ее плечо было обнажено; он прижался к нему щекой. Она вдруг одарила его так щедро, так внезапно, так неожиданно. Ведь он уже смирился с тем, что у него навсегда останется только большая печаль, мука и тоска по Марии. Он уже от нее отрекся. Наверное, свыкся со своей мучительной тоской. Кто знает? А сейчас он просто потерял голову от счастья. Он скорее сумел бы, вероятно, отказаться, чем принять ее. Свыкся с необходимостью отказываться, не научился еще принимать. Всегда ему приходилось с трудом всего добиваться. И жизни, и любви. Ее любви. Возможно, что иногда даже труднее принимать подарки, нежели дарить их.

— Я думаю о том, до чего же я плохой. Ты даже не представляешь, до чего я плохой, Мария. Сможешь ли ты меня любить, если узнаешь, какой я? Какой я на самом деле?

Она всегда немножко боялась Ондржея. До тех пор, пока не узнала, какой он. Какой он на самом деле. Пока она не проникла за броню его молчаливости, его строгости. Пока не поняла, что таится за его нахмуренным лбом. Тот был обыкновенный Ондржей. А теперь он необыкновенный.

— Ведь я знаю, какой ты, — сказала она, улыбаясь, и обвила его шею рукой.

— Не знаешь, Мария…

— Знаю.

— Я тебе все расскажу, Мария. Все о себе расскажу. Но не сейчас, сейчас хочу быть только счастливым, потому что ты со мной, мая.

Она с ним. Он обнимает ее, целует ее, прикасается к ней, а она не защищается, отвечает ему поцелуями, погружает свои пальцы в его волосы; да, да, он чувствует ее руки, чувствует ее аромат, это действительно так, боже, это так. Нет, это не сон.

Возможно, что с первых дней своей жизни носил он в себе ее образ. Возможно, что каждый человек носит в себе образ какой-то большой любви, несбыточную мечту. Глупость. Ведь это Мария. Просто Мария Рознерова. Никакая не мечта и никакой не образ. Обыкновенная женщина из плоти и крови, которой хочется любить. И Ондржей — обыкновенный мужчина из плоти и крови, который нуждался в ее любви. И любил, понимаешь? С Тонкой крутил любовь, сделал ей ребенка, спал с ней, потому что не мог спать с тобой.

— Все тебе расскажу, — шепчет он в счастливой истоме.

— Все мне расскажешь, — повторяет она. — Теперь мне надо идти, Ондржей. Ради Терезки. Погаси, пожалуйста, свет, погаси. Я хочу одеться.

— У меня не хватит смелости сказать Терезке… — слышится в темноте ее голос. — Надо решить, как быть с нею!

Он рассмеялся. Ее слова вдруг рассмешили его. Все в жизни приходится решать, подумал он. И вопрос о человеческом счастье и несчастье. Все можно решить, он уверен. Только этот вопрос — нельзя. Счастье и несчастье можно только переживать.

Мария включила свет; застегнула белую блузку и, связывая сзади волосы в узел, смотрела на Ондржея и улыбалась — теперь она улыбалась совсем иначе, чем тогда, когда вошла сюда. Улыбалась уверенно, улыбалась ему, Ондржею, человеку, который теперь принадлежал ей. Он ее, уже ничто не разделяет их. Он ее муж, а она его жена, и они все друг о друге знают. Не знаешь, Мария, в том-то и дело, что не знаешь. Ничего обо мне не знаешь…

Он прошелся по комнате. К двери, а от двери к столу. Там остановился, повернувшись к Марии спиной. Решил сказать ей все… Что же он ей скажет? Что должен был хоть на миг испытать счастье. Имел на это право. Что желал хоть один раз в жизни познать, как бывает, когда человек достигает того, что казалось ему недостижимым. Познать это сладостное головокружение. Если бы он был осужден на смерть — а он вполне мог быть осужден на смерть…

Вдруг он почувствовал, что она рядом. Обхватила его руками, прижалась к нему грудью, ее голова на его плече.

— Тебе пришло письмо! — сказала она весело.

— Какое письмо? — спросил он недоуменно.

Она взяла со стола нераспечатанный конверт с его именем и протянула ему.

— Честное слово, не знаю! — сказал Ондржей удивленно. — Это, верно, мама положила его сюда.

Оглядел конверт с объемистым, видно длинным, письмом, о котором ничего не знал. Разорвал конверт. В нем оказалось несколько четвертушек бумаги, густо исписанных крупным тяжелым почерком.

«Ондржей Махарт!» — взывало обращение. Он торопливо перелистал странички. «Твой Густав Оссендорф» — увидел он последние строки письма.

— Оссендорф! — сказал он взволнованно. — Это странно. Сегодня я о нем все время думал.

— Кто это? — спросила Мария.

— Он сидел со мной в концлагере! — сказал Ондржей. Сейчас он не мог читать. — Прочту его потом, — сказал он с улыбкой.

Ему хотелось что-то говорить Марии. Но того, что он собирался рассказать ей, он не расскажет. По крайней мере сейчас не расскажет. У него вдруг не хватило решимости. Он вложил письмо в конверт и сунул его в карман пиджака.

— А что, собственно, происходит с Терезкой? — обернулся он к Марии и взял ее за руки.

— Она тебя любит, Ондржей, — сказала Мария, улыбаясь. — Что будем с ней делать?

Ондржей засмеялся.

— Это не так уж страшно. И вообще глупости… Найдем ей кого-нибудь другого… — пошутил он.

— Но пока она не должна об этом знать. Лучше тебе не заходить к нам некоторое время. Найди какую-нибудь отговорку.

Он помог ей надеть пальто и подошел к шкафу взять свое.

— Слышишь? — сказала Мария.

За окном раздался свист, потом еще.

— Махарт! — позвал кто-то.

Мария вопросительно взглянула на Ондржея. Он пожал плечами и вернулся к столу. Отвернул угол занавески и приоткрыл окно. Струя морозного воздуха ворвалась в комнату.

— Кто это?

— Я! Бенедикт. Мне надо с тобой поговорить. Черт, да посвети же, не то я расшибусь на вашем проклятом дворе.

— Чего тебе надо? — холодно спросил Ондржей.

— Есть дело. Прежде всего посвети и выходи!

Ондржей закрыл окно и снова завесил его.

— Бенедикт! — сказал он удивленно.

— Завтра будет знать весь завод…

— Ну и что… — махнул он рукой; собственно, хотел махнуть, но беспечного жеста у него так и не получилось. — Ну и что?

«Он мой!» — вспомнил Ондржей свои слова, сказанные Тонке.

На полочке стоял будильник.

— О, уже половина двенадцатого! — сказала Мария.

— Погоди, я сперва с ним поговорю, — сказал Ондржей и вышел из комнаты.

Мария быстро набросила на постель рыжее одеяло и, не снимая пальто, села на стул. Смотрела на печку. Сквозь слюду просвечивало пламя.

«Вот и все!» — подумала она. Эти слова возникли как-то сами собой, она даже не уловила их смысла, ни того, почему она их едва не произнесла. Почему же это так? Наконец она получила то, чего хотела, по чему тосковала, о чем страстно мечтала. А ведь страстно мечтать можно о чем-то прекрасном. Но нельзя ведь стремиться к одному и тому же вечно. Долгая тоска убивает и утомляет. Истоскуешься, настрадаешься. Марии эти два слова, которые неизвестно почему пришли ей на ум, понравились. Она несколько раз повторила их шепотом. Истоскуешься настрадаешься. А потом ей стало смешно. И она еще продолжала улыбаться, когда в комнату вошли Ондржей с Бенедиктом.

8

Вдруг комната заполнилась. Пришел Кайда со своей унылой женой, которую звали Лина, шут Ержабек сопровождал Люцию Маредову. Владимир сделал вид, будто спит. Он сидел в кресле, прикрыв рукой глаза, однако воспринимал все необычайно остро. Ему казалось, что он может отгадать судьбу каждого из них, прочитать их сокровенные мысли, распознать, когда и кто притворяется и разыгрывает комедию. Правда, притворяются и разыгрывают комедию все и постоянно.

Владимиру уже было знакомо такое состояние. Раздражительность, повышенная чувствительность, сочетающаяся со своеобразным ясновидением или по крайней мере с проницательностью. Он как туго натянутая струна: еще немного — и она порвется. Это, наверное, оттого, что он пьет. Знакомый врач сказал ему: обычная история, необходимо бросить пить и какое-то время вести упорядоченную жизнь. Сегодня он пьет с самого обеда. Он уже не способен встать на ноги, поздороваться, подать руку. И, кроме того, сама мысль, что он должен улыбаться, пожимать руки этим идиотам, противна ему. Он беспричинно вспыхивает, совершенно не может владеть собой. Швырнул только что в Янебу бутылкой. Он даже не знает, почему так поступил, почему поссорился с ним и почему его всегда раздражает этот вздыхающий лопух, как его иногда называет Марта. Но, разумеется, Владимира раздражает все. И он сам себя раздражает. И самому себе в таком вот состоянии приходится говорить беззастенчивую правду, на которую он не отважится при других обстоятельствах. Он опускается на дно. Он разлагается. Возможно, что когда-то он чем-то был, что-то значил или мог значить, но теперь ему уже только приходится притворяться, что он кто-то, что кое-что значит либо может значить. «Хорошенько запомните имя Владимира Бездека!» — писал о его последней книжке стихов профессор Пахнер. А Пахнер это не кто-нибудь, это один из тех людей, которые даже сейчас не потеряли голову. Только это было в конце войны, а с той поры с Владимиром происходит что-то такое, чего он сам никак не может понять. В нем погас огонь, вернее, он сам загасил его алкоголем. Выжат, как лимон, весь высох, истлел. Остальные, может быть, тоже заражены тленом, только они сумели вовремя спастись. Раньше они почтительно прислушивались к пророчествам Владимира, теперь перестали подавать ему руку. Он ничего не видит, не знает, он уже «бывший», он не понял эпохи, остался в стороне, его раздавило в лепешку. Много раз стоял он перед искушением капитулировать. Это вполне возможно. Вступишь в партию или напишешь статью о том, что все понял, что у тебя открылись глаза, рабочий класс, ура, слава, новая жизнь, вовеки веков, а в сущности, испокон веку прекрасная молодежь и смелые перспективы будущего. Напишешь это, а думать можешь что угодно. Если же он до сих пор не сделал этого, то только потому, что у него еще есть время. Это можно сделать всегда, хотя в последние дни, как ему кажется, уже припекает. Станет снова, как прежде, поэтом, вымучит несколько стишков об алом рассвете на Востоке и может начать переделывать мир и исправлять человека. Прискорбный конец! Один только господь бог знает, откуда это он в себе выкапывает. Хотя бы то же притворное воодушевление и притворный пыл. Плевать на характер, ничего такого не существует; плевать на людей и плевать на мир. А миру наплевать на него. В сущности, все обманщики. И он, Владимир, обманщик. Только одного он не может понять — откуда некоторые люди черпают силы и волю непрестанно переделывать мир.

Проповедуют, морализируют, напоминают, решают, выдвигают программы, рисуют мир будущего, бесклассовое общество, с жаром толкуют о завтрашнем дне, о светлом будущем человечества и о новом человеке. Возможно, этому научится и он, Владимир, когда решится на капитуляцию.

Владимир давно уже не может ничем зажечь себя, не может никого полюбить. А хотел бы, безумно хотел бы полюбить! Он лишен чувства! Не способен на чувство. Да и существует ли оно вообще? А может, существует сочувствие? Настоящее участие к другому? Сила жертвенности во имя идеи? Есть ли на свете такая идея, ради которой стоило бы жертвовать собой? Нет, он выразил свою мысль не так. Когда-то он был способен на сильные чувства! Способен был ненавидеть! Завидовать! Возможно, что он был способен и убить, и поджечь, опрокинуть все, что еще твердо стоит, что существует, что еще имеет силу притворяться, что-то изображать, выдавать себя за нечто…

Он, Владимир, утратил теперь способность даже притворяться. Цепенеет от страха при мысли, что его кто-то сумеет разглядеть. А что, если кто-то узнает, что там, внутри у него — грязь, слякоть, мусор. Тогда он уже не сможет натягивать на себя маску исключительной личности, которая все видит, которая все знает. Он будет слоняться на этом скорбном карнавале без маски, порой ему кто-нибудь швырнет кусок, а он его либо покорно поднимет, либо не поднимет и взбунтуется — тьфу! Раз можно выбирать, то почему он надевает на себя именно маску мученика? Она больше идет этому паяцу Янебе. Маски, маски. Они повсюду в мире, как и в этой комнате.

— Что это сегодня с Владимиром? — спросил кто-то, склонившись над ним.

Маска! Маска, которую зовут Лина.

— Напился, как обычно! — ответила маска, которую зовут Ольга.

Он слышит ее и понимает. Ему хочется показать ей язык, наделать на ее бежевый ковер, сотворить что-нибудь такое…

«Геростратовская натура», — сказал о нем однажды этот грандиозный обманщик Фишар. Грандиозный! Он единственный обманщик, который носит маску грандиозного. А внутри — грязь, слякоть, мусор.

Янеба! Маска мечтателя, скромного человека, идеалиста, который стремится к познанию. При этом страдает комплексом неполноценности. Не способен думать ни о чем, кроме как о том, чтоб переспать с Ольгой. Сохнет, тоскуя, и боится этого. Грязь, слякоть, мусор. Люди, в сущности, не бывают ничем другим, кроме как обманщиками. Мелкими или крупными, но всегда обманщиками. Исключение составляют тупицы, скудоумные, «божьи коровки», волейболисты, — короче говоря, те, что здоровы. Янеба, возможно, не хочет быть обманщиком, но, чем больше он не хочет быть им, тем большим обманщиком он становится. Вот он сидит, все еще обалдевший от того, что Владимир швырнул в него бутылку. «Мог угодить в меня! Было бы несчастье!» — думает он. Что бы Янеба мог еще сделать в жизни, что бы он хотел сделать? Что бы он ни пытался сделать, он обязательно приплетет метафизику, любовь и дружбу. Только он дурак. Если бы у него была способность понимать людей, знал бы, что он, Владимир, тоже обманщик, но чуть получше. Не должен был бы пугаться, знал бы, что в него он этой бутылкой не угодит. Потому что на это он, Владимир, не способен. Потому что трус. Не ударил его просто из трусости, вернее, из страха перед последствиями. Не из-за Людвика, нет, избави боже! Владимир не сентиментален. А из-за последствий, которые могли бы сказаться на нем самом, на Владимире. А Янеба этих последствий просто не стоил. Если уж Владимир кого-нибудь ударит, это должно стоить того. Это должно быть ослепительно, как фейерверк или как взрыв в Хиросиме, как атомная бомба.

Он перебирал присутствовавших одного за другим. Ольга. Маска и обманщица. Она тоже еще, возможно, сопротивляется и тоже, чем больше сопротивляется, тем больше становится обманщицей.

«…но поразительно непрактичный. На нем виден каждый след», — говорит она и будет повторять это еще десятки раз на десятки ладов: «Боже, до чего красив этот ковер!»

Ковер как ковер. На человеческих душах тоже можно увидеть каждый след. И душа, возможно, прекрасная, но очень непрактичная вещь. К несчастью, а может быть, к счастью, еще не изобрели пылесоса для человеческих душ! И это забавно. Именно он, Владимир, запачкал ее душу гораздо больше, чем за минуту до этого ее ковер. В один прекрасный день она превратится в законченную циничную и холодную обманщицу. Она уже с щербинкой. А кто в этом виноват? Он, Владимир. В сорок пятом году это было. Тут, на этой тахте. Теперь там сидит Янеба, похожий на мокрую курицу. Возможно, что тогда она поддалась скорее собственному любопытству, чем Владимиру, но это, в конце концов, вовсе не меняет сути. Потом, понятно, все перешло в истерический припадок. Он не смел какое-то время показаться ей на глаза.

Через год Ольга встретилась с ним.

«Ты во мне что-то убил», — сказала она с трагическим видом.

«Иллюзии, моя милая, и ничего больше!» — ответил он.

«Ничего подобного я не хотела!»

Вот дура!

«Ничего подобного не может произойти, если женщина этого не хочет», — заметил он.

С минуту она молчала, а потом спросила:

«Послушай, и это все?»

Тогда это, конечно, показалось ей нестоящим делом. Для дебютанток это никогда не кажется стоящим делом. Что он мог ей тогда ответить?

«Иногда бывает и похуже!» — заметил он.

От Кайды он узнал, что с той поры Ольга страшно боится этого. Она, мол, никогда не допускает, чтобы дело дошло до физической близости. Тот тоже хотел с ней переспать. Кайда! Великолепный экземпляр обманщика. Просто классический! Величественно расхаживает по комнате, болтает об искусстве, поднимает стакан и выставляет напоказ белые зубы. Подвизается теперь в кино и на поприще чувств. Без глубоких чувств не чихнет. Изливает их теперь на Ольгу. Когда же дело должно было дойти до этого, она устроила ему сцену. Швыряла в него подушки, книги, тарелкой угодила ему в лоб, — теперь у него шрам. Наконец успокоившись, она обрушила на него водопад слез. Хотела перевязать ему рану. Жаль, что Владимир не видел сей умилительной сцены. Кайда до того напугался, что тут же сбежал. Но сохранил, разумеется, дружеские отношения с ней, потому что он обманщик, «верит в чувства».

Теперь он, кажется, охотно воспылал бы глубокими чувствами, к Люции Маредовой. С нею у него могло бы что-нибудь получиться, Люция по натуре своей обманщица, и как следствие этого — она довольно хорошая актриса. Возможно, что и наоборот. Ведь хорошая актриса — всегда хорошая обманщица. На днях он видел ее в этой чересчур захваленной идиллии, в «Вишневом саде». Обычно же она большей частью играет здоровых духом комсомолок, а это невозможно выдержать. Сейчас у Кайды, конечно, весьма ограниченное поле деятельности. Он тут с женой. Он называет ее Линой, хотя она просто-напросто Людмила. Потому-то, вероятно, Люция прихватила с собой это бревно, эту бездарь Ержабека. Видел его недавно в новой пьесе Ануя, «Ужин в Санлисе». Боже мой, как вообще попал этот балаганщик на сцену?

Держит Люцию за руку, а глаза обращены к потолку. В Люции, определенно, ощущается какая-то сила. Точнее говоря, порода. Владимира неодолимо влечет к ней, ему хочется померяться с нею силой. Но, вполне возможно, что она только удачно разыгрывает из себя сильную натуру, что это просто великолепная обманщица. Хотел бы он увидеть сейчас Фишара…

— А где сейчас наша милочка? — спросила Ольгу Лина.

— Мать? Уехала.

— С Фредом? — ухмыльнулась Лина, сказав это так, чтобы услышала Люция.

— С Фредом! — отрезала Люция.

— Правда? Значит, Фреда сегодня не будет. Очень жаль. Он такой чудесный.

Но тоже очень непрактичный. На нем виден каждый след, дура божья! Честное слово, Люция не выйдет из роли. Владимир постарается нащупать у нее уязвимое место. Каждая женщина, как и лошадь, имеет уязвимое место. И если ее ткнешь в такое место, она сразу же ляжет у твоих ног, словно барашек. Теперь она стоит возле Янебы. В руке у нее рюмка вина.

— О чем вы думаете? — спросила Люция Янебу, стоя перед ним.

Так вот как она выглядит со спины! У нее в этой узкой юбке бедра просто великолепны. Она слегка покачивает ими.

— Ни о чем. Абсолютно ни о чем! — сказал Янеба. — Я просто не думаю.

— Вернее, он не привык думать, — не выдержал и отозвался Владимир. В первый раз за все время.

Люция и Людвик сделали вид, что не слышат.

— Я полагала, что мы с вами поговорим. Вы писали о «Вишневом саде», — сказала она Людвику.

— Имей в виду, женщины под этим словом понимают совсем другое, — прыснул Владимир.

Люция взглянула на него, но промолчала. Присела на тахту рядом с Людвиком.

— Великолепно. Именно эта тахта самое подходящее место для разговоров. Зарекомендованное! — заметил Владимир.

Он громко расхохотался, чтоб обратить на себя внимание. Кайда подал ему бокал вина. Он поднял его и выпил залпом. Лина захлопала в ладоши и закричала:

— Наконец-то он проснулся!

Ольга протянула блюдо с бутербродами и сказала ему тихо:

— Ты отвратителен!

— Тут трупный смрад. Надо хоть немного разогнать кровь. Мне известно кое-что такое, от чего вас всех бросит в жар. Нечто совершенно исключительное, что приведет к скандалу.

— Только посмей! У меня новый ковер, — крикнула Ольга.

Люция была поглощена разговором с Людвиком. Это выводило Владимира из себя. Он расточал сейчас свою драгоценную энергию только ради нее. Между тем гоготала одна лишь дуреха Лина. Он вскочил, взобрался с ногами на кресло и, размахивая руками, пытался утихомирить компанию.

— Милые обманщицы и милые обманщики, — провозгласил он. — Начинается игра в откровенность.

Он замолчал и оглядел обращенные к нему лица. Люция посмотрела на него отсутствующим взглядом, но все же посмотрела. Возможно, что у нее есть интерес к таким вещам. Янеба, разумеется, изображал тоску. Его глупая рожа совершенно явственно говорит: «Как все это знакомо!» На самом деле он просто притворяется, потому что Владимир забрался в его огород и прервал галантную беседу с Люцией. Кайда и Ержабек — какое великолепное зрелище! Марионетки сохраняют сдержанность. Увидим, мол, что из этого получится. Никогда не знаешь, что Владимир выкинет. Вряд ли это будет шутка, и только шутка, — что ж, они не против. Только бы их не задел, очень уж нечистая у них совесть. Но я вас задену, господа.

— Слезай с кресла, — взорвалась Ольга. — Или сними по крайней мере ботинки.

Владимир снял башмаки. Они упали на пол, и компания рассмеялась.

Люция сидела совсем близко, Людвик ощущал тепло, которое от нее исходило, вдыхал запах ее духов. В ней есть что-то от красивого животного, даже что-то хищное и беззастенчивое. И притом нежное. Короче говоря, она похожа на человека, который знает, как надо жить. Такие люди всегда привлекали его. Это, вероятно, потому, что сам он не знал, как надо жить. Смотрела она на все прямо, открыто, каждое ее слово, каждое ее движение удивительно дисциплинированны и притом естественны: она простая, хотя для актрисы это невероятно, — никакого кокетства. Людвика она всегда, и каждый раз сызнова, приводит в изумление. Он создал себе о ней совсем иное представление. Он считал ее рафинированной кокеткой, которая добьется от мужчины всего, чего захочет, актрисочкой, которая не столько думает об искусстве, сколько о карьере и для которой все средства хороши, чтоб подняться хоть на ступеньку выше. Но когда бы он с ней ни заговорил или ни увидел ее на сцене — в последний раз она играла Рашель в «Вассе Железновой», — он изумлялся ее простоте, ее естественности, ее откровенности, ее ясной душе. Он познакомился с нею здесь, у Пруховых; заходила к ним она, разумеется, изредка, только когда была уверена, что не встретится с матерью Ольги. Не только Людвику, но большинству знакомых было просто непонятно ее отношение к Фишару. Кто знал ее ближе, того удивляла связь этих совершенно разных по характеру и возрасту людей. Заключение, которое они по этому поводу делали, было простейшим. Деньги. Одним словом, Фишар раскошелился. Но чем больше Людвик узнавал Люцию, тем меньше ему хотелось принимать на веру этот примитивный вывод.

— Милые обманщицы и обманщики, — воскликнул снова Владимир, вынуждая обратить на себя внимание. Наконец он привлек к себе даже внимание Людвика. — Не удивляйтесь этому обращению, — продолжал он, — потому что вы, так же как и все остальные, представляете собой крупных или мелких обманщиков. Отчасти также и я. Отчасти — потому, что в отличие от вас я это осознаю. Тогда как для вас лгать, притворяться, заблуждаться совершенно в порядке вещей, ибо стало составной частью вашего естества, а также, понятно, и вашей сущностью. Прошу немного внимания, чтобы я мог вам это доказать. Последовательно, одному за другим. Сохраняйте спокойствие, и вы о себе узнаете многое. Речь идет об увлекательной светской игре. Кто желает быть первым, прошу?!

Людвик прислушивался к тому, что говорил Владимир, — ему ничего другого не оставалось. Люцию, казалось ему, занимали разглагольствования Владимира. Она прервала ка время разговор. Людвика ее близость взволновала до такой степени, что он даже забыл об Ольге. Просто перестал ощущать присутствие Ольги. Он с изумлением обнаружил это.

— Ну что ж, есть желающие принять участие в опыте добровольно? — слышал Людвик выкрики Владимира. — Никого! Это уже само по себе доказывает, что вы еще относительно хорошие обманщики и что вам есть что скрывать. Тем увлекательнее будет наша игра.

— Да говори же, в чем дело! — крикнул Кайда.

— Я приоткрою сокровенные тайники вашего нутра, — подражая балаганным фокусникам, продолжал Владимир. — Я открою у вас эмфизему легких, обнаружу рак души, воспаление мозговых оболочек и мышц, узнаю, во что вы верите и во что не верите, ваши тайные помыслы и ваши явные поступки. Благоволите сделать несколько шагов!

Людвик смотрел на Люцию. Она испытующе и хладнокровно следила за Владимиром, разглядывала его так, будто это балаганное представление могло помочь ей определить его характер.

— Тщеславный паяц, — сказала она тихо.

Трудно утверждать, но казалось, Владимир услышал ее слова. Он повернулся к ней и сказал:

— Благоволите, мадам! — и указал ей на кресло, стоявшее перед ним.

К удивлению Людвика, Люция поднялась и пересела в кресло напротив Владимира.

— Садитесь тоже, — сказала она, — смотрите мне в глаза.

— Именно об этом я хотел попросить вас, — сказал Владимир, вскакивая с креслу. — Я вижу, что вы просто созданы для этой игры.

Прежде чем начать, Владимир налил бокал вина и залпом выпил его.

— Это для храбрости, что ли? — сказала Люция почти враждебно. — Только опьянеете!

На минуту воцарилось молчание, оба смотрели друг другу в глаза. Взгляд Люции был уверенный, спокойный, она играла свою роль, как опытная актриса. Владимир в конце концов не устоял и отвел глаза — у него не хватило выдержки.

— Вы незаурядная шлюха. — сказал он.

— Допустим! — ответила совершенно спокойно Люция. — И больше вы ничего не узнали?

Владимир явно вышел из роли. Нетрудно было заметить, как он старается сосредоточиться, чтобы удачной остротой спасти положение. Но все, что он после этого говорил, было мелко, убого, вымученно. Он, безусловно, чувствовал это и сам. Голос его прерывался.

— Вы обманываете с необыкновенной виртуозностью.

— Кого?

— Сегодня вашей жертвой стала Лина. Кайда ваш любовник. Господин Ержабек, разумеется, настолько глуп, что не понимает этого и думает, что вы его любите. Точно так же, как Фишар, хотя о нем говорить мне не хочется, потому что его здесь нет. И вот только что загорелись штаны на Янебе.

Люцию, казалось, и это не вывело из равновесия. Она оставалась по-прежнему спокойной и сосредоточенной.

Людвик обвел глазами комнату. Лина сидела, закрыв рукой глаза; Кайда, наклонившись, что-то объяснял ей. Ольга не проявляла ни к чему интереса. Стояла лицом к окну и смотрела в темноту.

— Идиот, — сказал Ержабек.

— Будете продолжать? — спросила Люция.

— Для маленькой трагедии этого достаточно.

— Благодарю. Вы жалкий человечек, сохнущий от зависти…

— Превосходно! — воскликнул Владимир. — Игра в искренность начинается.

— Вы заурядная базарная сплетница, — сказала Люция; затем вполне обдуманно она подняла с пола один из его башмаков и ударила им Владимира по лицу.

Владимир вскрикнул, закрыл лицо руками и повалился на спинку кресла.

Люция отшвырнула башмак и, колотя ошеломленного Владимира кулаками по лицу, крикнула:

— Вот выражение моих самых искренних чувств к вам!

Она производила экзекуцию с таким хладнокровием, что никто из присутствующих не отважился вмешаться. У Владимира потекла из носа кровь.

— Не сходите с ума! — заорал он на Люцию.

Ольга, стоявшая у окна, опомнилась первой.

— Люция, — умоляюще сказала она и попыталась взять ее за руку.

— Осторожно, — ответила Люция. — Я испачкалась. Могу ли я умыться?

9

«Помалкивай! — сказал ему управляющий. — Помалкивай! Никому ни слова, Бенедикт». Смешно! Вечно молчи. Вечно один в квартире. И это называется квартира! Сырая, холодная, темная нора. Погреб. Через маленькое оконце. Бенедикт может только заглядывать женщинам под юбки. Зимой со стен течет вода, а летом смердит плесенью.

Он ненавидит те минуты, когда, побыв на людях, вынужден возвращаться к себе, к своему одиночеству. С момента, когда после окончания рабочего дня на заводе он обходил всех своих заказчиков — он «подхалтуривал» починкой электричества, водопровода, отопления, — с этого момента он остается один и не знает, куда девать свои руки, свое время, всего себя. Он ненавидит свое тело, он сам себе противен; ненавидит свою берлогу — когда он попадает в нее, в голове его вдруг начинают вертеться похотливые мысли, одолевать мучительная тоска; он ненавидит все, и эту впадину в слежавшемся тюфяке, ненавидит и этот образок — на него он вынужден глазеть с той самой минуты, как повалится на постель либо откроет утром глаза. Повесила его над дверью еще мама. Два ангела несут ленту, а на ленте написано: «Дай бог счастья!» Дай бог счастья!.. Дерьмо, а не счастье дал ему бог! Плюет он на Бенедикта.

Не включив света, не сняв пальто, он скорее упал, чем сел на край постели, и уставился в темноту. Потом привычным движением нащупал под тюфяком револьвер. Это его единственная забава. После работы уляжется, просунет руку под подушку и зажмет в ладони. Дал ему этот револьвер в сорок пятом году вояка Крейза.

Маленький револьвер с тремя патронами. Он легко умещался, в ладони Бенедикта. Словно крохотный гусенок. И в нем скрыто столько таинственного. В нем скрыта смерть. Бенедикт укладывался поудобнее, упирался ногами в спинку кровати, рассматривал оружие или же нацеливался им на образок над дверью и говорил:

— Застрелим господа бога. Может, тогда у меня будет больше счастья.

Забавляется с револьвером и представляет себе, как он выстрелит из него однажды — в кого же это он выстрелит? Может, в самого себя, может… иметь бы эту штучку в тот раз в кармане, достался бы этот выстрел Махарту. Столкнулся с ним в темноте у дома Чигаковых. Выходил, видно, прохвост как раз оттуда.

Махарт думает, что никто ничего не знает. Но Бенедикт знает все. С самого начала знал все. Мучился, изнывал, лежа на своей постели. Как только заберется под эту вонючую перину, сразу же видит Тонку — ее груди, бока, бедра. Нет, не снести ему этого. Пробовал он с Тонкой по-всякому.

«Ну, погляди, — сказал он ей однажды, — от Францека тебе никакого проку. Короче говоря, тебе необходимо то, что требуется каждой женщине. А мне это тоже необходимо. Вот те крест, я не так уж плохо зарабатываю. Хочешь десять, пятнадцать на блюдечке поднесу…»

«Да пропади ты пропадом, рыжий черт, — сказала она. — А обо мне не заботься!»

Как же! К чему заботиться! Махарт о ней уже позаботился. А Бенедикту — пара сосисок с хреном и пиво.

Его словно огнем жгло. Одиночество, тоска, непонятный страх, злоба сжигали душу Бенедикта. Как будто миллионы муравьев ползали по его телу. Что это на него нашло, откуда оно вдруг взялось? Только что сидел он в ресторане и злился на этого доктора Фишара, который складывал руки, как приходский поп, на эту дамочку, которая так элегантно ковыряла в зубах, а теперь он злится на всех. На себя, на Махарта, на Шейбала, на все и вся, и главное, на свою испоганенную жизнь. Почувствовал отвращение к самому себе. Казалось, он весь покрыт паршой.

«Помалкивай!» — сказал Шейбал.

А старик Паздера говорил: «Предаешь интересы рабочих!» Не забывай, мол, как кончил свою жизнь отец.

Это было после обеда. Паздера сидел тут на кровати, взывая к совести Бенедикта, запугивал.

«Твой отец был тоже слабовольный человек! Ты это знаешь, но он не пошел на предательство, а предпочел затянуть на шее веревку».

«Такой радости я вам не доставлю! — сказал Бенедикт. — Махарт, конечно, был бы очень рад увидеть меня в петле. Только этому не бывать!»

«Не болтай чепухи, — прикрикнул на него Паздера. — Отец твой верил, что ты отомстишь тем, кто погубил его, кто набросил ему на шею петлю!»

«Это вы, дяденька, расскажите кому другому, — ответил Бенедикт. — Набросил себе петлю на шею он сам. Дома жрать было нечего, а он еще и нахлестался».

«А почему в доме нечего было жрать, а почему он напился — этого ты никогда у себя не спрашивал, лошак ты безмозглый!»

Отцу веревка, а ему, Бенедикту, — пуля. У них это семейное, станут говорить. Револьвер лежал на ладони, Бенедикт его взвесил — как раз приходится по руке. Что ему эта жизнь, пустая, никчемная, к чему эта беспомощность, это отчаяние? Выползают они, как змеи и скорпионы из всех щелей. Грызут его изнутри, жгут душу, как раскаленная кочерга, Иисус-Мария, люди, помогите мне, не то начну стрелять, всех вас перестреляю, себя застрелю; видите, достаточно мне подняться и нажать курок. «Помалкивай!» — сказал управляющий, но Бенедикту хочется кричать: «Помогите мне, боюсь самого себя, не ручаюсь за себя, что сотворю, видите, я уже встал и я… — нет, нет!» Он сунул револьвер в пальто и выбежал на улицу. Ветер намел сугробы на мостовой, яростно обрушивался откуда-то с неба; тихо, всюду тихо, только торопливые шаги Бенедикта слышатся на улице.

Он идет, а куда — не знает, время от времени засовывает в карман руку, нащупывает револьвер; Бенедикт идет, ветер наваливается на него, а он отбивается и все идет вперед, сгорбившись, скрючившись, пряча голову в воротник пальто.

Иуда Искариотский! «Иуда Искариотский» — написано под той картиной. Смотрел на нее он вчера, когда чинил в трактире Шпидлена лопнувшую трубу. У человека, изображенного на картине, были странные печальные глаза, испуганные, молящие; в одной руке у него веревочная петля, а в другой — кошель с деньгами. Рыжеватые волосы развевались на ветру. Он такой же рыжий, как и Бенедикт.

Мостик через ручей обледенел. Холодные перила вернули его к действительности. Куда он идет? И почему сюда идет? Не знает, но чувствует, что должен идти.

«Почему я сюда иду?» — спросил он себя еще раз, когда очутился на темном дворике Махартов; ноги его разъезжались на обледеневших камнях, впереди сквозь щель в окне пробивалась полоска света, и когда Бенедикт временами вглядывался в нее, то ничего уже не видел вокруг. И голова кружилась. Он прислонился к стене и крикнул… Вернее, что-то в нем самом крикнуло: — Махарт!

— Черт, вот так погодка! — сказал он, ухватившись за Махарта.

Когда же он вошел в освещенную теплую комнату и увидел, что на стуле у печки сидит Мария Рознерова, он почему-то испугался и попятился назад, словно хотел уйти.

— Ах, вот как, тогда пардон! — сказал он и растерянно оглянулся.

Но уходить ему не хотелось. Тепло, свет и близость людей словно сковали его волю. Приятная слабость и удивительное спокойствие вдруг разлилось по его телу.

— Что тебе нужно? — спросил довольно недружелюбно Махарт.

Сказать, что он не знает? Бенедикт молчал. Мария удивленно смотрела на него, потом вдруг встала.

— Ондржей, мне пора идти. Взгляни-ка, который час?

На маленьком будильнике, стоящем на шкафу, было половина двенадцатого.

— Ну, выкладывай, что тебе надо, — сказал холодно и нетерпеливо Махарт.

Иисус-Мария, что же ему надо? Что, действительно, ему надо? Почему он сюда шел? Нащупал в кармане револьвер. Не для этого все же он шел. Ему уже не хочется стрелять. Ему тут хорошо. Пусть его хоть на немного оставят здесь. Ему так хочется сесть.

— Ондржей, я пойду! — сказала Мария Рознерова и посмотрела со страхом на Бенедикта, все еще стоявшего на середине комнаты.

Сгорбленный, воротник черного пальто поднят, на голове — шапка, взгляд уткнулся в одну точку, куда-то под стол.

— Я провожу тебя хоть до ворот, — сказал Ондржей. Потом, словно решившись на что-то, пододвинул стул и посадил на него Бенедикта. — Не стой как столб. Садись, недотепа, я сейчас вернусь.

Он бережно провел Марию по скользким каменным плитам и подошел к мостику.

— Что ему надо? Он какой-то странный, — сказала Мария.

— Не знаю! — ответил Ондржей.

Они осторожно перешли через мостик.

— Он не хотел говорить при мне. Возвращайся. Он какой-то несчастный…

— Несчастный, — повторил иронически Ондржей и чуть было по привычке не отпустил в адрес Бенедикта пару ругательств.

Ему хотелось перечислить ей все его отвратительные поступки, его мелкие предательства. Но осекся. Вспомнил бог знает почему о письме Оссендорфа, которое лежало у него в кармане, вспомнил вдруг Тонку. Ондржей остановился и обнял Марию. Она погладила его по лицу. Прошептала:

— Иди же!

Он возвращался медленно, погруженный в свои мысли. Иногда ему казалось, что Бенедикт ненавидит его. Началось это между ними сразу же после возвращения Ондржея. Тогда в городе заправлял вместе со своими подручными некий Крейза, он привлек к себе несколько человек, между ними был и Бенедикт. Они конфисковывали имущество, терроризировали город вздорными обращениями и «осуществляли справедливость». Надо было положить этому конец. Цафек, Коблига, Целестин, Паздера, Голечек — Ондржей уже не помнит всех, кто там еще был, — ворвались в ратушу. Крейза как раз «допрашивал» владелицу мясной лавки Шпатенкову. Чтоб Крейза не успел дотянуться до своего автомата, на него пришлось навалиться троим. Ондржей с Целестином кинулись на второго. У того было достаточно времени, чтоб выстрелить. Целестин был ранен в руку, ее пришлось ампутировать по локоть, и с тех пор он не может работать у станка. Потом выяснилось, что хотя Крейза в последний период войны партизанил, прежде он был унтер-офицером, короче говоря, был в таком чине, обладатели которого привыкли издеваться над людьми и не могли без этого жить. Его арестовали, Бенедикту сразу влетело тогда от Ондржея, прямо в ратуше, — его той же ночью посадили в кутузку, что на Черной улице. Утром его, правда, выпустили.

«Я думал, что так это и должно быть. Что это справедливо!» — оправдывался Бенедикт. Потом он хотел вступить в партию. Его не приняли. Ондржей был против, Паздера выступил «за». Возможно, что это было ошибкой. Оттолкнули его от себя. Бенедикта тотчас подцепили на свою удочку аптекарь и пекарь Минаржик.

«Рабочий Бенедикт принял правильное решение! — писал он в «Усвите». — Рабочие покидают ряды коммунистов и вступают в национально-социалистическую партию. Где правда?»

«Господа товарищи! — крикнул сегодня утром на собрании Бенедикт. — Так вы далеко заведете!»

Бенедикт сидел по-прежнему на стуле в той же позе. Пальто не снял, только шапку положил на стол.

— Давай-ка сними пальто. Тут тепло, — сказал ему Ондржей. — Так что же?

Он сел напротив Бенедикта и налил ему немного остывшего грогу.

— Да так! — сказал Бенедикт. — Вы вот живете теперь вместе. Так к чему же вам две квартиры?

— Значит, ты специально пришел, чтоб сказать мне это? — спросил Ондржей. — А ну, выкладывай, чего тебе надо!

Возможно, Бенедикт хотел сказать ему что-то другое. Возможно, что хотел он сказать это совсем иначе. Не умел он разговаривать с людьми. Сейчас он похож был на человека, который размахнулся, чтоб ударить, но кто-то сзади удержал его руку. А что он должен был сказать? Должен был взвыть, вопить о том, как его что-то погнало из дома и он не знает, что именно гнало его сюда? Что он похож на шелудивого пса, который просто хочет услышать человеческое слово?

— Приехала Прухова, — выпалил он вдруг.

— Мария мне уже сказала. Пришла специально для этого… — солгал Ондржей.

— И тот ее адвокат, что был на суде Годуры.

Ондржей кивнул.

Так о чем же речь? Ондржей все знает. Почему, собственно, он сюда притащился? Сперва речь шла о чем-то другом. Дело скорее касалось его, Бенедикта, чем Пруховой. И вовсе не касалось завода. Завод из камня. А вот Бенедикт не из камня.

— Считал, что ты об этом должен был бы знать. Как председатель.

Он поднялся.

Ондржею на секунду удалось заглянуть Бенедикту в глаза. Взгляд был как у невменяемого — затравленный, исполненный муки. Эти глаза словно о чем-то молили.

— Погоди, — вдруг решительно сказал Ондржей.

Бенедикт снова сел на стул…

— А теперь скажи, что, собственно, тебе надо? — продолжал Ондржей. — Зачем ты пришел?

Да он приказывает ему! В другой раз, возможно, Бенедикт пришел бы в ярость, но сейчас он почувствовал скорее благодарность за то, что может оставаться в тепле. Что ему надо? Бежать прочь от одиночества, бежать прочь из своей промозглой комнатушки, ему хочется к людям, К теплу. Только бы суметь все это сказать. Сказал бы и Махарту, если бы умел. Все бы ему сказал. Что он может сойти с ума от всего этого. Что он хотел убить его, хотел убить себя, Тонку, всех хотел перестрелять.

— Я разозлился, — вырвалось вдруг у него, и он торопливо выпил грог.

— На меня, что ли? — спросил Ондржей.

Бенедикт сперва молча кивнул, глядя упорно куда-то под стол, а затем проговорил:

— На тебя, на себя, на всех. На все. Каждый от меня воротит морду. Бенедикт — тряпка, это всем известно. Бенедиктом можешь утереться… Бенедикт — рыжий, ничего ему не надо, для него все сойдет. Даже грязная дыра, из которой он не может вылезть всю жизнь…

Он говорил с трудом, отрывисто выплевывая слова, сидел скрючившись, голос у него срывался, произнося каждое слово, он ударял себя рукой по колену — этим движением словно помогал себе говорить.

— Что с тобой, Йозеф? — удивленно воскликнул Ондржей и наклонился к нему, словно желая заглянуть ему в лицо.

— Всю жизнь! — взвизгнул вдруг Бенедикт и комично шмыгнул носом, совсем как маленький ребенок. — Сперва измывались отец с матерью, из-за того что я рыжий и никудышный… Ни на что не пригоден, никому не нужен. Что живу как собака, этого вы не видели! Что, как нищий — корки хлеба, жду я доброго слова.

— Но ведь ты пошел к ним. За добрым словом, — сказал Ондржей резче, чем хотел.

— Ага! — кивнул безучастно Бенедикт. — Вы же от меня отказались. Так я пошел к ним. Я, как мальчишка, должен был попрошайничать. Думал, что теперь уже побираться не буду. Да только иногда легче выпрашивать кусок хлеба, чем доброе слово!

Бенедикт выпил немного грогу и замолчал. Он часто дышал, одна рука его была засунута в карман пальто.

— А ты что ж думаешь! — сказал с какой-то поспешностью Ондржей. — С нами ведь тоже никто не нянчится. Никто тебе ничего даром не даст… Все…

— Не хочу ничего получать даром! — вспылил Бенедикт. — Но не хочу, чтоб и меня обкрадывали.

— Да кто тебя обкрадывает?! — вскричал Ондржей.

Он понял вдруг, что до сих пор замечал Бенедикта только тогда, когда тот вынуждал его к этому. Когда заводил на собрании глупые разговоры, когда из упрямства протестовал против всего, что предлагали Ондржей или Паздера. Тогда он заставлял обращать на себя внимание. Обычно же, в повседневной жизни, во всей ее суматохе Ондржей о нем и не вспоминал, был к нему совершенно равнодушен. А когда-то они вместе учились в школе. Но этого как будто бы и не было вовсе. Правда, и тогда он держался в стороне, словно стараясь отделиться от остальных ребят. Ах, черт! Как мог он вырасти иным?

— Все! И ты, Махарт! — гудел Бенедикт. Он сидел с застывшим взглядом, не шевелясь.

— Что я у тебя украл? — не понимал Ондржей. — Скажи…

— Посадил под арест. Смотрел на меня, как на бесчестного негодяя! Отнял у меня… — Он осекся, будто боялся произнести следующее слово.

— Что? Говори же! Что я у тебя отнял?

Едва только Ондржей задал этот вопрос, как ему сразу стал известен ответ на него. Он не мог бы объяснить, как и почему это пришло ему в голову. Вспомнил только, что, уходя как-то от Тонки, он наткнулся возле ее дома на Бенедикта. Тот внезапно вырос перед ним, отделился от стены, возможно, что он там его караулил, определенно караулил — тогда он об этом не подумал. Считал — хотел так считать, — что это случайность. Ему стало неприятно, он тогда разозлился на Бенедикта, но не больше. У Бенедикта за спиной болталась большая кожаная сумка, с нею он обычно слонялся по городу в поисках «халтуры». «Бенедикт всегда где-нибудь что-нибудь чинит», — сказал он себе тогда. Но теперь он знал, что Бенедикт тогда там караулил его. Да, его. Ондржея.

Они долго молчали. Ондржей расхаживал по комнате, а Бенедикт сидел неподвижно на стуле. Казалось, он уснул.

— Иногда человек не в состоянии ничего с собой поделать, Йозеф, — сказал Ондржей. — Когда я вернулся из концлагеря, я тоже… — он запнулся, но немного погодя продолжил: — Короче говоря, мне тоже нужна была женщина. А с той, которую я так желал, которую любил, ничего не получалось. Вот так-то!

— С Рознеровой! — сказал Бенедикт.

— Да! — ответил Ондржей и покорно сел. — Знай хоть теперь все. И не думай, что я тебе что-то назло делаю! Я Тонки не добивался. Человек в таких делах часто сам не знает, как это у него получается. Я против тебя ничего не имею. Одно только плохо — что ты связался с аптекарем и с Минаржиком.

— Я с ними не имею ничего общего! — буркнул Бенедикт.

— Конечно, не имеешь. Так почему ты им служишь…

— Вот, смотри! — сказал Бенедикт и сунул руку в нагрудный карман. Вытащил оттуда черный кожаный бумажник, поискал в нем что-то. — Вот, смотри! — повторил он. Он держал в руке членский билет национально-социалистической партии. — Пусть все видят!

Он разорвал билет и швырнул его на стол.

— Ты что при мне хорохоришься! Ты при них это сделай! — Он пригляделся к Бенедикту. Тот дрожал всем телом. — Что с тобой? — спросил он удивленно.

— Ничего. Холодно только…

— Что ты, приятель, ведь здесь так жарко. Снимай-ка свое пальто. Тебя, верно, знобит?

— Наверно! — кивнул Бенедикт. — Я пойду. Но я боюсь!

— Чего?

— Я, может, Махарт, хотел тебя убить сегодня. Тебя, себя и ее тоже. Возможно, сам не знаю. Знаю только, что не мог больше там выдержать. Я больше там не могу жить. Я сойду с ума. Я что-нибудь сотворю.

— Тебя лихорадит, — сказал Ондржей, подходя к нему и протягивая руку, чтоб пощупать лоб.

Бенедикт весь трясся. Он уже не мог ни превозмочь лихорадочной дрожи, ни скрыть ее.

— Никуда ты не пойдешь. Ляжешь тут! — решил вдруг Ондржей.

— Я хотел убить тебя, Махарт, — продолжал Бенедикт. — Возможно, что я хотел убить только себя. Вот этой штуковиной. Возьми, спрячь, забрось куда-нибудь подальше. Я боюсь его! — Он швырнул на стол револьвер.

— Ты совсем ополоумел, Йозеф! — испуганно вскрикнул Ондржей.

— Да, наверное! — кивнул головой Бенедикт, закрыл обеими руками лицо и надрывно зарыдал. Всхлипывания и лихорадка сотрясали его нескладное тощее тело.

— Забери это! — выкрикивал он. — Убери его!

Ондржей взял револьвер, открыл стенной шкаф и спрятал его там.

— Я постелю тебе на диване.

Он достал одеяло, простыни и подушку, лежавшие на дне шкафа. Потом тщательно запер шкаф, а ключ спрятал в карман. Приготовил Бенедикту постель.

— Раздевайся и ложись! — сказал он ему.

Бенедикт больше не возражал. Все, что он снял с себя, Ондржей развесил возле печки.

Как только Бенедикт лег и закутался в одеяло до самого подбородка, ему снова захотелось плакать. Он стыдился того, что растрогался, стыдился своей слабости. Он поставил термометр и проглотил порошок, который ему дал Ондржей. Тридцать девять и восемь.

Когда немного времени спустя Ондржей лег на свою железную кровать, ему казалось, что он чувствует аромат волос Марии. Нежность и жалость подступили к горлу. Он протянул руку к выключателю и погасил свет. Ему хотелось остаться сейчас одному со своими мыслями.

— Когда я был мальчишкой, — услышал он вдруг голос Бенедикта, — мы жили в лачуге. Да ведь ты знаешь. Потом стали поговаривать, что там будут что-то строить и мы оттуда должны съехать. Только куда? Отец все откладывал и откладывал, пока не потребовали официально. У нас была коза. Беленькая такая, с серыми пятнами. Отец сколотил ей из ящиков и старых досок хлевушку, чтобы она не мокла под дождем. Зимой мы брали ее к себе в дом. Однажды пришел полицейский вахмистр Червоны с какими-то людьми и выкинул наши пожитки на улицу. А козу забрали — мол, в возмещение издержек. Сам вахмистр тащил ее из сарайчика, коза упиралась, парни ее подталкивали, коза мекала, мама голосила, ругалась и призывала на помощь господа бога.

«Не призывай бога, — сказал отец. — Никакого бога нет. Если бы он был, он бы не взирал спокойно на несправедливость, словно эта бессловесная коза». Я стоял тогда возле отца, и он меня вдруг погладил по голове. В первый и в последний раз в жизни приласкал он меня. Потом уж меня никто никогда не ласкал.

Бенедикт закашлялся.

— Спи, Йозеф! — сказал Ондржей и вспомнил про письмо Оссендорфа, которое лежало у него в кармане пиджака.

Перевод Л. Лерер.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Утром Людвик проснулся с чувством отвращения и гадливости к себе и к людям. Так бывает, когда здорово напьешься. Он лежал с открытыми глазами, и в голове его рождались планы, один заманчивее другого. В который уж раз! Мысли его пришли в порядок, он вспомнил все, что произошло накануне: Ванек, Геврле, Янечек, Владимир, Ольга, Люция Маредова. Когда Людвик в третьем часу ночи возвращался к себе, около дома, где он жил, его остановил человек, такой же пьяный, как он сам, и заплетающимся языком спросил:

— Ты за буржуазию или за пролетариат? Про-лета-риат, — повторил он по складам, стараясь выговорить это слово.

— Да здравствует пролетариат! — ответил Людвик.

— То-то же. А то я набил бы тебе морду, — ответил прохожий и, довольный, отошел, что-то напевая.

Теперь Людвику эта встреча с пьяным кажется даже символической, имеющей какой-то глубокий смысл. А что, если в действительности все так просто? Что, если можно все глубокомысленные размышления о демократии, свободе, социализме и путях к нему свести к этому простому вопросу? И когда ты ответишь на него, разве не станет для тебя все ясно?

Он поднялся с постели, исполненный желания и решимости избавиться от того отвратительного осадка, который он ощущал не только во рту, но и в душе. Он долго мылся, обдавая тело поочередно потоками теплой и холодной воды, чтобы пробудиться к новой жизни, которую решил начать с сегодняшнего дня. В то же время он сознавал, что принимает подобное решение уже не впервые. Начать новую жизнь он решал каждый раз после ночи, проведенной в бессмысленных кутежах и еще более бессмысленных, никчемных разговорах. Но в это утро собственная решимость казалась Людвику серьезнее, чем когда-либо.

Он обещал себе прежде всего регулярно работать над начатой два года назад рукописью. То, что он задумал написать, не было ни новеллой, ни романом, это были скорее размышления о людях, с которыми он жил два года в Катаринаберге. Он решил писать в день не менее двух страниц и подсчитал, что таким образом сумеет закончить работу к концу апреля.

Причиной того, что Людвику его сегодняшнее решение казалось тверже, чем все предыдущие, был его ночной разговор с Люцией Маредовой. Еще тогда он почувствовал в ней того человека, который ему так нужен, а к утру смутное чувство превратилось в уверенность. Людвика поразила ее трезвость, деловитость и — он мысленно употребил слово, которое, как ему казалось, точнее всего выражало то, что он в ней почувствовал, — материальность. Да, она представилась ему великолепно организованной материей. Когда он сравнивал Люцию с Ольгой, с ее жеманством и изломанностью, ему казалось, что он открыл вдруг подлинную жизнь, без фальши и подделки. Словом, он пережил ночью что-то необыкновенно приятное, и сознание того, что вечером он снова увидит Люцию, поднимало его настроение. Он вспомнил и о своем разговоре с ней после скандала, который учинил Владимир.

Они сидели на Ольгиной тахте, тесно прижавшись друг к другу, и тут она, окинув взглядом комнату, сказала так, что ее мог слышать только один Людвик:

«Когда ты с этими людьми, чувствуешь, что катишься куда-то в бездну, — и она указала на Владимира, который сидел, развалившись в кресле, и спал или делал вид, что спит. — Соедини только свою судьбу с их судьбой — и тебе уж не спастись. — И затем, как бы собирая последние остатки воли, она сказала твердо: — Но я должна…»

И хотя Людвик хорошо понимал ее чувства в ту минуту, он ответил неопределенно, потому что ему хотелось узнать о ней как можно больше.

«Спастись! От чего и ради чего?»

Позднее, размышляя об этом, он пришел к убеждению, что уже тогда люди, собиравшиеся у Ольги, и не только они, а большинство мыслящих людей сознавали, что в ближайшие дни или даже часы что-то произойдет. Им трудно было представить, что́ именно и как произойдет, до какой степени это изменит их привычное существование, какие будет иметь для них последствия, как повлияет на их судьбу. Но что-то надвигалось! Чувствовалось, что нынешнее положение вещей не может быть долговечным, что впереди глубокие, поразительные перемены, что дело идет к перевороту, когда вопросы будут ставиться прямолинейно и когда нельзя будет отделываться уклончивыми, обтекаемыми ответами.

«Ради своей работы, — ответила без колебания Люция, — спастись от них!» При этом она выразительно оглядела присутствующих, — трудно было представить себе взгляд более красноречивый. Он охватывал всех, кто был в этой комнате. И Людвик вдруг увидел собравшихся здесь людей другими глазами, ее глазами. В фарсе, разыгранном Владимиром, была известная доля правды. Все притворялись, изображая в этот момент спокойствие, хорошее настроение. Ольга дурачилась с Ержабеком, вернее, притворялась, что она дурачится, Ержабек разыгрывал галантность, Кайда и Лина — супружеское согласие, и все вместе — дружеские отношения. Людвик вдруг увидел, что все это заплесневело, стерлось от стократного разыгрывания и повторения. Ему вдруг стало тошно, и его удержала от бегства только волнующая близость Люции. Он почувствовал в ней волю, уверенность, и ему показалось, что эта женщина и в самом деле может освободить его из плена вечного самоанализа, психических комплексов и, главное, — от мучительного чувства к Ольге, что она может вернуть ему спокойствие, самое обычное спокойствие души и тела. И ему так захотелось, чтобы она подарила ему молчаливую, спокойную дружескую преданность, а может быть, — он не решался в ту минуту даже про себя произнести это слово — и любовь. Тогда, ночью, он затосковал о мирно текущих днях, наполненных регулярным трудом, о вечерах без шумных компаний, без искусственного возбуждения алкоголем — вечерах, которые он проводил бы с близким человеком, и ему вдруг представилось, что Люция и есть этот близкий человек.

«Почему же вы сюда ходите? — тихо спросил он ее. — Насколько я знаю, вы здесь не в первый раз?»

Она кивнула и, казалось, задумалась.

«Может быть, из любопытства. Я страшно любопытна. Но главную причину я не могу вам сейчас объяснить. Это довольно сложно. Когда-нибудь, в другой раз. А впрочем, и это — жизнь. А я ведь актриса по призванию. В этом я уверена!»

Людвик ей позавидовал. Главное ей ясно: «В этом я уверена!» Он всегда казался себе ничтожным и несчастным рядом с человеком, который в чем-то уверен. Даже рядом с теми, кто, как ему было известно, только притворялся, изображал уверенность. Но Люция не притворялась, она сказала это с такой очевидной естественностью. Людвик внушил себе за последние два года, что ему предназначено совершить нечто выдающееся, что на него возложена какая-то высокая миссия, хотя он и не знал точно какая. Он словно постоянно готовился к будущей деятельности, только ждал подходящего случая, чтобы во всеуслышание заявить о себе. Именно поэтому он небрежно относился к работе в редакции, выполнял свои обязанности, как говорится, левой ногой, а статьи писал с сознанием, что это еще далеко не то. Людвик был уверен, что время, когда он создаст нечто выдающееся, когда он заявит о себе, впереди. Короче говоря, он пренебрегал мелочами, ничего толком не делал, а на большее у него не хватало сил, не хватало их даже для регулярного труда или хотя бы для подготовки к нему. Сколько раз за это время он садился за письменный стол, говоря себе: «Ну, хватит! С сегодняшнего дня я начну новую жизнь». Но через минуту он обнаруживал, что сам не знает, чего хочет, что голова его пуста и что у него нет иных побуждений к работе, кроме стремления убедить самого себя, что у него есть еще хоть какая-то воля. И ничего не получалось. Тогда он убегал из дому, искал общества, развлечений и часто бывал не слишком требователен в выборе компании. Он удовлетворялся кем придется и чем придется. Такую жизнь он вел с тех пор, как вернулся из Катаринаберга, вплоть до сегодняшнего дня. Но сегодня этому конец. Он встретил настоящего человека. Люции не больше двадцати пяти лет, она молода, но уже может сказать; «Я актриса по призванию. В этом я уверена!» А что такое Людвик? Он не знает! Он мечется, хватается за все и все упускает. Утешает себя только тем, что он не один такой, что существует много людей, которые ничему по-настоящему не научились, которые делают вид, что все понимают, а на самом деле не понимают ничего, которые остались безнадежными дилетантами и разыгрывают из себя интеллектуалов. Людвик чувствовал, что возле Люции он сможет забыть об Ольге, забыть хотя бы на минуту. И он попросил Люцию встретиться с ним сегодня вечером. Она согласилась. Он может ее подождать после спектакля у театра.

Нет, ему необходимо упорядочить свою жизнь. И мысль, что вечером он увидит Люцию, придавала ему решимости. Он стал прикидывать, какие у него возможности начать новую жизнь сегодня же. Пересчитал деньги. До конца месяца у него оставалось три тысячи крон. Этого могло хватить, конечно, если жить экономно.

Деньги — его больное место. Ему хотелось бы иметь много денег, и ему их действительно нужно много. А перед Ольгой он всегда делал вид, пожалуй, ему приходилось делать вид, что финансовые вопросы его нисколько не занимают. Иначе ей стало бы скучно. Ольга полагает, что Людвик может позволить себе то же, что и она.

Его хорошее настроение отравляло только то, о чем он вчера случайно узнал от Владимира и Ольги. Оказывается, все, чего он добился: должность, довольно приличный заработок и даже то, что он кое-что значит как журналист (правда, в последнем он не был вполне уверен), — все это досталось ему по милости Фишара, благодаря самой обыкновенной протекции. А Фишар ходатайствовал за него перед Геврле вовсе не потому, что высоко ценил способности Людвика, а из желания сделать приятное Ольге, поскольку в глазах Фишара и Ольгиной матери Людвик был, ну, скажем, близким другом Ольги. Людвика это оскорбило, и весь его гнев и негодование обратились против Геврле, против этого бездарного болтуна и комедианта. Бессильный гнев. Ему хотелось как-нибудь оскорбить Геврле, отомстить ему. Если бы не Фишар, Геврле давно бы уже выставил Людвика. Так пусть он забудет о Фишаре. Геврле волен действовать как ему заблагорассудится. Он, Людвик, избавит его от всех условностей и обязательств. Останется только один Янеба сам по себе, в чистом виде. Сделайте милость, господин шеф-редактор.

Людвик оделся и отправился в редакцию. Близился полдень, и он решил вместо обеда съесть в закусочной-автомате порцию сосисок. Выпил маленькую кружку пива. Он будет экономить.

В редакции Людвик не успел еще усесться за стол, как из приемной шефа позвонила секретарша и сказала, что Геврле хочет поговорить с Людвиком, он уже два раза о нем справлялся.

2

Утро было сырое, холодное. При дневном свете ясно выступили наружу все изъяны гостиничного номера: выцветшие ободранные обои, облупившиеся, плохо закрывающиеся шкафы, потертая обивка кресел, пыль на листьях искусственной пальмы, почерневший, годами не чищенный паркет. Рядом на постели спала Марта. Ее волосы были убраны под косынку, лицо лоснилось от густого слоя ночного крема, она тяжело дышала и время от времени мучительно вздыхала. Фишара это раздражало, но, в конце концов, будет гораздо хуже, если она проснется и ему придется выслушивать ее упреки. Он боялся пошевельнуться, чтобы не разбудить ее, лежал, натянув до самого подбородка одеяло, и смотрел на большое, с ржавыми краями пятно на потолке. Пятно было похоже на огромную лошадиную голову, из пасти которой вырастал то ли веер, то ли экзотический букет.

Его ждет неприятный день. Он, конечно, не верит снам. Но, собственно говоря, сон ведь не что иное, как отражение наших мыслей и переживаний, кроющихся в подсознании. И корни его сегодняшнего сна ясны. Ему приснилось, что он стоит один перед огромной глыбой, которая закрывает горизонт; глыба эта медленно надвигается и грозит накрыть Фишара, раздавить его. Он проснулся, весь дрожа, сердце его бешено колотилось. И сразу же вспомнил слова профессора Пахнера, с которым он разговаривал перед своим отъездом в Кржижанов.

«Обе войны и большевизм как их логическое следствие — не что иное, как бунт материи против духа».

Он думал об этих словах еще вчера вечером, когда смотрел на того мужлана с грязными ногтями, который вытирал края пивной кружки рукой, перед тем как из нее выпить. Он смотрел на него и никогда еще не ощущал так ясно существование того, другого мира. А ведь это был человек, которого ему отрекомендовали как их сторонника. На самом же деле там у стола сидел враг, человек, который самим своим существованием враждебен его, Фишара, миру, хотя он и не сознает этого.

«Классовая борьба — это миф, ее не существует в действительности, — твердит Пахнер. — Марксистские теоретики делают все возможное, чтобы доказать ее существование. Они не брезгуют ничем».

Но Фишар опасается, что мифом как раз является утверждение Пахнера. Называть это, конечно, можно как угодно. Фишар называет «другой мир». И этот другой мир, несомненно, реален, он ощущает его на каждом шагу. Даже слишком реален. Этот мир сугубо материален, конкретен, ощутим. У людей, принадлежащих к нему, грязные ногти, они вытирают рукой края кружки, перед тем как выпить из нее. Это мир, где нет места ни для философствований, ни для радости жизни, ни даже, может быть, просто для того, чтоб дышать.

И этот мир явно проснулся. Он наступает, он оттесняет и дробит, он раздавит все, что стоит на его пути, как глыба в его сегодняшнем сне.

«Люди духа обленились, — возглашал профессор Пахнер. — Они слишком привыкли к тому, что истина борется сама за себя, и перестали биться за нее».

Тут он, безусловно, в чем-то прав. Фишар сталкивается на каждом шагу с вялостью, с неспособностью отразить наступление того, другого мира. Многие люди, с которыми он последнее время встречается, склонны верить, что гибель их мира — так сказать, роковая неизбежность, и они капитулируют перед силой того мира. Они убеждены, что даже самые далеко идущие реформы не помогут. И что бы ни делалось, вода неизбежно будет литься на мельницу коммунистов. Материя пришла в движение, и ничто ее не остановит. Лучше, пожалуй, присесть на корточки — авось она нас не заденет, авось удастся сохранить какой-то уголок, где можно будет спокойно скоротать свои дни. Противиться этой глыбе? Бессмыслица из бессмыслиц, дорогой Фишар, отчаянное донкихотство! Безусловно! Где-то внутри у него живет уверенность в этом, но он пытается задавить ее, сам себя обманывает, боится признаться, что опять поставил на проигрышную карту. И надеется он только на чудо. Все надеются только на чудо. Собственными силами никто не способен что-либо изменить.

На что можно рассчитывать? Конечно, не на прямое вмешательство Запада. Речь может идти только об экономическом и политическом нажиме. Перевозка американского оружия через нашу территорию в решающий момент, в крайнем случае подтягивание воинских частей к границам Баварии. Полагают, что этого будет достаточно, что обессиленный в войне Советский Союз не решится рисковать и откажется от своего влияния в нашей стране.

Однако Фишар, по крайней мере в данный момент, совершенно не верит в подобную перспективу. Он сам не знает почему. Еще вчера вечером он был в боевом настроении, прочитал Враспиру лекцию на тему, почему коммунистам приходит конец. А сегодня боевое настроение угасло. Ему не хочется стать жертвой собственных иллюзий, минутных успехов и того остатка честолюбия, которым он еще страдает. Он должен был после революции прежде всего подумать о спокойной будущности. Возможно, если бы тогда, все осталось по-прежнему, если бы речь шла только о Марте, о мелких хлопотах с подборжанской и градецкой фабриками, он мог бы смириться и, пожалуй, уже ни к чему бы не стремился. Но есть еще Люция. Он сожалеет о многом, но только не о встрече с ней. Она одна привязывает его к жизни. Его чувство — больше чем страсть. В ней, в Люции, — смысл его существования, источник его счастья, его гордость. Только ради нее он хочет остаться тем, чем он был, только ради нее он не раскисает, борется с отчаянием, со старостью и, может быть, ради нее сопротивляется он и тому, что называют мудростью, уравновешенностью, благоразумием. Он хочет быть еще хоть минуты безумным, еще хоть минуты молодым.

И вдруг его охватил страх. Он почувствовал себя здесь как в клетке. Надо вставать. Но как только он встанет, проснется Марта и ему придется делать вид, что все в порядке, притворяться, что ему совсем не страшно, что бояться нечего. Фишару захотелось закричать: «Люди добрые, мне страшно!» А они бы спросили его: «Чего ты боишься?» Чего он боится? Сам не знает.

Фишару кажется, что его ощущение не имеет названия, просто какой-то метафизический ужас. А может быть, это из-за больного сердца или это страх пустоты, или ужас от предчувствия того ужаса, который еще придется пережить. Не вызван ли его страх тем, что события развиваются не так, как он предполагал?

Фишар встал. Осторожно, чтобы не разбудить Марту. А может быть, его осторожность излишня и Марта вовсе не спит, а только боится открыть глаза и притворяется спящей, чтобы ей не пришлось с ним разговаривать. Все притворяются! Отвратительный холод! Он торопливо оделся, ополоснул лицо ледяной водой — о бритье страшно было даже подумать в этом леднике.

Позже, когда Фишар, спустившись позавтракать в ресторан, ел яичницу, к нему подсел, извинившись, старик Враспир и сообщил, что в кухне Фишара ждет бывший управляющий мотоциклетным заводом Пруховой — инженер Годура. Сам он не решается зайти сюда и послал Враспира, так как не уверен, будет ли эта встреча приятна господину доктору. Конечно, в такое время надо быть осторожным, это факт. Но Враспир ручается, что, пока господин доктор будет вести разговор, в ресторан никто не зайдет, разве что какой-нибудь шофер или случайный посетитель, который выпьет у стойки. Кроме того, он задернет шторы в салоне, да и Яроуш не такой парень, чтобы кого-нибудь впустить, можно дать голову на отсечение.

Фишар не видел Годуру со времени его процесса, то есть с осени 1945 года. Он принял деятельное участие в судебном разбирательстве, написал несколько статей, собственно говоря, дело Годуры дало ему первую возможность после ареста вернуться к общественной деятельности. И он воспользовался этой возможностью… К сожалению! Внутренний голос подсказывал тогда ему: не надо делать этого, лучше ограничиться своим фарфором и адвокатской практикой. Но решающей оказалась случайность: он узнал, что неожиданно от инфаркта умерла в больнице Стахова. Правда, в подвале его дома еще жила Горакова, но Горакова вызывала скорее неприязнь, чем страх. Конечно, они действовали сообща и арест Фишара был делом их рук. После того как он был освобожден, министр сообщил ему, что его арестовали по обвинению в доносе, погубившем архитектора Стаха. Но доказательства и весь материал были недостаточно убедительными, и — это было ясно с первого же взгляда — здесь имело, место ложное обвинение, которых, добавил министр, было в эти дни столько, что по существу надо было бы арестовать половину всего населения. Тогда оба посмеялись над этим. И все же Фишар, узнав о смерти Стаховой, почувствовал облегчение. Он ощутил тот же вкус свободы, как тогда, когда вышел из тюрьмы. Может быть, еще острее, потому что только теперь он осознал, что жил все это время под постоянной угрозой и в постоянной неуверенности. Он публично выступил тогда в защиту Годуры. Дело, конечно, было не в Годуре, Годура для Фишара был только предлогом выступить в печати в защиту независимости суда. Надо было воспрепятствовать тому, чтобы улица влияла на суд, чтобы зал суда превратился в трибуну политической пропаганды и демагогии. Но, к счастью, после приговора никто не вспомнил, что за Годуру ломал копья Фишар. Это прошло незамеченным среди прочих незначительных происшествий, в деле Годуры не было ничего необычного. Но, конечно, иначе все это обернулось для самого Годуры. Человек с головой, специалист, каких мало, повези ему хоть немножко, он мог бы сейчас процветать как никто другой. В конце концов, не Фишару его осуждать: во время войны случалось всякое, и для выбора правильного решения оставалось иногда чертовски мало времени. Особенно у людей, которые были на виду, на глазах у нацистов, как, например, Годура. И, конечно, с его стороны было неразумно объявиться именно теперь, в такое время, да еще в Кржижанове. Могут быть неприятности, если их кто-нибудь увидит вместе. Это все так. Но Годуре Фишар, без сомнения, кажется очень влиятельным, чуть ли не всемогущим человеком, который поможет ему выкарабкаться из грязи. А пока можно отделаться какой-нибудь сотней. Он только что из тюрьмы и, верно, без копейки. Придется дать понять Годуре, что в нынешней ситуации он не может сделать для него больше. Годура должен набраться терпения…

— Так что мне передать, господин доктор? — услышал он голос Враспира.

Фишар кивнул утвердительно. Что ему еще оставалось делать?

— Пусть придет, — сказал он.

3

Томашу Геврле было в то время пятьдесят лет. Несмотря на возраст и богатый жизненный опыт, он снова и снова предавался иллюзиям, легко загорался и готов был поверить таким вещам, к которым другой в его возрасте и с его опытом отнесся бы трезво и скептически. В нем было что-то донкихотское, да и сам он считал себя рыцарем нового времени. Рыцарем правды, бесстрашным, честным, который, несмотря на тяжкие испытания, ни разу не сошел с правильного пути, не делал ничего вопреки своей совести, не совершал дурных поступков, никогда не добивался никаких выгод в ущерб ближнему, он был всегда готов принести в жертву свою жизнь — это обветшавшее выражение не казалось ему пустой фразой — на алтарь отечества! Вот таким представлялся он самому себе. Эти иллюзии не только укрепляли его уверенность в себе, но и давали право с беспощадной строгостью осуждать поступки других и предъявлять к другим самые высокие требования. Он очень легко забывал о собственных прегрешениях против провозглашенных им самим принципов и еще легче находил объяснение и оправдание этим прегрешениям, умел вывернуть их наизнанку так, что черное представлялось ему белым, проявление трусости превращалось в геройство, поступок, свидетельствующий о бесхарактерности, — в доказательство твердой и непреклонной воли.

Двадцатитрехлетним юношей он начал сотрудничать в венской газете и здесь впервые встретился с Шебанеком, вместе они проболтались всю первую мировую войну по казармам, обоим удалось избежать отправки на фронт. После бурного двадцатого года Геврле поступил в газету «Право лиду» и вскоре стал редактором международного отдела. Его статьи выделялись скорее неумеренным оптимизмом, чем деловым анализом и трезвым предвидением хода событий.

В эту же пору он женился на дочери известного биржевого спекулянта Люстига. Это не был брак по расчету, он познакомился с Дитой во время одной из своих служебных командировок в Париж, влюбился в нее и решил жениться, еще не зная, кто отец девушки. К тому же в те годы Люстиг не был еще таким богатым, каким стал впоследствии, а честность или, может быть, упрямство Геврле — он не забывал, что является редактором рабочей газеты и членом социал-демократической партии, — заходили так далеко, что он строго отделял имущество Диты от своего собственного, вернее, от своих не слишком больших доходов редактора.

Люстиг подарил своей дочери виллу в Дейвицах и обставил ее. Однажды к Новому году подарил ей машину, он одевал Диту и ежемесячно выплачивал ей сумму, во много раз превышавшую редакторский заработок Геврле. Разумеется, редактор Геврле был тут ни при чем. Богатство порой даже омрачало его в остальном безоблачную семейную жизнь.

«Ты понимаешь, — часто говорил он жене, — я не могу запретить твоему отцу дарить тебе все, что ему заблагорассудится. Это бесспорно. Но учти, пожалуйста, что я не откажусь из-за этого от своих демократических принципов. Я бы все отдал, чтобы мы могли жить как простые, рядовые люди! Признаться, мне порой глубоко противны все это богатство и роскошь. К сожалению, я не могу переехать из этой виллы в обычную квартиру. Это было бы нелогично, я должен принимать пищу за одним столом с тобой и пользоваться трудом прислуги, потому что люблю тебя и семью. Но не жди, что я хоть в чем-нибудь изменю своим принципам». Его преданная жена ничего подобного и не желала и вряд ли особенно заботилась о принципах Томаша Геврле. Ей было достаточно того, что она и ее ребенок имеют все, о чем только можно мечтать, и что она не должна жить на редакторский заработок мужа.

«Я живу в вилле моей жены», — говорил он с горькой иронией своим коллегам по редакции и с таким видом, будто богатый тесть для него — невероятная обуза. «В вилле своей жены» он устроил себе рабочий кабинет в мансарде, там стояли самые необходимые и самые простые вещи. Старый, источенный червями шкаф, сохранившийся еще со студенческих лет, простой стол, справочная библиотека, железная кровать. Геврле испытывал необыкновенное удовольствие, когда какой-нибудь посетитель не удержавшись выражал свое удивление: «Боже, как скромно вы живете!» Геврле отвечал: «Человек никогда не должен забывать о том, как живут бедняки. Он должен всегда уметь обходиться без денег и не должен позволить богатству развратить себя».

Всех посетителей он принимал только в своей комнате. Здесь он вел с ними беседы и, выбрав момент, говорил: «Моя жена была бы очень рада вас видеть у себя. Она нас приглашает, ну что же, отправимся в ее королевство!»

И действительно, сразу же за дверью комнаты Томаша Геврле, несколькими ступеньками ниже, посетителю открывался другой мир — мир роскоши и комфорта. Обширный холл со стеклянной стеной, за которой виднелся тщательно ухоженный сад, мягкие кресла, редкие картины, диваны, персидские ковры, бесшумно двигающаяся горничная, веселая красивая жена Томаша Геврле — отличная хозяйка, тактичная супруга, которая перед чужими готова считать мужа гостем в своих комнатах. Она научилась за время своего замужества делать вид, что все это существует только ради нее, а бедная комнатка наверху — мир ее мужа, и она умела сообщить это гостям так, что те чувствовали в ее словах удивление и уважение, которое она питает к мужу именно из-за его верности своим принципам.

Если гость оказывался внимательным слушателем и Томаш Геврле был в хорошем настроении, он любил пошутить: «Я все собираюсь исправить Маркса, — говорил он. — Согласно его учению, в нашей семье должна бы разыграться жестокая классовая борьба. Но как раз наша семья может служить доказательством того, что представители различных классов могут сосуществовать в мире и спокойствии». Госпожа Геврле смеялась. Гость тоже смеялся. А Геврле целовал жене руку.

Конечно, все это было иллюзией, которую создал себе Геврле, но он и в самом деле верил, что независим от денег жены и тестя. В действительности все было как раз наоборот. Геврле попросту не заботился о своей семье. Редакторского жалованья ему хватало только на карманные расходы. Его требования увеличивались незаметно для него самого, и, кроме того, Дита, хорошо зная слабости своего мужа, умела устраивать так, что он даже и не замечал, а может быть, не хотел замечать, что живет на средства своего тестя. Вполне понятно, жена заботилась об одежде Геврле, она точно знала, когда и что ему потребуется и где это следует купить; казалось вполне естественным, что они проводят лето на юге, у моря, ради здоровья мальчика. И каждому было ясно, что редактор Геврле, на котором лежит столько ответственных обязанностей, должен быть освобожден от мелочных забот — обычного удела каждого отца семейства. Благодаря стечению обстоятельств, а вовсе не благодаря деньгам своего тестя Геврле мог целиком отдаться работе, чувствовать себя независимым от работодателей. Стечение обстоятельств, а вовсе не деньги тестя, открыло ему доступ во влиятельные круги общества, в среду власть имущих, где он мог получать информацию из первых рук, которую использовал с тактом и скромностью.

Да, все в те годы знали имя Томаша Геврле, бесстрашного трибуна, пламенного публициста, одного из самых выдающихся журналистов.

Во время мюнхенского кризиса и после него, и даже в начале оккупации Геврле был одержим идеей, что именно он призван спасти нацию. Он писал зажигательные статьи, полные оптимизма, утешительных слов, широковещательных заявлений и предсказаний, которые большей частью не сбывались.

«Гитлер удовлетворен, у него нет больше территориальных притязаний, а на той территории, которая у нас осталась, мы должны оживить и углубить нашу патриотическую деятельность, отказаться от эгоизма, от мелочных споров и жить лишь мыслью о том, чтобы прославить нацию на духовном поприще. Одним словом, если каждый из нас будет тверд, как кремень… — Что случилось, то случилось. Есть ли смысл обвинять друг друга, есть ли смысл искать причин национальной катастрофы?! Мы должны окопаться и вести позиционную войну за сохранение языка, культуры и национальности».

Деятельность журналиста уже не удовлетворяла его, он ездил по стране, говорил, проповедовал, убеждал. Пятнадцатое марта[8] застигло Геврле в самый разгар бурной просветительской деятельности. Ситуация изменилась, предсказания не сбылись.

«Что случилось, то случилось. Нет смысла обвинять друг друга, нет смысла доискиваться причин решения президента и германского канцлера[9]. Необходимо углубить и оживить патриотическую деятельность. Немецкий национал-социализм уважает и будет уважать национальные чувства чехов, сумеет оценить их вековую культуру, будет с пониманием относиться к работникам физического и умственного труда. А поэтому бодро за работу. В союзе с великой Германией мы избавимся наконец от экономических затруднений. Надо смириться с тем, что мы не будем играть первую скрипку в концерте мировой политики. Для этого мы слишком маленький народ. Надо отказаться от эгоизма, от мелочных споров. Надо жить только мыслью о том, чтобы прославить нацию на духовном поприще. Словом, если каждый из нас будет тверд, как кремень…»

У него были самые лучшие намерения, и он верил тому, что говорил. Трудно представить себе, где бы он остановился, но его, можно сказать, спас Гитлер: Геврле был арестован и лишен возможности продолжать проявлять себя.

В то время, незадолго до оккупации, Геврле навестил его приятель Шебанек. Он пытался убедить Геврле, что тот ошибается и стоит на краю пропасти, что его позиция вредна для него самого и тем более для нации, что наступают времена, когда честный журналист должен умолкнуть, а если Геврле хочет сражаться, то пусть делает это иными методами, а не с помощью уступок и приспособленчества. Смирение и уступки только помогают фашизму, а всякий фашизм — свинство, будь то чешский, немецкий или готтентотский.

Геврле возмутился, пришел в ярость. Он кричал на Шебанека. Не Геврле, а Шебанек предатель, если он готов в такое время отказаться от своего единственного оружия — пера! «Наоборот, стерпеть и остаться на своем посту, не уступать его крысам и открытым приверженцам Гитлера. Хороший журналист всегда найдет способ говорить так, чтобы нация его поняла. Есть тысяча способов найти путь к сердцу народа. Выстоять или погибнуть!

«К счастью, его арестовали; кто знает, какую подлость он совершил бы еще, — говорил Шебанек. — Он катился очертя голову к коллаборационизму».

Уже в ту пору, когда результат мюнхенских переговоров не был известен, тесть Люстиг собрался уехать из этой ненадежной страны за море. Конечной целью его была Америка, но он решил сперва поселиться в Англии и оставаться там, покуда не разразится война. Видимо, ловкий делец Люстиг, хотя и не был журналистом, оценивал ситуацию гораздо более трезво и в отличие от своего зятя не поддавался никаким иллюзиям. Он меньше говорил и больше действовал. Незадолго до пятнадцатого марта, когда все было уже готово к отъезду, он настойчиво советовал своей дочери и Геврле уехать вместе с ним. Он был очень привязан к дочери, как это обычно бывает в еврейских семьях, и готов был всем для нее пожертвовать, даже посадить себе на шею этого фанфарона, как он называл своего зятя.

«Спрячьте свои теории о нации подальше в саквояж. Я, старый Люстиг, говорю вам: будет война и сейчас самое время сматываться. А саквояж, так и быть, я прихвачу с собой как балласт или бесплатный багаж», — дразнил он Геврле, который с еще большим упорством возражал и стоял на своем. Мюнхен, мол, все разрешил, Гитлер не имеет больше территориальных претензий, расовые ограничения у нас вводить не будут, здесь для этого неблагоприятная почва. В соседней Германии — другое дело, там были предпосылки для развития антисемитизма, но чешский народ, высококультурный и мудрый, никогда не унизится до таких дикостей.

Он уступил Люстигу только в одном — позволил состояние, которое до тех пор было оформлено на имя Диты, переписать на свое имя. Геврле делал вид, что приносит жертву своему тестю. Отдавшись на волю судьбы, Люстиг уехал. Через несколько дней Геврле, очевидно, беспрекословно согласился бы последовать за ним, но было поздно. Оставалась возможность нелегального бегства, связанного с хлопотами и риском, но на это Геврле не решился. С согласия жены он развелся с ней, чтобы сохранить состояние. Правда, из виллы Дита не выехала, она официально числилась там квартиранткой, снимающей у Геврле мансарду. Разумеется, они ничего не спасли, а, напротив, потеряли все. Геврле был в сорок первом году арестован и отправлен в Бухенвальд. Его жене и ребенку грозила отправка в гетто. Она оттягивала ее до последней возможности, а когда уже ничто не могло помочь, даже подкупы, застрелила ребенка, а потом застрелилась сама.

В сорок пятом году Геврле казалось, что вся нация только и ждет его возвращения. И он был несколько разочарован, когда к нему не отнеслись соответственно его заслугам и героизму. Какие только жертвы он не принес родине! Эта обида послужила одной из причин того, что он не восстановил свое членство в социал-демократической партии. Другой причиной была его искренняя уверенность, — которую он не преминул высказать, — что в эти бурные, тяжелые годы правильно предвидели будущее только он и коммунисты. Он серьезно помышлял о том, чтобы вступить в коммунистическую партию, как вдруг в руки ему попала статья, напечатанная в одном из коммунистических журналов. Геврле тут был упомянут среди других как буржуазный журналист, а главное — капитулянт, который своими призывами к покорности играл на руку фашизму во времена второй республики[10]. Геврле усмотрел в этом тяжкое оскорбление. В нем вспыхнула горькая обида и чувство протеста: подождите, я вам покажу, кто такой Геврле! В Бухенвальде он познакомился со многими влиятельными членами национально-социалистической партии. Теперь Геврле стал ее членом и благодаря этому шеф-редактором слывшей независимой газеты «Глас лиду».

В эти февральские дни Геврле показалось, что решается прежде всего вопрос о его будущности. В глубине души он считал место шеф-редактора «Гласа лиду» мало соответствующим его высокому назначению и способностям. Времена меняются, и он, разумеется, здесь не останется, он будет призван выполнять более ответственные функции, решать более значительные задачи, как, например, реорганизация радиовещания, которая произойдет, как только президент назначит правительство из специалистов. Ему было сказано, что нельзя терять ни минуты. «Будьте готовы и примите в своей газете необходимые меры. Предложите нового шеф-редактора или по крайней мере назначьте для начала своего заместителя». Пока что он предпочитал второе. До сих пор он поручал Чермаку замещать его, но официально заместителя у него не было. Конечно, Чермак человек надежный, но неинтеллигентный, лишенный чутья и такта, годится скорей для выуживанья скандальных историй, чем для идеологического руководства газетой. Он перебирал мысленно всех своих сотрудников. Шебанека он отверг сразу же. Это циник без взлета, газетный ремесленник, ко всему еще социал-демократ, что вообще ненадежно. Достаточно небольшого нажима — и из него получится коммунист. Есть еще Янеба — у него живое, бойкое перо, он остроумен, обладает достаточным тактом и нюхом. Правда, в последнее время Геврле был неприятно удивлен его статьями, защищающими точку зрения, которая полностью совпадает с коммунистической. Шеф-редактору посоветовали навести в редакции порядок. Нельзя допускать повторения подобного. Надо отбросить всякую сентиментальность и обращать больше внимания на неорганизованных коммунистов — они опаснее, чем организованные. Видимо, Янеба один из них.

Доктор Фишар, который случайно присутствовал при этом разговоре, рассмеялся. Он сказал, что знает Янебу, он сам рекомендовал его Геврле, ручается за него и уверен, что опасения на его счет преувеличены. В такой момент нужно быть дипломатом — надо привлекать людей, а не отталкивать их. Янеба податливый человек, достаточно поговорить с ним разумно. Он, Фишар, напротив, полагает, что как раз Янеба был бы хорошим заместителем Геврле. Мы привлекаем к себе людей, возлагая на них большую ответственность. Ответственность заставляет людей расти. Они становятся осмотрительней и уже не высказывают всего, что думают. Геврле эта мысль понравилась. Он решил поговорить с Янебой.

Бывает, что человеческий характер вдруг совершенно неожиданно раскрывается и все, что вы не могли в нем объяснить до тех пор, сразу находит свое объяснение и становится абсолютно понятным.

В тот день особа Геврле сосредоточила на себе все негодование Людвика. Подлец, трус, карьерист! Вдруг все это стало ясно Людвику. Еще вчера он готов был защищать его перед Ванеком и перед Шебанеком. Может быть, он и забыл бы о его трусости, которая так ясно проявилась в случае с Янечеком. Но то, что он вчера услышал от Ольги и от Владимира, его оскорбило, унизило, привело к решимости дать отпор. Геврле зовет его скорей всего для того, чтобы сообщить ему с извинениями и похлопыванием по плечу, что настал момент, когда он, к сожалению, не сможет с ним больше работать, речь идет о нации, о демократии и свободе, на карту поставлено так много, что он не может рисковать. «А вы, коллега, занимаете двойственную позицию, во всяком случае недостаточно определенную…» Он ясно представлял, что и каким образом скажет Геврле, и мысленно готовил ответ.

Скорее подавленный, чем спокойный, он вошел в кабинет Геврле.

— Вы звали меня? — спросил он, остановившись у двери.

Геврле что-то писал. Не глядя на Людвика, он рукой указал ему на стул.

— Садитесь! — воскликнул он.

Геврле никогда не говорил нормально. Он восклицал и взывал с различными оттенками в голосе: бодро и дружески, патетически и угрожающе, устало, официально, радостно и грустно. Сейчас это было нечто среднее между официальным и дружеским восклицанием.

Затем он отложил ручку и взглянул на Людвика.

— Друг мой, наступил момент, когда необходимо принять решение. Пробил двенадцатый час! — провозгласил он с надлежащим пафосом, и его лицо нахмурилось, выражая озабоченность.

Янеба не мог преодолеть искушения надерзить Геврле. Он демонстративно взглянул на свои часы, так, что Геврле не мог не обратить на это внимания, и сказал с серьезным лицом, обычным деловым тоном, как будто не Понял смысла его ораторского приема:

— Да, через две минуты наступит полдень.

Замешательство Геврле доставило ему невыразимую радость. Но Геврле, видимо, все же решил пропустить мимо ушей дерзость Людвика и принять все это как шутку. Он коротко и холодно засмеялся.

— Я рад, что вы в хорошем настроении. Но речь идет о серьезных вещах, очень серьезных, дружище…

Геврле встал и несколько раз прошелся по комнате, заложив руки за спину и склонив голову, как будто искал, где оборвалась его Мысль, прерванная неуместной шуткой Янебы.

Людвик же в это время прилагал все усилия, чтобы не выйти из роли и не дать Геврле сбить себя; он почти не слушал, что тот говорит. Он смотрел на серый шкаф, где стоял запыленный бюст самого господина шеф-редактора. Его волосы развеваются на ветру, подбородок воинственно поднят, могучие брови, высокое чело. Ну прямо народный трибун!

— Нельзя уже ни плыть по течению, ни парить над водами! — взывал Геврле и удивительным образом фехтовал при этом рукой. — Мы не святые. Здесь, на этой земле, в этот час решится наша судьба!

На минуту он умолк и посмотрел на Людвика. Людвик выдержал его взгляд, и не он, а Геврле отвел глаза и уставился куда-то в потолок.

— Вы знаете эти стихи? — спросил он. Затем положил руку туда, где из верхнего кармана вылезал уголок носового платка, и начал декламировать с надлежащим пафосом:

В жизни надо сердцем участвовать,

Выбрать партию, выбрать путь.

В жизни так случается часто,

Что надо пуле подставить грудь.

— Не знаю.

Людвик ждал, что за этим последует.

— Это Гельнер, друг мой, поэт нашей юности. Анархист! Кажется, что это написано сегодня. Послушайте только!

И он повторил, многозначительно выделяя каждое слово:

В жизни надо сердцем участвовать,

Выбрать партию, выбрать путь…

— Я полагаю, он не имел в виду национально-социалистическую партию? — сказал Людвик и рассмеялся.

И Геврле засмеялся, снисходительно, надменно.

— Вы знаете меня и видите, что я выше мелочных споров, но положение в газете должно быть в ближайшее время прояснено. Возможно, что я понадоблюсь в другом месте, и, обдумав все, я решил принять меры!

Он помолчал и прошелся по комнате, как бы набираясь решимости и снова что-то обдумывая.

«Сейчас он меня выставит, — подумал Людвик. — Он ищет только способ, как бы поэлегантнее поднести мне это».

— Я решил назначить вас своим заместителем, чтобы позднее, если вы оправдаете надежды, вы взяли на себя руководство газетой…

В ту минуту Людвик был убежден, что Геврле шутит, что это месть за его дерзость. Он смутился, не зная что ответить, и в то же время сознавал, что попадет в смешное положение, если не ответит тотчас же.

Он встал, с грохотом отодвинул стул, на котором сидел, и шагнул к письменному столу Геврле.

— Вы хотите, чтобы я ушел сейчас или чтобы предупредил о своем уходе.

— Что это должно означать? — воскликнул Геврле. — Я не понимаю. Я вам предлагаю…

— Насколько мне известно, вы хотели меня уволить, — перебил его Людвик.

— Откуда вам это известно?

— Не имеет значения. Вы же подозреваете, что я — неорганизованный коммунист.

— Но это бестактность со стороны Фишара, — с возмущением всплеснул руками Геврле.

Людвик пожал плечами.

— Садитесь, дружище, — и Геврле указал рукой на кресло, в которое Людвик, не без колебания, сел снова. — Поговорим разумно. Мы оба понимаем, о чем идет речь.

— Я не понимаю, — сухо заметил Людвик.

Геврле с удивлением поднял глаза и испытующе посмотрел на него. Он не привык к подобному поведению Людвика. Чтобы поскорее отделаться от шефа, Людвик обычно соглашался со всем, что тот предлагал, и Геврле казалось, что он безоговорочно признает его авторитет. Во время их прежних бесед речь никогда не шла о принципиальных вопросах, и Геврле явно хотелось выяснить причину внезапной перемены в поведении Людвика. Ответ был прост: причиной этой перемены было вчерашнее выступление Геврле против Янечека.

— Вы не согласны с моим вчерашним распоряжением?

— Само собой разумеется. Ни один порядочный человек не может с ним согласиться, — сказал Людвик, сам удивленный своим внезапным спокойствием. — Я надеюсь, что это было все же временной мерой…

— В конце концов, — заметил Геврле и развел руками, — я лично ничего не буду иметь против него, когда восстановится нормальное положение, когда будет одержана победа…

— А я думаю, — вставил Людвик, повысив голос, чтобы остановить поток его красноречия, — что это уж не будет зависеть от вас!

Геврле вскочил с кресла, быстро прошелся по комнате и, воздев руки, воскликнул сквозь смех:

— О легкомыслие! Твое имя — молодость! Вы, по-видимому, еще не знаете, как далеко зашло дело. Девять министров сегодня выйдут из правительства.

Людвик тоже встал.

— Ну и что же! — сказал он. — Войдут другие, которые больше подойдут коммунистам.

— Вы действительно так думаете? — воскликнул пораженный Геврле. — Или даже хотите этого?

— Дело не в моих желаниях и не в ваших. Дело не в том, что вы думаете или чего вы желаете. Вы-то, правда, ни о чем не думаете и сами не знаете, чего хотите…

Геврле уже сидел в своем кресле, он тяжело дышал и вытирал лоб белым носовым платком, который вытащил из кармана. Потом придвинул кресло к письменному столу и расположился поудобнее, как будто собирался приступить к своим официальным обязанностям.

Людвик посмотрел в окно. Большие хлопья снега падали на двор типографии. «Куда бы пойти пообедать? — подумал он. — Может, пригласить Краммера?»

— Приведите в порядок дела, передайте все Палоушеку и можете покинуть редакцию.

4

Годура вошел, опираясь на палку, свою мерлушковую шапку он оставил на вешалке, но шубу не снял. Он остановился у стола, за которым сидел Фишар, и сделал неловкую попытку поклониться.

Фишару стало жаль его. Он дружески, ободряющим жестом указал ему на кресло. Это был один из тех красноречивых и точно рассчитанных жестов, на которые Фишар был такой мастер. Он должен был означать: я понимаю и сочувствую вам, но поймите и вы, что это все же небезопасно и мое время ограниченно. Говорите кратко и по существу.

— Я не задержу вас, — сказал Годура, уставившись в пол и опираясь обеими руками на палку. — Меня выпустили неделю назад. Помог адвокат. Это обошлось, разумеется, недешево. Но зато помогло. Я пришел… — он запнулся, явно раздумывая, как быть дальше.

«Он постарел и сник», — подумал Фишар, разглядывая Годуру. Его внешность никогда не была приятной, в нем было что-то бульдожье, особенно в большом круглом лысом черепе, выпученных глазах и растянутых толстых губах. Казалось, что рот его всегда полон слюны. Раньше лицо у него было красноватого цвета, а теперь оно стало землистым и движения — медленными, усталыми. Фишар сунул руку во внутренний карман пиджака.

— Вам нужны деньги…

Годура поднял, словно защищаясь, руку.

— Что вы, доктор! Этим я не стал бы вас затруднять.

— Так в чем же дело? — удивленно спросил Фишар.

— Об этом нелегко говорить, поверьте мне, — сказал Годура после минуты молчания, когда Фишар начал уже терять терпение. — То есть я не знаю, удастся ли мне убедить вас, что я могу вам помочь.

— Мне — помочь? Не понимаю, в чем вы могли бы мне помочь?

— Могу. Безусловно могу, — ответил как бы про себя Годура. — Как я и предполагал, вы, видимо, еще не отдаете себе отчета в том, насколько велика опасность.

Фишар посмотрел на него с интересом.

— Это весьма деликатный вопрос. Вам, может быть, разговор покажется преждевременным. Но я привык рассчитывать и калькулировать заранее.

— Ну так выкладывайте! — воскликнул Фишар, у которого вдруг пробудилось любопытство.

— Я думал, что увижусь здесь с госпожой Пруховой, — уклонился от прямого ответа Годура.

— Она еще спит.

— Я полагаю, что мог бы оказаться вам полезным. Теперь времена очень беспокойные, а вы, насколько я понимаю, поставили в этой игре на карту немало.

— Если это можно так назвать, — усмехнулся Фишар.

— Тот, кто играет, должен всегда иметь в виду, что может и проиграть. Я думаю, вы поставили не на ту карту, доктор!

— Другой не было. По крайней мере такой, на которую я мог бы с чистой совестью поставить. У меня есть определенные принципы! — холодно отрезал Фишар.

— Это только мое мнение, — поспешно сказал Годура. — Не обращайте на него внимания. Я сказал то, что думаю; а в общем я не разбираюсь в политике. Надеюсь, что вы не обидитесь на мою откровенность.

— Нет, нет. Говорите начистоту, — заверил Фишар. — Меня интересует, как вы пришли к этому заключению.

— Это очень простое уравнение, доктор, в нем нет ни одного неизвестного. Для меня результат ясен. Выиграют коммунисты, а вам рано или поздно придется скрыться. Или бежать. Видите ли, я привык подсчитывать, я ведь никогда ничем другим не занимался.

— Я бы не сказал, что в данном случае ваши подсчеты правильны, — возразил со смехом Фишар.

— Вы ошибаетесь, доктор, — деловым тоном ответил Годура. — Я учел при подсчете все возможности. Даже то, что я не герой. Благодаря этому я застрахован полностью, могу и вам предложить помощь в случае надобности. Я очень обязан вам и госпоже Пруховой и не стану от вас скрывать, что знаю способ, как безопасно и надежно переправить за границу ценности.

— Так вы думаете, что это понадобится?

— Спросите своих пражских друзей. Лучше всего тех, которые участвуют в нынешнем штурме, — засмеялся Годура.

Фишар молчал. Этот разговор представился ему фантастическим. Еще вчера он сидел здесь и был уверен, что все кончится хорошо. Он поспал, правда, поспал отвратительно, пришел к завтраку и вот теперь серьезно рассуждает о таких вещах, которые ему никогда даже отдаленно не приходили на ум. Да, в сорок пятом, когда еще казалось, что ему не выпутаться, не уцелеть, он размышлял о возможности бегства за границу и мысленно составил список всего того, что мог взять с собой.

Он владел оставшимися еще от матери ценнейшими вещами. Но, к счастью, подготовка эта оказалась излишней. Позже много раз заходила речь о том, что делать, если коммунистам удастся захватить власть, установить диктатуру. Что предпринять в таком случае? Многие, пожалуй, большинство из тех, кто его окружал и кто так или иначе был замешан в политике, допускали возможность эмиграции. Фишар всегда отвергал такой вариант, и не потому, что у него были какие-то иллюзии насчет возможности жить при господстве коммунистов. Нет, Фишар просто не мог себе представить, чтобы он в его-то годы пустился на авантюры, оставил свою квартиру, отказался от всего, что тут было накоплено чуть ли не за целое столетие его дедом, потом его родителями. Он слишком сросся со всем этим, он чувствовал себя обязанным охранять и приумножать свое имущество. Ему казалось, что в любом другом месте он попадет в вакуум, потеряет твердую почву под ногами, уподобится вырванному с корнем растению. У него было много знакомых среди русских эмигрантов, и он видел, как они постепенно разлагались, утрачивали смысл жизни. Он не боится чужбины, он много путешествовал, знает языки, даст бог, он и там как-нибудь перебьется. Но он не решается даже думать об этом из какого-то суеверия. Ведь если воин допускает возможность поражения хоть на один процент, он уже побежден. И потом еще Люция. Она слишком большая реалистка, чтобы уехать с ним. Он знает, что она его высмеет за такое предложение. Бежать ему пришлось бы с Мартой. Она не способна о себе позаботиться, на чужбине она просто погибла бы. Да к тому же его сводит с ума одна только мысль о том, что он окажется связанным с Мартой до конца своих дней.

— Я не требую, разумеется, от вас, чтобы вы приняли решение тотчас же, — услышал Фишар голос Годуры. — Вероятно, вам кажется, что дела обстоят еще не так плохо. Ну пусть, это зависит в конце концов от точки зрения. Пройдет время, и мы все поумнеем, в этом случае вас навестит — ну, скажем, пятнадцатого марта — один человек. Он представится вам как инженер Гуммель. Я советую не упускать столь удобный случай.

— Посмотрим, — пробормотал Фишар. — Я подумаю об этом. Как, вы сказали, его зовут?

Он вытащил записную книжку и карандаш.

— Инженер Гуммель. Но лучше бы вам просто запомнить это имя. Не удивляйтесь моей осторожности, у меня за плечами их тюрьма, доктор.

— А вы уже решили? — спросил Фишар Годуру.

— Решил, и бесповоротно, и даже не из страха. Я уже отбыл то, что вас, возможно, еще ждет. И я в конце концов могу им тоже кое-что предложить. Но за границей смогу жить более приятно, у меня есть вещи, которые легко обратить в деньги.

— Изобретения?

— И это тоже.

— Просите заграничный паспорт. Думаю, я мог бы нажать. У меня есть кое-кто в министерстве иностранных дел, — сказал Фишар, роясь в памяти.

Годура рассмеялся.

— Не сердитесь, доктор. Но у вас довольно наивные представления. Паспорт! Какой там паспорт! Я ведь был репрессирован. Мне просто надо перейти границу. Да и вам в случае переворота тоже. Первое, что они сделают, — закроют границу.

— Вы пессимист, — усмехнулся Фишар.

— У меня есть на то причины. Я еще хотел спросить вас, вернее, госпожу Прухову… Но раз ее нет, может быть, вы мне скажете?..

— Пожалуйста.

— Я помню, что когда-то Пруха построил виллу. Где-то у границы. Как это место называется, доктор?

— Швигов!

— Швигов, — с облегчением повторил Годура. — Вот никак не мог вспомнить. Что там теперь?

— Да ничего, — пожал плечами Фишар. — Там немного запущено, знаете, за время оккупации. Почему вы спрашиваете?

— Скажу вам честно. Швигов мне бы подошел. Я хотел бы там кое-кого дождаться…

Фишар задумчиво кивнул, а Годура добавил:

— Этот человек и вам пригодится. Не упускайте из виду и эту возможность.

Фишар, хотя он и сопротивлялся этому состоянию, вдруг почувствовал, как им овладевает подавленность. Почему, собственно, он должен бежать? Что он сделал дурного? Никто не может его обвинить в каком-нибудь правонарушении. Остается, правда, та неприятная история военных лет, но кто об этом знает? Стахова умерла. Шмидтке за горами, за морями. Горакова ничего не сможет сделать. У Годуры, несомненно, есть причины эмигрировать. Он сидел в тюрьме, легко поддается панике, он инженер и сможет за границей легко устроиться. А что может он, Фишар, со своими знаниями уголовного права, со своим красноречием и адвокатской практикой? Нет, если ударит коммунистический мороз, он сложит свои манатки, наденет шлепанцы и перезимует здесь. А сейчас он вызовет Шейбала и узнает, как обстоят дела на заводе. Надо проглотить эту горькую пилюлю, и чем скорее, тем лучше. Потом, даст бог, если не возникнут какие-нибудь препятствия, он съездит на завод с Мартой. Лучше всего оставить там все так, как есть, обойтись без речей, ограничиться формальным актом передачи и сообщить об этом заводскому совету через управляющего. Да, лучше всего иметь пока дело только с управляющим. Позднее, когда ситуация прояснится, — судя по всему, через недельку, — надо предпринять первые шаги: ограничить влияние коммунистов, насколько возможно; очистить от них завод, и особенно заводской совет. Совершенно очевидно, если в Праге все пройдет гладко, их единодушие начнет таять, как весенний снег; погода изменится, начнутся бури, дорогие товарищи, и выяснится, что не так-то уж легко быть коммунистом! Надо будет что-нибудь придумать, чтобы дискредитировать их. Конечно, тут существуют разные взгляды. Одни считают, что надо действовать без перчаток, а другие стоят за то, чтобы вносить разлад в ряды коммунистов и постепенно ограничивать их влияние, вытеснять их шаг за шагом с последних позиций, а потом великодушно добить их.

И Фишар стоит за второй способ. Он хорошо знает, к чему ведет в политике нетерпеливость и поспешность. Если коммунисты на чем-нибудь погорят, так прежде всего на том, что они были слишком нетерпеливы и слишком спешили, хотели в одну ночь изменить сознание людей.

Годура закурил сигарету и закашлялся, кашель душил его.

Фишар со смущением заметил, что совершенно забыл о нем. Он хотел что-то сказать?.. Ах да, речь шла о Швигове… Надо бы ему ответить, что он, собственно, не имеет права решать сам, что об этом надо поговорить с Мартой.

— Я хотел обратить ваше внимание, — сказал Фишар, — что… Ну, словом, тут есть загвоздка. — Он смотрел в лицо Годуры, ставшее фиолетовым после приступа кашля. Глаза, которые тот поднял на Фишара, были мутные и, если это было бы возможно, еще более выступили из орбит. — Вам нехорошо? — спросил Фишар испуганно.

— Не обращайте внимания, — прохрипел Годура, превозмогая кашель и вытирая рот и вспотевшее лицо платком. — Так что вы хотели сказать?

— Вилла, к сожалению, обитаема.

— Это, конечно, хуже, — заметил Годура.

— Там живет садовник, по имени Рознер.

Годура кивнул. Он знает его.

— Раньше Рознер жил там с семьей. А теперь один? — спросил он.

— Один. Мар… госпожа Прухова, — быстро поправился Фишар, — надеется, что Рознер приведет в порядок сад и сделает в доме самый необходимый ремонт. Если ситуация сложится благоприятно, она хочет летом начать перестройку виллы.

— Там должен быть совершенно чистый воздух, доктор. Хотя бы на короткое время, — сказал Годура, о чем-то размышляя. — Уговорите госпожу Прухову.

— Было бы хорошо, если бы вы сами с ней об этом поговорили, — сказал Фишар. — Я, разумеется, не могу распоряжаться виллой.

— А я думаю, что это в конце концов зависит только от вас, — Годура осторожно нащупывал почву.

— Наши отношения с некоторых пор… — начал объяснять с растерянной улыбкой Фишар. Ему показалось, что Годура вдруг перестал ему верить.

— Ах, так, простите, я не хотел касаться этого вопроса, — перебил его Годура.

— Ничего ведь не случилось. Я хочу вас заверить, что я пока даже не думал уезжать за границу. Я надеюсь на лучшее. Но нужно иметь в виду и этот вариант.

Годура кивнул в знак согласия, но недоверчиво усмехнулся.

— Я, видимо, пришел слишком рано. Но, во всяком случае, доктор, не забывайте обо мне, если увидите, что жить стало невмоготу, — а вы это увидите, — или что вам грозит опасность — а она вам уже грозит. Я уеду на этой неделе в Прагу. Пока что буду жить у своей сестры, ее фамилия та же, что и моя — Годурова, вот ее адрес и номер телефона, — он подал ему заранее приготовленный листок. — Я бы с радостью помог вам, и особенно я хотел бы помочь госпоже Пруховой.

— Благодарю вас! — воскликнул Фишар и заботливо спрятал листок во внутренний карман пиджака.

Потом он протянул через стол руку, которую Годура стиснул своей холодной ладонью. Это было неприятное прикосновение.

— Как вы думаете… — начал Годура, задумчиво глядя на железный наконечник своей трости.

В эту минуту вошла Прухова.

— Господи, управляющий Годура! — с наигранным изумлением воскликнула она. Но в тоне ее чувствовалась настороженность. — Как поживаете?

— Целую сударыне ручку, — с поклоном сказал он. — Я рад видеть вас снова. Как я поживаю? Как человек, который только что вышел из тюрьмы.

— Будьте счастливы, что это уже позади, — ответила она, подсев к столу. — Говорят, скоро все уладится, и тогда можно будет для вас что-нибудь сделать… Как ты думаешь, Альфред?

Годура снисходительно улыбнулся.

— Что ты ел на завтрак?

— Инженер Годура, — сказал Фишар, — не нуждается в нашей помощи. Наоборот, он пришел, чтобы предложить помощь нам.

Марта с удивлением подняла глаза на Годуру.

— То есть как? Что-нибудь случилось? — спросила она встревоженно.

— Мелочь, сударыня, — надвигается светопреставление, — ответил он иронически.

— Да будет вам! Вы выражаетесь как евангелист, — вас этому там научили?

— Там мне только предоставили время, чтобы я смог произвести необходимые расчеты.

— А скажите, господин инженер, как выглядит тюрьма? — И, повернувшись к Фишару, Марта спросила снова: — Что ты ел на завтрак?

— Яичницу, — ответил Фишар.

— Тюрьма как тюрьма, сударыня. Думаю, тюрьмы во всем мире одинаковы. Спасибо, — добавил он, когда Прухова указала ему на стул. — Я уже собрался уходить.

— А яичница была из свежих яиц? Наверное, из яичного порошка, а?

Фишар поднялся.

— И еще бы чашечку чая, — крикнула она ему вслед. — Так скажите мне, господин инженер, в чем же вы хотите нам помочь?

— Доктор Фишар вам все скажет. Мне не хотелось бы вас задерживать.

— Да садитесь же. Вы знаете, зачем мы сюда приехали?

— Догадываюсь, сударыня, — и Годура усмехнулся.

— Надеюсь, что через некоторое время можно будет подумать о вашем возвращении на завод.

— Я не мешаю никому предаваться иллюзиям, — сказал он с легкой иронией. — Но я на это уже не способен. Я решил прожить остаток моей жизни довольно далеко отсюда.

— Где же?

— За границей. Надеюсь, в Англии.

— Господи боже мой! А что вы там будете делать?

— Я хотел бы еще поработать. У меня там знакомые. И немного денег есть, потом продам кое-какие патенты. Ими там интересуются.

— Завидую вашей смелости. Я не решаюсь думать даже о завтрашнем дне. Да что о завтрашнем дне, даже о ближайшем часе, когда мне придется сунуться на свой завод. В это осиное гнездо!

— Право, вам нечего беспокоиться! Я думаю, вас туда даже не пустят, — засмеялся Годура.

— Вам что-нибудь об этом известно?! — удивленно воскликнул Фишар, который как раз вернулся в комнату.

— Известно, — кивнул он. — Случайно известно. Там еще остались люди, которые мне кое-что передают. Те, кто думает, что я могу туда вернуться, — засмеялся он. — Вероятно, они начнут бастовать, если уже не начали.

— Пусть бастуют. Мне-то что? — сказала Прухова.

Годура засмеялся, а Фишар устремил на Марту взгляд, полный сожаления.

— Конечно. Но при этом они останутся на заводе, а вы за воротами. Раньше бывало наоборот. А теперь так повелось в этом свихнувшемся мире, сударыня.

— Альфред! — простонала Прухова и уставилась остекленевшим взглядом на натюрморт с фазаном.

Фишар молча посмотрел на Годуру, который присел на край стула. Поставив палку между колен, тот принялся вертеть ее с задумчивым видом. Потом медленно поднял голову и ответил на вопрошающий взгляд Фишара.

— Я думаю, вам лучше туда не ходить. Это честный совет друга.

— У меня в руках решение Верховного суда, — сказал Фишар, сам понимая, что говорит чепуху.

— Оно не откроет вам заводских ворот.

— Может быть, позвать Шейбала? — спросил Фишар. — Что вы о нем думаете? Он производит впечатление разумного человека.

Годура неопределенно пожал плечами.

— Считается таким… — заметил он.

Тут приковылял старый Враспир. Он нес Марте яичницу. Годура поднялся.

— Нет, только подумайте, — сказал Враспир, обращаясь к Фишару, — вроде уже началось. Забастовка. А к вам посылают депутацию.

— Какую депутацию?

Годура, который уже был у двери, остановился и рассмеялся.

— Только не истолкуйте это неверно, доктор. Рабочие депутации раньше ходили просить, теперь же они поставят ультиматум.

— Ну да! — воскликнул Враспир. — Хотят, чтобы вы немедленно уехали из города, так говорит Яроуш. Нет, вы только подумайте: готовят демонстрацию в городе!

— Как? — вырвалось у Фишара.

— Альфред! — простонала Прухова. — Меня ты туда не затащишь. Поезд уходит… когда уходит поезд, господин Враспир?

— Поезд? Минуточку! В четверть одиннадцатого, сударыня, — сказал он с подозрительной услужливостью.

Фишар посмотрел на часы. Он принялся расхаживать взад и вперед по комнате, лавировал между стульями, заложив руки за спину и опустив голову. Но ни о чем не думал. Просто это выражало его бессилие.

— Господин инженер, вы обо всем этом знали! — набросился Фишар на Годуру. — Почему же вы мне ничего не сказали…

— Я и не подозревал о таких деталях, — спокойно и невозмутимо ответил Годура. — И потом каждый ребенок может догадаться, что они предпримут.

Марта поспешно доедала завтрак. Проглотив последний кусок, она поднялась и сказала:

— Я не останусь тут ни минуты. Не хочу быть здесь, когда они придут.

— Куда же мы пойдем? — спросил, снова взглянув на часы, Фишар. — Четверть десятого.

— Подождем на вокзале, — решила Марта.

— Не кажется ли вам, доктор, что все это весьма напоминает бегство? Пока из Кржижанова. Не забудьте, что я вам говорил. Инженер Гуммель. Разрешите откланяться. — Годура поклонился и ушел со странной улыбкой на губах.

— Благодарю вас, инженер, — крикнул ему вслед Фишар.

5

Терезка обычно возвращалась с работы позже, чем Мария: текстильная фабрика была за городом. А сегодня Мария хотела бы, чтобы она вовсе не возвращалась; она боится остаться с подругой вдвоем, боится той свободной минутки, когда ей придется прятать свои мысли от бесхитростной Терезки. Вчера, когда она вернулась от Ондржея, Терезка уже спала, утром они успели обменяться только несколькими словами. Мария солгала Терезке. Солгала ей первый раз в жизни.

— Когда ты пришла? — спросила Терезка. — Я спала как убитая.

— Поздно, — ответила она как можно короче.

— Ты говорила с Ондржеем?

Мария замотала головой и вдруг засуетилась. И вот так же или как-нибудь иначе ей придется лгать и сегодня и завтра. Нет, она не сумеет долго притворяться, и Терезка догадается.

«Не жди меня, Терезка. Я, вероятно, приду поздно», — будет говорить она теперь. Ей надо бы научиться говорить это как можно правдоподобнее и легкомысленнее. Но Терезка этим не удовлетворится. Будет выпытывать, куда она идет. «На собрание. Ведь знаешь, девочка, теперь происходят такие важные события». Как долго можно будет отговариваться таким образом? Что скажет она завтра, послезавтра, нет, послезавтра уже не придется говорить ничего. Ондржей уедет в Прагу, так решили сегодня. Он поедет на съезд заводских советов. И вернется в воскресенье, а может быть, даже в понедельник. А тогда уже не останется ничего иного — придется сказать Терезке. Конечно, для Ондржея все это просто. Мужчинам вообще все дается легче, чем женщинам. Мужчина думает прежде всего о себе, а женщина думает только о нем, только о своем любимом. Так мама говорила. А потом у мужчин всегда, помимо женщины, есть в жизни еще что-то. Они, как говорится, жгут свечку с обоих концов. У них — приятели, выпивка или же политика. У Ондржея — политика. И это еще хорошо, а то есть и такие, которым одной женщины недостаточно. Сегодня они едва перебросились друг с другом двумя-тремя словами. С утра он был у Шейбала. Шейбал хотел утаить, что вчера вечером встретился с Пруховой и Фишаром в ресторане у Враспира. Но Ондржей уже все знал от Бенедикта, который взялся наконец за ум. Об этом рассказал ей Паздера.

«Запретить вам встречаться с ними мы, конечно, не можем. Но и верить вам теперь трудно, раз вы способны на такие штуки за нашей спиной. Хотели их провести сюда через черный ход, а?» Шейбал клялся, призывал в свидетели Бенедикта. Но Бенедикт лежит с высокой температурой в комнате у Ондржея.

«Я не мог отпустить парня в таком состоянии, да еще в его конуру, — сказал Ондржей Марии, когда они столкнулись в коридоре около заводоуправления. — Наши послали за доктором. — Потом подержал ее немного за руку и, настороженно оглядываясь, не идет ли кто по коридору, шепнул! — Я зайду потом к тебе и тогда договоримся».

И не пришел. Потом все бросили работу. Был митинг. Говорил Ондржей, говорил Голечек, говорил Паздера. Потом Ондржей с Голечеком отправились в районный комитет, и она его больше не видела. В одиннадцать стало известно, что Прухова и Фишар покинули Кржижанов. Даже странно, но со вчерашнего вечера Мария не способна думать ни о чем, кроме Ондржея. Все, что происходит на фабрике, ей безразлично, и работа ее не интересует. У нее все время такое чувство, что в ее жизни произошло что-то очень важное, и она не знает, как с этим быть. Как будто за ней захлопнулась дверца клетки, и она уже не может решить сама, что сделает, что скажет и о чем подумает. Что бы она ни делала, что бы ни говорила, о чем бы ни думала — все связано с Ондржеем. У нее уже нет своей воли. Видно, она пошла в мать, и теперь ей казалось, что она понимает ее гораздо лучше.

Она вспоминает такую знакомую с детства картину: отец ложится отдыхать на их продавленный диван, а измученная мама только присядет, с облегчением сложив на коленях свои жилистые руки, как уже слышит: подай, сделай, принеси… И мама из последних сил подавала, делала, приносила.

Мария умылась, переоделась и подогрела чечевичный суп, который вчера сварила Терезка. Она вытерла и поставила на стол две тарелки, все делала машинально, и только с напряжением ждала, когда звякнет в замке ключ.

Терезка пришла, как всегда, без опоздания. Прибежала, хлопнула дверью, как обычно, разделась в передней и что-то кричит оттуда Марии, Мария, к счастью, не расслышала и поэтому может не отвечать. А через минуту Терезка уже сидит за столом.

— Что у вас там происходит, Мария? Ничего не скажешь человеку, я и сижу как дура.

— Да ведь ты спала. Я не хотела тебя будить, а утром, сама понимаешь, не было времени.

— Говорят, вы бастовали. А Пруха требует завод себе обратно.

— Да не Пруха, Пруха умер. Вдова его, Прухова.

— Подумай, какая жадюга! — сказала Терезка с таким изумлением, что Мария не могла не рассмеяться. Она налила Терезке супу.

— Ну знаешь, никто не хочет отказываться от богатства.

— А мне вот не нужно богатство! — заверила ее Терезка.

— Так у тебя ничего и нет, котенок ты несчастный!

— Ну пусть. Но если бы у меня были деньги, я легко отказалась бы от них ради правильного… — она запнулась, с минуту смотрела в тарелку, медленно помешивая суп ложкой, — ради справедливого дела, — поправилась она. — Ну скажи, верно?

— Что сказать? — засмеялась Мария.

— Что дело правильное, то есть справедливое.

— Так мы думаем. А они думают, что несправедливо отнимать у них завод. И суд решил так же…

— Да ведь дело не в том, что думаем мы или они. А в том, где правда и что правильно на самом деле. Они, говорят, отступили ни с чем, и так будет со всеми, кто вздумает посягнуть на нашу общественную собственность, — произнесла она с необыкновенно важным видом.

Мария рассмеялась.

— У вас было собрание, да?

Терезка кивнула.

— Мы заявили, что солидарны с вами и будем поддерживать вас в вашей справедливой борьбе.

— Это все только начало. Главное еще впереди, — заметила Мария. — Речь пойдет кое о чем поважнее, чем наш завод.

— Я знаю, — воскликнула Терезка. — Реакция развернула наступление на широком фронте против достижений революции.

Мария, наблюдая, как она с аппетитом уплетала суп, не могла удержаться от смеха.

— Так ты, значит, набираешься сил?

— Над чем ты смеешься? Я сказала какую-нибудь глупость? Так говорил господин Голечек на собрании. И Ондржей был там и то же говорил.

— Товарищ Голечек, — поправила ее Мария и испугалась, услышав имя Ондржея.

— Я не могу привыкнуть к этому. И к тыканью не могу привыкнуть. Я могу говорить «ты» только тебе, девчонкам, которые работают со мной, и Ондржею. И больше никому. Я испытываю ко всем ужасно глупое почтение или уж не знаю что.

Доедали они обед молча. «Сказать ей? Я должна ей сказать, — думала Мария. — Чем скорее, тем лучше».

— Терезка, — окликнула она ее несмело.

Терезка кончила есть. Она опустила голову на руки и подняла на Марию большие глаза.

— О чем ты задумалась? — спросила Мария, теряя смелость под этим доверчивым взглядом.

— Я думаю, Мария, как иногда все на свете перемешивается.

— Что же?

— Все. Например, как со мной. Приходило мне когда-нибудь в голову, что я брошу дом и поеду работать в город? А какая-нибудь Маржка Кинцлова из нашей деревни и учиться могла бы поехать. А вот не поехала, вышла замуж, осталась в своем доме и скоро родит ребенка. Человек никогда не должен считать, что уже всего достиг.

— Конечно, — сказала Мария немного испуганно. — А ты бы не хотела вернуться в свой дом? Ты не скучаешь?

Терезка весело рассмеялась.

— Я уже за садовой оградой, — сказала она.

— Где?

— За садовой оградой, — засмеялась Терезка. — Этого ты не можешь понять. Когда я была маленькой, — продолжала она, — совсем маленькой, я придумала такую игру. Собственно, даже не придумала, а так уж получилось. Однажды я открыла калитку, побежала через лесок за нашим домом, а потом прямо на косогор. И вдруг я увидела кусочек незнакомого мне мира. Ничего подобного я до тех пор не видела. Я даже не могла себе представить что-нибудь похожее. А на другой день я пошла еще дальше и увидела еще новый кусочек мира, а на третий день даже попала на Кржижанку и увидела там большой пруд. Столько воды! А на четвертый день я вернулась, когда было совсем темно. Наши меня уже искали всюду, и мне досталось на орехи. А теперь я ушла еще дальше, в город, а завтра даже не знаю, где окажусь, — буду идти все дальше и дальше. Я ведь очень любопытная.

Терезка говорила быстро, энергично жестикулируя. В ней было столько жажды жизни, такая легкость и одновременно такая простодушная самонадеянность, что Мария почувствовала себя рядом с нею, как уже много раз прежде, постаревшей, усталой, заурядной и серой. Ах, маленькая хищница, когда ты немного подрастешь и окрепнешь, когда отточишь зубки, ты добьешься всего, чего захочешь. Раньше Марии нравилось это в Терезке, а теперь она немного боится, раньше она от души смеялась над нею, а теперь уже не может смеяться. Ей почему-то кажется, что Терезкина жажда жизни таит какую-то угрозу для нее самой, она раздражает Марию. Пожалуй, надо ее обдать ушатом холодной воды, чтобы она не бросалась в жизнь так безрассудно.

— Я знаю, — слышит Мария. — Мне надо учиться. Надо бы чему-нибудь учиться. Например, русскому языку. Почему ты не учишь русский? Скажи Ондржею, пусть он мне даст какую-нибудь книжку. Чтобы я не была такой глупой.

— В жизни не все идет так легко, как кажется, — сказала Мария, собирая тарелки и унося их, чтобы вымыть.

— Подожди! Оставь, я потом вымою, — воскликнула Терезка. — Ты так хорошо говоришь.

Но Марии, наоборот, не хотелось говорить. Она боялась откровенного разговора с Терезкой. Вдруг все, что она говорила, приобрело другой смысл. За всем стоял Ондржей, скрытый и невидимый. Она сложила посуду в миску, стала искать, чем бы заняться, и принялась тщательно складывать скатерть.

— Может случиться что-нибудь совершенно неожиданное, окажем, болезнь или судьба нанесет удар и сразу же свалит тебя с ног, как только ты оторвешься от земли.

Зачем она говорит это? Господи, зачем она говорит Терезке такие глупости?!

— С тобой что-нибудь случилось, Мария? — спросила Терезка, полная участия.

Она подошла к ней и обвила руками ее талию.

— А что, если я тебя подниму! — засмеялась она и попробовала поднять Марию.

— Подожди, Терезка, — сказала Мария, пытаясь вырваться из ее объятий. — Я действительно хочу поговорить с тобой.

— Я тебе что-нибудь сделала? — В голосе Терезки прозвучал неподдельный испуг. — Почему ты такая странная?

— Нет! Нет! Ничего ты мне не сделала. Скорее, я тебе.

— Мне надо будет переехать? — сказала Терезка с таким отчаянием, что Мария не могла удержаться от улыбки.

— Нет! Нет!

— А что же?

— Видишь ли, вчера… — начала она, и вдруг ей показалось, что это неудачное начало. — Я должна тебе сказать, Терезка, что мы с Ондржеем любим друг друга. Знаешь, иначе любим. Иначе, чем любишь его ты.

Терезка испуганно отпрянула от Марии, не спуская с нее глаз. В них был ужас, боль, жалость, недоумение и стыд.

— Терезка! — прошептала Мария, испуганная этим взглядом, и хотела взять ее за руку.

Но Терезка спрятала руки за спину.

— Я его тоже люблю иначе! — прошептала она и закрыла лицо руками.

— Я знаю, — призналась Мария. — Поэтому я и решила, что должна тебе сказать.

Она стояла перед Терезкой с виноватым видом, но чувствовала облегчение — все уже позади.

— Давно? — спросила Терезка несмело. Она села за стол и беспомощно опустила на колени руки. Так раненая птица складывает крылья. — Давно вы любите друг друга? — спросила она со страхом.

— Давно, Терезка. Но мы сказали об этом друг другу только теперь, — Мария не смогла все-таки сказать, что вчера. Еще раз придется солгать. — Совсем недавно, — добавила она.

— Он тебе это сказал?

— Он сказал мне, а я ему, — ответила Мария.

Терезка кивнула, но больше не смотрела на Марию.

— Он сегодня придет сюда?

— Нет.

Терезка бросилась на кушетку и уткнулась головой в вышитую подушку.

Мария подошла к Терезке и осторожно тронула ее рукой.

— Терезка…

— Уйди! Оставь меня! Оставь меня! — закричала Терезка с отчаянием в голосе. И задрожала всем телом, как будто Мария внушала ей ужас.

Горе Терезки потрясло Марию, в первую минуту она хотела было броситься утешать ее. Но потом тихонько вышла из комнаты.

6

Людвику казалось, что он уже покончил со своей нерешительностью и половинчатостью и сделал первый значительный шаг на пути в новую жизнь — он твердо решил начать новую жизнь. Теперь будущее его нисколько не тревожило. Оставалось проститься кое с кем в редакции, разобрать содержимое ящиков стола — и с богом! Конец прислужничеству. Он сидел в своем редакторском кабинете, дожидаясь, когда будет набрана его полоса в выпуске для деревни, и от нечего делать занялся чтением газет. Он пытался понять из них, что же сейчас происходит. Люди, самые обыкновенные люди на улицах и в кафе, наборщики, — короче, все, с кем ему приходилось сталкиваться, от продавца папирос господина Маречека до привратницы Габовой, каким-то нюхом почувствовали: что-то происходит. Разумеется, они не знают, что именно происходит, как этого не знает толком и он, Людвик. Но что-то происходит за их спиной. В истории обычно такие вещи большей частью и происходили за спиной торговцев папиросами, привратниц, наборщиков, просто людей улицы. Им предлагались только результаты, и, пожалуйста, приспосабливайся к ним, как хочешь.

Из газет не много вычитаешь.

Созывались внеочередные заседания руководителей политических партий; у президента не закрывались двери; в политику вмешался пражский архиепископ, обычно такой безмолвный; американский посол решил вылететь в Прагу самолетом, вместо того чтобы отправиться на пароходе. Перед отъездом он заявил на пресс-конференции: «Ближайшие выборы в Чехословакии произойдут, очевидно, без коммунистического нажима».

За столиками кафе и ресторанчиков, так же как и в журналах, разглагольствуют о свободе и демократии, в пивных — о том, что будут национализировать доходные дома и мелочные лавки и начнут организовывать колхозы. Люди оказались на перепутье, они размышляли и произносили монологи. И Людвик тоже. Он отдавал себе отчет, что его работа в «Гласе лиду» кончилась. Надо было привести в порядок бумаги, разобрать содержимое ящиков и хотя бы личные письма забрать домой. Читая газеты, он подсознательно спрашивал у себя: с кем я иду и против кого? Он отдавал себе отчет, что разумом принимает все, чего хотят и что говорят коммунисты. Но что-то в нем возмущалось и отказывалось принимать то, как они это говорят, его отталкивали их прямолинейные методы.

Ему так не хотелось сейчас наводить порядок в ящиках стола, что он решил отложить это занятие до завтра. Людвик сложил газеты и спустился в типографию посмотреть, как метранпаж Садил сверстал полосу. Потом он позвонил в ресторан «Сплит», чтобы узнать, не обедает ли там Краммер. Сделал он это по простой причине: ему не терпелось узнать новости, выяснить, что происходит, а Краммер мог рассказать немало, во всяком случае, больше, куда больше, чем газеты. Кроме того, Людвику в эту минуту нужна была беспечность Краммера, его смех, его сарказм. Ему захотелось посмотреть на события глазами Краммера, с его вышки, с его наблюдательного пункта.

Трудно сказать, каким был Арношт Краммер в то время, когда Людвик Янеба познакомился с ним. Несомненно, из американской эмиграции он вернулся очень изменившимся, совсем не тем человеком, чьи романы и новеллы так волновали перед войной Людвика. После войны Людвик снова перечитал его книги. Он изменил свое мнение о Краммере. Теперь, когда он сам стал журналистом, он открыл в его произведениях нежизненные, искусственно сконструированные ситуации, подметил, что психология терялась в излишнем психологизировании. Было тут много головоломных трюков, литературных красивостей и неправдоподобных сюжетных поворотов. Чувствовалось, что эти книги писал молодой человек, который хотел ошеломить и который, вне всякого сомнения, очень любовался собой.

Таким представал перед читателем Краммер со страниц книг, написанных им перед войной. Совсем иным показался он Людвику при личном знакомстве. Знакомство было довольно необычным, как раз в стиле новелл Арношта Краммера.

Он сидел с Ольгой на веранде ресторана «Манес». Это было в июле сорок шестого года. Стоял душный летний вечер. Ресторан был заполнен главным образом молодыми людьми, они стайками облепляли каждый столик… Совсем рядом, за соседним столиком кто-то говорил по-французски. Они с Ольгой пытались понять, о чем там говорят, но им это не удавалось.

Людвик уловил слово «noisette». «Это по-французски щипцы для орехов», — сказала Ольга. «А я думаю, что это только орешек», — поправил он.

Трудно сказать, почему в его памяти сохранились именно эти обычные фразы. Кажется, в тот вечер они разговаривали не очень много. Людвик в присутствии Ольги утрачивал всякое остроумие и не умел говорить ни о чем, кроме своей любви к ней, а она неохотно слушала его излияния. В то время Ольга была раздражена — это было после возвращения Людвика из поездки к родным. Они тогда очень часто ссорились, поссорились и в тот вечер. Вероятно, он ее восстановил против себя каким-нибудь ироническим замечанием, а может быть, он навел на нее тоску, непрестанно рассуждая об их взаимоотношениях. В таких случаях она всегда молниеносно принимала решение. Он ясно помнит, что в тот вечер она неожиданно встала и ушла. Он хотел проводить ее, но она запретила. Из упрямства он остался сидеть в одиночестве. Разумеется, недолго: каждый стул был на счету. Вскоре после того, как Ольга его покинула, к столику подсел, спросив разрешения, Краммер. Людвик сразу же узнал его. Это моложавое, почти мальчишеское лицо ярко выраженного семитского типа было знакомо ему по многочисленным карикатурам и фотографиям. К тому же несколько недель назад вышла новая книжка Краммера, написанная в годы эмиграции, в Америке. Она называлась «Люди переодеваются». На обложке книги был портрет Краммера. Но и без того Людвик тотчас его узнал бы. Он видел его еще перед войной на какой-то лекции, потом толпа молодых людей сидела вместе с Краммером в Словацком винном погребке, и Людвик был даже представлен ему.

Лицо Краммера было очень выразительно: широко открытые глаза, казавшиеся всегда удивленными, довольно крупный, но пропорциональный нос, четко очерченные губы и густая копна волос, спадающих на лоб. Он был на добрый десяток лет старше Людвика, но выглядел очень молодо, порой совсем мальчишкой.

Эта случайная встреча взволновала Людвика, хотя его отношение к творчеству Краммера было уже далеко от прежнего восторженного преклонения. Он сразу забыл об Ольге и о ссоре с ней, ему захотелось завязать с Краммером разговор. Обычно Людвик был робок и нерешителен, но в то время люди легко заводили знакомства, а жизнерадостный, очень молодой облик Краммера придал Людвику смелости и помог ему избавиться от смущения и нерешительности. Он поймал себя на том, что улыбается Краммеру как старому знакомому. Когда у их стола появился официант, Людвик заказал себе бокал красного вина. Официант этот был на редкость медлителен. Ольге перед этим пришлось дожидаться своего мороженого добрые полчаса.

— Что вы пьете? — спросил Краммер, вопросительно глядя то на Людвика, то на официанта.

— Сразу видно, что вы приехали из Америки, — воспользовался случаем Людвик. — Тут сейчас нет большого выбора. Все пьют, я думаю, один и тот же сорт красного.

Краммер посмотрел на него с удивлением, потом обратился к официанту и сказал:

— Принесите тогда бутылку. Вы выпьете со мной? — добавил он, с любопытством разглядывая Людвика.

Людвик смущенно улыбнулся и кивнул.

— Вы меня знаете? — спросил Краммер.

— Арношт Краммер, — сказал Людвик. — Я знаю вас по книгам, по фотографиям, однажды я был вам даже представлен. Перед войной. В Словацком винном погребке.

— Возможно, — живо согласился Краммер. — Я часто там бывал. — Потом он равнодушно отвернулся от Людвика и стал с интересом разглядывать окружающих.

Людвик умолк и немного отодвинул свой стул от стола. Ему показалось, что его присутствие мешает Краммеру, и он пожалел, что принял приглашение. В эти минуты молчания его мыслями снова завладела Ольга, и он начал корить себя за то, что дал ей уйти. Мысленно он продолжал свой спор с нею.

— Хотелось бы, чтобы вы поняли, — вдруг услышал он голос Краммера. — Я прилетел только сегодня, в четыре часа. И еще ни с кем не разговаривал. Вы первый человек, с которым я сижу за столом. И меня не очень радует, что вы знаете меня. Надеюсь по крайней мере, что вы не писатель. Только этого недоставало бы, — засмеялся он.

Людвик представился и добавил:

— Еще хуже. Я журналист, и довольно неопытный. Но я могу уйти.

— Нет! Нет! — воскликнул Краммер. — Это судьба. Вероятно, так и должно быть. Я хотел постепенно, не спеша ознакомиться с обстановкой. Видите ли, возвращение — это не такой уж приятный момент. И очень волнующий. Немного страшно, что найдешь здесь себя, прежнего, того самого человека, что бежал отсюда семь лет назад, и в то же время страшно, что не найдешь его.

— Не найдете! Я знаю, что значит возвращаться.

Краммер внимательно посмотрел на Людвика и спросил:

— Вы тоже были за границей?

— Нет, я был в концлагере… — сказал Людвик с некоторым смущением.

Краммер помолчал и через несколько секунд задумчиво произнес:

— Все изменилось. У людей, которые оставались здесь, совершенно иной жизненный опыт, чем у тех, кто был за океаном. Я боюсь, что мы не будем понимать друг друга.

Людвик весьма смутно представлял себе, о чем идет речь, но все же кивнул.

Потом Краммер заговорил с поразительной искренностью. Он испытывает чувство вины: никто из его родственников не остался в живых, и ему стыдно, что он жив, что все это время провел в относительном благополучии и полной безопасности. А между прочим, многие из тех, кто жил именно так, вернулись теперь сюда президентами, министрами, начальниками департаментов, будут теперь управлять страной и решать судьбу нации. Наверное, у них более толстая кожа. Они быстро оправились от страха. Когда эти деятели ехали сюда, у них тряслись поджилки, они боялись, что народ призовет их к ответу. Все они политические маклеры, эти вельможи из лондонской эмиграции, и никогда они не научатся ничему, кроме политических махинаций. Заниматься политикой значит для них спекулировать, урывать для себя что только можно. Это до добра не доведет, рано или поздно они сцепятся с коммунистами. Сейчас эти господа еще сравнительно смирные, они еще боятся. Но подождите годик-другой, когда они рассядутся поудобнее. А это они умеют. Свои темные махинации они отлично маскируют красивыми словами, они бесстыдны и в то же время трусливы. Это компания, где все покрывают друг друга и вместе с тем каждый стремится утопить другого. Единственное, что их объединяет, — страх перед коммунистами и ненависть к ним. Нет, не думайте, он, Краммер, не коммунист, но его отвращение к этой англо-американской клике мошенников так велико, что часто он невольно желает, чтобы коммунисты содрали с них дипломатический фрак.

Они обошли множество ночных ресторанчиков и много пили. Краммер был как будто чем-то пришиблен. Его мальчишески жизнерадостный облик не гармонировал с его скепсисом. Минуты непосредственного, беззаботного веселья перемежались у него приступами глубочайшей депрессии. Людвик сохранил в своей памяти несколько выражений, которые Краммер часто повторял:

«Мир — это черная яма, а мы сидим на дне ее. Время от времени можно оттуда любоваться звездами. И это все». «Существует два мира, а мир должен быть один. Но ни один из этих миров не для меня. Американцы мне противны, а Советов я боюсь. И поэтому лучше всего мне живется при неопределенной ситуации».

О себе Краммер всегда говорил, что ему необыкновенно везло в жизни, что даже самые неприятные обстоятельства оборачивались для него всегда счастливо. Он шел по жизни необычайно легко, как бы не касаясь земли. То, что для многих людей представляло неразрешимую проблему, предмет бесконечных забот и размышлений, для него как будто не существовало. Конечно, многое, если не все, упрощали деньги, которых у него было достаточно. Это позволяло ему жить беззаботно. Все его книги были переизданы после его возвращения, и гонорары за них обеспечивали ему постоянный приток значительных сумм. Он мог себя чувствовать независимым, и ему легко было позволить себе пренебрегать обязанностями чиновника министерства иностранных дел. Он был сотрудником чехословацкого посольства и, когда решил вернуться на родину, перевелся в министерство. Но на службу ходил когда ему заблагорассудится, без стеснения используя свои связи с министром и начальниками отделов, с которыми познакомился в эмиграции. Он мало кого из них выносил и мало о ком хорошо отзывался, но они, судя по всему, терпели от него все и мирились с его капризами. Он был для них каким-то enfant terrible[11], божком, которому надо прощать многое, если не все. Да и как было уволить Арношта Краммера только за то, что он манкирует своими обязанностями и не высиживает служебные часы?

Людвик любил Краммера, хотя ему нередко казалось, что тот на него дурно влияет. Но образ жизни Краммера был очень заманчив, и Людвик многое перенял от него, главным образом отношение к жизни и к миру. Конечно, не все, что было дозволено Арношту Краммеру, мог позволить себе какой-то Людвик Янеба. Особенно если дело касалось денег. Обычно, обнаружив, что карманы его пусты, Людвик на некоторое время прятался от Краммера.

Краммер был иным миром для Людвика, его тайной. Он скрывал эту тайну от Ольги, от Владимира, от всей компании, которая собиралась у Ольги. Он никого с ним не знакомил, никому о нем не говорил, хотя Владимир был тоже знаком с Краммером, и они часто говорили о его книгах. Эта тайна нужна Людвику для успокоения его уязвленного самолюбия. Краммер ему необходим, чтобы было куда скрыться. Краммер совершенно не интересовался ни личной жизнью Людвика, ни его времяпрепровождением в те периоды, когда они не виделись. Он настолько ценил собственное спокойствие, что не собирался утруждать себя заботами о ком бы то ни было. Людвик же боялся вызвать у Краммера хотя бы тень подозрения, что ему что-то от него нужно и он хочет каким-то образом извлечь выгоду из своего знакомства с ним. Краммер стал достаточно популярной личностью, хотя бы благодаря тому, что его книги имели успех за границей, особенно во Франции и в Америке. У него было множество влиятельных знакомых в обоих лагерях. Его книги, переиздававшиеся снова и снова, производили особенно сильное впечатление на молодежь, которая не могла прочитать их в годы оккупации, В конце сорок седьмого года вышла новая книга Краммера, небольшая повесть, озаглавленная «Поиски». Для Людвика оставалось загадкой, где и когда Краммер успел ее написать при его образе жизни. Хотя в ней ощущались следы спешки и небрежности, книга имела огромный успех. Это было очень кстати, так как деньги у Краммера подходили к концу.

Краммер относился к Людвику иначе, чем ко всем остальным знакомым. Он чувствовал, что Людвик от него ничего не хочет, что он не посягает на его свободу, которой Краммер дорожил больше всего на свете. Его отношение к людям было лишено всякой сентиментальности. Он умел так же быстро прекращать знакомства, как и заводить их. Людвик заметил это очень скоро, принял к сведению и всегда был готов удалиться, когда замечал, что интерес Краммера устремляется в ином направлении и что общество Людвика ему наскучило.

Людвик искал встреч с Краммером тогда, когда его сжигала безнадежная тоска по Ольге, когда ее равнодушие и холодность погружали его в бесплодные, ненавистные ему размышления, когда он чувствовал себя одиноким. Людвик никогда не делился с Краммером своими переживаниями, но ему было хорошо с ним. Краммер словно делал его жизнь проще и легче; он помог Людвику увидеть мир Ольги в истинном свете — мелочным, праздным, пустым.

Людвик тоже не очень-то много знал о личной жизни Краммера. Впрочем, создавалось впечатление, что у него после возвращения в Прагу личной жизни и не было. Благодаря своим влиятельным знакомым он сравнительно быстро получил прекрасную квартиру. Людвик заходил к нему однажды. Это был один из старинных домов на Градчанской площади. Чтобы попасть в квартиру, надо было пройти через маленький, вымощенный каменными плитами дворик, затем через темный коридор, где пахло яблоками. Квартира состояла из трех больших комнат, окна которых были обращены к нижней части города. Из них видны были сбегающие вниз аллеи Семинарского сада, Петржинские парки. Открывался неправдоподобно красивый вид на мосты над Влтавой, на каменную дамбу у Старого места. Квартира была совсем пустой. Когда Краммер переехал сюда, он купил только самую необходимую мебель, подушку и покрывало на тахту. Все дышало здесь холодом и запустением.

Краммер давно собирался обставить свою квартиру, но все время откладывал.

— Стоит заняться этим, как вы думаете? — спрашивал он Людвика.

— А почему же не заняться? — недоумевал тот.

Краммер не отвечал, но однажды признался Людвику, что в Нью-Йорке у него остались жена и двухлетний ребенок.

— Вся трудность в том, — сказал он, усмехаясь, — что я не могу жить с ней, а без нее тоже не могу. И я сделаю величайшую глупость в жизни, если вернусь к ней.

Через минуту он задумчиво добавил:

— А я это, к сожалению, сделаю.

Иногда Людвик заставал его в кафе за чтением газет. Видимо, Краммер жил в кафе и в ресторанах, а дома только ночевал, да и то не всегда. По крайней мере так казалось. Откладывая газеты, он говорил со смехом:

— Я читаю их только для того, чтобы узнать, когда же коммунистам надоест терпеть этих мошенников из эмиграции. У них невероятная выдержка, и я, видимо, все-таки успею обставить свою квартиру.

В тот февральский день, когда Людвик отправился в знакомый ресторанчик, чтобы увидеться с Краммером, тот приветствовал его восклицанием:

— Ну вот, я уж теперь не обставлю квартиру! У коммунистов наконец лопнуло терпение!

— Вы хотите сделать самую большую глупость в жизни? — спросил Краммера Людвик его же словами.

— Нет, не хочу, но я вынужден! Я еще, пожалуй, мог бы жить в обстановке хоть какого-то политического равновесия. Это для меня самый подходящий климат. Умеренная облачность. Но она кончилась, начинается гроза, дождь и град. Что поделаешь? Не всегда же быть хорошей погоде.

— Но и дурная тоже проходит. Вы могли бы переждать непогоду, — сказал Людвик.

— Где там! — воскликнул Краммер. — Не представляю себе жизнь при любезном пуританском терроре коммунистов. Я бы задохнулся от их оптимизма. Эта дружба кончилась бы плохо. Я хочу сказать — для коммунистов, — беззаботно рассмеялся он.

Краммер уже пообедал и пил вино. Он сказал Людвику, что у него здесь свидание с каким-то американцем, который якобы знаком с ним, но он его не может вспомнить. Они как будто познакомились незадолго до отъезда Краммера на родину в чехословацком посольстве в Нью-Йорке. Он тщетно старался припомнить этого американца, помнил только, что был тогда очень пьян. Американец сказал, что прилетел вчера. Краммер полагает, что он, видимо, принадлежит к окружению посла. Сегодня утром американец позвонил ему в министерство иностранных дел и сказал, что привез письмо. Видимо, от Фрэнсис, от жены.

Людвик хотел подняться, чтобы уйти, но Краммер удержал его. Людвик не помешает им, он может спокойно оставаться; если американец окажется скучным, что весьма вероятно, так как все американцы скучны, то он скоро от него отделается.

До того как пришли американцы, — оказалось, что их было двое, — Людвик с Краммером поговорили о политической ситуации. Краммер был убежден, что победят коммунисты. Что касается их противников, этих политических спекулянтов, у которых нет ни чести, ни разума, ни сердца, ни мужества, то уж, во всяком случае, правда не на их стороне. Им он желал всего самого худшего.

— К сожалению, моя судьба связана в известной степени с их судьбой, — добавил он. — У вас есть одно важное преимущество передо мной. Вы еще можете спрашивать, где правда. Конечно, в большей степени она на стороне коммунистов.

— Так почему же вы думаете об отъезде? — удивился Людвик.

Краммер рассмеялся.

— Потому что у меня нет сил задавать такой вопрос. Я в состоянии только спрашивать, где я могу жить. Разумеется, там, где есть удобства. Жить без удобств я не умею и не хочу. Это ошибка, дорогой мой идеалист, полагать, что люди всегда идут туда, где правда. Большей частью правда весьма неудобна, и люди скорее убегают от нее. Так и я. Я рассуждаю трезво. Те, другие, мне хорошо знакомы, и я знаю, чего можно от них ждать. Поэтому их я не боюсь. Коммунисты вызывают у меня страх. Для меня они слишком бескомпромиссны и слишком склонны все принимать всерьез. Я не умею ничего принимать всерьез, даже жизнь.

— Но ведь вы писатель, вам будет трудно…

Краммер не дал ему договорить; подняв бокал с вином, он сказал:

— Я плюю на так называемое призвание писателя. Если писатель воображает, что у него есть какое-то особое призвание, обычно это ни к чему не ведет и он пишет никудышные книжки. Мораль! Это так же, как с женщинами. Уж если мужчина слишком страстно хочет какую-нибудь из них, то именно она ему наверняка не достанется. Помните об этом, мечтатель нашего века! Мне, пожалуй, уже давно надо было уехать, а я тут сижу и болтаю с вами.

— Но вам ведь не грозит никакая опасность, — сказал Людвик.

— Я всегда ожидаю худшего, именно поэтому я остаюсь оптимистом, — ответил Краммер.

Они беседовали немногим больше часа. Потом пришли американцы. Их появление напомнило Людвику сцену из кинофильма.

Один из них действительно выглядел так, будто только что сошел с американского киноэкрана: высокий, самоуверенный, с развязными манерами, он беспрестанно что-то жевал, и его движущиеся челюсти приковывали к себе внимание Людвика. Он назвал себя Сеймур. Другой был поменьше ростом и в отличие от первого вел себя необычайно корректно. Поредевшие светлые волосы, тщательно расчесанные, были разделены пробором. Одет он был скорее по-европейски, тогда как костюм Сеймура был типично американским. Второй назвался Смитом и, к удивлению Людвика, заговорил на безупречном чешском языке.

Краммер обратился к ним по-английски и спросил, как Людвик понял из чешского ответа Смита, с кем из них он встречался в Нью-Йорке.

— Со мной, — сказал Смит.

— А говорили мы по-чешски или по-английски? — спросил Краммер с таким интересом, как будто это было для него бог знает как важно.

Смит улыбнулся. У него была приятная улыбка.

— Вы говорили по-английски с чешским акцентом, а я по-чешски с американским, в конце концов мы остановились на чешском.

— Но вы все-таки американец? — удивился Краммер. — Где вы научились так говорить по-чешски? Вы говорите прекрасно.

— Я слышал чешскую речь с детства, — сказал Смит. — Мой дед был иммигрант. А перед войной я жил некоторое время в Праге. И во время войны тоже, недолго, правда.

— Как так, во время войны? — спросил Краммер с удивлением.

— Ну да, — сдержанно улыбнулся Смит. — С определенным заданием, если угодно.

— Ага! Шпионаж, — сказал Краммер. — Так вы можете нам рассказывать что угодно, хотя бы и то, что вас зовут Смит.

Смит добродушно рассмеялся и на мгновение вопросительно и внимательно посмотрел на Людвика. Людвик понял, что Смит хотел бы говорить с Краммером о цели этого свидания и что присутствие Людвика ему мешает. Людвик встал, Краммер протянул ему руку.

— Я надеюсь, что мы еще увидимся, — сказал Людвик.

— Я, вероятно, еще загляну в свою квартиру, чтобы упаковать вещи, — ответил Краммер.

7

Терезка лежит и плачет. Что же, собственно, произошло? Плачет она из-за какого-то глупого слова. Нет, видно, не из-за пустяка и не из-за глупого слова, потому что сердце и все внутри у нее болит. Даже не болит, а сжимается, жжет. Значит, что-то случилось, потому что раньше у нее так никогда не было, раньше в сердце жили только радость, счастье и надежда. И вдруг тьма. Как будто сразу подули на свечку и огонек погас. Однажды, когда она была еще маленькой, на Бржезину ни с того ни с сего налетел ураган. Он навалился на дом, ворвался через полуоткрытое окно в комнату с такой силой, что лампа, висевшая над столом, закачалась и абажур, который мама всегда чистила щеткой, обмотанной тряпочкой, упал на пол и разбился на мелкие кусочки, а свет потух. Как будто кто-то подул и погасил радость. И в темноте вдруг стало отчетливо слышно, как буря пробирается между балками и кружит на чердаке у слухового окошка. Терезка спала тогда на лавке под окном. Она свернулась в комочек под пуховиком, и ей было страшно. Да, страшно. Тогда внутри тоже жгло и сжималось сердце. Но тогда это была только игра. Она вообразила, будто совсем одна, всеми покинута, как та сиротка, о которой мама пела песенку, как та девочка, которая шпилькой и пальчиками рыла землю, пока не нашла сокровище. Сегодня ей так же страшно. Но сегодня уже не «как будто», сегодня уже не игра, сегодня так происходит на самом деле.

Сегодня она вдруг стала в самом деле одинокой, в самом деле покинутой. В сказке ты докопаешься до клада, тебе достанется счастье, а в жизни часто достаются только слезы.

«…мы с Ондржеем любим друг друга», — сказала Мария. Вот тебе, Терезка, чтоб не мечтала, не надеялась, не забывала, что ты только глупая деревенская девчонка. Чтобы не воображала, будто можешь на кого-то рассчитывать. Ты одинока, у тебя нет никого, ни Марии, ни Ондржея, как будто они оба исчезли или умерли. Никто тебя не любит.

У каждого человека есть кто-то, кто его любит и кого он любит. Только у Терезки никого нет. Вот у Анежки Голубцовой, которая работает с ней рядом у станка, есть Эвжен, и Эвжена она любит в тысячу раз больше, чем Терезку. Только у Терезки нет никого, кто б ее любил больше, чем всех на свете.

Старуха Лунячкова сказала Терезке на прощание:

«Воздай тебе господь, девочка, за все то, что ты для меня сделала. Как бы только люди не отплатили тебе злом за твои добрые дела».

Она теперь как подрубленное дерево.

Когда-то она не верила, что дерево может умирать. Что дерево можно убить. А вот однажды увидела, как лесорубы валили высокую, стройную красавицу ель. Не спеша они сделали надсечку на стволе обреченного на смерть дерева и начали пилить. Дерево не может защищаться, оно только дрожит от страха за свою жизнь, только чуть-чуть вздрагивает, словно стыдясь своего страха. А потом ель наклонилась и зарыдала, а когда падающий ствол стали подталкивать, она в отчаянии уцепилась ветвями за ветви соседей. Но вдруг дерево будто примирилось со своей участью, будто иссякла его сила, и оно рухнуло всей своей тяжестью на твердую землю. Только ветви его судорожно вздрогнули в последний раз. Так же вот умирал отец. Высокий, крепкий, в расцвете сил, он вдруг тяжело рухнул на твердый пол у порога. И его руки вздрогнули, прежде чем он вздохнул в последний раз.

А еще Терезка вспомнила липу, в которую ударила молния. Пышная, раскидистая, она росла перед белой усадьбой. Через все ее тело прошел глубокий черный шрам…

Вот и она, Терезка, теперь как та ель, как та липа, пораженная молнией.

Она вернется домой, в Бржезину, в покинутый дом. Никому она не будет мешать — ни Ондржею, ни Марии. А она бы им помешала, если бы осталась здесь. Может быть, она уже давно мешает им, только не догадывалась об этом. Все получилось как с куклой, которую отдали Итке, дочке управляющего. Мама сшила из лоскутов необыкновенно красивую куклу, на ней была цветастая юбка, белая блузочка на застежке, она смеялась, и у нее были синие глаза из бусинок.

Терезка не отходила от мамы, пока она делала эту куклу. Боже мой, как эта кукла нравилась Терезке! А когда кукла была готова, мама сказала: «Какая красивая кукла! Жаль отдавать ее тебе. Дам ее лучше Итке, дочке управляющего, за то поношенное платье, которое он нам подарил».

Тогда Терезка долго лежала на сене. И в груди так же сжималось сердце и, жгло, как сейчас. И тогда она чувствовала себя одинокой, покинутой и никем не любимой. Но потом она сказала себе, что это только обыкновенная тряпичная кукла. И Ондржей тоже совсем обыкновенный. Обыкновенный, обыкновенный, обыкновенный. Самая обыкновенная тряпичная кукла. Пусть знает — вот и все!

Вот и все! Она вернется в деревню и выйдет замуж хотя бы за старого Ворачека. А потом отравит его. Ее посадят в тюрьму, может быть, казнят, и ее смерть будет на совести Ондржея, и Марии тоже. Они никогда не будут счастливы, потому что довели ее до отчаяния. Потому что погубили ее жизнь. Или, может быть, она не вернется в деревню, но уедет от Марии. Сейчас же! Сколько надо времени, чтобы упаковать те немногие тряпочки, что у нее есть? Она сядет на ступеньки костела с чемоданом Франтишека в руках и замерзнет. Или лучше не замерзнет, а попросит Анежку Голубцову пустить ее к себе, пока она подыщет новое жилье. Так она и сделает, а вечером придет Ондржей и спросит у Марии: «Терезки нет дома? Где она?» И Марии придется ответить: «Она уехала от меня!» — «Куда?» — ужаснется Ондржей. А Мария не будет знать. Ондржей рассердится, что она позволила Терезке уехать и даже не узнала куда. Он быстро наденет пальто, закутает шею зеленым шарфом и будет бегать по городу и звать ее, Терезку. А потом найдет ее, ну хотя бы на скамейке в парке. Заплаканную, полузамерзшую, голодную и несчастную. И станет просить прощения, умолять, рыдать. Но Терезка будет молчать, рта не откроет, не двинется с места и только скажет: «Я не вернусь, Ондржей. Не хочу мешать вашему счастью…»

А что, если она ему еще скажет: «Я прощаю тебя». Нет, этого она ему сказать не может, ей не за что прощать его. Она скажет: «Спасибо тебе за все, что ты для меня сделал. И вспоминай иногда о несчастной Терезке!» Такую сцену она видела недавно в кино. А потом Терезка уйдет прочь. Он через некоторое время поймет, что ошибся, вернется к ней и скажет: «Прости меня, я не знал, что могу быть счастлив только с тобой». Но так бывает только в кино. Лучше всего, наверное, ничего себе не представлять, лучше всего лежать и не думать ни о чем. Лежать и лежать, ничего не видеть, не слышать и не чувствовать.

Но так почему-то не получается. Человек, наверное, всегда должен о чем-то думать. Всегда что-то видишь, даже когда закроешь глаза, всегда о чем-то мечтаешь и что-то себе представляешь.

А вот Терезка всегда видит Ондржея. Никого другого, кроме Ондржея. Каждая встреча с ним накрепко отпечаталась в ее памяти.

Он приехал к ним в Бржезину после войны. У него были такие удивительные глаза. Твердый и глубокий взгляд. И никогда он не опускал глаз. Ондржей окинул взглядом комнату, подошел к маме, которая сидела на сундуке и испытующе и пугливо смотрела в лицо Ондржею. Он сел возле нее на стул, взял мамины руки в свои и сказал: «Матушка, я Махарт, зовут меня Ондржей. Я был вместе с вашим Франтишеком». — «Что с Франтишеком?» — спросила мама и посмотрела прямо в глаза Ондржею, как будто боялась, что он солжет ей. Но Ондржей не солгал. Слова упали тяжело, словно он отвалил какую-то глыбу. «Убили его!»

Эти слова как будто свалили Терезку с ног. Она прижалась к стене между сундуком и лавкой и должна была закрыть рот рукой, чтобы не закричать. «Господи боже мой! — прошептала мама, высвободила свои руки из рук Ондржея и сжала их на груди. — Отец наш небесный. За что ты нас так наказываешь!»

Мама не плакала, как не плакала и на похоронах отца. Только взгляд у нее был какой-то странный, словно находилась она в другом мире или где-то за стеклом. Отчужденно и зло смотрела она поверх склоненной головы Ондржея. Голова его обросла короткими черными волосами, а шея была страшно худой. Терезка тогда боялась Ондржея. Казалось, он восстал из гроба или пришел из черной ночи. И его руки, которые он зажал между коленями, были худые, костлявые — одни суставы.

А потом Терезка со страхом посмотрела на маму. Ее лицо словно окаменело, губы сжались, в них не осталось ни кровинки, и они едва заметно шевелились. Казалось, она молилась, но она не молилась. Просто ей было трудно дышать. Терезка уж знала: когда маме делалось плохо, грудь ее тяжело поднималась и опускалась, а лицо багровело. «Он был хороший товарищ». — «Был!» — горестно кивнула она. «И сохранял мужество. До последней минуты». — Был! Но он мертв…

Потом Ондржей положил на стол все, что осталось от Франтишека, — папку из твердого картона, перехваченную красной резинкой; внутри были две фотографии. Отец и мать сидят перед домом, у отца вид торжественный и важный, а у матери покорный; тяжелые руки матери сложены на коленях, на земле у их ног сидит она, Терезка, и показывает язык. На ней был тогда передник в цветочках, который ей дала жена управляющего. А еще там был портрет Марии. Все захватанное, смятое и сто раз промокшее. Лежало несколько бумажек, исписанных словами, которые невозможно было прочитать, с расплывшимися цифрами. Кусочек веревки, смятый окурок сигареты, щепотка табаку.

«Так! Так! — качала головой мать, рассматривая эти предметы. — Вот и все, что осталось от мальчика. И мы теперь одни, — посмотрев на Терезку, сказала она с горечью. — Я, старая, больная, и этот ребенок. Что нас ждет? Лучше бы ей не родиться…»

Да, уж лучше бы ей не родиться. Наверное, мама была права. До семнадцати лет она не знала ничего хорошего. Только одни прощания. С папой, с Франтишеком, с мамой, с домом, теперь с Ондржеем. И с Марией тоже.

Она и сейчас еще слышит глубокий голос матери. И те слова, что звучат как проклятие. Уж лучше бы ей не родиться. Терезка стояла, прижавшись к стене, и дрожала от страха. Она боялась матери и того чужого человека, который принес в их дом горе. А незнакомый человек, услышав мамины слова, поднял на нее свои черные глубоко сидящие глаза, и в них что-то странно блеснуло в эту минуту; он сказал: «Не тревожьтесь о своей судьбе. И о будущем девочки тоже не надо беспокоиться. Ее ждет совсем другая жизнь».

Это был Ондржей и как будто не он. В том Ондржее было что-то таинственное, незнакомое, что волновало и пугало Терезку. Она немножко боялась его, потому что он не улыбался, потому что у него был строгий и холодный взгляд, потому что был он нечеловечески худ, без кровинки в лице. И в то же время он привлекал ее, потому что казался ей сильным и всемогущим.

А потом вдруг Ондржей стал иным. Он приезжал каждую неделю: или в воскресенье или вдруг ни с того ни с сего после обеда в будний день. Они с Терезкой пилили дрова, потом Ондржей колол их, а Терезка складывала в сарай. Однажды он приехал с дядюшкой Паздерой. Они починили крышу, привели в порядок хлев, а в день святого Вацлава вместе копали картошку. Он появлялся неожиданно, привозил колбасу и сардельки, таинственные сверточки. К рождеству привез материю на платье Терезке, а маме всегда совал тайком в горшочек на полке сотенную.

В день поминовения усопших в Бржезине были устроены похороны Франтишека. Гроб с его телом привезли из самого Раковника. За гробом шел почетный караул партизан и членов спортивного союза «Сокол» с саблями наголо. Было очень торжественно, много людей, даже из Кржижанова и из соседних деревень. Мама в черном платье и Терезка, тоже в черном платье, шли за гробом. За ними Мария, Ондржей, Паздера, школьники с директором во главе. Никто в Бржезине не помнил таких торжественных похорон. Над могилой говорил Ондржей. Он рассказал о Франтишеке, о его мужестве, о том, как он был на волосок от расстрела, какой он был хороший товарищ, никогда не оставлял друзей в беде, как он погиб, защищая родину. Но Терезка не могла восстановить в памяти образ Франтишека, он был далеко, страшно далеко, хотя гроб с его останками находился в нескольких шагах от нее. Рядом был только Ондржей. И Ондржей всегда был с ней, она встречала его повсюду. Он был всемогущим и вездесущим. Его имя звучало для нее как заклинание, которым она прогоняла тоску одиночества и страх. Его она видела в потрескивающем пламени, которое разжигала в печке, видела его, когда наклонялась над колодцем, она видела его лицо за окном, когда ночь спускалась на землю, слышала его голос в лесу, в горах, в грохоте грома, в щебете птиц ранним утром. Он был для нее посохом, на который она опиралась, огоньком, который светил для нее далеко в горах, он был сладкой ягодой в горькие дни, которые она провела у постели умирающей матери.

Был и больше уж не будет.

Теперь она лежит здесь одна, во сто раз более одинокая, чем тогда, когда ждала его, а он был далеко. Она лежит, как будто пораженная громом, как будто ее выгнали в непогоду на улицу. Вот она, полная безнадежность. Вот она, та темная комната с закрытыми ставнями, которой ее пугали в детстве.

Она была слепа. Не видела, совсем ничего не видела, жила только тем пламенем, которое в ней разгорелось, ослепило ее это пламя. Зато теперь вдруг увидела все ясно: Мария краснеет, Мария опускает глаза. Ондржей взволнован. Взглядом ласкает Марию. Когда Терезка справляла свое восемнадцатилетие, Мария принесла торт, приготовила праздничный ужин. Она подарила ей гипюр на платье, чтобы Терезке было что надеть на танцы. Ондржей пришел с книжкой и бутылкой вина, которую они распили после ужина. Он погладил Терезку по голове, а она его поцеловала. Ондржей смутился и покраснел. Потом они подсчитали, что Ондржей почти в два раза старше Терезки, на семнадцать лет; семнадцать и восемнадцать — это тридцать пять, сосчитала Терезка. «Господи боже мой, почему же ты не женился, Ондржей!» — «Ни одна не захотела выйти за меня», — ответил Ондржей. «Даже Мария?» — вырвалось у Терезки. И вдруг стало тихо. И Терезке показалось, что она сказала глупость. Мария рассмеялась каким-то чужим смехом, а Ондржей испуганно посмотрел на Терезку. «Спроси у нее самой, — сказал он с непонятной яростью и поднял бокал. — Или лучше не спрашивай. Все равно получу от ворот поворот! Я уж дождусь тебя, если у тебя нет на примете кого-нибудь помоложе». — «Ну какое там помоложе, — сказала Терезка. — Я не хочу молодого. Никогда не знаешь, что молодой выкинет».

Ондржей попробовал засмеяться. А Мария сделала вид, что не слышит, и перевела разговор на другую тему. Ничего не произошло, а все-таки что-то произошло. Словно что-то тягостное нависло над ними и так осталось до конца вечера. Оно надвинулось на Ондржея и на Марию. А Терезка словно и понимала что-то и не понимала ничего. Но и она почему-то уже не могла веселиться.

Потом они молча играли в «Приятель, не сердись», и ей казалось, что она здесь лишняя. Сколько раз она была лишней! Всегда, когда Мария завладевала Ондржеем, когда они говорили о заводе, о людях на заводе, когда Ондржей говорил: «Это политическая задача. Так надо. Мы должны», — Терезка вдруг переставала их понимать. Они оказывались далеко от нее и оба вместе, а она оставалась одна.

Может быть, тогда, когда она переехала к Марии, когда она начала новую жизнь и только-только стала кое в чем разбираться, может быть, тогда все это не было бы для нее так мучительно. Может быть, она бы покорно подчинилась, просто приняла бы как должное, смирилась и не испытывала бы такого чувства, будто ее обыграли… Обыграли… Приятель, не сердись!

Она словно больная кошка, которую выгнали из дома. И даже не смеет плакать, не смеет ненавидеть Марию, она должна простить и сжать зубы.

Она слышит, что Мария вышла из комнаты. Как скрипят двери! Надо бы их смазать. Она скорей чувствует, чем слышит, что Мария стоит в прихожей за дверью. Может быть, она слушает, не плачет ли Терезка?

Какая-то сила подняла ее с кушетки. Она быстро вытерла глаза, нос у нее, конечно, распух. Нельзя, нельзя плакать!

Она открыла дверь в прихожую. Мария с испугом смотрит на нее. Терезка пытается улыбнуться.

— Нам надо выгладить белье, Мария, — говорит Терезка. — Уже который день мы все откладываем.

И обе замолчали. Только потом, когда Мария складывала в корзинку выглаженное Терезкой белье и стояла спиной к ней, Терезка глубоко вздохнула, чтобы ее не подвел голос, и сказала:

— Я рада, что вы с Ондржеем объяснились. Уж очень у вас это затянулось. Куда же я перееду, когда вы поженитесь?

Мария положила в корзинку белье, которое держала в руках, села на край кушетки и расплакалась.

— Никогда, никогда Терезка! — воскликнула она, пытаясь сдержать слезы. — Никуда ты не должна уезжать, — и Мария вдруг запнулась: она хотела было сказать «от нас», но сказала «от меня».

8

Вернувшись домой после встречи с Краммером, Людвик вдруг почувствовал смертельную усталость. Он подумал, не признак ли это начинающегося гриппа. Испугался: неужели будет испорчено вечернее свидание с Люцией? Он проглотил два порошка ацилпирина, лег и проспал до вечера. Проснулся в семь часов, когда уже было темно.

Чувствовал он себя хорошо, даже испытывал что-то похожее на прилив счастья.

Он в тепле, в своей комнате, один и в безопасности.

Людвик жил в однокомнатной квартире на пятом этаже современного дома. У него была маленькая прихожая с газовой плитой в нише и своя ванная. Комната была обставлена только самой необходимой, но удобной мебелью. Тахта, стол, два кресла, застекленные книжные полки. На стене повесил две репродукции Гогена и несколько предвоенных эскизов Ванека, прикрепив их кнопками. Он давно уже хотел окантовать их, но все никак не мог собраться. Во время оккупации здесь жила вдова немецкого офицера. В дни революции она выбросилась из окна и разбилась. К его удивлению, на полках, где он разложил свои книги, осталось несколько превосходных вещиц из саксонского фарфора. Он подарил их потом доктору Фишару, узнав, что тот интересуется фарфором. Людвик был многим обязан Фишару: тот помог ему получить ордер на квартиру, быстро уладил все в жилищном отделе, добился для него разрешения перенести срок представлений необходимых документов, так как Людвик в это время гостил у матери в Семтеше.

Теперь, когда Людвик вспоминал обо всем этом, он вдруг понял, что до сих пор его судьбу решали другие люди. После возвращения он не был способен сам наладить свою жизнь, то есть найти работу, квартиру и внести какой-то порядок в свой быт и времяпрепровождение. Возможно, тогда он мог бы заняться и чем-то иным, но когда подвернулась вакансия в «Гласе лиду», у Геврле, он стал журналистом. Правда, это было довольно обычное для того времени явление. Молодые люди поколения Людвика после революции, собственно, только и начали решать, кем они станут и что будут делать. Так и Людвик. И чем бы он ни занимался до этого, ему теперь приходилось начинать все сызнова. До самого своего отъезда в Семтеш он жил вместе с Ванеком в его ателье.

В Семтеше Людвик не прожил и недели. Ему хотелось как можно скорее возвратиться в Прагу. Но куда он вернется и где будет жить — не знал. Он имел некоторое весьма смутное представление о том, что студенты где-то снимают комнаты, и наивно полагал, что без труда найдет и себе что-нибудь в этом роде. А потом стал подумывать о совместной жизни с Ольгой. Их отношения были тогда еще ясными и чистыми, они как бы присматривались друг к другу, и каждый с робостью переступал порог внутреннего мира другого. В тупик их отношения зашли вскоре после возвращения Людвика из Семтеша. Ольга приложила много усилий, чтобы привести квартиру в порядок к его приезду, и он вполне мог заключить, что она была готова расстаться с матерью и поселиться с ним. Это было в ту пору, когда Ольга поняла или начала понимать, что есть и другой мир, кроме мира денег и коммерческих сделок, что есть и другая жизнь, кроме той, которой она до тех пор жила. Во всяком случае, она догадывалась, что это так, и в ней проснулось любопытство, желание познать эту новую жизнь.

Когда Людвик вернулся из Семтеша, все было готово. Квартира была приведена в порядок, стены заново выкрашены, все сверкало чистотой. На дверях даже красовалась табличка с его именем. Все это сделала Ольга, вернее, Кратохвилова, привратница в доме Пруховых, которой Ольга поручила устройство квартиры. Возможно, что это было проявлением тех чувств, которые заставляли многих людей заботиться о бывших узниках концентрационных лагерей, вернувшихся буквально нагими. И Людвик тоже вернулся, как и все, наг и бос! А Ольга всерьез подумывала тогда соединить свою жизнь с жизнью Людвика, и, главное, она испытывала потребность покончить со своей зависимостью от матери. Теперь Людвик знает, что он допустил в те дни роковую ошибку. Он должен был действовать более решительно. Интуитивно Ольга избрала правильный путь. Как бы ни сложилась их совместная жизнь, для Ольги самый факт перемены жизни имел, несомненно, большое значение. И для Людвика тоже. Но что значит действовать более решительно?

Людвик вспомнил, что, когда он вернулся однажды вечером в свою новую квартиру — это было незадолго до того, как он познакомился с Краммером, — Ольга дожидалась его возле дома. С тех пор она никогда еще не бывала у него. Он был счастлив, хотя и понял сразу, что с ней что-то случилось. Она была взволнована, он заметил в ее глазах слезы.

Когда они оказались в его комнате, Людвик хотел обнять Ольгу. Она не слишком защищалась, но он видел, что ей это неприятно.

«Нет, нет… — сказала она. — Я не за этим пришла».

Она упала в кресло и тихонько заплакала.

«Отчего ты плачешь? Что с тобой случилось?» — допытывался он.

Ольга затихла. Он видел, что она старается превозмочь волнение, которое охватило все ее существо. Он заметил, что рука ее, лежащая на столике, нервно вздрагивает и судорожно шевелятся пальцы.

«Людвик, я очень плохая, — сказала она вдруг, без всякого повода.

«Что это пришло тебе в голову?!» — Он схватил ее беспокойные руки.

Она вырвала их и холодно сказала:

«Нет! Ты ничего не понимаешь. Ты не можешь меня успокоить. Я думала, что ты спасешь меня. Но вижу, что пришла я напрасно».

Ольга закрыла руками лицо. Она не плакала, только все тело ее судорожно вздрагивало.

«Мерзавец. Какой мерзавец!» — шептала она.

Он настаивал, чтобы она рассказала ему, что с ней случилось, и настаивал так долго, что сам показался себе противным. Заверил ее в своей любви, пытался обнять, просил, клялся, обещал простить все, что бы она ни сделала.

«Нет, лучше я убью себя, — сказала она. — И не дотрагивайся до меня. Пожалуйста, не дотрагивайся до меня».

Людвик был совершенно обескуражен. Он не знал, что с ней делать. И не понимал, чего, собственно, она ждет от него. Казалось, она отгородилась от него стеной.

«Скажи по крайней мере, почему ты пришла именно ко мне? Чего ты от меня хочешь? Ты видишь, я готов сделать все, чтобы помочь тебе».

«Мне нужно было… — начала она почти спокойно, но не договорила. Потом у нее вырвалось быстрое и отчаянное: — Я думала, что смогу спастись от всего, если останусь у тебя!»

«Останься!»

Она не произнесла ни слова, только покачала головой.

Он испробовал все способы успокоить ее, пытался разрушить ту стену, которую она воздвигла вокруг себя. Совершенно растерявшись, он решился на последнее средство — привлек ее к себе, сжал в объятиях, попытался повалить ее на тахту и овладеть ею. Она защищалась, несколько раз с яростью ударила Людвика по лицу, и в ее глазах было такое отвращение и ужас, что он отказался от бесполезной борьбы.

«Прости, — прошептал он, — но я не понимаю тебя».

Она сидела на тахте, поджав под себя ноги, как будто спряталась в кокон, ушла в себя, неприступная, напуганная, раненая. Она следила за каждым движением Людвика.

«Не бойся, — сказал он, встревоженный этим взглядом. — Ничего уже я от тебя не хочу».

Он чувствовал себя униженным и пристыженным. Ольга молча встала и собралась уходить. Людвик сидел в кресле, несчастный, отчаявшийся, усталый, он протянул к ней руки и попытался спасти положение.

«Ольга, — прошептал он, — останься у меня. Прошу тебя в последний раз».

Она остановилась и с минуту рассматривала Людвика, потом быстро произнесла:

«Прощай!»

Он выбежал за ней, но услышал только ее торопливые шаги. С тех пор их отношения зашли в тупик. Людвик не мог вырвать ее из своего сердца, из своего сознания, из своего тела. Его влечение к Ольге и тоска по ней порой становились непереносимы. Тогда, как и много раз позднее, он принял решение забыть Ольгу, не искать с ней встреч, но уже на третий день пришел к ней. Он убегал от нее и снова к ней возвращался. Сначала казалось, что Ольгу гнетет сознание вины. Она была с Людвиком хотя и сдержанна, но внимательна, а иногда даже держалась с необычной для нее предупредительностью, однако всяким откровенным разговорам противилась. Но едва только он пытался к ней приблизиться, в ее глазах появлялся испуг, который сразу же обезоруживал Людвика.

Людвик не мог больше владеть собой. Он устал от постоянного напряжения. Тысячу раз он продумывал каждое слово Ольги в надежде понять причины ее поведения. Ему захотелось посоветоваться с кем-нибудь, кто ближе знал ее, кто был рядом с ней в то время, когда он находился в Катаринаберге. Людвик подумал о ее матери, о докторе Фишаре, но не нашел в себе смелости обратиться к ним. Оставался один Владимир. Они зашли как-то вдвоем в ресторанчик на Национальном проспекте, говорили о всякой всячине и в том числе, разумеется, об Ольге. Людвик рассказал ему о своих отношениях с Ольгой.

— Это полудева, — сухо сказал Владимир.

— А что это значит, скажи на милость?

— Видишь ли, у нее были кой-какие иллюзии, но действительность оказалась иной. Она испугала Ольгу.

— Ты что-нибудь знаешь об этом? — удивленно воскликнул Людвик.

— Знаю, — кивнул Владимир.

— Что?

— Я не могу тебе ничего больше сказать. Хватит с тебя и того, что ты узнал.

— У нее кто-нибудь был?

— Был.

— Кто?

— Это тебя не касается.

— Скажи по крайней мере когда. Во время войны?

— Во время войны или после войны, — засмеялся Владимир. — Хватит того, что она видела.

— Где? — не понял Людвик.

— У старой Пруховой, — со смехом сказал Владимир.

Сегодня Людвик вспомнил об этом разговоре. Теперь он размышлял о своих отношениях с Ольгой гораздо спокойнее, чем раньше, и мысль, что очень скоро он увидится с Люцией Маредовой, принесла ему успокоение и уверенность в себе.

Людвику казалось, что если он хочет осуществить свои добрые намерения, необходимо навести порядок также и в квартире. В ящиках его стола валялись в страшном беспорядке документы, вырезки из газет с его статьями и черновики литературных набросков. Весь остаток вечера он разбирал бумаги, перечитывал свои статьи, и ему показалось даже, что не все, написанное им за эти два года, так уж плохо и что не все это время было потерянным. Между шестью и семью часами он обычно заходил к Ольге. И то, что он сегодня не должен был преодолевать острого желания увидеться с нею, а, напротив, ему этого вовсе не хотелось, убедило Людвика в серьезности его добрых намерений.

Он вышел из дому только в девятом часу. По опустевшим улицам разгуливал резкий ветер, был довольно сильный мороз. Несмотря на это, Людвик пошел в театр пешком: он знал, что сегодня идет спектакль «Газовые фонари» и что у Люции там маленький выход еще и в последнем акте. Раньше десяти часов она не придет.

Едва он уселся в кресло в хорошо натопленном вестибюле, как к нему подошла толстая добродушная буфетчица.

— Я так и думала, что знаю вас, — заявила она. — Вы господин Янеба.

Людвик кивнул. И он ее, само собой разумеется, знал в лицо, часто бывая в театре от газеты. А эта женщина как бы принадлежала к театральному реквизиту. Она жила жизнью театра, провожала старых актеров, встречала молодежь, посвящала новичков в закулисные сплетни.

— Барышня Маредова боялась, что я спутаю и отдам письмо… — и, не договорив, она захихикала… — отдам письмо господину Кроускому.

Людвик из вежливости тоже засмеялся. Кроуский был толстый добродушный шестидесятилетний старик, театральный критик старой школы, известный своей изысканной галантностью по отношению к актрисам, которая давала поводы для бесконечных анекдотов.

— А я сказала ей: «Что вы! Да разве я не знаю этого молодого человека!»

Она говорила, а Людвик вежливо улыбался и нетерпеливо посматривал на письмо в ее руке.

— Вот оно, — наконец сказала буфетчица и подала ему письмо. Людвик с нетерпением вскрыл его.

Подождите меня рядом, в кафе. Я не хотела бы встречаться с вами в театре. Потом я вам все объясню. И не думайте обо мне ничего плохого.

Л. М.

Он и не думал ничего плохого. Так было даже лучше. Здесь он мог каждую минуту встретить кого-нибудь из знакомых, и ему было бы трудно преодолеть свое смущение и объяснить, зачем он здесь и кого ждет. Кафе это он знал, он там часто ужинал после премьер, несколько раз с Краммером, бывал и с Ольгой.

Люция пришла скоро, еще до десяти часов. Он очень обрадовался. Вглядываясь в нее, он убеждался, что все ее обаяние заключено в ее прямом ясном и веселом взгляде. И в улыбке. И в простой прическе. Она была предельно естественна, точнее, в ней не было ничего искусственного, кажется, она даже не подкрашивала губы. Это тем более удивительно, что она была актрисой. Но, вероятно, именно потому, что она была актрисой, Люция сумела распознать, в чем заключается ее обаяние и что может выделить ее среди остальных.

«Пусть дьявол верит актрисе, — думал Людвик, глядя на нее. — Она разыгрывает такую честность, такую искренность, и все это окажется чистейшей ложью! Да и какая женщина не сыграет все что хочешь; для этого даже не надо быть актрисой!»

И он засмеялся.

— Чему вы смеетесь? — спросила Люция, тоже улыбаясь. Он не признался ей.

— Просто так! От радости, что вы пришли, — сказал он.

— Я не была уверена, что меня не будет ждать Фишар, — объяснила Люция, почему она написала Людвику письмо.

— А он ждал?

Она покачала головой и сказала:

— Я надеюсь, что его еще нет в Праге.

— Вам досадно, что он вас не ждал? — спросил Людвик.

Она засмеялась.

— Если хотите знать — нисколько не досадно. Напротив, я рада, что он не ждет меня… Но это уже похоже на допрос.

— Вы правы, — согласился Людвик.

— Но если хотите, спрашивайте. А потом спрашивать буду я.

— Ну, спрашивайте сначала вы, — предложил Людвик.

— Можно? — и она без всякого кокетства поглядела Людвику в глаза.

— Игра в откровенность? — спросил он, намекая на вчерашний вечер.

— Вовсе не игра. С меня хватит представлений на сегодня. Я жду настоящей откровенности, Людвик. И сама хочу быть с вами откровенной. Расскажите мне все о себе и об Ольге. Вы сильно влюблены?

Она посмотрела на него своими большими ясными глазами. Что-то вдруг взволновало Людвика. Может быть, ее глаза, или ее непосредственность, или ее звонкий и чистый смех. Она словно не допускала существования в жизни каких-то проблем. И Людвик вдруг заметил, что говорит о своем отношении к Ольге, словно речь идет о каком-то другом человеке. Он говорил трезво и делал такие выводы, до которых никогда раньше не додумывался и в которых даже себе не решился бы признаться. «Любовь ли это вообще? — спрашивал он себя. — Любовь ли это еще?» В его отношениях с Ольгой есть что-то нездоровое, настолько нездоровое, что Людвик в ее присутствии терял свою естественность, да и она была с ним совсем другой, чем с остальными. А так как это тянется больше двух лет, то Людвик, возможно, любит уже только призрак? Он всегда чувствует что-то похожее на разочарование, когда видит реальную Ольгу. Затем он поймал себя на том, что в его отношение к Ольге вкралось сострадание. Словом, это такая удивительная смесь чувств, что он сам не знает, как ему быть. Примешивается сюда и желание отомстить за ее жестокость, за бессердечную игру его чувствами. Что это, оскорбленное самолюбие? Обыкновенная ревность? Может быть, она уже принадлежала другому, в то время когда Людвик имел право считать, что она должна принадлежать только ему? Создалось мучительное и странное положение, и он не знает, как из него выбраться. Разум тут не помогает. Все было бы похоже на большую любовь, если бы он не осознавал так ясно несоответствие между Ольгой его мечты и реальной Ольгой. Никогда одна не превратится в другую. Он живет уже третий год только надеждами и тем, что убивает эти надежды. Как долго можно такое выдержать?.. Он хотел бы не только бежать от Ольги, но и бежать от того мира, в котором она живет. Все в том мире как-то противоестественно, вымученно, как будто мир этот существует в другом измерении, это какой-то мир в себе, мир, в котором не живут, а только говорят о жизни. Людвик не переносит этот мир, но не знает другого, лучшего. Живется в нем даже удобно; там никто никого ни к чему не обязывает, все там дозволено. Порой ему кажется, что даже убийство. Все это напоминает сумасшедший дом…

Людвик закончил свою исповедь. Люция молчала. И он вдруг пожалел о том, что сделал. Ему показалось, что он сказал больше, чем следовало.

— Ну, я был откровенен, — заметил Людвик, смущенный и растерянный.

Она положила свою руку на его и сказала:

— Пойдемте!

На морозном воздухе к нему вернулась способность трезво рассуждать, рассеялся призрачный мир, населенный только двумя людьми, и остались угрызения совести. Но все же он был уверен, что Люцию к нему что-то влечет.

Она взяла его под руку и шла, стараясь приноровиться к его шагу.

За виадуком они свернули на боковую улицу. Люция остановилась у одного из довоенных доходных домов.

Он ждал, что она простится с ним и оставит его во власти догадок и мучительных ощущений. Как будто прочитав мысли Людвика, она задержала его руку в своей и, усмехнувшись, сказала:

— Мы еще не кончили наш разговор. Теперь очередь за мной. Зайдем на минутку ко мне.

Так как лифт не работал, а света в подъезде не было, им пришлось подниматься по темной лестнице. Люция освещала путь карманным фонариком и держала Людвика за руку. Она снимала комнату с отдельным входом из коридора. Ее хозяйка была вдовой крупного пражского колбасника, которому принадлежал этот большой дом. Дочь хозяйки, как говорила Люция, была способной актрисой, но умерла молодой, что-то в году тридцать втором. Эту комнату с отдельным входом отделали когда-то для нее богатые родители. После смерти дочери и мужа госпожа Михалова — так звали хозяйку — сдавала эту комнату только молодым незамужним актрисам. Обычно они жили тут, пока не выходили замуж. В коридоре своей квартиры госпожа Михалова повесила портреты всех актрис, которые тут жили, и между ними встречались известные и даже прославленные ныне имена.

Людвик вошел в большую красивую комнату, пол ее был устлан персидским ковром. В комнате стояло пианино, почти квадратная тахта, вместительный тройной шкаф. Большое зеркало скрывало дверь в соседнее помещение. На маленьком письменном столе виднелся белый телефонный аппарат, а рядом — радиола. В углу комнаты — небольшая дверка, напоминавшая узкое готическое окно. Эта дверка выходила в небольшую кухоньку, а из нее такая же дверка вела в ванную, общую для всей квартиры. В этой комнате, несомненно, было что-то успокаивающее, вся обстановка внушала доверие, была солидной, комфортабельной. Может быть, такое ощущение вызывал мягкий ковер, может быть, тяжелые шторы на двух широких окнах, может быть, картины, которые, как Людвик узнал, приятели художники дарили дочке госпожи Михаловой. Особенно примечателен был портрет самой молодой, преждевременно умершей актрисы, написанный известным художником Кафкой, который теперь живет за границей. В этой маленькой галерее было представлено то поколение художников, которое выступило на арену и пользовалось успехом в двадцатые годы, вскоре после первой мировой войны. Некоторые имена известны и ныне, другие — преданы забвению.

— Мне здесь принадлежит только радиола, несколько книг и содержимое этого шкафа, который слишком велик для моих тряпок, — засмеялась Люция.

— Счастье, что вам удалось достать эту квартиру, — осмотрев комнату, сказал Людвик и уселся в одно из кресел.

— Это было не так-то просто, — заметила Люция с оттенком горечи. И после паузы добавила оживившись: — Госпожа Михалова так добра, я даже не знаю, как ее отблагодарить за все. У нее только один недостаток: она воображает, что разбирается в искусстве, и дает мне советы, когда я учу роли. Но я ей это прощаю; без нее мне было бы даже слишком одиноко.

— Вам? — недоверчиво заметил Людвик. — Вы жалуетесь на одиночество?

— У вас обо мне сложилось довольно неверное представление. Но меня это не слишком удивляет, — сказала она и грустно и весело в одно и то же время.

— А вы обо мне что думаете? Мы знаем друг друга главным образом понаслышке.

— А что вы знаете обо мне понаслышке?

— Довольно мало, — неуверенно сказал Людвик.

— Ну, ну, не бойтесь. Вы слышали, что у меня связь с Фишаром, что я у него на содержании, что еще… подумайте, что еще, и не забудьте о своем намерении быть искренним. Чайник закипел, я сейчас заварю чай…

На минуту Люция оставила Людвика одного. Вернувшись, она снова обратилась к нему:

— Ну как? Обрели мужество?

— Признаюсь, — сказал Людвик, — о ваших отношениях с доктором Фишаром говорят именно так. Я лично ничего против Фишара не имею…

Она горько рассмеялась и закурила сигарету, первую за вечер. На ее лице, вокруг губ, обозначились вдруг морщинки, как будто она пыталась превозмочь боль.

— Если бы вы знали, как он умеет использовать людей, — сказала она жестко. — Он совсем не такой, каким кажется… в этом все дело.

— Я вас не понимаю! — удивленно воскликнул Людвик.

— Я знаю. Знаю, что вы не можете понять…

Люция выросла в актерской семье. Отец — антрепренер Южночешской театральной труппы, мать — актриса, не очень выдающаяся, как она сама понимала, но зато хорошая мать и хорошая хозяйка. Она, собственно, и управляла всеми делами труппы, сидела в кассе, выплачивала жалованье и не теряла присутствия духа, когда наступала нужда. А это случалось перед войной чаще, чем следовало бы. Люция привыкла к сцене с самого раннего детства. Первый раз она «выступила», когда ей было немногим больше года. Она лежала в колыбельке и спала на сцене, играя младенца. С того времени как Люция научилась говорить, всегда, когда требовалось, она исполняла детские роли. Никто не спрашивал ее, хочет ли она делать что-нибудь иное, а не играть на сцене, и для Люции театр был чем-то само собой разумеющимся. Ей никогда не приходило в голову, что она могла бы заняться чем-либо другим. Ни отец, ни мать ее не сделали большой артистической карьеры, но Люция считала, что ее отец был хорошим, даже выдающимся актером, она вспоминает его Гарпагона и городничего в «Ревизоре» и думает, что не только на взгляд ребенка, но и на самом деле его исполнение было великолепным.

До войны они жили бедно. Порой даже нечем было платить актерам. Но во время войны театры буквально ломились от публики, было много хороших актеров, отец мог платить им приличное жалованье и ни одна пьеса пражского репертуара не ставилась без участия какой-нибудь знаменитости, по крайней мере всегда, когда они бросали якорь в большом городе. Уже тогда — в 1939 году ей было двадцать лет — Люция играла все: и серьезные роли, с которыми она не знала как справиться, и роли в легких пустых пьесах и опереттах. Тогда впервые она начала задумываться о том, а настоящая ли она актриса, а имеет ли она необходимые данные для того, чтобы стать ею, и не попала ли она на сцену случайно? Таким же, к примеру, образом, как мальчишка из булочной учится пекарному ремеслу? И если она актриса, то ей надо двигаться вперед, она не может застрять навсегда в отцовской труппе. Отец не прошел, конечно, артистической школы и всякое учение считал для актера лишним.

«Здесь, на подмостках, самая лучшая школа, — говорил он. — Мошна, Войян, Квапилова — из какой театральной школы и когда выходили такие актеры? Никогда. Большие актеры шли прямо на подмостки, и ежели у тебя есть талант, никто тебе не помешает стать выдающейся актрисой. А у тебя он есть. Что-то в тебе есть, девочка».

Войну она проболталась без толку. Вернее, не всю войну, — в сорок третьем заболела мать, вдруг у нее отекли ноги, она не могла двигаться. Оказывается, она скрывала, что у нее больное сердце, и тащила на себе воз до последней минуты. И вдруг на них обрушилось несчастье. Да не одно. В тот же день, когда они похоронили мать, в театре случилась беда, Молодой, незаметный актер Пацовский — не известно, был ли он вообще актером, ведь во время воины в провинциальных театрах подвизался кто угодно, — использовал свой выход для непредусмотренного экспромта. Уходя со сцены, он сказал несколько слов, из слитного сочетания которых получалось «Да здравствует СССР», и помахал рукой публике. Большинство зрителей зааплодировало. Еще до конца представления в театр прибыли гестаповцы и увезли отца и Пацовского. Пацовский остался цел, а отец погиб неизвестно где, когда и как. Труппа была распущена, на другой день уже не играли, актеры разлетелись, как воробьи, спугнутые выстрелом.

Люции не оставалось ничего другого, как ликвидировать отцовские дела, которые достались ей в наследство. Она не знала, как приняться за это, и обратилась к будейовицкому адвокату доктору Гонзе.

«Это дело пустячное, — сказал он ей. — Но вам надо попытаться вызволить отца. А вот для этого я не гожусь. Тут нужен человек более оборотистый и со связями». — На другой день он дал ей рекомендательное письмо к доктору Фишару.

Так она с ним встретилась впервые. Это было в конце ноября 1943 года. Фишар принял ее очень любезно, выслушал так внимательно, как будто речь шла о судьбе близкого ему человека, а не о довольно обычном для того времени деле совершенно чужих, незнакомых ему людей. Фишар был приветлив и полон не профессионального, а в лучшем смысле слова человеческого интереса к ее судьбе и к судьбе ее отца. Он не слишком обнадеживал Люцию, но ей стало легче уже оттого, что он трезво и деловито оценил ситуацию и что во время разговора с ним роковая для Люции трагедия превратилась в будничное дело из его адвокатской практики.

«Войны не от бога, милое дитя, войны делают люди, — сказал ей тогда Фишар. — А поэтому каждая война кончается миром. Надо беречь нервы. Так что же теперь будет с вами? Что вы собираетесь делать?» — спросил он Люцию.

«Что я могу делать? Поищу ангажемент», — ответила она.

Тогда Люция жила еще наивными представлениями. Она была знакома со многими известными актерами и прежде всего с теми, кто постоянно играл в труппе ее отца. Она рассчитывала на актерскую солидарность, но забыла о трудовой повинности и о том, что ее отец был арестован по политическим мотивам и что актеры будут бояться даже говорить о ее ангажементе.

В Праге ничего не получилось, она стала писать в провинциальные труппы. В ответ приходили сердечные, сочувственные письма, но в лучшем случае ей предлагали снова написать по окончании сезона. Это значило ждать до весны. Во всем этом была и положительная сторона: теперь она поняла, что не может жить без театра, без сцены. Между тем ею начали интересоваться учреждения, ведающие трудовой повинностью. Повестка за повесткой — и наконец уведомление о сроке, когда она должна отправиться на работу в Германию, в противном случае она будет привлечена к ответственности. Люция сдалась. Перед своим отъездом она зашла к доктору Фишару на Штепанскую улицу, чтобы узнать, не выяснил ли он что-нибудь относительно отца. Он не знал ничего. В гестапо отказались дать ему какие-либо справки, из чего он заключил, что дело обстоит плохо. Он не хочет ее обманывать: до суда, видимо, не дойдет — пахнет концлагерем, если не чем-нибудь похуже. Нет смысла закрывать на это глаза, но не следует и окончательно терять надежды. А как ее дела? Она уже получила ангажемент?

Люция призналась ему, что должна через три дня отправляться в «рейх». Он был поражен. И даже рассердился, что она не пришла сказать ему об этом раньше. Знает ли она, что ее там ждет? В какой ад она попадет? И он вмешался в это. Позвонил какому-то знакомому в отдел трудоустройства, потом поговорил с кем-то по-немецки, потом стал размышлять, где ей лучше всего укрыться от тотальной мобилизации, и устроил ее на фармацевтический завод в Гостиварже. Она, правда, там только числилась, но все же получала какое-то жалованье. И жила теперь неплохо, тем более что у нее еще остались кое-какие деньги от родителей. Ей не хватало только сцены.

Пусть Людвик поймет ее правильно. Обычно считают, что актрисы очень опытны и рано познают жизнь. Люция до сих пор не понимает, что значит познать жизнь. Познать людей — да. Но в то время она не разбиралась в людях. У нее было одно мимолетное увлечение и до двадцати лет больше ничего. Она жила дома, у родителей. И хотя они постоянно кочевали, мать ее умела устроить в любом месте настоящий дом. Кроме того, у них была постоянная квартира в Будейовицах, куда они возвращались при первой возможности. Отец очень следил за нравственностью Люции. Он слишком хорошо знал нравы в кочевых труппах. Но все-таки она была дочерью господина директора, и даже самые отпетые донжуаны среди актеров сохраняли к ней известное уважение и относились более почтительно, чем к остальным девушкам в труппе. Потом она осталась одна, и ей пришлось заботиться о себе самой. И никто Из отцовских старых приятелей не решался ей помочь, — все они были рады, что живы и еще могут чему-то радоваться. Только один человек, добрый, полный участия, — доктор Фишар помог ей, можно сказать, спас беспомощную молодую девушку. И не требовал у нее за это ничего. Наоборот, когда он заметил с ее стороны что-то вроде недоверия, он засмеялся и сказал снисходительно, с легкой горечью:

«Я знаю, вы привыкли, что люди не делают ничего даром. И думаете, я от вас что-нибудь потребую. Идите домой и приходите, если вам снова будет тяжело».

Она шла домой как провинившаяся школьница. Ей казалось, что она оскорбила этого человека своим недоверием. Домой… А где же ее дом? Она ночевала у госпожи Краусовой на Виноградах. Это была старая актриса, вышедшая на пенсию; в ее труппе, которая была предшественницей отцовской Южночешской труппы, отец начинал свою карьеру. Он никогда не забывал навестить ее, когда бывал в Праге. Она, как и отец, очень заботилась о нравственности Люции, и Люция должна была каждый день выслушивать сентенции но поводу испорченности нынешней молодежи. Все это давно миновало. В прошлом году старушка умерла.

Люция не встречалась с доктором Фишаром более полугода. Она чувствовала себя обязанной звонить ему и сообщать, как ей живется. Но она никогда не заставала Фишара и говорила с его секретаршей. Сразу же после революции Люция, стосковавшись по театру, стала искать ангажемент. Она использовала все свои знакомства. Театры росли тогда, как грибы после дождя, она хотела остаться в Праге, с нее хватит провинции. Люция была принята в бывший немецкий театр, играла там в «Железном потоке», а потом начала кочевать из театра в театр. В середине лета сорок пятого года она снова встретилась с Фишаром. Он изменился, выглядел как после тяжелой болезни, похудел. Люция же была в компании новых приятелей из театра, совсем молодых людей. Они шли веселой оравой по Национальному проспекту куда-то на субботник разбирать обломки домов. Но Люция так и не попала с ними на субботник: она встретила Фишара. Фишар ее не узнал или не обратил на нее внимания, но у Люции ноги сами остановились. Иначе она не могла: ей казалось подлым не остановиться, не пожать ему по крайней мере руку, не рассказать о себе. Он испытующе посмотрел в ее лицо, потом грустно улыбнулся и сказал: «Так это вы? Что с вашим отцом?.. Вы должны меня извинить. Пока была возможность, я занимался вашим делом, но потом сам попал в беду. А вы как?»

Вдруг он ожил. Он сейчас свободен и рад был бы ее проводить.

«Такая хорошая погода, а я не ходил с молодой девушкой по пражским улицам уже добрых двадцать пять лет…»

В эту минуту зазвонил телефон. Звонок ворвался в заполненное голосом Люции пространство, как резкий голос из другого мира. Он причинил Людвику физическую боль.

Люция замолчала и посмотрела на часы. Была половина двенадцатого.

— Это он! — сказала Люция и поднялась с неохотой. — Алло! Добрый вечер!

Она говорила тихо, повернувшись спиной к Людвику. И тем не менее он все слышал, хотя делал вид, что не слышит. Он поднялся и, подойдя к одной из картин, стал разглядывать ее.

— Нет! Я устала и лежу! Завтра утром у меня репетиция. Нет! Прошу вас, только не сегодня! Я так хочу спать. Собственно, я уже спала. Я не ждала, что вы сегодня вернетесь. Я тоже, я тоже. Нет, не сержусь. За что же мне на вас сердиться? Я просто очень хочу спать. Спокойной ночи.

Она положила трубку.

Потом быстро повернулась и сказала с усмешкой:

— Трудно лгать, когда есть свидетели. У меня нет репетиции и я не спала. Мне стыдно перед вами, но угрызений совести я не испытываю. Я вынуждена ему лгать, Людвик. И больше не могу это выдержать… Не вынесу этого…

— Фишара? — с удивлением воскликнул Людвик.

Она кивнула.

— Во всем виновата я, если человек вообще виноват в своей доверчивости. И хотя я его никогда не любила, я доверяла ему, уважала его, а может быть, немножко привязалась к нему. И если к этому прибавить благодарность, которую я к нему испытывала, его внимание, которое всегда было мне приятно, — разве не достаточно, чтобы называть все это любовью? А потом я начала обнаруживать его истинную сущность. Шаг за шагом, сначала в мелочах. Незначительные обманы, повторяющиеся эффекты, тщеславие — и большой человек вдруг предстает маленьким и жалким. Вы сразу же видите, когда он начнет притворяться и играть роль, вы теряете к нему уважение, потом доверие, потом благодарность. Вы видите, что заплатили за его благодеяния в сто раз дороже. Это обманщик, Людвик.

Она произнесла последние слова с такой ненавистью, что Людвик, пораженный, не мог усидеть на месте и несколько раз прошелся по комнате.

— А вы не ошибаетесь, Люция?

— Нет! — ответила она твердо.

— Я часто за ним наблюдаю, — сказал Людвик. — Он кажется безупречным. И я говорю себе: когда же спадет с него маска?

— Не желала бы я вам увидеть его, когда с него спадает маска, — сказала Люция, и в ее голосе послышалось отвращение.

— По стечению обстоятельств я тоже ему обязан, — признался Людвик не без горечи.

— Его не уличишь. Эгоизм он выдает за альтруизм, мошенничество — за честность, скупость — за щедрость. Он скользкий, как угорь.

«Фишар — агент гестапо и коллаборационист», — сказал однажды Людвику Ванек. Людвик тогда рассмеялся. Ванек слышит даже, как растет трава; каждый, кто придерживался других взглядов, для него враг. Сказать ли об этом Люции? По намекам Ольги и Фишара он знал, что у Фишара были после революции неприятности, что он был какое-то время под арестом.

— Он попал в какую-то историю после революции, если я не ошибаюсь, — сказал Людвик.

— Он уверяет, что это было недоразумение. Но я ему не верю.

Людвик кивнул.

— Почему же вы с ним не порвете? Почему не запретите ему…

Она усмехнулась, беспомощно развела руками и встала:

— Не знаю. Может быть, боюсь остаться одна, — сказала она.

Люция стояла теперь перед ним. Они смотрели друг другу в глаза. Голова ее была немного откинута, губы полуоткрыты. Вблизи ее лицо показалось Людвику необыкновенно красивым. И он обнял ее.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

В полдень, на третий день после возвращения на свою старую родину, как он любил говорить, Шмидтке решил предпринять небольшую прогулку по городу.

Ему сразу же предоставили прекрасно обставленную квартиру в Дейвицах, в новом доме с большими окнами.

Не спеша он пересек Летну, потом по недостроенному мосту вышел на центральные улицы города — этой дорогой он привык ходить в свое учреждение на Зоммербергштрассе в достопамятные годы войны.

Нет, не из сентиментальных чувств Шмидтке решил пройтись по прежней дороге. Он делал это с другой целью. Ему хотелось вдохнуть воздух этого города и увидеть, что тут изменилось за время его отсутствия. Ему казалось сейчас, что он никогда и не покидал эти улицы. А ведь в мае будет три года, как ему пришлось ретироваться отсюда. Он думал тогда, что навсегда, что уж никогда больше ему не доведется вернуться в эту страну, где он по чистой случайности родился.

Война так изменила Европу, что, казалось, ей уж не стать на ноги, во всяком случае при его, Фрица, жизни. Немцев отсюда выселили. Это было грандиозное предприятие, он никогда не поверил бы, что удастся его осуществить. Мать он нашел в Кельне на Рейне, брат погиб, и даже тело его найти не удалось. Собственно говоря, это было великолепное представление, вся эта война. История полна жестокой иронии. Правда, иногда можно поддаться оптическому обману и поверить, что существует что-то похожее на историческую справедливость. Такой иллюзии сейчас поддались чехи. А в прошлом — Гитлер. Теперь даже кое-кто из американцев воображает, что они призваны осуществить историческую справедливость. Короче, как говорится, много псов — зайцу смерть. И много пророков новой мировой войны, от проповедей которых человечество не скоро придет в себя. Так что, в сущности говоря, сейчас безразлично, кому служить. Всегда можно дать себя уговорить, что ты действуешь ради высоких целей, под каждое свинство можно подвести достаточно солидный идеологический базис. И какое-то время спустя, как только немцы оправятся и получат оружие, они снова начнут осуществлять историческую справедливость и будут переселяться, ну хотя бы обратно в эту страну. В мире нет ничего невозможного, наоборот, все возможно, и из понимания этого следует исходить.

Бывают идиоты, воображающие, что существуют ценности, за которые стоит сражаться, — черта с два! Ничего подобного больше нет, если только вообще когда-нибудь было. Существует только твоя шкура — о ней ты и заботься! Жизнь выкидывает забавные коленца. Ну хотя бы то, что Шмидтке идет опять по Пршикопам, мимо казино, где он попивал с генералом Гоффманом довольно приличный коньяк. А теперь это здание, тоже, видимо, по иронии судьбы, именуется Славянский дом… Хоп-ля, гей-гоп! — как весело быть свидетелем истории и даже активным участником исторических событий, которые должны изменить круговорот земли. И опять разыгрывается одно из действий того бесконечного фарса, который именуется историей. Пока это только еще прелюдия. Потом наступит катастрофа, а очищения человечество так и не дождется. Не дождутся его и авторы этого фарса. Надо полагать, что не дождется его даже такой благодарный зритель, как он сам, Фридрих Шмидтке, он же Фредерик Смит, он же Бедржих Шмидек.

Он идет по Праге и сам удивляется, как волнует и тревожит его этот город. Лица людей, которых касается его взгляд, кажутся ему знакомыми. Этот город обладает удивительным очарованием интимности. В нем есть какая-то особая притягательная сила, и если Шмидтке чувствует себя где-нибудь дома, так именно здесь, на этих узких улочках, за поворотом которых открываются неожиданные и поразительные виды. Он больше всего дома среди этих людей, чью личную жизнь ему так легко представить себе, да и профессию их он всегда может отгадать, хотя бы приблизительно.

Невероятно, до чего же прочны в человеке воспоминания детства и юности. В старости, когда в нем иссякнет жажда приключений, он, пожалуй, хотел бы жить именно в этом городе. Да и теперь уже наступают порой минуты, когда его пугает доводящая до отчаяния переменчивость обстоятельств и его собственной судьбы, бывают минуты, когда его уже ничто не интересует. А этот город действует как бальзам, как успокоительный компресс.

Внешне тут ничего не изменилось, во всяком случае, он не видит существенных изменений. Он даже легко может представить себе улицу, которая теперь называется Революционной, — старые дома, в эклектическом стиле конца прошлого века, те самые, которые стояли тут до… ну, скажем, до революции. Ничего как будто не изменилось, но эксперт Смит прибыл сюда именно для того, чтобы влезть в душу этого города, чтобы как можно скорей добраться до самой печенки, чтобы узнать, где что жжет, чтобы разнюхать, на чем может «шеф» — мистер Стейнхардт — нагреть тут руки и не безопасно ли для американского престижа вмешиваться в заваруху, которая здесь вот-вот начнется или даже уже началась.

Основная задача, разумеется, ясна: вырвать руль из рук коммунистов и столкнуть их за борт. «Тут ключевая позиция, — говорит мистер Стейнхардт. — Если нам удастся обеспечить нормальное, здоровое развитие событий в Чехословакии — это будет иметь исключительно важные последствия для всей американской политики в Европе». Нормальное и здоровое развитие. А что, собственно, нормально в наше ненормальное время и чьему здоровью послужит это развитие? Конечно, здоровью мистера Стейнхардта и Америки. Ну и пусть! Шмидтке ничего не имеет против. Все дело в том, с какой стороны приступиться к пирогу, чтобы мистер Стейнхардт не слишком перепачкался повидлом. А разобраться в этом — обязанность Фрица. И у него не такой уж большой выбор средств. Кое-что он выудил вчера у этого пьяницы Краммера, правда, не так уж много. Краммер посоветовал Шмидтке перечитать Швейка и заявил, что здесь им натянут нос. Потом он совсем расчувствовался и заговорил о том, что у этой нации необычайно развито политическое чутье.

«Чехи, — сказал он, — распознают мошенника и мерзавца, едва только тот откроет рот». Идиот. К чему эти обобщения!

А в самом деле, как забавно! Он снова идет по старой, проторенной дорожке. И тогда, когда он плюнул на Гитлера и Франка, он тоже шел этой дорогой. Из своего учреждения на Зоммербергштрассе спустился вниз к реке, там он выбросил документы, а потом по Пшикопам прямо через Вацлавскую площадь к Фишару. И сегодня не остается ничего иного. Все в мире повторяется. Старые, протоптанные дорожки! Сразу после войны казалось, что никому нет возврата к старым протоптанным дорогам, что жизнь пойдет по новой колее. Но эти дороги испытаны и укатаны, и колесница политики снова свернула и покатила по ним. И хоть колеса скрипят и дребезжат, она все-таки катится.

Что ж, и Шмидтке пойдет по старой, проторенной дорожке к доктору Фишару. Это зарекомендованная и испытанная фирма. Надо будет хорошенько прощупать его, помочь, если у него есть затруднения, создать затруднения, если их у него нет. А потом помочь. Сыграть на его тщеславии, убаюкать и под конец припугнуть. Шмидтке предполагал, что тщеславие и самовлюбленность не давали Фишару спокойно спать и он обязательно влип в какую-нибудь историю. А что, если его совесть чиста? Тогда окунем ее в навозную жижу.

И здесь все по-прежнему. Только надпись по-немецки на двери конторы Фишара исчезла, она замазана и чуть-чуть просвечивает, а барышня, которая открыла ему дверь, — нет, нет, не та, немного помоложе. Фарс начинается. Сыграем же его.

— Я хотел бы видеть доктора Фишара, — сказал он с самоуверенной небрежностью.

— Что вам угодно?

— Мне ничего не угодно. Доктору Фишару угодно меня видеть, — ответил он.

— Вам назначено прийти, он ждет вас?

— Будьте уверены, барышня, ждет всю жизнь. Я инженер Шмидек.

Она еще минуту смотрела на него с недоверием, но он обезоружил ее своей веселой улыбкой. Через несколько секунд на пороге кабинета появился доктор Фишар.

— Господи боже мой! — воскликнул он и протянул руки к Шмидтке, как будто призывал его в свои объятия. Но тут же сообразил, что слишком бурно выражает свои дружеские чувства, и сказал несколько спокойнее:

— Откуда вы взялись? Заходите, заходите!

Все по-старому. На окне те же желтоватые занавески с нежным узором, стол, заваленный бумагами, стеклянный шкафчик, где хранится коньяк, круглый столик и мягкие кресла. Они с минуту испытующе смотрели друг на друга.

— Вы не изменились, Смит, — сказал Фишар.

— Ручаюсь, что нет! — весело ответил Шмидтке. — Я все тот же, всегда появляюсь вовремя и оказываюсь всюду, где что-нибудь происходит. И, само собою разумеется, как всегда, опять готов вам помочь.

— Опять? — сказал с горькой иронией Фишар.

— Опять! — ответил Шмидтке. — Откровенность за откровенность.

Он сел в кресло. А вот тогда, три года назад, он пересел, чтобы иметь за спиной прикрытие; теперь этого не требуется, но он все же пересел на другое кресло и закинул ногу за ногу.

— Вы не интересовались мною вчера? — настороженно спросил Фишар. — Кто-то меня вчера разыскивал. Но о вас, по правде, я не подумал.

— Нет, это был не я, доктор, но это вовсе не значит, что я о вас не думал. А приехав сюда, думал особенно много. Один только вы можете мне помочь сориентироваться в здешней политической неразберихе. Мне нужна краткая лекция. Только, пожалуйста, не излагайте мне элементарных истин, с ними все ясно. Суть дела в том, что необходимо убрать коммунистов…

Фишар прервал его жестом, давая понять, что Шмидтке упрощает, но тот продолжал:

— Я знаю! Вам все представляется слишком сложным. К чему вызывать духов, доктор? Ведь все очень просто. И всюду в Европе дело обстоит точно так же. Нам это ясно, и мы стараемся не усложнять. Лично для меня важно понять расстановку сил. Каковы, например, шансы коммунистов и тех… ну, назовем их демократами. Такое определение, кажется, отвечает вашей терминологии, не так ли? Ведь вы, безусловно, демократ, Фишар, не правда ли?

— Я всегда был им, — сказал с усмешкой Фишар.

— Значит, вы против коммунистов. Вы выступали активно против них?

— Смотря как подходить к этому, — растерянно пробормотал Фишар, и им овладело неприятное чувство беспомощности, как бывало всегда, когда он сталкивался с этим человеком. Шмидтке снова завладел им и ведет куда хочет.

— Значит, выступали активно. Досадно.

— Почему?

Шмидтке размышлял с минуту, потом предложил Фишару сигарету.

— Я не курю.

— С каких пор? Это «Кэмел». Я узнал, что они здесь в цене, — сказал он, зажигая сигарету.

— Почему же это досадно? — повторил Фишар свой вопрос.

— С того момента, как я ступил на древние каменные плиты этого города, я только и делаю, что вспоминаю. И могу вас заверить, что мне приходят в голову вещи, о которых я ни разу не вспомнил все то время, пока жил за океаном.

— А что вы делали все это время? — перебил его Фишар.

— Вы удивитесь, но, в отличие от вас, я изучал русский.

Фишар засмеялся и протянул руку к пачке «Кэмел», лежавшей на столе. Шмидтке вытащил зажигалку, и Фишар раскурил сигарету.

— Но сейчас речь не об этом. А вот хотелось бы знать, последовали ли вы совету, который я вам дал перед отъездом?

— Советов вы давали так много и все были такие ценные, — иронически заметил Фишар, — что сразу и не догадаешься, какой именно вы имеете в виду.

Такой стиль разговора, полный иронических выпадов и намеков, был усвоен ими в пору революционного переворота, когда они вдвоем коротали долгие дни; теперь, после трех лет разлуки, они оба не без удовольствия вернулись к нему.

— Не шутите, доктор. В отличие от вас все, что я говорю, я говорю обычно всерьез. А тогда я вам сказал — не помню только здесь или наверху, в вашей квартире…

— Что же вы мне сказали?

— Я сказал: тот, кто боится воды, чтобы избавиться от страха, должен прыгнуть в реку. Тот, кто боится коммунистов, должен идти к ним.

— Да, припоминаю, — сказал Фишар в меланхолической усмешкой.

— А вы этого, как я вижу, на мою и свою беду, не сделали.

— Но, позвольте, у меня есть принципы, есть совесть, — воскликнул с негодованием Фишар.

— Да полно вам, доктор, ничего подобного у вас давно уже нет, Вам просто не хватает предусмотрительности и мужества.

— Я вижу, вы не отучились говорить дерзости.

— А вы не научились действовать с размахом, хотя я и старался научить вас этому. Вы могли бы подумать о том, что я не стану бросать слов на ветер. Это был скорее приказ, доктор. Да, приказ! Вы совершенно забыли, что обязаны нам.

— Кому? Гестапо?

Шмидтке засмеялся.

— Тем, кто вас вызволил из тюрьмы и кто вас может когда угодно туда упрятать. Ведь ваше прошлое известно и доказательства всегда под рукой. Будьте уверены, доктор. Но вернемся к делу.

— Разумеется, — согласился Фишар, — я не отказываюсь доставлять вам какую-либо информацию. Но только перестаньте угрожать мне, Смит. Ситуация сейчас несколько иная, чем была.

— И чем будет, — добавил Шмидтке.

— Спрашивайте. Что вас интересует?

— Я лично предпочитаю самопроизвольные словоизлияния. Главное для меня то, что скрыто, как говорится, на дне вашей души, ваши тайные думы, то, в чем вы сами себе не хотите признаться! Как на исповеди, доктор, И никакого притворства, это было бы нехорошо между друзьями.

— Так вот, — начал доктор Фишар без колебаний и без сомнений. — Признаюсь, что у меня возникали некоторые опасения, особенно в последнее время.

— Какие?

— Я боюсь, что коммунисты сильнее, чем предполагаем мы и чем думают те, которые стоят по главе политических партий. Я просто не вижу такой личности, за которой бы пошел народ. Бенеш…

— Я с вами согласен, — перебил его Шмидтке. — У нас тоже, пожалуй, слишком полагаются на него. Ну, а что же дальше?

— Мы просто недооцениваем коммунистов. Мы убедили себя или нас уговорили, что за ними никто не идет, а если идут, то по принуждению. Я не уверен в этом. Но даже если это так, то отсюда вовсе не следует, что народ идет за нами.

— Любопытная теория, доктор. Видно, что вы в последнее время много размышляли.

— Вчера неожиданно получил подтверждение моих мыслей на практике, — задумчиво сказал доктор Фишар и пересел к письменному столу, потому что ему вдруг показалось, что он сидит слишком близко к Шмидтке и что ему мало места. — Верховный суд — и, я должен заметить, в совершенно законном порядке — присудил госпоже Пруховой…

— Ах господи! — весело воскликнул Шмидтке. — Как поживает наша приятельница?

— Ну, заботы и годы никого не красят, — сухо ответил Фишар. — Так вот, Верховный суд постановил вернуть ей завод в Кржижанове, национализированный в результате неправильного истолкования декрета тысяча девятьсот сорок пятого года. Теоретически и юридически все в порядке. Но практически она, безусловно, не получит ничего.

— Как же так?

— Ее просто не пустили на завод.

— Кто?

— Рабочие.

— Как, рабочие? Вы хотите сказать — коммунисты.

— Вот тут-то мы и столкнулись с загадкой, Смит. На заводе далеко не все коммунисты, не больше тридцати процентов рабочих — члены компартии. Остальные — состоят в других политических партиях или большей частью беспартийные. Но в забастовке участвовали все, и все протестовали против возвращения завода прежней владелице. Я боюсь, что в случае необходимости они взялись бы и за оружие.

— Какая же тут загадка, доктор? Не усложняйте все сверх меры. Обычный красный террор. Я люблю выражать свои мысли общепринятыми терминами, — сказал Шмидтке.

— Что ж, возможно, — неуверенно, пожав плечами, сказал Фишар. — Так, вероятно, можно было бы написать в газетах. Но я боюсь, что это было бы неправдой. Во всяком случае, полуправдой.

— Террор остается террором, — поспешно возразил Шмидтке. — Я бы советовал вам поменьше размышлять и называть вещи их именами.

— Я думал, вы хотите понять, что происходит, — холодно ответил Фишар. — Поэтому я старался вам объяснить.

Шмидтке понял, что переборщил.

— Вы не должны на меня обижаться, доктор. Обиды нас ни к чему не приведут. Вы вправе со мной говорить так же, как я с вами. Я только боюсь, как бы вы не запутались в дебрях психологии и не стали расценивать события слишком эмоционально. Так легко поддаться панике.

— Тогда объясните мне, почему там, на заводе, они все заодно? Добровольно. Я позволю себе утверждать, что добровольно. Разговорами о терроре мы скрывали истинное положение вещей.

И Фишар вдруг заметил, что их роли переменились. Да, он в конце концов уже начал кое-что понимать из того, что происходит в стране, он думал об этом в поезде во время долгого и утомительного пути в Прагу. Марта сидела рядом с ним, расстроенная и подавленная, она говорила, что чувствует себя как побитая собачонка. Действительно, им пришлось убраться из Кржижанова, словно назойливым попрошайкам. Перед тем как сесть в поезд, они еще прослушали сообщение городского радио о том, что рабочие бывшего пруховского завода единодушно объявили забастовку протеста и приняли решение не отдавать в руки фабрикантов-эксплуататоров то, что им по праву дала революция. Это решение одобрил заводской совет, и к нему присоединились представители всех партий, входящих в заводской комитет Национального фронта.

То, с чем они столкнулись в результате своей поездки, полностью противоречило тем представлениям, с которыми Фишар приехал в Кржижанов. Он был уверен, что все сойдет гладко, хотя можно было предположить, что коммунисты попытаются чинить им препятствия; но Фишар не сомневался, что все остальные испугаются возможных последствий и будут заботиться только о своей шкуре. Ничего подобного не произошло. В вагоне все те долгие часы, когда Марта сидела с закрытыми глазами, забившись в угол купе, он размышлял. Он пытался во всей этой истории отрешиться от субъективной позиции, отбросить свои личные чувства и посмотреть на вещи объективно, глазами беспристрастного наблюдателя. Он сказал об этом Шмидтке.

— И к каким же выводам вы пришли, доктор?

Фишар встал и несколько раз прошелся по комнате.

— Как я уже говорил, — размышлял он вслух, — большинство этих людей не состоит в коммунистической партии. Возможно, что они даже поругивают коммунистов. Но когда речь заходит о принципах, они готовы их поддерживать. Беда в том, что принципы эти как раз и являются принципами коммунистического учения и его претворения в жизнь, а это предпосылка того, что им удастся захватить власть. Все эти люди, может быть, и не осознают того, что я сказал. Они, вероятно, инстинктивно воспринимают эти принципы как, как… — на секунду он умолк, подыскивая подходящее слово, — как принципы исторической справедливости.

— Хо-хо, — расхохотался Шмидтке. — Я знал, что вы романтик. Так оно и есть. Каждый, кто впутывается в политику, считает, что именно он осуществляет историческую справедливость. Только от этих разговоров уж увольте меня, Фишар!

— Ну и пусть историческая необходимость! В таком случае это еще хуже для нас, Смит. Тогда уж выхода нет.

— О каких принципах вы, собственно, твердите? Ей-богу, я не понимаю вас.

— Об основных принципах социализма. О существовании двух классов и о борьбе между ними, о национализации и экспроприации, о том, что надо ликвидировать эксплуататорский класс…

— Из вас бы получился превосходный агитатор.

Фишар только махнул рукой, и Шмидтке сам почувствовал, что его шутка была плоской и не попала в цель. Ему вдруг показалось, что миссия, которую он на себя взял, слишком сложна для него и что в этой стране все обстоит иначе, чем он предполагал, когда ехал сюда. До сих пор Шмидтке все представлялось в весьма простом виде: Советы установили здесь свою диктатуру и применяют методы, по существу мало чем отличающиеся от тех, которые применял Гитлер. Но похоже на то, что речь идет вовсе не о свободе или диктатуре, — черт бы побрал эти возвышенные понятия! — а о том, чтобы вырвать эту страну из лап красных и поручить ее заботам тех, на чьих руках американские перчатки. Оказалось, что он не может найти общего языка даже с такими людьми, как Фишар.

— Вы этого не поймете, Смит, — слышит он слова Фишара, наблюдая, как тот задумчиво ходит взад и вперед по комнате. — Да и мне, для того чтобы понять, понадобилось целых три года. Все дело в том, что той струны, на которой играют коммунисты, нет на вашей американской скрипке.

Шмидтке только хотел было признаться ему, что действительно не понимает многого, как вдруг зазвонил телефон. Фишар быстрым движением схватил трубку. Он думал, что звонит Люция. Хотел, чтобы звонила она. Он не видел ее уже четвертый день.

— Алло! — энергично произнес он. — Да, Фишар!

Это был Нывлт. Заседание Совета торговли и промышленности состоится завтра днем, около двух. Он пришлет за Фишаром машину. Ситуация такова, что пора действовать. Видимо, сегодня днем подадут в отставку остальные министры, и можно ждать, что события будут развиваться быстро. А СТП, в конце концов, единственная реальная сила, которая может сыграть активную роль в момент кризиса. Фишар обещал приехать.

Пока он говорил по телефону, Шмидтке встал: он ощущал потребность немного размяться, глотнуть свежего воздуха. Пройдя мимо письменного стола, он подошел к окну и слегка приоткрыл его. Струя морозного воздуха ворвалась в небольшое, жарко натопленное помещение, и желтые занавески с нежным узором затрепетали.

Все то время, что Фишар разговаривал по телефону, Шмидтке смотрел из окна на пустынную улицу. Когда тот кончил, он закрыл окно, снова уселся в кресло и испытующе посмотрел на задумавшегося Фишара.

— Не хотите ли черного кофе? — спросил его Фишар.

— Лучше коньяк, доктор, — сказал он. — Если у вас есть.

Фишар кивнул и поставил перед ним бутылку и рюмку.

— Днем подадут в отставку новые министры — из народной партии и словацкие демократы.

Шмидтке кивнул.

— А кто же еще останется? Я не очень разбираюсь в вашей политической ярмарке.

— Социал-демократы.

— А разве те не с остальными?

И когда Фишар пожал плечами, он спросил еще:

— Что же дальше?

— Бог его знает, Смит. По-моему, все дальнейшее — дело случая. Признаюсь, мне это стало ясно только теперь, пожалуй, слишком поздно. Многое зависит от президента. И почти все — от позиции Соединенных Штатов. Об этом вы могли бы что-нибудь знать. Я полагаю, что вы сюда прибыли не в качестве туриста.

Шмидтке рассмеялся.

— Угадали, доктор. Я нахожусь здесь в качестве рядового сотрудника посольства. Поэтому сказать могу немного. Но, к счастью, я еще личный эксперт посла, а тот уж знает побольше.

— Ну так скажите! Не шутите, это очень серьезно, — сказал Фишар.

— Что вы хотите знать?

— Что предпримут Соединенные Штаты, если получится так, что их влияние и престиж окажутся в нашей стране под угрозой?

— Что предпримут? Я высказываю собственное мнение, доктор. — Прежде всего ухудшатся отношения с Советским Союзом.

— А дальше?

— Приготовятся к позиционной войне. Без канонады. В таком случае я окажусь полезным. И это будет означать, что вы допустили ошибку.

— То есть? В чем?

— А в том, что не послушались моего совета и не пошли с коммунистами сразу же. Вы могли бы избежать всех неприятностей и сделать у них за это время, при ваших способностях, приличную карьеру. Тогда вы были бы гораздо полезнее для меня. А как обстоит дело сейчас?

— Что вы имеете в виду? — устало и почти без интереса спросил Фишар.

— Может быть, вы все же перейдете на другую сторону? Возможно, коммунисты примут ваше покаяние. Для них это был бы небольшой, но по нынешним временам все-таки капиталец. Бывают ситуации, когда все средства хороши.

— Вы сошли с ума?!

— И не думал, — засмеялся Шмидтке. — Я рассуждаю по-деловому и реалистически. Вы сами только что сказали, будто кое-что поняли. Я не вполне уловил, что именно, но все же мне стало ясно одно: вы не очень-то верите в победу вашей партии… как она называется?

— Национально-социалистическая.

— Замечательно! — расхохотался Шмидтке. — Как при Гитлере. И какой это осел придумал такую вывеску теперь! Так вы, значит, Parteigenosse[12]. Nationalsozialistische…

— Пожалуйста, оставьте, Смит, — воскликнул раздраженно Фишар. — Это же элементарная политическая неграмотность. Между ними нет ничего общего. Это знает любой первоклассник.

— Ну хорошо, хорошо. Вы действительно в этом убеждены, доктор? Я вовсе не хотел вас обидеть, — восклицал Шмидтке, все еще смеясь. — Надо же как-то скрасить нашу жизнь, раз приходится заниматься таким неудобоваримым делом. Но давайте поразмыслим. Вы думаете, что нет способа завоевать их доверие? Я имею в виду коммунистов. А что, если вы продадите им какой-нибудь секрет?

Фишар с изумлением посмотрел на Шмидтке. Голос Шмидтке долетал до него как будто издалека. Он назойливо преследовал Фишара.

— Или сделайте публичное заявление, что вы все поняли, осознали, что выходите из этой вашей «Nationalsozialistische» и предлагаете им свои услуги, — имейте в виду, что в определенных ситуациях самые невероятные вещи выглядят совершенно правдоподобными.

Фишар сидел, глубоко погрузившись в кресло и подперев голову руками, он слышал Шмидтке, но не отвечал. Ему так хотелось покоя. И он мучительно затосковал по Люции, по ее комнате, по спокойному и трезвому характеру Люции. По ее телу.

2

Поезд отошел. Ондржей смотрел через полузамерзшее окно; еще миг он видел Марию, она подняла руку, как будто хотела помахать ему, но станция скрылась за поворотом. За окном проносились белые поля и замелькали стаи черных ворон. Он едет. Позади осталась Мария, счастливая в своем неведении; Тонка, которую он с понедельника так и не решился навестить, оправдываясь перед самим собою недостатком времени; Бенедикт, лежащий в его, Ондржея, комнате. У Бенедикта оказалось воспаление легких, и доктор Пешек делает ему теперь уколы пенициллина. А впереди встреча с Густавом Оссендорфом. Ондржей забился в угол и сунул руку во внутренний карман пальто, чтобы достать письмо. Уже который раз он его читает и все острее ощущает, что за его странными фразами, которые кажутся ему такими же тяжеловесными, как библейский текст, что-то кроется.

Ондржей держит конверт в руке, его голова опущена и глаза закрыты, и мысленно он повторяет первые строки письма, которые уже знает наизусть.

Ондржей Махарт! Пишет тебе Густав Оссендорф, сын казненного предателя Отто Оссендорфа. Это я сообщаю тебе в начале письма, чтобы ты мог сразу же бросить его.

Вагон наполовину пуст. В нем сидят несколько человек, которых он знает в лицо. В противоположном конце вагона Ондржей заметил молодого Минаржика с аптекарем. Он знал от Бенедикта, что члены народной партии и национальные социалисты устраивают сегодня объединенное совещание в областном центре П. Короче говоря, будет проведен инструктаж о совместных действиях.

«Прислали нашим членам предписание, — сказал ему утром Бенедикт, — чтобы мы разоблачали коммунистическую демагогию». Потом он рассказал ему о том, как прошло его и Шейбала свидание с Фишаром и Пруховой в ресторане у Враспира. Шейбал же никому ни слова не сказал, а когда его спросили об этом, начал божиться: «Бенедикт подтвердит, что я отказался что-либо предпринимать за спиной заводского совета». Ну, словом, все это уже позади. Прухова уехала из Кржижанова, и, если вопрос не разрешат сверху, предстоит еще порядочная волынка. Лучше и не думать об этом. Не думать и не курить. У него внутри просто все горит, сегодня ночью он кашлял больше, чем Бенедикт. Одна сигарета в час — и хватит. А этим реакционным заправилам наверняка не по вкусу, что Ондржей застукал их вместе во время этого политического «пикничка». Если бы он сумел ограничиться сигаретой в час — он выкурит всего двенадцать, — надо потерпеть! Когда высиживаешь на собраниях или сидишь до поздней ночи дома, выкурить, скажем, восемнадцать-двадцать сигарет — это бы еще ничего. Но в последние дни он выкуривал самое меньшее штук пятьдесят.

«Может быть, мне все представляется в искаженном виде. Многое вырастает в моем представлении до чудовищных размеров», — вспомнилась ему вдруг фраза из письма Оссендорфа. Тогда, когда отец оставил их, потому что, как он говорил, боялся за их судьбу, ни Эрик, ни Густав не верили, что когда-нибудь им доведется увидеть родителей. Они думали, что стариков отправят прямо из эшелона в душегубку, и смирились с неизбежным. Даже Эрик, который был гораздо более чувствителен и более привязан к родителям, пережил это горе. Эрику и Густаву не нужно было ничего, кроме того, что они сами себе завоевали, — ничего, кроме жизни. Эрик настаивал, чтобы они не оставались даже на одну ночь в вилле, принадлежавшей их родителям, он решил навсегда порвать с прошлым и начать жизнь заново. Сразу же после ухода Ондржея он уговорил Густава уйти из дому и искать ночлег в другом месте. Все равно где. У друзей своих родителей, которых было немало в городе.

Они направились в общежитие, которое, как им сказали, было открыто специально для жертв нацистов, вернувшихся из концлагерей. Затем сообщили о своем возвращении в Национальный комитет и попросили помощи, как сотни других, вернувшихся в город. Но кому бы и где бы они ни называли свое имя, у всех и всюду они встречали равнодушие и холод, а чаще всего — открытую враждебность. Все это казалось им страшным сном, они были уверены, что тут какое-то недоразумение. Братья сидели за городом на лугу; уже смеркалось, Эрик заплакал. Они были беспомощны. Без еды, без денег, без крыши над Головой. Казалось, что нет смысла жить. Только сознание ответственности за Эрика, которое никогда не покидало Густава, заставило его собрать остатки сил и искать выхода. Он вспомнил, что в Кроуне жила после своего замужества Анежка — девушка, которая служила у них в последнее время. Анежка была веселой, прямодушной, с добрым сердцем, и уж если она не поможет им, думал Густав, то, во всяком случае, объяснит причину общей враждебности. В Кроун они добрались уже затемно, голодные, смертельно усталые. Анежку, которую звали теперь Правдова, они действительно нашли. Все эти годы она, судя по всему, прожила довольно тихо и мирно в маленьком домике, принадлежавшем ее мужу. Муж ее, железнодорожник, недавно умер. У нее ребенок. В этот вечер Анежка была дома одна, она страшно испугалась, но, узнав их, расплакалась.

«Вы не должны были возвращаться сюда», — сказала она.

Они настаивали, чтобы она им открыла все. И правда оказалась страшной. До этого момента Густав считал, что представление об отце, которое он сохранил в памяти, было вполне сложившимся. И главное, неизменным. Отец был расчетливым, строгим человеком, но, как казалось им, справедливым и рассудительным. Таким он представлялся своим сыновьям и таким жил в их памяти. И вдруг они узнали об отце нечто страшное, что совершенно не соответствовало, противоречило их представлению о нем.

Ни Густав, ни Эрик не сомневались, что Анежка говорит правду. За несколько дней до их возвращения отец объявился в городе и был сразу же арестован. Арест был для него по иронии судьбы спасением. Иначе он погиб бы более страшной смертью, чем на виселице. Люди его просто забили бы до смерти. И вдруг сыновья увидели отца в новом свете, под другим углом зрения. Его хорошие качества перестали казаться им хорошими. Веру в эти его качества обоим братьям внушила когда-то их кроткая, покорная, порабощенная мать. И вдруг они поняли, что отец был не расчетлив, а скуп; вспомнили заплаканные глаза матери, и отцовская справедливость, строгость и рассудительность предстали перед ними как тирания и эгоизм. Может быть, страх перед гестапо и отправкой в лагерь действительно лишил его рассудка и вся эта бесконечная цепь предательств была результатом его безумия? Густав видел отца в тюрьме. Когда он узнал сына, он начал смеяться и кричать: «Я спас вас!»

Итак, они вернулись. От прежней их жизни не осталось ничего, совершенно ничего, даже права на воспоминания. Мать спрятала несколько ценных вещей у Анежки. И отец попрятал золото и драгоценности — делал то же самое, что делали те, на которых он доносил. Это было все, что после него осталось. И теперь Эрик с Густавом спрашивали себя, имеют ли они право взять что-нибудь из этого. Эрик принял решение тотчас же: он уедет — и через полгода действительно уехал. Теперь он живет в Палестине. Он хочет забыть обо всем, прогнать навсегда все воспоминания, изменить имя. Как будто он и не жил до той минуты. Он зачеркнет прошлое. Эрик взял у Анежки некоторые вещи: ровно столько, сколько нужно было, чтобы осуществить свои намерения. А его, Густава, Анежка заставила взять отцовские часы, кое-какие драгоценности матери и дала ему денег на дорогу до Праги.

«Но скоро я почувствовал, что должен возвратиться. Прошлое следовало за мной по пятам, по-всюду, куда бы я ни направлялся. Избавился ли от этого Эрик? Я не могу избавиться, и когда я понял это, то решил бороться, бороться против судьбы. Махарт! Я живу здесь, работаю в лесу, среди людей, которые меня избегают, не решаются со мной заговорить, дети меня боятся, я один, совершенно один. Иногда мне кажется, что у меня уже не хватит сил завоевать себе право остаться в этой стране и принадлежать к этому народу. Ты, вероятно, не поймешь меня. Но тогда, в горах, я почувствовал, что здесь моя родина и это мой народ. Эрик никогда не мог понять того, что понял я. Я понял, что с оружием в руках защищаю не только свою жизнь. Знаешь ли ты, что этого еще недостаточно? Я понял тогда, что я был никто, что я не принадлежал ни к какому народу. Хотя я говорю по-чешски, но так же хорошо я говорю по-немецки, по-английски и по-французски. Кто же я? Чех? Немец? Француз или англичанин? Это был результат отцовского воспитания, я понял: ничто не связывало меня ни с одним из народов. Я не могу так жить».

Чего он хочет? Господи, чего он хочет от Ондржея? Может быть, ничего! Может быть, он только хочет знать, что Ондржей его не боится и не гнушается им.

Ондржей выпрямился, достал сигарету и хотел закурить. Но оставалось еще четверть часа. Каждый час по одной сигарете. А аптекарь курил.

Ондржей видит, как длинные ноги Минаржика, заложенные одна за другую, нервно подпрыгивают. Ондржей и Минаржик улыбаются друг другу, и вид у обоих беззаботный и самоуверенный. Они как будто знают друг друга, но в то же время словно и не знают. До сих пор они действовали совместно, заседали вместе на собраниях, договаривались, спорили редко, и то из-за пустяков, и вдруг — Ондржей это ясно почувствовал — между ними возникла натянутость. Может быть, они ненавидят Ондржея. А Ондржей? Ненавидит ли он их? Нет, Ондржей не чувствует ненависти. Вообще дело здесь вовсе не в чувствах. Только холодный разум говорит ему, что перед ним враги. Ему лично они не сделали ничего плохого, как и он им. Ведь с молодым Минаржиком они еще мальчишками вместе совершали прогулки за город, искали птичьи гнезда и играли в разбойников и полицейских. Ондржей был, конечно, всегда разбойником, а Минаржик всегда полицейским. И аптекарь был ему всегда безразличен. Это была городская знать. Аптекарь любил поболтать у входа в аптеку с главным врачом больницы, с бургомистром, с каноником, с управляющим Годурой. Он ненавидит их? Да ничего подобного. Просто он пришел к убеждению, что они не имеют права на власть, права решать судьбу людей. Но они Ондржея ненавидят, ненавидят всех Ондржеев. Презирают их. Не признают за людей и в то же время боятся их. Охотнее всего они бы вообще не замечали таких, как Ондржей, но те заставляют их считаться с собой.

Аптекарь почувствовал, что Ондржей смотрит на него. Он кивнул ему и осклабился. Ондржей ответил тем же. Затем повернулся Минаржик, он тоже осклабился и кивнул Ондржею.

Ондржей сунул незажженную сигарету в карман и запахнул поплотнее пальто. «Мы киваем друг другу, улыбаемся и делаем вид, что все в порядке, — подумал он. — А завтра Минаржик мог бы приказать бросить меня в концентрационный лагерь. Какие там совместные прогулки, ведь я всегда был разбойник, а он — полицейский». Возможно, если бы потребовалось, Ондржей мог бы стрелять, хотя бы в этого самого Минаржика, Потому что сейчас речь идет о жизни и смерти как Ондржеев, так и Минаржиков.

Минаржики знают, что, если власть будет в руках Ондржеев, они не смогут жить по своему разумению и тогда их мир рухнет. А Ондржей уже не могут больше жить под их властью. И вот теперь наступило время решающего сражения. Теперь речь идет о том, быть или не быть. Для всех Минаржиков и для всех Ондржеев. А они двое — только представители всех остальных. А так как Ондржей не могут жить, пока властвуют Минаржики, Минаржиков надо уничтожить. В этом нет ненависти, это ни хорошо, ни дурно, это просто необходимо. И не следует придумывать для этого возвышенные слова. Есть нечто, свидетельствующее о моральных преимуществах Ондржея, всех Ондржеев перед всеми Минаржиками — и в этом залог поражения Минаржиков. Для Ондржеев речь идет обо всех ему подобных, а у Минаржиков — каждый сам по себе. Минаржик-сын пекаря, владелец дома на Кржижановской площади, или Минаржик-фабрикант, или Минаржик-сахарозаводчик. И тот Минаржик, который едет в одном вагоне с Ондржеем, так же как и аптекарь, знает это или догадывается об этом и потому кивает и притворно улыбается. Они знают это, но, возможно, не решаются себе в этом признаться. Они понимают, что осуждены на гибель. А человек вообще неохотно признается себе в том, что ему неприятно.

3

Он считал себя победителем, но в то же время в нем жило предчувствие близкого поражения. Когда ночью Людвик вышел от Люции — он сам не знает, в котором часу, вероятно, под утро, — как только он оказался на улице, его мыслями снова завладела Ольга. «Что мне теперь до нее?» — спрашивал он себя. Но она была здесь, она встала на его пути, когда он шел по пустынным морозным улицам, — покорная, несчастная, взывающая о помощи. Такой Ольги в действительности не существовало. Он пытался прогнать мысли о ней, вызывая в памяти образ Люции, и в то же время спрашивал себя, что будет, когда Люция станет для него обыденностью, когда она будет с ним изо дня в день, когда он привыкнет к ней? Ведь Ольга — это мечта, а Люция — действительность. Что окажется сильнее? Действительность, прекрасная и волнующая. Но что будет, когда ее познаешь, когда она станет вполне осязаемой, обыденной и перестанет быть прекрасной и волнующей?

Придя домой, он прилег и проснулся только в десятом часу и со стыдом и угрызениями совести вспомнил, что Люция в это время уже должна быть в театре.

Он решил зайти в редакцию, привести там в порядок свои дела и, главное, отправить корреспонденцию. До полудня стояла отвратительная погода, февральское небо было темно-серым, шел снег. Вероятно, поэтому он двигался все еще как во сне, голова была полна мыслями о Люции.

Он зажег лампу на своем рабочем столе и стал вслушиваться в тишину, нарушаемую только глухим и далеким шумом печатных машин в подвале.

Поверх вороха бумаг лежал конверт, надписанный строгим, угловатым почерком. Писал Ондржей Махарт. Он приедет на съезд заводских советов, открывающийся в воскресенье. Когда-то Людвик предлагал ему остановиться у него. Может ли он теперь, с опозданием, воспользоваться этим? Не составит ли ему труда встретить Ондржея в пятницу в восемь часов вечера на вокзале?

Ондржей Махарт! Как давно все это было! Людвику захотелось увидеться с ним, и в то же время он вспомнил, что в десять у него свидание с Люцией в Театральном кафе. Правда, она не была уверена, что ей удастся ускользнуть от Фишара. Они решили повидаться в любом случае — при Фишаре или без него.

Люция уж не хочет оставаться с Фишаром наедине, она решила порвать эти странные, непонятные отношения при первом же удобном случае. Людвик встретит Ондржея, отвезет его домой, а потом пойдет на свидание с Люцией. Ему показалось, что он должен встретиться со своим далеким прошлым. Отношения с Ондржеем уже давно прервались. Они не виделись с того момента, когда расстались около Музея, девятого мая. Людвик написал Ондржею, кажется, в конце августа сорок пятого года. Его посетили тогда в редакции «Глас лиду» два их товарища по заключению и попросили опубликовать в газете извещение о встрече всех, кто вернулся из Катаринаберга. Людвик опубликовал извещение и одновременно написал Ондржею письмо, в котором сообщил ему о готовящейся встрече и предложил ему остановиться у него и жить столько, сколько Ондржей захочет. В этом письме он рассказал о своей встрече с матерью, о новой квартире, о работе, то есть о внешней и не слишком интересной стороне своей жизни, хотя уже тогда он весь был захвачен чувством к Ольге. Ондржей ответил ему, извинился, что не может приехать, так как слишком занят работой и общественными делами, описал, как расстался с братьями — как же их звали? Оссендорф! Людвик на это письмо не ответил, не ответил он и на следующее, которое пришло, кажется, в конце октября. Ондржей сообщал ему, что прах Франтишека привезли из Раковника и что погребение в родной деревне Франтишека назначено на первое ноября. Он приглашал Людвика и даже просил, чтобы тот приехал. Людвик хотел тогда ответить, но откладывал со дня на день, полностью поглощенный своими личными заботами и радостями, пока не обнаружил, что уже поздно и день погребения Франтишека давно прошел.

Потом он и вовсе забыл об Ондржее. Людвику вспоминалось узкое бледное лицо Ондржея и его глубоко запавшие глаза только тогда, когда ему что-нибудь напоминало Катаринаберг или когда у Пруховых заходила речь о Кржижанове. Ондржей был неотделим от этих двух мест.

Погрузившись в воспоминания, Людвик не заметил, что редакция постепенно пробуждалась к жизни. В коридорах зазвучал смех и говор, из кабинетов доносились телефонные звонки. Рассыльный Кольский, как всегда, положил ему на стол первые утренние сообщения. Людвик хотел вернуть его — сказать, что он уже не редактор, и просить забрать материалы, но ему помешала ссора, которая вспыхнула в этот момент в коридоре. По голосу он узнал Чермака. Людвик приоткрыл дверь. Окруженные людьми, в коридоре стояли друг против друга заведующий типографией Каменик и редактор Чермак.

— Вы что себе позволяете? Это террор! — кричал Чермак.

Людвик сразу понял по выражению растерянности на лицах окружающих, что речь идет не об обычном недоразумении между редакцией и наборщиками, какое случалось довольно часто, а о более серьезном споре. Заведующего типографией Каменика Людвик знал довольно хорошо. Он был образованным и остроумным человеком, примерно того же возраста, что Геврле, — лет за пятьдесят. Говорили, что он лучше разбирается в правописании, чем все редакторы и корректоры вместе взятые. Людвика поражала его наблюдательность. Он выносил свои суждения о редакторах не на основе впечатлений от личного общения, а судил по тому, что они писали и, главное, как писали. Геврле он называл с нескрываемой иронией Мессией. «Мессий я не люблю, — сказал он однажды Людвику. — Пророки всегда нужны только для недобрых дел. А новоявленные особенно…»

Анархист в прошлом, он вступил вскоре после войны в социал-демократическую партию. От Шебанека, с которым Каменик долгие годы сохранял приятельские отношения, Людвик узнал, что он, окончив учение, вступил в бродячую труппу, но позднее вернулся к своему ремеслу. И в самом деле, внешностью он напоминал актера. Лицо его было выразительно, хотя и не очень красиво. Казалось, на нем можно прочитать каждую мысль. Чермак и Каменик стояли друг против друга. Чермак был рассержен, жестикулировал и тщетно пытался найти поддержку у окружающих. Каменик, слегка ссутулившись, спокойно, в упор смотрел на Чермака. В его взгляде выражалась и жалость, и презрение. Он протягивал Чермаку лист бумаги, который брезгливо держал двумя пальцами.

— Возьмите его, господин редактор, мне не хотелось бы запачкаться, — сказал он.

Кто-то засмеялся, вернее, фыркнул. Шебанек с сияющим лицом стоял в дверях, попыхивая трубкой; его явно развлекало все происходящее.

— От имени главного редактора я приказываю набрать статью, — орал Чермак. — Где это видано, чтоб наборщики решали, что должно идти в газету! Господа, мы здесь лишние, — обратился Чермак к окружающим.

— Ты давно здесь лишний! — воскликнул Шебанек и с шумом захлопнул дверь.

— Да возьмите же вашу пачкотню, господин редактор, — повторил еще более настойчиво Каменик, протягивая статью Чермаку. — От меня это не зависит. Хоть бы я сто раз приказывал, ничего не выйдет. Да я и не стану этого делать. Попробуйте сами, пожалуйста.

И подчеркнуто театральным жестом он пригласил Чермака вниз, в типографию.

Чермак не двинулся, даже не протянул руки за статьей.

— Вы — вошь. Забрались в шубу… — заорал Чермак.

Все притихли. Каменик с минуту в упор смотрел на Чермака, как будто оценивая его. Казалось, он вот-вот бросится на Чермака. Каменик даже наклонился вперед, но вдруг сказал неожиданно спокойно, мирно и почти шепотом, как будто открыл Чермаку какой-то секрет:

— Нет, не в шубу! Мы уже до вашей шкуры добрались и здорово кусаем вас…

Он смял рукопись, подошел к Чермаку вплотную и всунул ее тому в карман. Потом еще раз посмотрел на Чермака, расхохотался и, не сказав больше ни слова, ушел.

— До чего мы дожили! — вопил Чермак, вытаскивая из кармана свою скомканную рукопись. — До чего мы дожили, господа!

Он смотрел на нее и недоуменно качал головой.

Подобно Чермаку, Людвик ждал, что все присутствующие разразятся негодующими возгласами. Действительно, произошла неслыханная вещь: типография отказалась набрать статью, да еще по политическим мотивам!

Но никакого возмущения или огорчения не последовало, как не последовало и никаких выражений сочувствия. Неожиданно Людвик остался в коридоре вдвоем с Чермаком. Людвику было неприятно, он повернулся и, ни слова не говоря, вошел в свой кабинет. Чермак последовал за ним. Он сел в кресло около его стола, зажал между колен руки, в которых все еще держал скомканную рукопись, наклонился вперед и уставился куда-то в пол.

Людвик смотрел на этого вылощенного субъекта, на его синий в полоску костюм с двубортным пиджаком, на его физиономию, расплывшуюся физиономию с усиками, на его прилизанные, заботливо расчесанные редкие волосы и вдруг почувствовал удовлетворение. Он расхохотался.

Чермак поднял голову и, глядя на Людвика, сказал с такой искренностью и чистосердечностью, которой от него нельзя было ожидать:

— Ты смеешься, дружище. А мне страшно.

— Почему? — спросил Людвик. В эту минуту он понимал Чермака лучше, чем ему хотелось бы показать.

— Ты видел! Как будто кобра укусила. Все…

— Кобра! Какая там кобра! — засмеялся Людвик. — Кобра не кусается. Она уставится на свою жертву, та застынет и не может даже пошевелиться. И позволяет себя сожрать без всякого сопротивления.

— Вот именно!

— А какое отношение имеют эти сведения из естествознания к Каменику?

Чермак махнул рукой: ему явно было не до шуток. Он расправил скомканную бумажку и положил ее на стол Людвика.

— Утром звонил Геврле и велел задержать выпуск газеты для иногородних подписчиков, чтобы дождаться официального сообщения об отставке министров и напечатать его с комментариями. — Он снова схватился за бумажку и посмотрел на нее. — Шапку он мне продиктовал сам. Посмотри! «Положение крайне серьезное. Речь идет не о партиях, а о судьбе нации. Демократия несовместима с тоталитаризмом! Мы останемся верны гуманистическим идеалам Масарика», — прочитал он по слогам. — Статью напишите в том же духе, приказал Геврле, никаких нападок, понимаете! Взывайте к чувствам!

Чермак положил перед Людвиком свой комментарий. Людвик заглянул в текст. Статья называлась «На перепутье».

«В этот час нация переживает кризис, подобного которому она не знала со времен Мюнхена. Мы снова оказались на перепутье, на перекрестке исторических путей. И пусть никто не успокаивает себя тем, что нам не грозит внешний враг. Сегодня, как и тогда, решается вопрос о нашей независимости; сейчас, как и тогда, речь идет о свободе и демократии, о таких ценностях, без которых немыслима полноценная жизнь нации. Тоталитаризм, пусть новой окраски, или демократия, дышащая гуманистическими идеалами президента-освободителя? Карты розданы».

И так далее…

— «Дышащая», — иронически повторил Людвик и отложил статью в сторону. Чермак, к счастью, не интересовался мнением Людвика о ней. Он был погружен в свои мысли, сидел все так же неподвижно, уставившись на противоположную стену. Людвик сделал вид, что он поглощен работой. В действительности он бесцельно перекладывал с места на место бумаги на столе и ждал, когда Чермак поднимется и уйдет. Но тот и не собирался уходить. Он встал и нервно зашагал по комнате, потом вдруг остановился перед Людвиком и сказал таким тоном, как будто сделал важное открытие.

— Ведь они могут сделать то же повсюду. Сегодня они не набирают статью, послезавтра газета вообще может не выйти, они плюют на нас.

— Вполне возможно. А зачем же ты тогда пишешь эти глупости? — сказал Людвик.

— Знаешь, что мне пришло в голову…

— Тебе тоже что-то пришло в голову, — перебил Людвик, думая только о том, как бы поскорее отделаться от него.

Им овладело чувство брезгливости. Он всегда должен был преодолевать это чувство, когда Чермак протягивал ему руку. Руки у Чермака были влажными, и Людвик долго ощущал их прикосновение. Он избегал встреч с Чермаком, словно в нем была какая-то извращенность. В сорок пятом они часто бывали вместе на судебных заседаниях. Там Людвик с ним, собственно, и познакомился, во время первого процесса Рыхтермоца и Благи. Подсудимые были приговорены к смертной казни. Чермак как раз в этот день женился и пришел в зал суда прямо из ратуши. Приговор был оглашен после полудня. Через два часа оба приговоренных должны были быть казнены. Журналисты, которые находились на процессе, получили пропуска, разрешавшие присутствовать при казни. За обедом Чермак спросил Людвика, пойдет ли он туда. Людвик сказал, что это выше его сил. Чермак обрадовался, тут же побежал к телефону, и вскоре в ресторан пришла его жена, еще в свадебной вуали, робкое и нежное создание, почти ребенок. Чермак представил ее Людвику.

Он заискивал перед всеми, кто мог ему пригодиться или занимал более высокое положение, был груб и дерзок с теми, кто не был ему нужен или стоял ниже его на общественной лестнице. Как-то само собой получалось, что во время отсутствия Геврле он замещал его. Никто его не назначал на эту должность, но все молча примирились с фактом, в том числе и сам Геврле.

— Дорогой коллега, — обратился недавно Чермак к Людвику, — вы явно пренебрегаете указаниями министра просвещения. Куда вы ведете ваш отдел?

— Не твое дело, ты разбираешься в этом как свинья в апельсинах, — отрезал Людвик.

— Это не только мое мнение.

— Не сомневаюсь. Да у тебя вообще нет своего мнения.

Сейчас его отношение к Людвику совершенно изменилось. Очевидно, он еще не знает, что Геврле выставил Людвика из редакции.

— Людвик, — обратился к нему Чермак доверительным тоном. — Что ты думаешь? Только честно!

— О чем? — Людвик сделал вид, что не понимает.

— Да обо всем. О кризисе. Чем все это кончится. Можно, пожалуй, предположить, что они пролезут?.. Вот, изволь, такой Каменик…

Зазвонил телефон. Людвик был рад, что ему не придется отвечать на вопрос, который постоянно возникает перед ним самим в последние дни. Звонил Краммер.

— Я изнемогаю от метафизической жажды, поэтому и звоню вам, идеалист! — Его веселый голос словно освежил Людвика, и он сразу же забыл о Чермаке. — Я сыт по горло политикой, — сообщил Краммер. — Приходите, выручайте меня.

— Куда? — спросил Людвик.

— Пообедаем в «Сплите». А потом увидим.

Людвик хорошо знал, что обозначает «увидим» в устах Краммера. Ему хотелось выпить, и у него не было компаньона.

Добрые намерения Людвика рушились. В восемь приедет Ондржей, потом у него свидание с Люцией, а все послеобеденное время ему придется пить с Краммером. С минуту он думал, как бы ему отделаться от него, однако пообещал прийти. Ему все же хотелось увидеться и поговорить с Краммером, и он решил встретиться с ним, даже рискуя не отрезветь к приезду Ондржея.

Чермак сидел, погруженный в размышления.

— Америка, однако, не может так все оставить, — изрек он.

— А почему бы ей не оставить? — заметил Людвик небрежно.

— Ну вот взять Каменика, — продолжал Чермак. — Я знаю, что Геврле на него полагался. А он вот какой номер выкинул. Наборщики делают то, что он захочет. Практически он нас держит в руках.

— Верно, — согласился Людвик, каждым словом давая понять Чермаку, как ему надоели эти рассуждения.

— А ты сам, собственно, за кого, приятель? — спросил Чермак и уставился на Людвика. — Может быть, ты в душе коммунист, а?

— Если тебе угодно, — ответил Людвик.

— Геврле говорил, что у тебя инфильтрат?

— Что? — удивленно переспросил Людвик. — Что у меня?

— Инфильтрат. Говорят, будто ты заражен коммунистическими идеями.

— Не знаю, что это такое, — сказал Людвик. — Но раз так говорит Геврле, значит, правда, — добавил он.

— В том-то и дело. Человеку необходима уверенность. А сейчас ее нет ни у кого. И при всем том выпускай еще газету. Определенно, у нас работают идиоты. А вот коммунисты — те полны уверенности. По крайней мере они производят такое впечатление. А ведь нет ничего важнее, чем уверенность. Это факт.

— А у национальных социалистов разве нет уверенности? — спросил Людвик.

Люди в эти дни, подумал Людвик, удивительно легко раскрывают свою душу, как-то саморазоблачаются. Чермак вдруг начал его интересовать.

— Когда ты еще там, у них, так все выглядит вполне сносно.

— Где — там?

— У них в секретариате… Господи Иисусе! Мне же надо позвонить старику, — завопил вдруг Чермак.

Он подошел к телефону и быстро набрал номер.

— Ну что? — спросил Людвик.

Номер был занят. Чермак положил трубку, но не снимал с нее руки.

— Послушать их, так все выглядит совершенно просто. Раз, два — и готово! Они подают в отставку, президент не принимает, начинается волынка, затем затяжной кризис, потому что Готвальду не удастся сколотить правительство, коммунистам поставят неприемлемые для них условия. И в результате на свет божий появится правительство из специалистов…

Не кончив говорить, он снова набрал номер.

— Само собой… алло! Ну да! У них там сегодня потеха!

— Где?

— Прошу секретариат. Говорит «Глас лиду», у телефона Чермак. Найдите мне шеф-редактора Геврле. Да! Да! Он должен там быть. Поищите хорошенько…

Вдруг Чермак обратился к Людвику совершенно другим тоном, прикрывая трубку рукою.

— С президентом там чисто сработано… — Он не договорил, выпрямился и набрал в легкие воздух. — Говорит Чермак. Здравствуйте!

Людвик слышал разглагольствования Геврле, его голос доносился из телефонной трубки. Похоже, что он не дает Чермаку раскрыть рта. Чермак пытался несколько раз прервать поток его красноречия, выдавил из себя какие-то нечленораздельные звуки и снова смолк.

— Написал, написал, господин шеф-редактор, — сказал он подобострастно. — Вот статья лежит передо мной на столе. К сожалению, она не набрана, типография отказалась набирать. Поэтому я и звоню. Отказалась. От-ка-за-лась. Да, да!

Снова начал разглагольствовать Геврле.

— Видимо, — выкручивался Чермак, — из каких-то политических соображений. Господа наборщики не согласны. Им кажется, что статья направлена против коммунистов. Я тоже не понимаю. Они послали ко мне депутацию, Каменика и еще одного наборщика, — не знаю, молодой такой, не знаю его имени.

— Вахуле, — подсказал ему Людвик.

— Вахуле. Да, да, Вахуле, я не мог вспомнить. Да, конечно, я взволнован. Он коммунист? — спросил Чермак Людвика, отвернувшись от аппарата.

Людвик пожал плечами.

— Я, к сожалению, не знаю. Но это была настоящая депутация. Они заявили, что говорят от имени всей типографии. От всех ли — вот уж действительно не знаю. Вероятно, от большинства. Они проголосовали, как водится. Заявляют, что не будут в дальнейшем набирать такие статьи. Да, да, — горячо соглашался он, кивая головой. — Я обеспечу. Думаю, что ваше присутствие здесь необходимо. Да, совещание. Пожалуйста. Нет, этого я не знаю. Никто из редакторов по этому поводу не высказывался. Да, да…

Еще какое-то время он слушал причитания Геврле, потом молча положил трубку, вытер вспотевший лоб и уставился в пространство.

Людвик вопросительно посмотрел на него.

— Он не мог понять, — сказал Чермак после минуты молчания. — Он думал, что нет свободной машины или что-нибудь в этом роде. Ну, а я из-за этого разбиваться в лепешку не стану. В два часа совещание.

— Оно меня не интересует, — сказал Людвик.

Чермак с минуту смотрел на Людвика с недоумением.

— То есть как? — спросил он.

— У меня инфильтрат, — сказал Людвик.

Чермак рассмеялся.

— Это идея! А ну погляди-ка — и у меня температура! Если что — я болен. Пощупай — чертовски высокая температура. Скажи, что у меня закружилась голова. Сделай это, дружище, я в долгу не останусь. Видишь, я шатаюсь…

Заплетающимися ногами, что должно было обозначать, что у него кружится голова, Чермак направился к двери. Там он оглянулся и сказал с таким серьезным выражением лица, что Людвик, вероятно, поверил бы ему, если бы сам не был свидетелем этой комедии.

— Мне плохо! Придется лечь в постель. Проклятье! Как раз в такой момент, когда все поставлено на карту.

4

Жизнь! Жизнь! Все говорят о жизни.

Фишар однажды сказал ей, что она не подготовлена к жизни, а Люция недавно заявила: «Все дело в том, что ты никогда не сталкивалась с настоящей жизнью». Очевидно, жизнь — это серьезный противник, с которым всегда надо сражаться. А кто не сражается с нею, тот, наверное, никчемный человек. Как она. Ольга. «Мы живем не так, как надо», — стонет Людвик. Но как надо жить, этого ей никто никогда не говорил. Видно, вся беда в том, что у нее есть деньги.

«Деньги — отвратительны, и можешь на них плевать, раз они у тебя есть», — заявил Владимир. А вчера мама, измученная поездкой, сидела и пила коньяк, потом вдруг сказала: «Родилась ты, девочка, в самое неудачное время».

Может быть, надо трудиться. Ну, словом, что-нибудь делать. Но кому нужен ее труд? Да что она умеет? Немного знает немецкий, немного французский, немного играет на рояле, немного в теннис, не очень хорошо водит машину. Всего понемножку, а в общем — ничего. И все же до недавнего времени она постоянно слышала: «Ольга у нас необыкновенная». Теперь, правда, уже давно никто так не говорит о ней, но все-таки что-то же в ней было, раз все так считали. Почему она была необыкновенной? И почему раньше никого не удивляло то, что она ничего не делала. Наоборот, все удивлялись тому, что она хочет что-то делать. Она готовилась к экзаменам для поступления в театральное училище. Дважды она сдавала, и дважды ее не приняли.

«С училищем или без училища, если в тебе что-то есть, так ты все равно будешь играть», — повторяла Люция слова своего отца. И Люция не кончала училища, а вот играет. Но откуда Ольге знать, есть ли в ней что-то? Она знает только, что театр ее неудержимо влечет и что она завидует Люции. Даже и теперь иногда завидует, хотя Ольга уже примирилась с мыслью, что с театром у нее ничего не получится.

Во время войны мама говорила:

«Подожди, война кончится. Альфред тебя куда-нибудь устроит. У него достаточно знакомых, ведь не пойдешь же ты в бродячую труппу. А пока можешь брать частные уроки у какой-нибудь актрисы».

Последние два года войны она ходила к госпоже Н. Читала роль Джульетты и Роксаны. Госпожа Н. была любезна, но сдержанна в своих оценках, она постоянно повторяла, что театр — это усердие, тяжелый труд, еще и еще раз усердие и что при небольшом таланте требуется особое упорство, иначе лучше все это оставить, выбросить из головы; красивая внешность, дитя мое, это еще ничего не значит. Ольга уже тогда испытывала неприятное чувство, подозревая, что госпожа Н. занимается с нею лишь из любезности, уделяет ей внимание, возможно, только ради Фишара, который уговорил ее давать эти уроки, а может быть, потому, что она нуждалась в деньгах, а мать платила щедро и аккуратно. Ольга была очень внимательна, приносила ей цветы и конфеты, а потом яйца, сало, ветчину. Ей казалось все же, что она что-то делает, к чему-то стремится и, может быть, чего-то достигнет. А теперь у нее нет ничего, совершенно ничего. Только красивая внешность и наряды. Зимой она носит каракуль. Весной она наденет клетчатый костюм с приятной красноватой искрой, который она только что отдала шить. Эту шубку она доносит, ее потом можно будет еще переделать в жакет, но на будущий год надо сшить что-нибудь новое. Только не каракуль, она уж носит его третью зиму. Мама обещала ей вчера какой-то мех, который у нее спрятан. Они с матерью сидели вечером одни, впервые за долгое время снова были одни, никто не пришел, даже Людвик не появился. Мама устала с дороги — поезд опоздал на целый час — и была настроена брюзгливо. Похоже на то, что экспедиция в Кржижанов окончилась бесславно.

«Вот голодранка, гнида паршивая! Нахалка! — ругала она Маржку Рознерову. — Старика я выгоню весной, все равно от него никакой пользы».

С матерью стало трудно. Даже Ольга не всегда знает, как с ней обходиться. Она невозможно раздражительна, нервозна, словом, сказывается возраст. Как только приехала, выгнала Элен, обнаружив, что та, отправляясь на танцы, взяла без спросу ее перчатки.

Что за глупость! Из-за перчаток! Где теперь, в весеннее время, кого-нибудь найдешь? Сколько она себя помнит, всегда к весне они оставались без прислуги, ни одна девушка не могла с мамой поладить. Теперь она пойдет просить Кратохвилову, чтобы та пришла прибрать и затопить. А что делать, если Кратохвилова вообще откажется ходить к ним прислуживать?

— Я все продумала в поезде, — заявила мать вчера. — Сейчас для нас решается вопрос: быть или не быть…

— Почему же быть или не быть? — спросила Ольга.

У матери всегда крайности. И Ольга не удивляется: ей теперь нелегко с Альфредом. И вообще ей нелегко. Но, с другой стороны, иногда ее капризы просто невозможно выдержать. И Ольга понимает, что и Альфреду тяжело. Несомненно, мать много значила в его жизни, и Альфред не решается, а может быть, и не хочет порвать с ней. Она для него воплощение устойчивости. Нет, Ольга не стала бы принимать Люцию всерьез: слишком уж велика разница в возрасте, да и Люция — Ольга знает это совершенно точно — не относится к Фишару серьезно. Пока что ей с ним, может быть, неплохо, ведь он все ей дает! Все — от малого до большого! Она видела ту брошь, которую Альфред подарил ей к рождеству…

Мать на нее набросилась:

«Не задавай глупых вопросов. Мы либо подохнем, либо будем жить. У тебя хоть останется красивое тело, а у меня и этого нет. Найдешь какого-нибудь парня, который о тебе позаботится. А я продам что удастся, все барахло, которое осталось, немножко золота, ковры, а может быть, и этот дом, ну и Швигов, конечно, и буду жить на это. А когда все проживу — ну что ж, кончен бал! Жить без денег я не сумею, не хочу и не буду…»

Может, все это из-за коньяка — она выпила почти полбутылки.

— И уеду отсюда!

— Куда же, бог с тобой, что на тебя нашло?

— Я же тебе говорю, что все продумала. Если у Альфреда не отнимут Штернберк — так в Штернберк. Там, правда, все мне действует на нервы, но что поделаешь.

— Ты думаешь, что Альфред…

Мать махнула рукой и засмеялась; смех был какой-то безнадежный, не то горький, не то жестокий. Ольга испугалась ее смеха.

— Когда ему станет плохо, приползет. Не то чтобы я была от этого в восторге, но ничего другого не остается.

— Откуда у тебя такие мысли? Ведь ничего особенного не происходит.

Не происходит! В том-то и дело, что ничего не происходит. Все время ничего не происходит. В том-то и беда. Все происходит незаметно. Ничего не происходит — и вдруг ты обнаруживаешь, что ни на что не имеешь право, что голодранка, которая без тебя сдохла бы с голоду, задирает перед тобой нос, что тебе приходится сидеть и разговаривать с мужланом, у которого грязь под ногтями и который не умеет даже держать вилку. А ты с ним разговариваешь, заискиваешь перед ним. Ничего не происходит! Вроде тебе дали документ, что завод твой, но тебя на завод не пускают, а бумажку Альфред может выбросить в корзину либо использовать для других целей. А если теперь коммунисты все перевернут вверх дном…

Ольга не понимает мать. Что перевернут вверх дном? Разве они еще не перевернули? Что им еще надо? Разве того, что произошло, мало? Недавно все в их компании перессорились. Владимир с Людвиком, Кайда с Люцией, а потом Владимир с Фишаром. Больше всего спорили об искусстве, как будто это и есть самое главное.

Ольга просто ничего не понимает, и как это вообще можно понять. Вот ведь она живет пока по-прежнему, а все вокруг только и говорят, что под угрозой как раз ее образ жизни. Эти разговоры она слышит уже давно. Иногда и ей кажется — должно случиться что-то такое, что изменит ее жизнь. Она сама не способна выбрать путь, хотя и понимает, что так дальше жить нельзя. Она в тупике. Над ней, над всей ее жизнью что-то нависло, приближается момент, когда все сорвется, когда что-то произойдет. И хотя пока ничего не происходит, у них с матерью схожи ощущения, разница между ними только в том, что мать хотела бы во что бы то ни стало жить по-прежнему. А Ольга уже не может так жить. Иногда ей даже хочется, чтобы это уж поскорей наступило. Но что наступит? Что может наступить? Мама потеряет доходы, она начнет продавать и экономить, а так как она не умеет этого делать, то станет совершенно невыносимой. Нет, если случится только это, жизнь Ольги не очень-то изменится.

«Мы все время ждем чего-то. Мы все, как те люди на картине Ванека «Зал ожидания», — говорил Владимир. А Фишар однажды сказал, так просто, мимоходом, может быть, где-нибудь вычитал это: «Нам не дано решать, как жить, мы можем просто жить».

Жить. Как, собственно, живет Ольга? Она занята только собой. Лежит и читает, смотрит в окно, размышляет о своей жизни, ходит в кафе, болтает, вечером ждет, придет ли кто-нибудь, а если не придет никто, опять ляжет и будет читать. Иногда театр, иногда кутеж. Господи, а что ей еще надо? Надо ли ей вообще что-нибудь? Одно время ей казалось, что она любит Людвика. Она думала о нем, когда его не было с нею, все время представляла себе его, только о нем и мечтала, а знала она его мало, только однажды он поцеловал ее вечером перед домом, и нос у него был холодный. А потом он вернулся, и это был совсем другой человек, совсем не тот, кого она себе представляла и о ком мечтала. А потом произошла история с Владимиром. Стояло противное жаркое пыльное лето сорок пятого года, и была страшная скучища. Все ушли. Она лежала одна на тахте и читала, шторы были спущены из-за солнца. Она лежала и думала: хорошо бы хоть Людвик пришел, хорошо бы был тут кто-нибудь.

И вдруг появился Владимир. Анна — тогда еще у них служила Анна, но вскоре они с мамой поссорились, — Анна открыла ему дверь, он вошел в комнату и подсел к Ольге на тахту. Она была босиком, в легком летнем платье.

— Боже, какое зрелище! Ты поразительно красива, — воскликнул он.

Она засмеялась и продолжала лежать, потому что вдруг ее охватило необыкновенное волнение. Может быть, волнение передалось ей от него, может быть, оно таилось в полутьме, в этой духоте. Он был рядом, она чувствовала его руку на своей груди и, к своему удивлению, не защищалась, ей было приятно его прикосновение, легкое, почти благоговейное; она видела его удивленные глаза и взгляд, в котором засветилась нежность, ее воспламенило его волнение.

Потом она вырвалась из его объятий со всей силой, на какую только была способна. Она чувствовала себя испачканной, грязной, была полна отвращения и ненависти к Владимиру. Она с удивлением разглядывала его. Он лежал на тахте, запрокинув голову, и отдыхал. В первом приступе ненависти она подумала, что должна его убить. Но отчаяние и слезы отняли у нее всю силу. Она опустилась в ванной комнате прямо на пол. Теперь она испытывала только сожаление, отвращение и брезгливое чувство к самой себе. Она обдавала себя потоками воды, как будто хотела смыть свой грех, счистить грязь. Когда она нашла в себе силы вернуться в комнату, его уж там не было. Ольга бросилась к окну, не решаясь посмотреть на место, где это случилось, открыла окно, потом вышла на балкон. Воздух был горячим и терпким, внизу лежала раскаленная, почти пустая улица и сонная, неподвижная Влтава. Все это только усилило в ней ощущение одиночества и вины, ей казалось, что она не может дышать, что на ней клеймо отверженной. Что она никогда уж не сможет появиться среди людей. Ольга была противна самой себе и вдруг затосковала по Людвику, по его нежности, ей захотелось услышать хоть одно ласковое слово из его уст, узнать, что он прощает ее. Она пошла тогда к нему, ждала его у запертой двери, но в тот момент, когда он вернулся, ей стало страшно. Она почувствовала к нему физическое отвращение, он дрожал от желания так же, как Владимир. И в его глазах было то же вожделение. Нет, она не могла. И Ольга вырвалась из его объятий.

Уйти, только бы поскорей уйти! С тех пор она живет в какой-то клетке, замкнутая, постоянно настороженная. Чувства в ней словно умерли, все в ней молчит, когда к ней прикасается Людвик. Наверное, она уже не способна любить, наверное, она боится любви, ей кажется, что она бы не выжила, если бы повторилось то, что она испытала с Владимиром.

И все это называется жизнью. Но разве это жизнь? Что ей сделать, чтобы начать жить? Все это смешно. Она отправится к портнихе примерить весенний клетчатый костюм с красной искрой, затем она условилась с парикмахером и потом, если успеет, зайдет в театр за Люцией. Они могли бы вместе пойти пообедать. Когда она уже собралась уходить, ей пришло в голову, что надо заглянуть к матери, Ольга открыла дверь в прихожую, на нее пахнуло холодом; боже, да тут просто мороз — в ее комнатах теплее.

Мама лежала, но не спала.

— У меня не хватает мужества встать, — сказала она вместо приветствия. — Что меня ждет? Одни неприятности!

— Тебе надо зайти к Кратохвиловой, — сказала Ольга.

— Это первая неприятность. А ты что собираешься делать? Куда ты идешь? Зайди к ней, пожалуйста, и отдай ей ключи.

— Я спешу к портнихе, — сказала Ольга. — Не так-то просто будет договориться с Кратохвиловой, ты ведь знаешь, что я вряд ли сумею.

— Так, значит, тебе на все наплевать?! — вдруг взорвалась Марта. — Подумаешь — «к портнихе»! А если я скажу тебе: сама плати за свои тряпки, сама убери, затопи, принеси уголь из подвала.

Ольга села на табурет возле постели Марты и молча глядела на нее. Вдруг ей показалось, что перед ней чужой человек, а не ее мать.

— Что ты на это скажешь? — спросила Марта и рассмеялась.

Ольга пожала плечами.

— Что мне сказать, — ответила она тихо. Ей было чего-то бесконечно жаль и стало вдруг грустно.

— Ступай! — сказала Марта и повернулась лицом к стене. — В прихожей висят ключи, дай их Кратохвиловой и скажи ей, чтобы она пришла сюда.

Ольга поднялась и вышла, не говоря ни слова. Спустившись в подвал, она позвонила.

Когда открылась дверь, в нос ей ударил запах вареной капусты, коридор был полон пара.

— Заходите, — сказала Кратохвилова, — затворите дверь, сквозняк. Вы видите, барышня, я стираю.

Ольга отметила про себя, что впервые зашла в квартиру Кратохвиловой. Она несмело остановилась у дверей, как будто ей было страшно идти дальше.

— Мама просит вас зайти к ней, когда у вас будет время. Это не спешно.

— Я знаю, — сказала Кратохвилова, вытирая руки передником. — Вы ведь выгнали эту словачку. И, конечно, без предупреждения. Девушка ночевала здесь, у меня. Ей некуда было деваться, барышня, к вашему сведению.

— Боже мой, я об этом ничего не знала, — ужаснулась Ольга. — А где она теперь?

— Уехала домой, где же ей еще быть. А я ей сказала: наплюй ты, девка, на господскую службу. Теперь все трудящиеся свободны.

— Мать хотела только протопить в квартире.

— Так пусть протопит, я ей мешать не буду.

— Я хочу сказать, нужно принести уголь.

— А для этого, барышня, берут корзину и идут в подвал. А если вы не знаете, где это, так я вам скажу: он как раз напротив нашей квартиры. Да, да, вот тут, сразу же за этими дверьми. А уважаемой госпоже скажите, что она может прийти и поцеловать меня в…

Убегая, Ольга слышала, как Кратохвилова что-то кричала ей вслед, но не разобрала что. Перед входом в Мартину квартиру она пришла в себя, успокоилась и повесила ключи в прихожей.

— Кратохвилова не придет, — сказала она.

— Только этого не хватало. Ее нет дома?

— Она стирает или что-то в этом роде.

— А мне какое дело!

— Она не пришла бы, даже если бы была свободна. Почему ты не сказала, что выгнала Элен на улицу, не дала ей даже переночевать здесь? Она ночевала у нее…

— У кого?

— У Кратохвиловой.

— Я назвала ее воровкой, а она собрала вещи и ушла.

— Ну, словом, Кратохвилова не придет. Как быть? Ты же не можешь оставаться в таком холоде. А что, если вечером ко мне кто-нибудь зайдет?

— Да мне-то что за дело, — зло бросила Марта и повернулась к стене.

Портниха, парикмахер. Было уже половина первого, когда Ольга зашла в театр за Люцией. На сцене никого не было. Она направилась за кулисы. Коридоры и уборные были пусты. Она подумала, что репетиция кончилась и Люция ушла. Но когда Ольга шла обратно, за одной из дверей она услышала шум и несмело приоткрыла ее.

В репетиционном зале было накурено, здесь собрались не только актеры, но и все остальные работники театра. Ольга протолкалась в угол и, встав на цыпочки, стала искать глазами Люцию.

На небольшом возвышении у рояля стоял актер Пергл и произносил речь:

— Таков замысел реакции! Мы, актеры, знаем, на чью сторону мы станем в этот решающий час. Смысл нашей жизни в том, чтобы служить народу. И мы не изменим своему долгу. Мы должны избрать из своих рядов комитет действия, как призывает нас коммунистическая партия, мы очистим наш коллектив от тех, кто хочет помешать нашей борьбе за справедливую жизнь, за социализм!

Он кончил, и раздались хлопки.

Ольга стояла среди кучки молодых людей в синих комбинезонах, которые шумели, топали, аплодировали. Она почувствовала на себе их взгляды и смутилась. Несколько раз она робко и неуверенно принималась хлопать, стыдясь себя самой, потом заметила Люцию, которая стояла вместе с остальными и аплодировала. Ольга протолкалась к Люции и тронула ее за локоть. Люция обернулась, она была явно взволнована и захвачена происходящим. Она кивнула головой, не переставая аплодировать, и снова повернулась в сторону импровизированной трибуны. Только когда все успокоились и снова расселись по местам, она вышла с Ольгой в коридор.

— У нас собрание, — сказала Люция. — Сегодня не репетировали, слишком накаленная атмосфера. Тебе что-нибудь нужно?

— Ничего особенного, я только думаю… Мне хотелось бы с тобой пообедать, если у тебя есть время.

Люция посмотрела на часы.

— Уже половина первого! — воскликнула она с удивлением. — Собрание продолжается…

Ольге показалось, что Люция смотрит на нее с удивлением, и она добавила не совсем уверенно:

— Если ты не идешь с кем-нибудь другим, конечно…

Они условились, что Ольга подождет ее в столовой на Пршикопах. Там было полно, люди торопливо ели и тут же уходили. Официант бросал на Ольгу неприязненные взгляды каждый раз, когда она упорно отказывалась заказать обед. Ольга глотала скверный вермут и пыталась разобраться, чем вызвано в ней то ощущение недовольства, которое она сейчас испытывала. Она навязалась Люции. Вот в чем дело! Но потом она пришла к выводу, что дело тут не в Люции, а скорее в том, что непонятный страх заставил ее аплодировать заключительным словам Пергла. Да, она боится. И не может понять, что происходит. Что-то решается, а она лишена права участвовать в принятии решения. Там, в театре, она вдруг почувствовала себя лишней, никому не нужной, способной только мешать людям. Еще до недавних пор, когда ею овладевало это чувство одиночества и ненужности, она утешала себя тем, что с ней охотно встречается множество людей, что не бывает вечера, чтобы кто-нибудь не пришел к ней или по крайней мере не позвонил по телефону и не пригласил ее куда-нибудь. Ну хотя бы Людвик, который приходил с удручающей аккуратностью. А вчерашний вечер она впервые за долгое время провела одна, к ней заходила мама. Разговор был грустный, бессмысленный… все бессмысленно.

Пришла Люция в темном зимнем костюме, отделанном мехом. Положила жакет и муфту на соседний свободный стул. Она голодна как волк. До чего же интересно наблюдать людей в такое исключительное время, как сейчас. Очевидно, действительно наступает решающий момент. И люди выворачивают душу наизнанку. Люция мало раздумывала о таких вещах, и ее даже удивило, с какой легкостью она приняла решение.

— Какое? — спросила Ольга.

— Меня выбрали в комитет действия, все за меня голосовали.

— А тебе понятно все это?

— Что именно? — спросила Люция, не разобрав, о чем идет речь.

— То, что происходит. Чего хотят коммунисты? — сказала Ольга.

— Мы сейчас репетируем одну историческую драму из гуситской эпохи. Я там играю королеву. И в одном месте Якубек из Стржибра, когда он должен был решать, идти ли ему с таборитами, говорит: «В мир пришла правда, которой никогда еще не знали люди!»

Ольга видела, что Люция взволнована и сосредоточенно обдумывает то, что говорит.

— Ты думаешь, что они правы?..

— Возможно, я только чувствую это. Пожалуй, не знаю. Но все же это мое глубокое убеждение. Вроде того, как во время войны я чувствовала, что немцы не могут победить, потому что правда не на их стороне. Именно потому, что они неправы, они и не вправе побеждать.

— А я не чувствовала этого. Ни во время войны, ни теперь… — А как вы об этих вещах договариваетесь с Альфредом? — не без иронии заметила Ольга.

— Мы об этом не говорим. Он со мной во всем соглашается, — сказала Люция.

— Ну что ты! Альфред? — воскликнула Ольга с удивлением и расхохоталась. — Не может быть!

— Может, — спокойно возразила Люция, набрасываясь на еду. — Ведь он совершенно бесхарактерный человек. Я долго не знала этого, — Люция произнесла эти слова с такой твердостью, что Ольга с изумлением посмотрела на нее.

— Что он тебе плохого сделал? — спросила она удивленно.

— Мне? Ничего! Я ему, собственно, должна быть очень благодарна: он много раз помогал мне. И все же я думаю о нем именно так… Да, ведь ты хотела со мной поговорить? — прервала она свои рассуждения.

— Ну, давай поговорим, — ответила Ольга, — хотя бы и об этом. И о себе. Иногда мне просто невыносимо все там, дома. Вся эта жизнь без смысла и без цели…

— Без работы, — добавила сухо Люция.

— Ну хотя бы без работы. Ну, а что мне делать? Никому я не нужна, никто меня не захочет взять на работу. Я ведь ничего не умею.

— Если ты будешь цепляться за мамашины деньги, так никогда ничего не изменится.

— Но что же мне все-таки делать? — воскликнула Ольга и отодвинула тарелку. — Советы давать легко. Не идти же мне на улицу…

— Ты давно могла уйти из дому.

— Каким образом? Куда?

— Ну хотя бы с Людвиком. Тебе и то было бы лучше, хотя бы вначале.

— Ну, это я всегда могу сделать. Но я боюсь, — сказала Ольга, растерянно взглянув на Люцию. Руки ее нервно вертели зажигалку.

— Дай мне сигарету. Я свои все выкурила, — сказала Люция, внимательно наблюдая за Ольгой.

Она закурила и сказала с деланным безразличием:

— Ты его не любишь?

— Не знаю, — пожала плечами Ольга. — В самом деле не знаю.

— Тогда… — начала было Люция, но, как будто передумав, замолчала.

— Что? Что ты хотела сказать?

— Я подумала, что в таком случае не следовало бы притворяться.

— Ты с ним об этом говорила, — заключила Ольга, испытующе глядя на Люцию.

— Говорила, — кивнула Люция. — У него, как и у тебя, была потребность с кем-нибудь об этом поговорить.

— Но почему он выбрал именно тебя? — сказала Ольга не без горечи.

— Не знаю, — ответила Люция холодно. — А почему ты выбрала именно меня?

— Когда ты с ним об этом говорила?

— Довольно давно, — солгала Люция.

Она не чувствовала себя с Ольгой свободно и начала побаиваться ее вопросов. Но она обязательно хотела это выяснить, ей необходимо было все знать. С утра ее переполняло какое-то чистое и радостное чувство, точно она вчера что-то нашла. Может быть, она нашла того, кто поможет ей порвать с Фишаром.

Люция наблюдала вчера за лицом Людвика, когда его голова лежала на ее обнаженной руке, глаза его были закрыты, казалось, он заснул, рука ее болела от напряжения, но она ни за что не пошевелила бы ею в ту минуту. Ее охватило блаженное чувство: у нее есть кто-то, кто не требует ее благодарности, кто ни о чем ее не просит.

— Со мной все обстоит не так-то просто, — сказала Ольга.

Люция слышит ее голос как бы издалека.

— Что именно? — спрашивает она.

— Наши отношения… Мое отношение к Людвику, видишь ли, я страшно боюсь…

— Чего?

— Любви. Любовной близости, — сказала Ольга, густо покраснев, и поспешно стала раскуривать сигарету. — Знаешь, между нами ничего нет.

Люция молчала, ей показалось, что после вчерашней ночи она не имеет права о чем-либо спрашивать Ольгу. И Ольга не ждала от Люции советов и утешений.

— Я не знаю, что со мной, — сказала Ольга почти шепотом, не глядя на Люцию. — Все во мне сжимается, когда он приближается ко мне. И не только Людвик. Любой мужчина… Было так противно и гнусно, мне стыдно вспомнить об этом.

— Кто это был? — только и спросила Люция.

— Владимир, — сказала Ольга и с отвращением бросила смятую сигарету в пепельницу.

5

Остановившись в П., Ондржей снова побывал у Крауса. Во-первых, чтобы проинформировать его о ходе кржижановских событий, а во-вторых, чтобы спросить его о Густаве Оссендорфе. Последнее он сделал уже перед самым уходом и как бы невзначай. Краусу была известна вся история. Но что тут поделаешь? Он хорошо знает Оссендорфа, тот живет в Кроуне и, как видно, состоит в близких отношениях с вдовой железнодорожника Правды. Доказать Краус не может, но многое говорит за то, что все именно так и обстоит, хотя, в конце концов, кому какое до этого дело. Муж Правдовой был хороший коммунист. Он умер от рака легких или от чего-то другого. Вдова его совсем молодая женщина. Он, Краус, рассказывает об этом только потому, что Оссендорфу, в сущности, живется неплохо. Он работает, у него есть крыша над головой, с голоду не умирает. Чего ему еще нужно? А вот нам самим за ним следует присматривать — нельзя же ожидать, что сын казненного предателя-капиталиста станет другом нового режима. Довольно странно, что он не убрался отсюда. Его брат в Палестине. Чего ради он здесь остался? Конечно, с таким именем ему не на что рассчитывать. Оссендорф!

Ондржей пытался объяснить Краусу, что все это не так просто, прочитал ему отрывок из письма Оссендорфа, однако все это вызывало у Крауса только понимающую, но снисходительную улыбку. Его лицо, казалось, говорило: да, да, я понимаю твои чувства, дорогой товарищ, но что тут можно сделать? Какое отношение это все имеет к партии?

Партия — это не твое и не мое частное дело, мы должны беречь ее честь и высоко нести ее знамя, не принимая во внимание субъективные ощущения. Ондржей видит в Густаве Оссендорфе хорошего товарища, храброго партизана, честного человека, хотя и со сложным характером. Возможно, это и так. Но пусть он попробует стать на место Крауса. Что он увидит? Фамилия Оссендорф ассоциируется у людей с понятием «капиталист», «эксплуататор», «грабитель» и главное — «предатель». Десятки людей попали из-за старика Оссендорфа в фашистский концлагерь, и он, Краус, между прочим, тоже. Десятки людей из-за него погибли. Понимает ли это Ондржей?

Все понимает. Как не понять! Но ведь Оссендорф хочет только одного: доказать, что он не такой, как отец, он отрекся от него, сумел справиться с горем, может быть, он убедил себя в том, что должен смыть позор со своего имени. Он не намерен бежать от трудностей, но работа в лесу, как он пишет, временная, заработка не хватает на жизнь, не такая работа ему нужна, он хотел бы трудиться на строительстве нового шоссе, прокладываемого к химическому заводу, но с этим у него ничего не получилось…

Краус ходил взад и вперед и задумчиво вслушивался в слова Ондржея, потом вдруг остановился и живо перебил его:

— Партия против любого проявления расизма, запомни это. Она не хочет и не будет преследовать невинного человека. Но судьба Оссендорфа — это только частный случай. Она тяжела, согласен, но партия должна думать в настоящий момент о судьбе всех — ведь решается судьба народа. Речь идет о том, чтобы в будущем история Оссендорфа не могла повториться. Проклятая война! Ему нужно потерпеть, и, если он человек сильный, он выдержит!

Ондржей должен был себе признаться, что он, вероятно, говорил бы то же самое или что-нибудь в этом роде, если бы кто-нибудь пришел к нему с подобным делом. И это было самое удивительное.

Пражский скорый поезд уходил в три часа. Ондржей оставил чемоданчик на вокзале и пустился в путь. Полчаса до Кроуне, полчаса на обратный путь, можно ли за два часа спасти человека?

А когда затем он шел по промерзшей укатанной дороге, пролегающей через плоское, подсиненное морозной дымкой поле, и над ним низко нависал солнечный диск, тяжелый и тусклый, Ондржей вдруг подумал, что затеял бессмысленное и безнадежное предприятие. Но он упрямо шел вперед. В Кроуне он спросил, где живет Правдова. Ему показали маленький домик с палисадником возле самого шоссе. Густав, наверное, живет наверху, в мансарде. В палисаднике догнивали стебли георгин и зеленые кочерыжки. Он прошел через чистенький дворик мимо крольчатника, дровянника и небольшого сарайчика, дверь которого была открыта, и вошел в узкую темную переднюю, из которой деревянная лестница вела в мансарду.

Ондржей колебался: идти ли ему прямо к Густаву, и наконец решил постучаться в дверь внизу. Он вошел в жарко натопленную комнату. Первое, что он разглядел, был грудной ребенок. Он лежал в кроватке, задрав кверху ножки, и держал в ручках игрушку. У стола сидела, подперев голову, красивая женщина лет тридцати со светлыми волосами, стянутыми в узел.

Увидев Ондржея, она не поднялась ему навстречу, а только взглянула на него вопросительно, недоверчиво и враждебно. С минуту они молча смотрели друг на друга.

— Я ищу Густава Оссендорфа, — сказал Ондржей, неуверенно оглядываясь по сторонам.

Она смотрела на него покрасневшими, видимо от слез, светло-голубыми глазами. Все в ней было в пастельных тонах, чистое и аккуратное.

— Кто вы? — спросила она, и в ее голосе еще ясно чувствовалась враждебность.

— Я его приятель. Мы вместе были в…

— Приятель, — не дала она ему договорить. — У него никого не было. Что вы хотите от него? — вспыхнула вдруг она. — Что вы от него еще хотите? Почему не оставите его в покое?

Ребенок перестал играть, игрушка его упала на пол, и он заплакал. Ондржей поднял с пола игрушку, вытер ее и подал ребенку, который сразу же успокоился в засмеялся беззубым ротиком.

— Он мне писал, — сказал Ондржей. — Я получил от него письмо. Такое странное… — он вопросительно посмотрел на женщину.

— Я ничего не знаю, — прошептала она, пожав плечами.

— Я не мог раньше приехать. Я из Кржижанова.

— Так это вы? — и она с интересом и уже дружелюбнее посмотрела на него. — Что он вам писал?

— Где он? Что с ним? — спросил Ондржей, подавая ей письмо.

Он пристально смотрел на женщину. Она не отрывала глаз от письма, поглощенная чтением. И Ондржею вдруг показалось, что он уже однажды это пережил, так же ждал и ему было так же жарко, и с него лил такой же едкий пот. И тогда ему тоже едва не стало дурно.

— Так это вы! — сказала она отрешенно, медленно, задумчиво сложила письмо и отдала его Ондржею.

— Что с ним? — снова спросил Ондржей. Она пожала плечами.

— Я тоже получила письмо, нашла его под дверью. Вчера вечером. Он ушел и больше не возвращался. Целую ночь его не было.

— Что же он вам писал?

— Он прощался со мною, — и она расплакалась.

— Он уехал?

— Я не знаю, — сказала она. — Он не спал… Много ночей подряд не спал. Я слышала, как он там ходит. — Она показала движением головы на потолок.

Она поднялась и подошла к ребенку, прикрыла его и сунула ему в рот соску.

Ондржей понял, что он тут лишний, но все еще ждал чего-то, остановившись в нескольких шагах от двери.

— Можно мне подняться наверх? — и он показал, как она за минуту до того, движением головы на потолок.

Она кивнула, взглянула еще раз на ребенка, который явно засыпал, и вышла вместе с Ондржеем в коридор. Густав жил в маленькой комнате с одним окном, обставленной только самым необходимым. Большой старый шкаф с завитушками, железная кровать, покрытая коричневым одеялом, белый стол со стулом. На другом стуле в углу за дверью стоял рукомойник. Ондржей подошел к столу. Два высохших яблока, пачка табака, пепельница, а в пепельнице трубка Густава, измятая газета, коробка с писчей бумагой и стакан воды. Вот и все.

Морозная дымка рассеялась, все озарилось ярким полуденным светом, и заснеженная равнина заискрилась. Солнечные лучи проникли в комнату и осветили край стола.

Снизу донесся плач ребенка. Женщина, нетерпеливо поглядывая на Ондржея, направилась к выходу. Внизу он попрощался с нею и вышел на морозный воздух. Но он почувствовал, что не может так просто уйти отсюда. Он нерешительно оглядел пустынное шоссе. Деревня, — собственно говоря, это была не деревня, а скорее какой-то поселок из нескольких маленьких домиков, теснившихся около шоссе, — деревня казалась безлюдной, только дымящиеся трубы говорили о том, что в этих домиках живут люди.

Ондржей поднял воротник куртки, засунул руки в карманы и пустился в обратный путь.

Идти было трудно. Ноги разъезжались на обледенелой дороге, иногда он с трудом удерживал равновесие. Его равновесию — конец. Все может теперь с ним случиться: и голову потеряет, и натворит глупостей. Тонка, Мария, Терезка, Густав. Он снова и снова повторяет эти имена. Что ни шаг — то имя.

В маленьком лесочке ему загородила дорогу повозка, запряженная двумя парами гнедых, которые с силой впечатывали свои копыта в скользкую промерзшую землю и, напрягая все мускулы, скорее тащили, чем везли, телегу, нагруженную камнями. Впереди шел возница с кнутом и покрикивал на коней, напрягавших последние силы; за телегой плелись трое мужчин в барашковых шапках, их рты были прикрыты шарфами.

Ондржей отступил с дороги и провалился в глубокий снег. Он чувствовал, что снег, попавший в башмаки, холодит ноги. На самом верху повозки лежало тело, покрытое пальто, одна нога, обутая в высокий сапог, свесилась и раскачивалась в такт движению телеги, и рука тоже беспомощно свисала с клади.

Когда повозка проехала, Ондржей вдруг побежал за ней вдогонку и, схватив одного из шедших рядом мужчин за руку, спросил:

— Оссендорф?

— Да, — кивнул головой тот. — Пустил себе пулю в лоб, бедняга. Не сумел, знаете, подойти к людям. Все война…

Ондржей смотрел вслед удаляющейся повозке и чувствовал, что эта смерть застигла его врасплох. Он испытывал не жалость, а скорее протест и возмущение. Войдя в лес, он остановился и изо всей силы ударил кулаком по стволу дерева.

6

На два часа дня Фишар был приглашен к Нывлту в его виллу в Дейвицах.

Яромир Нывлт стал после революции душой Совета торговли и промышленности и его председателем. Возглавив руководство СТП, он действовал необычайно расчетливо. Он знал, что возможности промышленников будут в ближайшее время ограничены и что любая инициатива в этой области означает бесполезную трату сил, поэтому он, сам в прошлом промышленник, всю свою энергию направил на расширение крупных торговых операций и прежде всего на внешнюю торговлю. У него были широкие знакомства за границей, и он мог рассчитывать на поддержку влиятельных иностранных кругов. Он ничем не скомпрометировал себя в годы войны, которые провел в эмиграции в Англии, его сын сражался против нацистов сначала на Западном, а потом на Восточном фронте. Нывлт пользовался значительным влиянием в министерстве внешней торговли и, главное, глубоко понимал то, чего от чехов хотят за границей. Его коньком было стекло и ювелирные изделия; в этих областях, говорил он, необходимо прежде всего восполнить тот недостаток квалифицированных сил, которые были унесены войной. Его усилия были направлены на то, чтобы чехословаков по крайней мере немцы не вытеснили с заграничных рынков. В качестве председателя СТП он поддерживал и помогал обновлять, вполне бескорыстно и великодушно, фирмы, являвшиеся для него конкурентами. Его размах, правда, был значительно ограничен двухлетним планом, который он расценивал как страшный удар по национальной экономике, особенно по торговле.

В такое время, когда для развития хозяйства требуется размах, свобода действий в торговле, одним словом, инициатива, выдумка и предпринимательская смелость, не раз говорил он, напялить вдруг на себя такой корсет, что даже дышать невозможно! Мы и так страдали от чахотки, а теперь, когда коммунисты отвергли план Маршалла, мы просто погибнем и ни один пес по нас не завоет. Поговорите с любым человеком на Западе — ведь они смеются над нами. Думаете, им не известно, что тут у нас происходит? Коммунистам еще дорого обойдется их самонадеянность. Чертовски дорого. Око за око, зуб за зуб! Мы постараемся в любой области, а главное, в области внешней торговли, вскрыть им вены, так что они подохнут от малокровия. Сперва они ослабеют, а потом их прихлопнем, как мух.

Едва только Фишар уселся, Нывлт начал говорить, выложил свой план и поделился с ним своими замыслами.

В ближайшее время необходимо провести реорганизацию СТП так, чтобы в изменившихся условиях Совет был способен сыграть ту выдающуюся роль, которая его, несомненно, ждет. Он не скрывал, что считает СТП ядром будущего правительства. Правительства специалистов. До сих пор деятельность Совета на семьдесят процентов была посвящена восстановлению предприятий, сокрытию незаконных сделок; его помощью пользовались в тех случаях, когда надо было обходить законы и декреты и торговаться с министерствами и с фондом национальной реконструкции. А остальные тридцать процентов усилий поглощала сахарная промышленность. Нужно было оттягивать насколько можно дольше окончательное решение о национализации этой отрасли и тормозить все попытки реорганизовать ее. Из препирательств между политическими партиями как раз в вопросе о сахарной промышленности СТП может в будущем извлечь для себя немалую пользу, так как декрет о национализации допускает здесь множество различных истолкований. Необходимо приложить все усилия к тому, чтобы СТП стал, а по законам логики это в ближайшее время окажется возможным, решающей силой в государстве. Надо к этому подготовиться. Руководству Совета следует избавиться от мелкотравчатости и типично чешского крохоборства, которые мы теперь, к сожалению, встречаем даже у людей, в прошлом способных на большой размах и незаурядную предприимчивость.

Он говорит об этом с Фишаром именно потому, что рассчитывает на него как на будущего генерального секретаря Совета. Само собой разумеется, обновленного Совета, который будет организован через несколько минут в этой самой комнате.

— Доктор, ради бога, не сходите с ума! Знаете ли вы, что значило перед войной быть генеральным секретарем Союза промышленников? Я предлагаю вам именно этот пост. Но в действительности он будет намного выше. Сегодня это означает: в три дня воздвигнуть храм национальной экономики, который в течение двух лет уничтожали коммунисты, а до этого пять лет — немцы.

Нывлт нравился Фишару. Это реалист, в нем нет ничего от фанфарона, который бросается громкими словами. Он сохранил запал старых промышленников, их широкий размах, правда, теперь ему немного подрезали крылья, и поэтому, даже когда он употребляет метафоры и громкие слова, вроде слов о храме национальной экономики, в его тоне чувствуется легкая ирония, и прежде всего в свой собственный адрес. Конечно, нельзя не видеть, что он утомлен. Как будто на него свалилось какое-то бремя, может, личное горе скрывается за его нарочито бесстрастной, гладкой речью. Он заметно картавит, но это, как ни странно, только усиливает впечатление солидности, которое он производит.

— Смотрите, — сказал Нывлт. — Прежде всего необходимо убедить тех людей, которые скоро сюда придут, в том, что мы — утопающие. Поэтому нет смысла торговаться о цене, которую нам придется заплатить за свое спасение. Короче говоря, нельзя в эти минуты ничего жалеть и бояться каких-либо жертв, доктор.

Может быть, если бы этот разговор произошел на несколько дней раньше, Фишар не стал бы колебаться. Но теперь, после возвращения из Кржижанова и разговора со Шмидтке, он заколебался, просто утратил уверенность и, главное, утратил надежду, что можно еще что-то спасти. Подсознательно он уже свыкся с мыслью, что не надо ничего предпринимать и что нет смысла бороться за заведомо проигрышное дело. Когда в эти последние часы он спрашивал себя, что для него важнее всего, он находил только один ответ: моя собственная шкура, мой собственный покой.

Они сидели в просторном холле у камина, в котором горели большие поленья, и пили черный кофе. Здесь было приятно, главное, удивительно тихо. Неподалеку от камина стоял длинный стол, вокруг стола — мягкие кресла; на высоких окнах — тяжелые шторы. В другом конце холла, погруженном в полумрак, виднелась лестница, ведущая в комнаты хозяев. Картины старых мастеров, охотничьи трофеи и все убранство холла напоминало старинные замки.

Во время разговора к ним присоединилась жена Нывлта. Она произвела на Фишара большое впечатление, хотя и очень странное. Она была не молода, ей наверняка далеко за сорок, и скорее напоминала тень, чем живого человека. «Белая тень», — подумал Фишар. Тихая, с трогательно нежной улыбкой, с бледным лицом, светившимся чистотой, спокойствием и невинностью. Она была в чем-то светлом. Фишар потом не мог вспомнить, в чем именно, но в чем-то удивительно простом, естественном и в то же время освежающем ее. И хотя держалась она незаметно, Фишар все время ощущал ее присутствие и чувствовал, что найти доступ к тайным мыслям Нывлта он может только через нее. А планы и судьбы СТП его занимали в этот момент гораздо меньше, чем то, что́ в действительности Нывлт думает о создавшемся положении. Фишар отдавал себе отчет, что все сказанное потом было, собственно говоря, адресовано ей, хотя она и не принимала участия в разговоре. Он знал кое-что об истории их брака. Одно время вокруг этой истории было много разговоров — она чем-то напоминала легенду о Пигмалионе. Нывлт встретил молодую девушку, дочь строительного рабочего, вытащил ее из страшной нужды и послал учиться куда-то в Швейцарию; он полностью завладел Элишкой и постарался сформировать ее характер согласно своим желаниям, а потом женился на ней. Говорили, что нет на свете более счастливой супружеской пары.

Фишар слушал рассуждения Нывлта и его предложения, не комментируя и не задавая вопросов, совершенно равнодушно до тех пор, пока не появилась его жена. И вдруг в нем проснулось любопытство, ему захотелось понять, что связывает этих людей.

И он сказал после недолгого молчаливого раздумья:

— Да. Все могло бы быть так. Конечно, при условии, что совершенно изменятся тенденции всего предшествующего развития, что удастся ликвидировать влияние коммунистов и Востока на нашу экономику. Разрешите мне задать один вопрос. Откровенный вопрос, и я хотел бы услышать на него столь же откровенный ответ.

— Пожалуйста, прошу вас, — сказал Нывлт, сильно картавя, и уставился на пламя в камине.

— Вы думаете, что существуют предпосылки для такой победы? — И так как Нывлт не сразу ответил, Фишар продолжал: — Нет смысла закрывать глаза на создавшееся положение. И я уверен, что лично вы не делаете этого. Я предпочел бы в данный момент говорить о том, что мы не произносим вслух, хотя и постоянно думаем об этом. — «Это слова Шмидтке», — вспомнил он. — Так вот, мне часто приходит в голову: а не является ли все то, что происходит — общее наступление коммунизма в Европе, — исторической необходимостью, результатом какой-то определенной исторической логики? Мы любим многое, сваливать на плохую дипломатию, на ошибки политиков — у нас и на Западе. Но могут ли они не совершать ошибок, если допустить, что речь идет об исторической необходимости?

Он сделал жест, словно прося извинения, и немного погодя добавил:

— Надеюсь, вы меня понимаете. Признаюсь вам, в последнее время эти вопросы тревожат меня, и я не уверен…

— Я хорошо представляю это, — прокартавил Нывлт и умолк. Не пошевельнувшись, он продолжал смотреть на пламя. Ясные светлые глаза жены глядели на него с пугливым любопытством.

— Люди, которые представляют себе, что такое мировое хозяйство, — начал Нывлт издалека, — которые понимают, что значит и что будет значить в ближайшее десятилетие развитие техники, ясно отдают себе отчет в том, что со старыми методами, со старыми общественными учреждениями нельзя вступать в атомный век. Эти люди неизбежно ощущают противоречия, иногда, признаюсь вам, очень острые. Они не приемлют восточную общественную организацию, но хорошо знают, что западная уже не соответствует нынешнему ускоренному развитию. Одежда стала тесна. И если все продумать, то мы с ужасом увидим, что коммунисты не так уж далеки от истины. Сохранить старый мир могут только далеко идущие реформы…

— Какие? — перебил его Фишар.

Нывлт горько усмехнулся, как человек, которого уличили в непоследовательности, и сказал с легкой, едва уловимой иронией:

— В том-то и дело. Их еще только ищут. И, насколько я знаю, пока это только далекая от практики философия. И, в конце концов, все сводится к одному решению. — Он махнул рукой и добавил: — Оставим это.

— К войне, — добавила жена с горечью и поставила свою чашку на стол.

Наступило долгое молчание, все пристально глядели на огонь. И снова молчание решился нарушить Фишар.

— Не стоит говорить об этом, если вам неприятно, — сказал он, как бы извиняясь, — но, признаюсь, меня очень интересует, как вы будете себя вести, что станете делать, если победят коммунисты?

— А вы?

— Не знаю, — сказал Фишар. — Если бы я знал, я бы, вероятно, не спрашивал вас… Возможно, покорюсь. — И он усмехнулся.

— Мы уедем, — сказал Нывлт. — Пока я не верю в такой исход, и главным образом потому, что мне не хочется верить. Я надеюсь, что коммунисты совершат какую-нибудь ошибку, что они переоценят свои силы. И, может быть, это на время отодвинет их победу. Много ли нам остается жить? Поэтому я и говорю все это, поэтому хочу реорганизовать СТП и буду делать вид, что ничего не происходит, что будущее за нами. И вам я советую поступать так же.

— Боюсь, что я уже не смогу, — сказал Фишар и почему-то посмотрел на часы.

Он вдруг почувствовал, что застигнут врасплох, что он упускает время. Все предполагают в случае неудачи уехать за границу. А он, Фишар, знает, что не сможет этого сделать. У каждого из них там уже давно что-то на примете, а вот его там ничто не ждет. У него есть квартира, полная дорогих старинных безделушек, и Люция… Есть еще Марта. Вот все, чем он живет. А что в этом хорошего? Он вдруг почувствовал, что потеряет Люцию, останется только Марта, старая, утомленная, истеричная Марта. И пустая, ненужная жизнь. К чему она?

— Куда мы уедем? — прервал неожиданно его мысли робкий, почти просящий голос жены Нывлта. — Почему ты мне об этом ничего не говорил, Яромир?

— Мы пока только теоретизируем, — сказал, картавя, Нывлт; было заметно, что ему этот разговор неприятен. — Незачем было тебе об этом говорить. Правда, я принял кой-какие меры на всякий случай. Я подумываю о Канаде.

Она с трогательным отчаянием сжала руки.

— В Канаду, — прошептала она, и в тоне ее прозвучала безнадежность.

Потом она спросила, собственно, это был не вопрос, а скорее напоминание и упрек:

— А как же Карел?

— Я надеюсь, что и он поедет.

Ее реакция на эти слова была неожиданно бурной. Она поднялась и, опираясь рукой о кресло, произнесла изменившимся голосом:

— Ты же знаешь, что он этого не сделает.

Нывлт сидел неподвижно, вполоборота к ней и пристально глядел на пылающий камин.

— Я не стану тебя принуждать. Ты будешь решать сама.

Она села, судорожно сжала руки на коленях и только прошептала:

— Боже!

Вот оно что! Вот то скрытое горе, которое тяготило Нывлта. Фишар почувствовал себя виноватым.

— Простите, — сказал он. — Я не подозревал этого. Меня интересовала скорее теоретическая сторона вопроса.

— Нет! Нет! — воскликнула она. — Вы не должны извиняться. Я вам благодарна за этот разговор.

— Элишка права! — сказал Нывлт. — Вы не должны упрекать себя, доктор. Может быть, без вас у меня не хватило бы мужества это высказать. Дело в том, что у моего сына совсем другие взгляды. Он ушел от нас еще во время войны, то есть, — поправился он, — точнее сказать, ушел от меня. И больше не возвращался в мой дом…

— Я никогда ни в чем тебя не упрекала, — сказала госпожа Нывлтова. — Никогда не упрекну. Не знаю только, сможет ли он теперь подчиниться твоей воле.

— Может быть, все эти рассуждения преждевременны, — попытался закончить разговор Нывлт.

— Ты же знаешь, что нет, — решительно ответила его жена.

Нывлт молчал, не решаясь возразить. Обращаясь к Фишару, она сказала:

— Мой сын — коммунист, господин доктор.

Фишар смущенно кивнул и понял, что необходимо либо переменить тему разговора, либо уйти.

— Так вы хотите и после всего того, что было сказано, представить меня как будущего генерального секретаря СТП?

Нывлт встал и прошелся по холлу, заложив руки за спину и опустив голову. Наконец он остановился перед Фишаром и, глядя ему в глаза, сказал с усталой улыбкой:

— А что еще мы можем делать? Доиграем этот фарс до конца, доктор.

Госпожа Нывлтова встала, подала Фишару руку и со смутной, едва заметной улыбкой на губах, не говоря ни слова, удалилась.

Нывлт снова сел у камина. Фишар молчал, боясь коснуться того, о чем тут только что говорилось. Ему пришла в голову фраза, которую он недавно где-то вычитал: «Сын восстанет против отца, жена — против мужа». Он старался вспомнить, откуда эти слова; вероятно, из каких-нибудь старинных текстов.

— Вот так обстоит дело, — заговорил Нывлт. — Мой сын инженер, работает в Пльзени. Он иногда встречается с матерью, но порога этого дома не переступает. Я для него чужой человек, в лучшем случае. А не сегодня-завтра — враг. Я знаю, что он имеет на мать влияние…

Он помолчал и снова спрятался за свою иронию.

— Он сеет в ее душе семена бунта. Конечно, уверяет ее, что я ее поработил, пробуждает в ней, вероятно, прежние классовые инстинкты, — усмехнулся он. — Я не сержусь, боже сохрани, — продолжал он через минуту. — Не думайте, пожалуйста. Иногда я даже понимаю его. Он просто преодолел то, что я преодолеть не могу. А может быть, ему и не пришлось это преодолевать.

Фишар пристально посмотрел на Нывлта, и тот засмеялся.

— Французы называют это délicatesse[13], — объяснил он своим обычным полуироническим тоном. — У меня это свойство проявляется прежде всего в непреодолимом отвращении к той вульгарной шумихе, которой коммунисты приправляют иногда — я признаю это — даже правду. Может быть, вам это покажется мелочью, ведь речь тут идет скорее о форме, чем о содержании, но я именно так это воспринимаю. Я думаю, вы понимаете меня.

Конечно, Фишар понимает, еще бы ему не понять! Ему-то определенно придется преодолеть это отвращение, придется перестроиться, перестать существовать в своем нынешнем облике и напялить какую-то маску, шутовской наряд. Лучше всего ему подойдет маска усталого человека, который со всем примирился и перестал тревожиться о суетных мирских делах, о политике и прочих глупостях, перестал мечтать и потихоньку доживает свой век. Он будет немного скучать, утратит свою значимость и потеряет интерес к себе. Возможно, Люция сохранит к нему добрые чувства из благодарности и иногда зайдет утешить старого человека и узнать, не нуждается ли он в чем-нибудь.

Останется раздражительная, капризная, истеричная Марта. Да, перспективы невеселые.

Правда, есть еще одна возможность. Не сдаваться, продолжать борьбу. Конечно, новые условия потребуют новых методов. Ему придется изображать человека, у которого хотя и в последнюю минуту, но все же еще вовремя открылись глаза, который понял подлинный смысл событий и раскусил намерения и махинации — ну да, реакции. Вероятно, не он один выберет в ближайшее время такой путь.

— Значит, вы окончательно решили, — обратился он к Нывлту. — Уедете, даже если… — Он запнулся и не докончил фразу.

Но Нывлт понял, что он хотел сказать.

— Да, даже если моя жена откажется поехать со мной, — вы это хотели сказать? Да, я поеду один!

— А как вы думаете, что ждет тех — я имею в виду людей вроде меня, — кто решит остаться?

— Что? Прозябание. И это в лучшем случае, если они чисто случайно избегут тюрьмы, — ответил Нывлт не задумываясь.

В сад въехали одна за другой несколько машин. Съезжались члены СТП. Фишар вдруг почувствовал, что он не в силах сидеть на заседании и выслушивать оптимистические речи. Ему надо подумать о собственном спасении. Именно теперь необходимо обеспечить себе прикрытие. Завтра, возможно, будет поздно. Он послушается Шмидтке. Шмидтке прав, как всегда. Пока он еще не знает, как это сделать, к кому обратиться, кому сообщить, что он прозрел, что у него в эти дни открылись глаза. Может, обратиться к Пьесену, старому члену коммунистической партии, с которым он перед войной сталкивался и которому даже несколько раз помог. Есть еще художник Ванек. Фишар видел недавно его имя в газетах, он занимает какой-то пост.

— Пойдемте, — сказал Нывлт и взял его под руку. — Сделаем веселые лица и пойдем.

7

Людвик всегда был склонен переоценивать значение собственной жизни и воспринимал самые обычные случаи, которые касались его лично, как нечто исключительное. В этом, конечно, не было ничего необыкновенного — так происходит с большинством людей, но у Людвика это проявлялось в большей степени. Он легко терял голову. Рушился мир, и вселенной грозила катастрофа. Любая встреча была для него необычной встречей. Часто, когда случившееся производило на него особое впечатление, он готов был видеть в нем более глубокий смысл, нечто роковое. Он был склонен к суеверию и хотя и не сознательно, а скорее подсознательно верил, что кто-то свыше управляет жизнью людей. Он не мог точно назвать эту силу — это не был ни бог, ни рок. Людвик боялся таких слов. Скорее, он верил в какую-то непостижимую закономерность, в то, что люди определенного типа непременно должны встретиться и что между такими людьми существует взаимное притяжение. Разумеется, на него сильно повлияли годы, проведенные в концлагере. Многие, кто побывал там, могут подтвердить, что самой легкой, естественной и удобной защитой от всего непостижимого, что там свершалось — истязания, казни, так называемая селекция, — был фатализм. Не вникать, не раздумывать. Чему быть, того не миновать. В то время в его душе не было глубоких противоречий. Он просто принимал события такими, как они есть, независимо от того, нравились они ему или нет. Лишь позднее, размышляя о том, что произошло в эту пятницу, когда скрестились и переплелись судьбы многих людей, до того совершенно чужих друг другу, он решил, что это было не случайно. Хотя, конечно, можно отделаться старыми поговорками, что мир тесен и что гора с горой не сходится, а человек с человеком сойдется. Очевидно, так оно и было.

Людвик решил не ходить на редакционное совещание. Впрочем, он и не знал, вправе ли вообще он идти туда. Он сложил, упаковал свои личные вещи и корреспонденцию и оставил их в проходной. В два часа, когда совещание, вероятно, началось, он уже сидел в «Сплите» с Краммером.

Краммер радостно приветствовал его. Он уже стал побаиваться, что ему придется пить до вечера одному. На шесть часов у него было назначено свидание с американцами, а до тех пор ему не оставалось ничего другого, заявил он, как топить свои мрачные мысли в алкоголе. Их разговор, естественно, вертелся вокруг этих мрачных мыслей, точнее сказать, Краммер продолжал размышлять в таком же духе, только делал это вслух.

Он начисто отвергал оптимистические прогнозы дальнейшего развития событий, а также отметал все попытки Людвика утешить и разубедить его.

— Должен вам сказать, милейший идеалист, что я принадлежу к тому типу людей, которых нельзя втиснуть в какие-то рамки. Для коммунистов все ясно и просто. Я для них реакционер, декадент, космополит, человек, как говорится, без роду, без племени. Но при этом я довольно ясно сознаю правомерность происходящего. А ведь то, что правомерно, то правильно и нередко справедливо. Но я не смогу убедить коммунистов в том, что я так думаю и что я иной. Поэтому мне придется уехать. Я бы, пожалуй, поехал в Палестину, но, в сущности говоря, я антисемит. А коммунистам я никогда не прощу того, что они заставили меня вернуться к жене…

Он горько рассмеялся и с видом, выражающим покорность судьбе, выпил.

— Краммер, — сказал ему Людвик, — мне хотелось бы узнать одну вещь. Ведь вы прежде всего писатель, и все, что происходит вокруг вас, с вами и в вас, вы уже заранее проецируете в свои будущие литературные произведения…

— Откуда вы это знаете? — воскликнул Краммер. — Ведь насколько мне известно, вы не пишете…

— Ну, одним словом, знаю, — ответил Людвик. — Вы сами изображаете героев ваших будущих романов. Уж такой вы человек.

— Верно, и вы тайком грешите этим…

— Речь сейчас идет не обо мне, а о вас. Ведь вы иначе жить не умеете. А как же вы сможете писать там?

— А как бы я стал писать здесь? — засмеялся Краммер. — Ведь коммунисты не любят психологических романов. Они вообще не любят психологии. Но то, что вы говорите, очень интересно. И даже, может быть, это правда. Я, честно говоря, ненавижу литературу. Именно потому, что жизнь я вижу только сквозь нее. Поэтому, вероятно, я вижу ее в ложном свете, потому-то и свою собственную жизнь я стилизую под литературу. Таким образом, всякое настоящее горе и всякая настоящая радость искажаются в моем представлении, верьте мне. И знаете, я много раз замечал, что даже в минуты сильнейшего душевного напряжения я вдруг начинаю за собой наблюдать. И не только за собой, но и за другими. Однажды Фрэнсис в истерическом припадке (с ней часто бывали такие припадки, но этот был вызван ревностью и поэтому оказался особенно сильным) хотела меня застрелить. Она вошла в комнату с пистолетом в руке. Стоило ей нажать курок — и мне был бы конец. Но я смотрел на нее и на отверстие в дуле пистолета и говорил себе: «Господи боже мой, никогда бы не поверил, что она на такое способна. Мне это определенно нравится. А я-то думал, что она посредственность…» Но, как видите, я жив и здоров. Фрэнсис в последнюю минуту предпочла разрыдаться. Она лежала на полу и билась в истерике. Словом, посредственность…

Краммер кончил. Он выглядел утомленным. Выпил залпом бокал вина.

— Ну, а что вы будете там делать? На какие средства жить? — спросил Людвик.

— У Фрэнсис есть деньги. Во всяком случае, были…

— А если вы с ней не уживетесь?

— Что ж, это вполне вероятно, — кивнул Краммер. — Перед тем как вы пришли сюда, я поймал себя на том, что мечтаю. Мечтаю о совершенно реальном — о жизни. Настоящей, без литературы и без политики. Такого со мной давно уже не случалось.

— Что же это за мечта, Краммер? — спросил Людвик с сомнением в голосе.

— Я мечтаю об одном местечке в Калифорнии. У матери моей жены там небольшой пансион. Она сдает комнаты любовникам, новобрачным и коммивояжерам. После ее смерти Фрэнсис унаследует все это, и я бы мог спокойно дожить свой век на доходы от пансиона. Я перестал бы размышлять, рассуждать о литературе. Послушайте, ведь литература — это страшная глупость, и мир без нее отлично обойдется. Я буду думать только о деньгах, у меня будет управляющий, который будет меня обкрадывать, я стану препираться с ним из-за каждого гроша, а вечером буду сидеть в саду, курить трубку, смотреть на море и на горы и ни о чем, ну совершенно ни о чем не думать. Разве только о том, сколько я выручу за день и не приписать ли мне пару долларов к счету того набоба из Фриско. А если Фрэнсис будет со мной, я спокойно и без угрызений совести стану колотить ее, когда она начнет действовать мне на нервы. Надо только избавиться от мозга и от сердца. В условиях нашей цивилизации они только мешают человеку, это безнадежно устаревшая, почти допотопная аппаратура. Наступит, надеюсь, время, когда их заменят более совершенным механизмом.

Эту же мысль Краммер развивал все послеобеденное время. Он утверждал, что в Америке существуют машины, которые считают гораздо лучше, чем человек, что приборы могут создать совершенную с точки зрения формы гармонию. Страх, сострадание, жалость, состояние горя и радости исчезнут, человек с искусственным сердцем и мозгом будет гораздо лучше и точнее работать, будет гораздо лучше и точнее убивать, будет жить без любви, без вдохновения и вообще без всяких потребностей. Мы вступаем в век автоматического человека, в век роботов. А люди с естественным сердцем и мозгом, люди со слабостями, безусловно, будут порабощены этими совершенными человекоподобными автоматами. Наступит век атомного рабства, такого, какой человеческий мозг даже не в состоянии представить себе. Только попробуйте додумать все возможные последствия — и у вас закружится голова.

— Я не верю в это, — ответил Людвик. — Сам не знаю почему, но не верю.

— Не верите, потому что мы создали для себя как противоядия этому апокалиптическому будущему свой миф о жизни. Но ведь это только миф. А мы в него поверили. Это естественно. Умирающего легко убедить в том, что его спасет ацилпирин. Мы твердим, повторяем до омерзения фразы, вроде той, что жизнь неистребима. Но откуда мы это знаем? И почему она неистребима? А если даже так, то знаем ли мы все ее формы? Ну допустим, что жизнь неистребима. Но ведь в конце концов могут выжить только бактерии и вши. И все же это жизнь, да? А что же, разве сердце такой уж сложный прибор, что его нельзя заменить просто насосом? Разумеется, из синтетиков, — засмеялся он и продолжал: — Я себе представляю американские рекламы. Искусственное сердце с гарантией на десять лет. Запасное сердце! Замена на месте. Не поддается никаким инфарктам. У вас воспаление сердечной мышцы? Вы хотите избавиться от недостаточности митрального клапана? От стенокардии? Обратитесь в наше справочное бюро. Вы влюблены? Вас одолевает мировая скорбь? Можем предложить сердце и мозг с выключателем!

Водопад слов. Краммер пил понемногу, но не переставая и все глубже и глубже погружался в самоанализ. Он находил в себе только безнадежность, которую пытался прикрыть циничными афоризмами.

Людвик вдруг начал бояться Краммера, его ужасающей безнадежности, его бездонного отчаяния. Но так ли уж оно бездонно? — подумал он вдруг. Людвик внимательно прислушивался ко всему, что тот говорил, не спускал с Краммера глаз, от него не укрылся ни один жест, ни одна гримаса. Людвик пил мало, почти ничего, он медленно потягивал все одну и ту же рюмку и не давал Краммеру доливать себе вина. Краммер обладал одним хорошим качеством: он никогда никого не принуждал. Правда, и его нельзя было ни к чему принудить. А в те минуты, когда Краммер рисовал картину обесчеловеченного будущего, Людвик вдруг понял: в своем будущем Краммер уверен. И именно потому, что уверен в своем будущем, так как знает, что о нем позаботятся, он может позволить себе безнадежность и отчаяние. Между Людвиком и Краммером сложились такие отношения, что они не боялись говорить друг другу в глаза самые неприятные вещи.

— Послушайте, Краммер, — начал Людвик. — Все ваши прогнозы — ведь это тоже от литературы, а? И ваша безнадежность, которую вы с таким шиком демонстрируете, она вытекает из избытка уверенности, признайтесь!

— Что вы имеете в виду? — удивленно поднял глаза Краммер.

— Ничего особенного. Я думаю, что вам будет обеспечен не только безопасный, но и удобный отъезд отсюда. И я даже думаю, что и в Америке о вас позаботятся.

Краммер засмеялся и с минуту внимательно смотрел на Людвика, как бы взвешивая, можно ли доверить ему свою тайну.

— Прекрасно, что мы расстаемся. Мы уж слишком хорошо знаем друг друга. Но у вас неплохое чутье, идеалист. Вы угадали: обо мне позаботятся оба моих американца.

— Точнее говоря, посольство. Это вполне безопасно.

— Как хотите, — согласился Краммер с грустью. — Вы правы, я трус. Простите меня и выпейте со мной.

Они выпили.

— А вы знаете, какую работу вам предложат там? — спросил Людвик.

— Не очень чистую, надо полагать. Но я уверен, что как-нибудь выкручусь, когда попаду туда.

— А когда вы уезжаете?

— Не знаю. Ничего не знаю, я в их руках. Они придут около шести.

— Вы думаете, что мы уж больше не увидимся? — спросил Людвик. Время приближалось к пяти, и ему, пожалуй, пора было уходить.

— Полагаю, что увидимся, — ответил Краммер, но Людвик почувствовал, что он чего-то не договаривает. — Вы уже уходите? — спросил он.

Людвик объяснил ему, что приезжает приятель, которого он долго не видел и которому многим обязан. Возможно, жизнью.

— А стоит ли она благодарности? — Ирония Краммера вдруг утратила свою остроту. Он, видимо, сам устал от своего скепсиса.

— А кроме того, у меня еще одно свидание позже, — объяснил Людвик. Я собираюсь поужинать в Театральном кафе.

— Симпатичное местечко. Я думаю, вы ничего не будете иметь против, если и я там объявлюсь. Конечно, попозднее.

В этот момент Людвик даже не пытался представить, что могло бы получиться из встречи Краммера с Ондржеем. И в то же время ему хотелось, чтобы Люция познакомилась с Краммером. Ему хотелось поточнее узнать, что за человек Краммер, и он полагался на чутье Люции, на ее непосредственность и знание людей.

— Если вам моя компания покажется приятной и терпимой, — сказал Людвик, пожимая плечами.

Краммер перебил его, махнув рукой.

— Это не важно. Мне не хочется оставаться одному.

Когда Людвик простился с Краммером и вышел на улицу, он почувствовал облегчение, словно проснулся после тяжелого сна и увидел светлое утро. Но сейчас было не утро, а почти вечер. Улицы были полны людей, трамваи и машины грохотали. Мороз щипал лицо. Все было восхитительно реально. Людвик вдруг ощутил потребность войти в соприкосновение с людьми, которые сновали мимо него, окунуться в жизнь — шумную, галдящую, растекающуюся по тесным руслам улиц.

Над костелом святого Игнаца черное небо разорвала светящаяся синеватая полоса. Это было удивительно и как-то неестественно. «Щель во вселенную», — подумал вслух Людвик.

8

Держать жизнь в своих руках! Фишар сам не знает, почему эти слова пришли ему на ум. Может быть, потому, что он смотрит на самоуверенного молодчика, который только что появился. Этот молодой человек — ему, видимо, немногим больше тридцати — пришел, когда все уже сидели за столом, сел на свободный стул возле Нывлта, молча пожал ему руку и застыл в неподвижности. Внимание Фишара сразу же привлекло его лицо, длинное, с острыми чертами, несколько выдающимся вперед подбородком, высоким лбом и колючим, пристальным взглядом. Его крепко сжатые губы не улыбались. Он производил впечатление чрезвычайно целеустремленного человека, который точно знает, зачем он здесь, чего он хочет и чего ждет от странного общества, собравшегося в сводчатом холле виллы Нывлта.

Уж он-то держит свою жизнь в руках. Что-то в нем возбуждало зависть Фишара, может быть, его молодость или то ощущение уверенности, которое от него исходило. И он, Фишар, когда-то держал жизнь в руках. Или по крайней мере думал, что держит. Но в один прекрасный момент она выскользнула у него из рук. Уже в конце войны он потерял почву под ногами. Земля закачалась под ним. Приходилось балансировать, чтобы не сломать шею. И хвататься за что угодно, даже за таких типов, как Шмидтке-Смит. Но похоже на то, что чем дальше, тем становится хуже. Хлоп! — и ты на дне пропасти. Возможно, у каждого человека бывает в жизни такой период, когда он вдруг оказывается не в состоянии идти в ногу с происходящими событиями, допустит ошибку, а та порождает дальнейшие ошибки; солжет — и одна ложь влечет за собой другую; совершит преступление — и оно толкает на новые преступления. Просто человек выходит из-под собственной власти, теряет контроль над собой и становится игрушкой обстоятельств. Он не сопротивляется, не защищается, не ищет выхода. У всех, кто сегодня собрался сюда, почва ускользает из-под ног. И разница между всеми ними и Фишаром только в том, что он это сознает, а они пока еще нет. В этот момент они еще полны веры в то, что их может спасти СТП, деньги или тот загадочный самоуверенный человек, который сидит по правую руку от Нывлта.

Нывлт начал речь. Он излагал, по существу, то же, что говорил Фишару незадолго перед тем, но более убедительно и выразительно, чтобы замаскировать свои сомнения. Он строил планы, говорил о будущем, о необходимости постепенного и разумного перехода к здоровому и энергичному предпринимательству, о планах реорганизации национализированной промышленности, о необходимости строить национальную экономику на более здоровом финансовом фундаменте, о патриотическом долге изменить ориентацию отечественного хозяйства, прежде всего в том смысле, что оно должно участвовать в грандиозном плане экономического обновления Европы, называемом для краткости «планом Маршалла». Он говорил о Фишаре как о будущем генеральном секретаре СТП, расхваливал его способности, такт, наблюдательность. Затем Нывлт коснулся реорганизации банков, прежде всего учреждения центрального торгово-промышленного банка, во главе которого он хотел бы видеть известного специалиста доктора Кнаппа.

Смотри-ка, Кнапп! Старый знакомый. И за него Фишар однажды пытался было ухватиться. Может, в банковских делах он и разбирается, но в остальном — набитый дурак. Фишар слышал, как он выступал свидетелем защиты в суде по делу протекторатного министра Бинерта, и похоже, что только глупость и наивность, вызвавшие и у суда и у публики скорее смех, чем негодование, спасли его от ареста тут же, на месте. Теперь его, очевидно, гложет какой-то недуг. Куда девалась его педантичная элегантность.

— Старые бойцы собираются вновь, — приветствовал он Фишара высоким визгливым голосом.

Весь ссохшийся, желтый, он был воплощением ненависти. Казалось, одна только ненависть еще привязывает его к жизни. Да, действительно иногда человек должен слишком сильно любить или слишком сильно ненавидеть, чтобы остаться в живых. Утром звонила Люция, была холодна, говорила с ним ледяным тоном. Сколько уж дней он с ней не виделся. Вероятно, поэтому она сердится на него. Нет, она не так мелочна.

— И хотя ситуация крайне серьезна и требует огромного напряжения наших нервов, я полагаю, господа, что могу заявить с полной ответственностью… — слышит он голос Нывлта.

Это было бы даже забавно. Было бы забавно, если бы Фишар мог сидеть тут как сторонний наблюдатель, как человек, которого все происходящее здесь не касается, и смотреть, как с этих людей спадают маски. Вот напротив него сидит фабрикант Зеленый. Перед войной Фишар бывал у него в гостях, и они ездили на охоту, Марта иногда встречалась с его женой. Зеленый был скорее мелким жуликом, чем крупным мошенником; теперь он с обожанием смотрит на Нывлта, в нем он видит человека, который их спасет. Кажется, у него две фабрики кожаных изделий. Он вышел в люди, собственно говоря, во время войны. И теперь может все потерять. Тяжелая жизнь. Перед войной конкуренция Бати, которую он не мог выдержать, а теперь декреты о национализации. Интересно было бы заглянуть в его насмерть перепуганную душонку спекулянта. Там, наверное, не найдется места ни для чего другого, кроме денег.

А возле него сидит господин Гатле. Он похож скорее на мелкого лавочника, чем на крупного текстильного промышленника, — кругленький, веселый, довольный, добродушный. Во всяком случае, он выглядит веселым и довольным. Дела идут потихоньку. Но в его добродушии Фишар имеет основания сомневаться. Он защищал его перед войной в нашумевшем скандальном процессе; были серьезные подозрения, что его жена не покончила с собой, а была отравлена добродушным господином Гатле. Этого не удалось доказать, вернее, никто не хотел этого доказывать. На этом деле заработали тогда многие, в том числе и он, Фишар. Он никогда не испытывал по этому поводу угрызений совести. И действительно, при чем тут совесть?

В былые времена он умел отделываться от подобных вещей шуткой — ведь такова его профессия, и, честное слово, порой забавная и волнующая профессия. То есть сам Фишар умел делать ее забавной и волнующей. А угрызения совести не беспокоят и господина Гатле, постаревшего за это время на добрых двадцать лет. Фишара он не узнал совсем или принял его за кого-то другого. Он долго пожимал ему руку и повторял: «Передайте мой привет супруге. Как детки?»

Действительно, это какой-то парад кукол из паноптикума. Может быть, Нывлтом руководило врожденное чувство юмора, привычка иронизировать по собственному адресу, когда он решил собрать у себя именно этих людей. Фишар знает многих из тех, кто склонился теперь над столом либо с надеждой устремил взгляд на говорящего Нывлта. И о каждом из них ему что-нибудь известно. Это поистине парад мошенников и жуликов, но эту свою сущность они всю жизнь прикрывали улыбками, экстравагантностью или наигранной скромностью. В их мире всегда что-то скрывали и что-то разыгрывали. Такое открытие Фишар сделал не сейчас, это известно ему давно. Он тоже притворялся и тоже пытался маскировать что-то вместе с ними и отдавал себе в этом отчет. Но теперь ему еще известно и то, что больше так не будет, что этому миру пришел конец, решительный конец, что он гниет и разлагается, не способен уже защищаться и неизбежно потерпит поражение. Несомненно, это осознает сейчас и Нывлт. Он окончил свою речь, устало опустился в кресло, подпер голову рукой, прикрыв ладонью глаза. Он рад, что уже отговорил, и теперь думает о своем.

Он предоставил слово господину Гуммелю. Да, он назвал имя — Гуммель. Гуммель будет информировать собрание о текущем моменте. Гуммель!

«Приблизительно пятнадцатого марта вас посетит человек, которого зовут Гуммель. Вам бы следовало запомнить это имя, доктор», — говорил ему в среду утром Годура. А какой сегодня день? Пятница. Неужели это было только позавчера?

Может быть, тут простое совпадение имен? Но нет, это маловероятно. Фишар знает, что перед ним тот самый человек, о котором говорил Годура. Человек, названный этим именем, встал, точнее, вскочил, вытянулся по-военному; лицо холодное, жесткое, без тени усмешки; столь же холодным и равнодушным взглядом он окинул собрание. Голос резкий, от него не скроешься, он заставляет слушать себя, он назойливо врывается в убаюкивающую тишину комнаты, залитую желтоватым светом, который падает со сводчатого потолка.

Кризис из скрытого состояния перешел за эти часы в открытую форму. И хорошо, что это произошло именно теперь. Самонадеянность коммунистов растет изо дня в день. Пора переходить от обороны к наступлению. Ждать больше нечего. Завтра, возможно, будет поздно. Завтра могут быть потеряны и те позиции, с которых сегодня ведется наступление. И международная ситуация именно сейчас наиболее благоприятна. Ослабленный войной Восток еще не может себе позволить военную интервенцию. А коммунисты одни, без поддержки не пойдут на захват власти насильственным путем. На их стороне практически только органы безопасности, да и то с оговорками, а на армию рассчитывать им нельзя: они слишком хорошо знают, кто там решает все. Офицерский корпус! А офицеры на нашей стороне или же перейдут на нашу сторону в решающий момент. Пока возможно, мы будем действовать законным и мирным путем. Тем не менее придется принять, видимо, в ближайшие часы некоторые меры военного характера. Имеется в виду радиостанция, захватить которую надо во что бы то ни стало. Для этого все уже подготовлено.

Следовало бы также учесть, что политический кризис затянется и может углубиться. Видимо, чем дольше он продлится, тем лучше. К каким результатам он приведет — сомневаться не приходится. Президент дал надежные гарантии влиятельным политическим деятелям. А это время надо использовать для того, чтобы привлечь на нашу сторону всех потенциальных союзников в таких организациях, как студенческие союзы, «Сокол» и тому подобное. Сегодня подали в отставку министры национально-социалистической и народной партии, к ним присоединились словацкие демократы, а к ночи присоединятся и социал-демократы. Больше половины министров уйдет из правительства, и тогда, как положено, премьер-министр должен будет заявить об отставке всего правительства. А это будет означать, что уйдут и коммунистические министры. Можно ожидать, и это даже вероятнее всего, что президент поручит формирование нового правительства снова коммунистам.

— И в этот момент мы, значительно усилившись, начнем ставить условия, и притом такие…

Учесть, рассчитать! Стоит хорошенько рассчитать — и все получится. Только Фишар таким расчетам больше не верит. Он уже из опыта знает, что в таких делах даже самые точные расчеты подводят. Ну да, все учтено. Начиная с того, что коммунисты не примут условий, которые им поставят партии «гражданского блока». Затем, очевидно, президент обратится ко второй по значению партии — национально-социалистической, и условия коммунистов в свою очередь не примет Зенкл. В общем, ни туда ни сюда. И тогда наконец будет образовано правительство из людей, к политике не причастных, — правительство специалистов, которое спасет нацию. Из правительства уйдут и коммунисты и другие партии, и страной управлять будут, допустим, эти господа из СТП.

Где в этом уравнении неизвестные? Если бы у него не было опыта, если бы здесь сидел Фишар сорок пятого года, его, наверное, убедил бы этот молодой, целеустремленный и бесстрашный человек. Потому что он действует на основе хладнокровного расчета, потому что он полон решимости ответить террором на коммунистический террор, потому что у него каменное лицо и каменное сердце. Настоящий мужчина! Маленький Наполеон. События у него в руках.

Все, кто здесь сидит, верят ему в эту минуту, потому что им хочется кому-то верить. А он сейчас начнет обдирать их. Четверть миллиона — немедленно, в ближайшие дни — два миллиона, затем пять миллионов. Нет смысла торговаться о цене, как говорил господин председатель, которую вы заплатите за ваше спасение! Фишар посмотрел на Нывлта: тот сидел, удобно развалившись и вытянув под столом ноги. Он почувствовал взгляд Фишара, повернулся к нему и спокойно улыбнулся.

— Кто это? — спросил Фишар, указывая на самоуверенного оратора.

— Наш политический советник и верный друг, — ответил Нывлт, приложив палец к губам.

Когда Гуммель закончил свою сжатую, безличную, но, как казалось, впечатляющую речь, на какое-то время наступила тишина. Иногда и тишина бывает красноречивой, но эта была скорее сонной, вялой, утомительной. Желтоватый свет падал со сводчатого потолка на середину просторного холла, а углы его были погружены в полумрак. «Совсем как в склепе, — мелькнуло в мозгу Фишара. — А это заседание напоминает сборище покойников». Ему стало смешно. Его вдруг потянуло на свежий воздух, к нормальной жизни. Он решил встать, сделав вид, что ему понадобилось выйти в туалет, а потом незаметно взять в коридоре пальто и сбежать отсюда. Но когда он хотел осуществить свое намерение, слово взял Гатле. «Уйду, когда он кончит», — решил Фишар.

Господин Гатле был взволнован. Прежде чем начать говорить, он выдавил из себя несколько раз сиплое «кхе-кхе», ударил костяшками пальцев по столу, потом дробно забарабанил пальцами. Было видно, как тяжело он дышит, как лицо его покрылось испариной.

— Так, значит, нас должен спасти Бенеш. Опять Бенеш! Он может уже взять на это патент! Сперва он заигрывал с большевиками, а теперь будет нас от них спасать. Вы все заигрывали с большевиками. А когда увидели, что ничего из этого не получается, вам захотелось наших денежек. Я хочу знать, кто за всем этим стоит? Нам нужны гарантии, господа. Я ни кроны не поставлю на Бенеша. Зачем он ездил к ним, в Москву? Почему он сразу же не взял их за горло? Я хочу знать, кому даю деньги. И если вы, господин Гуммель, не гарантируете, что нам помогут американцы, так надо подождать. Если спасти положение могут только наши денежки, «соколы» и студенты, то покорнейше благодарю! «Соколы» и студенты! — выкрикнул он еще раз.

Нывлт насторожился, но, прежде чем он собрался встать, Гуммель выпрямился — его лицо стало, если только это возможно, еще более каменным и более ледяным — и с нескрываемым презрением посмотрел на Гатле.

— Не будем дискутировать, — сказал он строго. — Это вам не болтовня за кружкой пива. На карту поставлено все, господа, и промедление опасно.

— Да кто вы такой? — вспыхнул снова Гатле и в ярости принялся колотить по столу своими маленькими круглыми кулачками. — Кто вы такой? Какие даете гарантии?

— А если вас кто-нибудь будет вытаскивать из воды, вы что, у него сперва потребуете удостоверение личности? — закричал в ответ Гуммель.

Нывлт встал и взглядом дал понять Гуммелю, что все уладит. Но он не успел это сделать, Гатле, который все еще стоял за столом, сперва закашлялся, весь скрючился и повалился на стол, потом издал звук, как будто глотнул воздух, и сполз в кресло. Фишар обратил внимание на его глаза. Они вдруг неестественно расширились, и в них отразился ужас, словно он увидел что-то кошмарное. Но прежде чем Фишар понял, что произошло, соседи Гатле склонились над ним.

— Боже мой, господин Гатле, — завопил сидевший возле него Зеленый. — Посмотрите на него!

Наступило замешательство. Скрюченное, холодеющее тело Гатле продолжало покоиться в кожаном кресле, и никто из присутствующих не решался к нему приблизиться. Все молча стояли полукругом перед ним.

Фишар сразу же отступил к камину. К нему подошел Нывлт.

— Вы хотите позвонить? — спросил он Фишара.

— Нет, нет! — ответил Фишар, — мне нехорошо, — и он показал на сердце.

Нывлт снял со стоявшего на камине телефона трубку и спросил нервозно:

— Вы не знаете, что делают, когда в доме покойник? Неужели сюда придет полиция, а?

Больше чем его слова, Фишара поразил холодный, жесткий и враждебный взгляд Нывлта. Он молча поклонился и, не попрощавшись ни с кем, вышел.

9

Людвик ходил по длинному сумрачному коридору вокзала, ругая себя, а в голове его мелькали обрывки мыслей, и внимание перескакивало с предмета на предмет. Ожидание Ондржея и встреча с ним была для него не слишком приятной обязанностью.

«Заслуживает ли это благодарности?» — вспомнились ему слова Краммера.

Кого он, собственно, ждет? Тот Ондржей Махарт из Катаринаберга, конечно, давно уже не существует, как не существует Франтишек, как не существует Людвик Янеба. Пожалуй, только имена и остались. Он дожидается тут чужого человека, мир которого ему неведом, непонятен, он не может его даже представить себе. Встретятся два чужих человека, которые в лучшем случае будут одинаково удивляться, как чужды они друг другу. Еще утром мысль о встрече с Ондржеем волновала Людвика и возбуждала его любопытство. Но теперь ему стало ясно, что им не о чем говорить друг с другом. Они будут делать вид, что все по-старому: подумать только, это ты, Ондржей! Это ты, Людвик! Ты женат? Где работаешь? И больше ничего. Еще, может быть, — помнишь? Помню. Людвик даже не может представить себе лицо Ондржея. Временами перед ним вдруг предстает Ондржей таким, каким он был в Катаринаберге, — худой, с наголо обритой головой, с лихорадочно блестевшими глазами. Людвик мысленно видит, как Ондржей сидит на нарах, поджав ноги и обхватив их своими тощими руками. Но тот Ондржей, который придет, не будет тощим, голова его не будет обрита, на нем не будет полосатых лохмотьев и деревянных башмаков. Да узнает ли он Ондржея? Ондржей писал, что приезжает на съезд заводских советов.

«Нельзя допускать этого съезда, — говорил утром Чермак. — Восемь тысяч делегатов! Ты знаешь, сколько денег это стоит? А государственным служащим коммунисты не хотят прибавить зарплаты. Сброд все они. Хотят согнать своих людей в Прагу и устроить путч. Будут топать ногами и запугивать».

Вероятно, Ондржей тоже едет в Прагу топать ногами и запугивать. Мы будем притворяться, что все по-старому, что ничего не случилось и ничего не происходит. Но что-то происходит, незримо, незаметно, а каждого словно поджаривают на сковородке. Он сам поссорился с Геврле, Краммер хочет уехать, Прухова выгнала служанку, девять министров подали в отставку, Ольга мерзнет в нетопленной комнате.

Он зашел к ней, после того как расстался с Краммером. И когда оказался в ее краях, в своих и Ольгиных краях, все доводы рассудка показались ему нестоящими и ничто не могло помешать ему зайти к ней. Он проводил у нее — за редким исключением — эти часы каждый день. Не может быть, чтобы она не ждала его, говорил он себе. А кроме того, он хотел проверить себя. Ему вдруг показалось, что любовь Люции сделала его сильным, но в глубине души он сознавал, что по-прежнему трусит, что он лишь вооружился этой любовью для того, чтобы завоевать Ольгу. Она вышла открыть ему дверь, закутанная в клетчатый плед, который обычно лежал на ее тахте.

— Заходи, — сказала она раздраженным тоном, — но смотри, замерзнешь. У меня не топлено.

Он тут же пожалел, что пришел к ней.

— Я заглянул к тебе на минутку. Мне уже надо идти, — ответил он, демонстративно поглядев на часы.

— В театр… на что? — спросила она без всякого интереса, когда они вошли в нетопленную комнату.

У окна стоял электрокамин, но его тепла не хватало, чтобы обогреть высокую комнату. Ольга завернулась в плед, с ногами забралась в кресло и взяла книгу. Она все еще читала «Долину решений».

— Почему ты не протопишь? — спросил Людвик после минутного молчания. — Случилось что-нибудь с печью?

— Мать прогнала Элен, — объяснила Ольга. — На какую пьесу ты идешь? — спросила она снова.

— Я не иду в театр, у меня свидание, — ответил он.

Ольга удивленно, не без кокетства, подняла на него глаза. Она не привыкла, чтобы он проводил свободные вечера не с нею, а с кем-нибудь другим.

— Приезжает Ондржей, — сказал он.

— Кто? — спросила она, не понимая, о ком идет речь.

Людвик рассказывал ей об Ондржее много раз. Он говорил о нем всегда, когда речь заходила о Катаринаберге.

— Ондржей Махарт. Из Кржижанова. Я был с ним в концлагере.

— Он из Кржижанова? — вдруг заинтересовалась она.

— Ведь ты же о нем знаешь.

— Я не поняла, что речь идет о нем. Что он делает?

— По-моему, он работает на бывшем вашем заводе, — засмеялся Людвик.

— Пригласи меня! — вдруг решительно заявила Ольга и заметно оживилась. — Я хотела с тобой поговорить.

— О чем?

— В другой раз. У тебя мало времени.

— О чем, скажи? Тебе что-нибудь нужно? — настаивал он.

— Нет, право, лучше в другой раз. Когда мы останемся вдвоем. А сегодня мне хочется быть среди людей. Где можно вас найти?…

— Не знаю, не покажется ли тебе это скучным. Будут одни воспоминания, — сказал Людвик.

— Так что же, мне сидеть тут одной в этом леднике?

— Почему ты не затопишь? — спросил Людвик, посмотрев на высокую печь, выложенную белыми изразцами.

— Я пришла домой только после обеда. Мы обедали с Люцией.

Когда она сказала это, Людвик немного испугался. Но ему ловко удалось изобразить полное равнодушие к тому, что она сообщила.

— Хоть бы ночью здесь было тепло, — сказал он.

Она с раздражением махнула рукой.

— Пришлось бы топить во всей квартире, и у мамы тоже. Люция сказала… — она запнулась, но потом спросила: — Что ты ей говорил обо мне?

— Не помню, чтобы мы с ней говорили о тебе, — солгал Людвик.

— Тогда кто-то из вас говорит неправду. Я, мол, притворяюсь, что питаю к тебе чувства, — засмеялась она.

— Не знаю, впрочем, может, что-нибудь такое и было!

— Я перееду к тебе, — сказала она вдруг, совершенно ошеломив Людвика.

— Ради центрального отопления? — спросил он с иронией. — Тебе не хочется топить.

И тут же Людвик почувствовал, что в другое время он совершенно иначе реагировал бы на ее слова. Он, безусловно, сразу же постарался бы осуществить ее идею. Или по крайней мере сказал бы: «Я тебе это много раз предлагал, ты знаешь, что можешь переехать, когда захочешь». Но сейчас у него вызвало раздражение то, что она заявила ему об этом таким не допускающим возражения тоном. Его замечание обидело Ольгу.

— Ну хорошо. Не будем говорить об этом.

— Ты это и хотела мне сказать? — спросил он.

— Возможно, — сказала она холодно.

— Если ты хочешь идти со мной, самое время начать одеваться.

— Я приду к вам. Где вы будете?

— В «Театральном». Но не раньше девяти.

— Это меня устраивает. Если мне станет скучно, я дождусь Люции.

Людвик улыбнулся. Все это превращалось в фарс. Краммер, Ондржей, Ольга, Люция. Что будет, когда они сойдутся все вместе?

Вокзальное радио сообщило о прибытии скорого поезда из Остравы. Людвик стоял, прислонившись к колонне, и втайне надеялся, что Ондржей не приедет, что они не встретятся, и в то же время боялся, что они не узнают друг друга и разминутся. Он заглядывал в лица пассажирам, которые появлялись из темного туннеля и постепенно вливались в равномерно текущий, плотный поток людей. Кто-то подошел к нему сзади и коснулся его плеча. Людвик обернулся.

— Пришел все-таки! — сказал человек, в лице которого Людвик с трудом распознал черты прежнего Ондржея Махарта.

Ондржей окреп и показался Людвику гораздо меньше ростом, словно врос в землю. А глаза, лихорадочный блеск которых вспоминался Людвику, смотрели теперь спокойно, с веселым любопытством. Он был одет с провинциальной тщательностью и аккуратностью. Новое зимнее пальто, серая шляпа тоже выглядела совсем новой, добротное кашне аккуратно завязано. Перед Людвиком стоял человек, которого он не знал.

Людвик улыбнулся, пожал плечами и сказал только потому, что больше уже нельзя было молчать:

— А почему бы мне не прийти?

— А почему бы прийти? — ответил вопросом Ондржей.

— А куда бы ты пошел? Оба рассмеялись.

— Не знаю, — сказал Ондржей. — В поезде говорили, что сегодня во всей Праге не найти ночлега.

— Не найти, — подтвердил Людвик.

Они вышли на улицу. Людвику показалось, что темнота стала еще гуще, небо затянулось темными тучами, люди превратились в мелькающие тени, а над ними из громкоговорителя разносился сильный, глубокий голос:

«Необходимо, чтобы самые широкие слои нашего народа узнали о том, что политическая обстановка в стране обострилась до предела».

Ондржей поставил чемоданчик и взял Людвика под руку.

— Подожди-ка, — сказал он, прислушиваясь с интересом.

Они остановились на краю тротуара у входа в здание вокзала, и пассажиры, выходившие оттуда с чемоданами, непрерывно их толкали.

— Встали поперек дороги, — сказал кто-то.

Людвик схватил Ондржея за руку.

— Пойдем, — сказал он. — Сегодня министры подали в отставку.

Ондржей не ответил, только кивнул головой.

«…с очевидной ясностью проявил себя как антидемократический, враждебный народу, антисоциалистический блок, который поставил перед собой цель подорвать режим народной демократии и добиться перехода власти в руки объединенных сил реакции…»

Ондржей стоял, слегка наклонив голову, и смотрел куда-то вдаль, весь превратившись в слух. Людвик увидел приближающуюся «семерку». Он взглянул на часы: было четверть девятого.

— Пойдем, — сказал он Ондржею, — вот наш трамвай. Ты услышишь все это еще сто раз.

Он подхватил чемоданчик Ондржея и, не выпуская его руки, повел через улицу, пробираясь среди толпы спешащих куда-то людей. Голос из громкоговорителя преследовал их:

«…лидеры этих партий изменили принципам Национального фронта… расколоть правительство…»

Они втиснулись в переполненный вагон. Ондржей протолкался в угол площадки. Людвик с чемоданчиком в руке невольно прижал его. Оба смущенно улыбались. Они посмеивались над своими злоключениями, только бы пе разговаривать.

— После следующей остановки будет посвободнее, — сказал Людвик.

Ондржей молча кивнул. На углу Индржишской улицы, где им надо было пересесть, стояли толпы людей, и их громкий говор, смех и крики заглушал знакомый голос из репродуктора:

«…бездеятельные и неспособные выполнить конструктивную программу правительства. Эти согласованные действия трех объединившихся партий завершились заявлением об отставке…»

Молодой человек без шляпы, вероятно студент, стоял на крыльце одного из домов и что-то выкрикивал, но его слова заглушало громыхание проезжавших трамваев.

Людвик с Ондржеем вскочили в один из них. Он был наполовину пуст. Людвик сел, поставил чемоданчик Ондржея под скамью и указал Ондржею на свободное место.

— Я сидел всю дорогу, — сказал Ондржей, задумчиво глядя на улицу сквозь полузамерзшее стекло.

— Господи Иисусе Христе, снова будет война, — сказала женщина, сидевшая в углу вагона. — Говорят, гражданская!

Голова женщины была покрыта шерстяным платком, на коленях у нее сидел мальчик лет четырех.

— Ну что может случиться? Ничего не случится, — набросился на женщину человек в черной барашковой шапке, который сидел напротив нее. — Человечество уже устало от войны! — с пафосом, но не очень убедительно добавил он чуть погодя и огляделся с победоносным видом, словно ожидая аплодисментов и выражения сочувствия.

Надо предложить Ондржею пойти поужинать в ресторан. Может быть, он откажется. Он, видимо, устал с дороги. И, вероятно, будет лучше, если он откажется.

— Говорят, — продолжала женщина, — что здесь уже полно американцев. Офицеров. А войска их стоят на границе.

Никто не ответил ей, несколько человек безучастно смотрели по сторонам, другие уткнули нос в газету.

— У кого нет билетов? — спрашивал кондуктор, проходя через вагон.

Люди боятся. Они не любят перемен. Пусть жизнь течет помаленьку, всегда одинаково, чтобы завтрашний день походил на сегодняшний и послезавтрашний — на вчерашний.

— Все бросились как безумные скупать все, что под руку попадется, — сказала женщина, подавая кондуктору замызганный билет.

— Куда вы едете, мамаша? — спросил кондуктор, разглядывая билет дальнозоркими глазами.

— В Нусли, к дочери. Везу ей мальчишку. Она, видите ли, работает…

— Как вы сюда попали, ведь вы ехали на шестнадцатом?

— А я сошла взять мальчугана. Она ведь работает, понимаете.

Они подъехали к Морани. Людвик поднялся и кивком головы пригласил Ондржея следовать за собой. — Через минуту мы дома, — сказал он.

— Здесь теплее, чем у нас, — заметил Ондржей, когда они шли по пустой темной уличке к дому, где жил Людвик.

10

Фишар был скорее подавлен, чем потрясен. Внезапная смерть Гатле лишь подтверждала, как ему казалось, что общество, которое он только что покинул, осуждено на гибель и переживает глубокое разложение. Если Фишара что-либо и волновало, так только этот внезапный переход от бытия к небытию, его простота и естественность и мысль о том, что нечто подобное может однажды произойти и с ним, с Фишаром. И тогда исчезнут заботы, мелочные интересы, потеряют смысл деньги, любовь и все остальное. Это конец. Абсолютный конец! Ему хотелось поскорее забыть об этом. Он был достаточно натренирован жизнью, чтобы уметь не думать о том, что его волновало. И теперь не будет думать. Теперь он один идет в темноте по глухим улочкам, никто о нем ничего не знает, и он может вдоволь наслаждаться одиночеством и свободой, пусть иллюзорной. Он решил удлинить путь и пройти мимо Града, потом по Нерудовой улице к Карлову мосту. В Граде окна дворца, возвышавшегося над черепичными крышами, теперь покрытыми снегом, были освещены. Одно, два, три, десять, двенадцать окон. За одним из них сидит человек, который думает, что он творит историю. И еще он думает, что ход истории можно рассчитать с математической точностью. Он сидит и считает, пересчитывает, умножает, комбинирует, он хорошо разбирается в теории вероятности, он точен, как машина, у него сильная воля — где-то Фишар читал, что он может работать по шестнадцати часов в сутки, — он полон веры в себя, и он в хорошем настроении, потому что его расчеты верны. Ошибка невозможна. Политика — это шахматы. Хладнокровно рассчитанное передвижение фигур. Но человек этот до сих пор не понял того, что в последние дни стало ясно ему, Фишару. Речь идет теперь не о политике и, само собой разумеется, не о шахматах. Речь идет о жизни. Столкнулись два принципа. А жизнь нельзя рассчитать, жизнь это не шахматы. Поэтому он, вероятно, будет удивлен, что противник ответит на его ход не так, как он предполагал — им самим продуманным и рассчитанным ходом, — что кони и пешки противника начнут скакать как и куда им захочется и что противник не спросит, дозволяется ли это правилами игры и предусмотрел ли такую возможность господин президент…

Фишар хорошо разбирается в этом. Он сам рассчитывал и комбинировал всю жизнь. Он тоже играл в шахматы и хотя не считал, что творит историю нации, но был уверен, что творит хотя бы историю собственной жизни. И его расчеты не оправдались. Поэтому он больше не будет комбинировать и рассчитывать. Теперь он решил избавиться от всего, что получилось в результате его математических подсчетов… а может быть, просчетов. Прежде всего надо избавиться от Шмидтке, да, теперь как раз самый подходящий момент избавиться от Шмидтке. Пнуть его ногой. Можно рискнуть и не обращать внимания на угрозы разоблачений.

Марта! Всякую сентиментальность — побоку. Он хочет только одного: сохранить кусочек своего маленького счастья, уголок, где будет тепло и солнечно, и жить там с Люцией. Но согласится ли Люция разделить его одиночество, одиночество Сенеки, где нет места честолюбию, где царит тишина и нет никакой суеты, где будут только книги, где человек становится мудрым и примиряется со своим уделом? Вправе ли он обречь на такое одиночество человека, который хочет еще что-то создать, чего-то достигнуть, который еще мечтает завоевать мир и творить историю своей жизни? Но у него, вероятно, просто не хватит сил отказаться от Люции, нет, у него не хватит сил и на то, чтобы замкнуться одному и порвать связь с жизнью. А эту связь с жизнью и олицетворяет Люция. Она сама жизнь. Его восхищает, как она умеет прислушиваться к жизни, понимать ее, как она непосредственно реагирует на все проявления жизни. Он, Фишар, никогда не был способен на это. Он всегда приспосабливал самого себя и свою жизнь к кому-то или к чему-то. Теперь он пытается приспособиться к Люции, и ему становится страшно, что Люция заметит это, что она распознает, каков он в действительности, если еще не распознала. Иногда ему кажется, что она все знает. А иногда кажется, что он ей вовсе не нужен, что она только терпит его возле себя, что у нее есть еще другая жизнь, что он, Фишар, просто оказался случайно на ее жизненном пути и остался на нем, как камень, который она не в силах сдвинуть. Ему не хочется думать о том, как к нему относится Люция. Он нашел бы в их отношениях слишком много трещин. Не стоит терзать душу. Пусть останется еще хоть ненадолго сладостная иллюзия, что все хорошо. Но поговорить с ней надо. Он скажет ей откровенно, к каким выводам он пришел в последние дни. Он спросит Люцию, может ли он рассчитывать на нее в своей новой жизни.

Спокойная жизнь, без всяких тревог! Надо принять во внимание и то, что исчезнут все побочные источники дохода и останутся в лучшем случае одни только адвокатские гонорары. Градецкая и подборжанская фабрики пойдут ко всем чертям при следующей волне национализации, о которой уже орут коммунисты, не будет доходов, которые приносят крупные фирмы, потому что они тоже пойдут ко всем чертям. Несомненно, растают и подношения благодарных клиентов, потому что им не за что будет благодарить его. Останутся только разводы и всякие мелкие гражданские дела — грошовые гонорары. Останется старый дом на Штепанской улице, если и его не отберут. Говорят, и дома будут национализировать. Возможно, дом было бы благоразумнее продать, в него приходится вкладывать слишком много денег; но кто теперь его купит? Есть еще вилла в Штернберке, которая уж совсем ни к чему, а пока что приходится брать для ее ремонта средства со счета своего и Марты. Суммы, которые он положил на имя знакомых — своих и Марты, — уж, конечно, обратно не получишь. С этим придется примириться и не рассчитывать на эти деньги. Конечно, он сделал глупость с шелком — его не надо было продавать. Хитрец Маречек ему наговорил, что шелк испортится, если его не хранить по всем правилам, он якобы залеживается и день ото дня обесценивается. Фишар купил уйму шелка — это были какие-то парашюты, ему их продал в сорок шестом Яновитц, когда эмигрировал в Англию. И вот он дал себя обмануть Маречеку. Ничего подобного, шелк не портится, не обесценивается. Маречек пустил его на дамские купальники и зашибает большие деньги.

За Карловым мостом он остановил проезжавшее мимо свободное такси и доехал до дома. Когда он вошел в квартиру, на него пахнуло спертым, несвежим воздухом, бросился в глаза беспорядок в комнатах. В кухне громоздилась немытая посуда, никто не вытирал пыль, постель не убрана. Комнаты не проветривались два дня. Он живет, по существу, лишь в одной комнате, кухней и прихожей он пользуется только тогда, когда хочет подогреть себе чай или сварить яйцо. В остальные комнаты он и не заглядывает. Прислуга, которая приходит к нему через день и которую он подозревает в кражах, смахивает пыль с кресел, пахнущих нафталином, и чистит пылесосом ковер. Квартира превратилась в музей. Необходимо все привести в порядок, возможно, не надо проявлять сентиментальность, а следует продать все, как только подвернется удобный случай, и устроить электрическое отопление в других комнатах — это понадобится, если сюда переедет Люция. Электрическое отопление, конечно, влетит в копеечку, рабочие будут топтаться в квартире и изуродуют стены, весной надо было бы стены окрасить. С тех пор как к нему перестала ходить Горакова, здесь все в ужасном запустении. Ему просто нужна постоянная прислуга, может быть, ему удастся снова уговорить Горакову, в конце концов, прошло уже два с половиной года, а за это время самое страшное горе теряет свою остроту. Может быть, она ждет, когда он к ней обратится? Ведь ей должно быть безразлично, кому прислуживать. К черту! В шкафу беспорядок, сорочки поглажены отвратительно. А Фишар не выносит плохо выглаженных сорочек. Нет, он возьмет жизнь в свои руки. Приведет ее в порядок. Он будет жить интенсивно, а не экстенсивно, как до сих пор. Он выбросит из своей жизни весь балласт, упростит ее, станет свободным, ну, а свобода это не что иное, как умение подчиниться необходимости. А ему необходимо начать жить по-новому, мыслить по-новому, просто-напросто признать, что изменение общественного строя, даже в том смысле, как это понимают коммунисты, полезно и что было бы безнадежным донкихотством упрямо защищать старое представление о жизни. Придется жить в неволе, уступать, постоянно бояться за себя. И, конечно, придется многим пожертвовать — а это нелегко. Особенно для таких людей, как Марта, — для нее это будет неимоверно трудно, и не известно еще, способна ли она на это. Но он, Альфред, просто не может топтаться на месте, а тем более отступать. Он потерял бы все, и прежде всего Люцию.

Фишару показалось вдруг странным, что он не пришел к этому решению раньше, год или полтора назад или сразу же после того, как сблизился с Люцией. Это было летом сорок пятого года. Дурак он, достал ей квартиру, вместо того чтобы сказать: иди ко мне, ты видишь, я одинок, все это твое… Конечно, Люция была робка, и он притворялся, что ему ничего не надо от нее, что он не имеет права от нее чего-то требовать, что он хочет только давать, потому что это доставляет ему радость. Он начал играть отвратительную роль доброго дядюшки, и потом Люция немало удивилась его любовным притязаниям. Тогда он мог довести все до благополучного конца. Но именно тогда он чувствовал себя очень неуверенно, не слишком-то полагался на свою чудом обретенную свободу, кроме того, он боялся Марты и за Марту, словом, он не сумел броситься закрыв глаза в этот водоворот. А теперь он имеет все основания сомневаться — согласится ли Люция. Люция заставляет его сомневаться во многих вещах.

Который час? Без четверти девять. Надо послушать последние известия, каждую минуту может случиться что угодно: руль могут резко повернуть вправо или влево. Кроме того, сейчас самое время помыться, переодеться и идти в театр за Люцией.

Он включил радио и принялся снимать сорочку. Господин Гуммель, конечно, прихвастнул. Радиостанция вовсе не в их руках — спокойно и беспрепятственно передается воззвание ЦК коммунистической партии, зовут народ в Прагу, и не заметно никаких признаков испуга. Напротив, они выглядят довольно самоуверенно, предостерегают, угрожают, — ну что ж, когда у кого-нибудь протекают ботинки и ему плохо, он всегда притворяется самоуверенным. Это, пожалуй, еще ничего не значит. Хуже то, что в их руках все командные позиции. В этом нет никаких сомнений, и трудно представить себе, чего еще они добьются. Снова и снова читают по радио воззвание и резолюции заводских собраний. Министры-предатели не должны вернуться в правительство. Парадоксальная ситуация! Он включил радио на полную громкость, чтобы было слышно в ванной.

Хорошо бы вырваться из мучительного круговорота мыслей, покончить с этим бесконечным монологом.

Ему показалось, что зазвонил телефон. Он набросил на себя купальный халат и, босиком, мокрый, поспешил в комнату. Он ничего не слышал — так отчаянно орало радио.

— Минуточку, прошу вас…

Он выключил радио. Господи, это Марта!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Последнее обстоятельство, которое вывело Марту Прухову из равновесия, нормальным и здоровым людям может показаться мелким и даже комическим. Но так уж случается, что незначительное происшествие, смешное на первый взгляд, неожиданно замкнет круг — и человек пойман. Он мечется, как зверь, за которым захлопнулась клетка, спасения нет, он отчаянно бросается от стенки к стенке, от мысли к мысли, от представления к представлению, он в плену у самого себя. Тогда смерть кажется единственным выходом.

Вчера, когда она сидела у Ольги и пила коньяк, она еще воспринимала все с юмором, правда, с юмором висельника. Но в течение дня незначительные происшествия приобрели вдруг роковой смысл, и они все больше и больше убеждали Марту в том, что она всеми покинута, исключена из человеческого общества и что наступил момент, которого она с ужасом ждала всю жизнь, зная, что он должен наступить.

Когда в среду скорый поезд остановился в Тржебове, Альфред принес ей в купе горячие сосиски и булочку. Никогда никакие яства не возбуждали в ней такого аппетита, как эти вываренные сосиски с горчицей из вокзального ресторана. Но как только она откусила кусочек булки, она почувствовала, что шатается мостик, поддерживающий три передних фальшивых зуба, и что всякая попытка жевать может привести к катастрофе. Один из зубов, на котором держался мост, безнадежно расшатался и грозил при малейшем прикосновении сломаться или выпасть. К удивлению Альфреда, она больше не дотронулась до сосисок. Проклятые зубы! Они отравляли ей жизнь. Пломбы, мостики, коронки — ее челюсть вся в заплатах, как старая калоша. Для Марты это катастрофа. Делать протез — это значит запереться в квартире, выходить только к зубному врачу с платком у рта и шепелявить.

Надо же, чтобы это случилось как раз теперь.

Когда на другой день она проснулась в ледяной комнате, когда она вспомнила, что выгнала Элен и теперь некому затопить печь и сделать уборку, что она должна позвонить зубному врачу Яворскому, а потому Альфреду, чтобы тот послал ей какие-нибудь деньги, когда она вдруг ощутила, что вокруг нее все рушится, она почувствовала страшную усталость и вместе с усталостью — равнодушие ко всему, в том числе к своей собственной судьбе. Ну и пусть выпадут зубы, ей все равно.

Что она еще хочет сохранить в своей жизни? Для чего или для кого она хочет что-то сохранять? Она никому не нужна, и ей никто не нужен. Ей все противны. Особенно те, кто еще хочет жить, кто еще живет, кто еще чего-то ждет от жизни. Альфред! Ольга, которая явно не поняла, как велико ее, Мартино, горе, как она одинока и всеми покинута. Ольга думает только о себе, считает естественным, что мать позаботится о ее жизни, что она все устроит, поговорит с Кратохвиловой, что она будет до бесконечности платить за все и давать деньги. Ну что ж! Это ее собственная вина. Она сама воспитала так дочь. Когда сегодня утром к ней в комнату зашла Ольга, Марта почувствовала неприязнь к ней.

Собственная дочь стала неприятна Марте только потому, что Ольге хочется жить, потому, что она еще может думать о весеннем костюме, о парикмахере и о том, что она будет делать завтра. Она думает, что у нее впереди вся жизнь, думает о будущем. Надо предостеречь ее! Надо бы сказать ей: посмотри, и я была молода, красива, богата…

Она вдруг поняла, что тот день, которого она всю жизнь боялась, наступил. Наступил. А это конец. Двадцать пять лет в ней живет этот страх. Двадцать пять лет в ее воображении снова и снова воскресает лицо старой беззубой нищенки. Оно возникало из тьмы именно тогда, когда Марта чувствовала себя особенно молодой и счастливой. Оно неожиданно представало перед ней, и вдруг ни с того ни с сего в ее ушах начинал звучать голос нищенки. Целых двадцать пять лет этот образ жил в подсознании Марты. Впился в ее память, как клещ. Иногда Марте удавалось прогнать это видение, заглушить зловещий голос, но сейчас оно снова перед нею, его нельзя прогнать, и самое странное, что Марте и не хочется прогонять его, она готова принять его, сдаться, отступить перед ним и с удивлением осознает, что все это не так страшно, как ей казалось.

Они довольно часто бывали тогда, двадцать пять лет назад, в маленьком ресторанчике на Перштыне вместе со своими — ей хотелось сказать — друзьями. Но ни она, ни Альфред никогда не имели друзей. Это были только знакомые.

Гросс, скупщик картин, архитектор — его, кажется, звали Стах, — очевидно, никого из них уже нет в живых. Она давно уже ничего о них не слыхала. Люди приходили и уходили, не задерживались долго на ее жизненном пути. Только Альфред и та беззубая нищенка неизменно с нею. Эта нищенка приходила в ресторан в половине десятого с точностью, особенно раздражавшей Марту, и клала перед ней несколько роз, за которые платил Альфред. Это вошло в привычку, и Альфред давно уже покупал розы скорее ради нищенки, чем ради Марты. Нищенка никогда ничего не говорила, но Марте всегда казалось, что она на нее смотрит с бо́льшим интересом и любопытством, чем на остальных. Несколько раз Марта ловила ее испытующий взгляд на своем лице, и ей становилось не по себе. И она начала чувствовать отвращение к нищенке. Однажды они отмечали какой-то праздник. Все были возбуждены и веселы. В половине десятого появилась нищенка, мужчины шумно приветствовали старуху и купили у нее все цветы. Когда она клала розы перед Мартой, их взгляды встретились. Марта прочла в ее глазах сочувствие, жалость и что-то похожее на предостережение. Она сперва возмутилась. Ей так хотелось швырнуть цветы в лицо нищенке. Но Альфред был тогда в отличном настроении, он пленял все общество и помешал Марте сделать это, заговорив со старухой.

«Послушайте, матушка, вы умеете гадать по руке?»

Старуха покачала головой и сказала: «Этого не следует делать. Человеческая судьба начертана не только на руке. Рука может обмануть».

«Неужто! — воскликнул Альфред. — А тогда где же?»

«Не знаю, — ответила она. — Но я могу узнать судьбу людей».

«И нашу тоже?» — настаивал Альфред.

«Если захочу, то и вашу», — ответила она.

«Тогда скажите», — раздались крики, и кто-то положил на стол деньги.

Но старуха не притронулась к ним, отвела от них взгляд и посмотрела на Марту. Какое-то мгновение.

«Ну скажите хотя бы этой красивой даме!» — воскликнул Альфред.

Старуха снова покачала головой.

«Хорошо, что люди не знают своей судьбы, — сказала она, собрала в букет розы, лежавшие перед Мартой, и перевязала стебли обрывком бечевки. — Вы бы их поставили в воду, сударыня», — добавила она, обращаясь к Марте.

Тут их взгляды встретились снова, нищенка засмеялась, и Марта заметила, что у старухи нет зубов.

«И я была когда-то красива и богата, и как еще богата! И я когда-то занимала вот это место», — и она указала на стул, на котором сидела Марта.

Потом она заковыляла прочь, кивая головой и опираясь на палку. Марта видит все, как будто это происходит сейчас. На плечах у старухи черный шерстяной платок с бахромой, на голове — серая косынка, подвязанная под подбородком. Неестественно толстые отекшие ноги обуты в стоптанные туфли.

Прообраз ее собственной судьбы, пора которой сегодня наступает. Она не хочет защищаться и не может сопротивляться судьбе. Она носила в себе этот образ нищенки всегда. Он околдовал ее, он — ее проклятие.

Страшное видение появлялось в те минуты, когда ничто ее не огорчало, когда она жила в упоительном чаду счастья. Она порхала, подымалась все выше и выше, полными горстями разбрасывала любовь, молодость, красоту, богатство; и вот она сейчас лежит, и руки у нее пусты.

У нее нет ничего. Ни любви, ни молодости, ни красоты, ни богатства.

Она лежит тут никому не нужная.

Вдруг Марта услышала свой собственный смех. Молодой и беззаботный. Она видит себя в легком белом платье, с красным зонтиком в руках. Она бежит по зеленому лугу в Швигове; ненавидит она сейчас свое отяжелевшее тело, которое лежит тут; вот слышится ей звон бокалов и музыка; в действительности она вслушивается в тишину, в удручающую тишину. Наплыв тишины, глухота тела и слепота чувств. Она лежит иссохшая, застывшая, беззубая, одна. Она чувствовала приближение этого дня. Всегда, когда она скрывалась от пьянящей суматохи жизни и оставалась в тишине и одиночестве, когда тишина и одиночество были для нее лишь новым наслаждением, а не несчастьем, когда она еще не чувствовала заброшенности и пустоты, в такие минуты мимолетной передышки, которая вызывала у нее приятную дрожь, она часто спрашивала себя: «А что будет, если я потеряю все? Если я не буду уже молода, красива и богата? Что, если мне придется продавать розы, как той старой нищенке?»

Она спрашивала у себя только для того, чтобы полнее ощутить свое счастье и беззаботность. Она никогда не согласится быть старой, беззубой, не согласится жить без денег.

У нее есть Альфред! Обеспеченная будущность. Страховка от старости.

Нет у нее даже Альфреда. Того Альфреда, перед которым, как она надеялась, ей никогда не придется ничего скрывать, ни старости, ни шатающихся зубов, ни усталости, ни страха. Она думала, что они доживут вместе жизнь, как доживают тысячи стареющих людей. В мире, в покое, в воспоминаниях.

Но Альфреду еще хочется жить, он еще борется за жизнь, еще не думает сдаваться, еще отдаляет тот день, которого он не избежит, как не избежала его и Марта. Он еще не хочет жить в мире, не хочет покоя, не хочет воспоминаний. Он хочет продолжать обманывать жизнь и самого себя! Но это ему не удастся. Однажды и для него останется только одна щелочка, только один выход — смерть.

А смерть — это та же жизнь.

Что ей еще остается делать? Что еще может она сделать такого, чтобы в этом был хоть какой-то смысл? Можно спуститься в подвал за углем и затопить, можно выкупаться, можно одеться, намазать лицо кремом, напудриться, накраситься. Можно позвонить зубному врачу Яворскому и зайти к нему. Он удалит ей зуб, который она и сама может вывернуть языком. Мостик придется снять, сударыня, здесь поможет только протез. И ничего не скроют пудра, крем и румяна. А потом что? Что еще может она сделать? Продавать и жить продажей вещей, класть заплату на заплату, всегда сидеть одной и ждать, не забежит ли Ольга, не заглянет ли из вежливости Альфред. Она может еще начать попрошайничать. Сначала выпрашивать крупные подачки, потом мелкие, потом подбирать объедки и наконец ходить по кабакам в стоптанных башмаках и думать про себя или говорить вслух: «И я здесь сидела, и я была красива, молода и богата».

Ее считали глупой, думали, что она не разбирается в мужских делах, в политике, в торговле. Может быть, она и вправду была глупа, но она разбиралась в этих делах по-своему. Она понимала прежде всего, что не желает понимать эти дела. Они наводили на нее тоску. Но она всегда безошибочно распознавала, что ей полезно, а что опасно для нее.

Когда началась война и пришли немцы, она знала, что это можно пережить, что ей и при них останется достаточно места, чтобы устроить свою жизнь; и когда после революции Альфред очутился на самом дне пропасти и ему казалось, что наступил конец, полный конец, она все же ощущала где-то в тайниках души, что еще можно, хотя бы ненадолго, можно оттянуть конец, можно выкарабкаться. Но сейчас она точно знает, что наступает настоящий конец, что теперь уже не удастся избежать его и не удастся выкарабкаться, что они заткнут все щели. А если даже и можно было бы еще какое-то время пытаться оттягивать конец и выкарабкиваться, то у Марты для этого уже нет сил.

Пить и напиться. На столе — полбутылки коньяку. Есть она не может. Стоит только попробовать откусить кусочек, и зуб выпадет. Остается только пить!.. Умертвить себя, окаменеть, ничего больше не желать. Она сама себя добьет из милости. Остается только одна щель, и за той щелью подстерегает смерть. Но в эту щель ее все равно загонят — рано или поздно. Так лучше уж пусть будет раньше. Она сама, добровольно, слышите, добровольно, засунет туда голову. Уйдет из жизни так, как жила. Не позволит загнать себя. Все равно тело, которое лежит тут, это уже не ее тело. Оно отяжелело, постарело, мешает ей. Речь идет только о том, чтобы со вкусом украсить его и чтобы оно не мешало.

Она не спит и не бодрствует. Комната темная, пустая и холодная, и она в ней заперта, как в склепе. Но и за стенами склепа все пусто, дико, холодно. Ей кажется, что она лежит в космическом пространстве, пронизываемом холодными ветрами, в ледяной, беззвездной тьме. Время исчезло. Нет ни вчерашнего дня, ни завтрашнего.

Какое облегчение, что не будет завтра! Видимо, она на минутку заснула или только собрала все силы, чтобы встать. В квартире совсем темно и тихо. Наверное, уже ночь. Неважно, который час. Надо осуществить то, что она задумала.

Она зажигает маленькую лампочку, встает и идет к телефону. Механически, по памяти набирает номер, который набирала почти половину своей жизни.

Она слышит голос Альфреда. Голос из другого мира. Нет, нет, из того мира, где она еще недавно жила.

— Прощай, — говорит она ему, — прощай, Альфред…

И это имя показалось ей вдруг совершенно чужим, как будто она говорит с незнакомым человеком. Какое ей, собственно, дело до человека на другом конце провода? Он невероятно далеко, за горами, за морями, за могилами, там, на том свете, где Марта уже не хочет жить.

— Я все тебе простила, и ты мне прости!

Она машинально повторяет фразы, которые приготовила во время долгих одиноких размышлений, повторяет словно по чьему-то приказу. Повторяет и ничего при этом не чувствует. Он что-то объясняет. Он узнал голос Марты. Он беспокоится, не больна ли она. Нет ли у нее жара?

Нет, у нее нет жара. Она чувствует себя хорошо.

Он извиняется. За что-то извиняется. У него собрание, у него было собрание, у него будет собрание. Все в полном порядке, нет никаких причин для беспокойства.

Да, все в полном порядке.

Она положила трубку, но не на рычаг. Из трубки доносятся какие-то хриплые звуки, он еще что-то говорит, что-то объясняет, пытается ее утешить. Наверное, он зовет ее, наверное, его испугало ее молчание. Но она не может говорить: этот человек ей безразличен, ей безразличны его слова, все ей безразлично.

Она наденет черное платье, то, вечернее, которое она заказала себе осенью. Она еще ни разу не надевала его. Остался неоплаченный счет за Ольгин зимний костюм, надо было бы привести все в порядок. Кажется, обычно в таких случаях все приводят в порядок. Но Марта уже не может и не хочет делать этого. Она уже не успеет, пусть этим займутся другие, те, кто останется, для кого все это еще имеет значение. Пусть это сделает ее адвокат. У нее ведь есть адвокат. Всю жизнь у нее был адвокат. Некий доктор Фишар.

На шею она наденет жемчуг. Пожалуй, его жалко… жалко! Даже Марты не жалко, ничего не жалко. «Этот жемчуг остался от матери, — когда-нибудь скажет Ольга, — он был на ней в день ее смерти…»

Чего только не скажут!

Мертвые бледны, пугающе бледны, она подкрасит губы и щеки, пригладит волосы щеткой и все…

Что еще надо сделать? Она как лунатик бредет в ванную…

Сейчас она закроет глаза и будет думать о чем-нибудь приятном. Перед ее взором зеленая трава швиговского сада, она бежит босая, кто-то зовет ее, но она убегает, вот она перескочила через ручеек, она уже в лесу, звенят бокалы, она поднимает один из них, она молода, красива, рот полон белых зубов, она видит себя…

2

Ондржей убрал свои вещи в шкаф, умылся в ванной и надел чистую сорочку. Людвик торопится. Он хочет идти куда-то ужинать, говорит, что у него с кем-то свидание. Он даже не снял пальто, нетерпеливо топчется на месте и курит сигарету за сигаретой. Ондржею никуда не хочется уходить из приятного тепла уютной комнаты. Из чемодана он достал маленькую бутылочку сливовицы, которую ему дала как-то Тонка и он прихватил ее с собой в дорогу.

— Выпьем по случаю встречи, — сказал он.

Они выпили и вышли на морозную улицу. Прага была в возбуждении, но Ондржей, не знавший города, сразу не заметил этого. Людвик ощущал его даже на улицах, относительно спокойных и тихих. На Пршикопах им даже пришлось выйти из трамвая задолго до остановки, потому что толпа людей, неожиданно вынырнувших из темноты, запрудила трамвайные пути. В тусклом свете фонарей все казалось особенно таинственным и грозным. Толпа волновалась и гудела, голоса скандировали какие-то лозунги. Сквозь шум темной людской реки прорывался зычный голос громкоговорителя.

Ондржей с Людвиком молча пробирались по Гибернской улице. Толпа стала реже, но улица перед Народном домом была снова забита людьми. От вокзала докатывались волнами выкрики: «Долой министров-предателей!» Эти улицы, полные гула и скрытого напряжения, наэлектризовали Ондржея. Он остановился на краю тротуара, и ему так захотелось влиться в шумный волнующийся поток. Он чувствовал себя в своей стихии. Ему надо было избавиться от того горького осадка, который остался в его душе после встречи с мертвым Густавом. Но он почувствовал, как Людвик берет его под руку. И рука Людвика вдруг стала тяжелой. Конечно, он мешает Людвику.

— Пойдем, — устало и нетерпеливо сказал Людвик.

— Куда?

— Посидеть в тепле.

Ондржей усмехнулся. Ему не хочется в тепло, меньше всего ему хочется в эту минуту быть в тепле и тишине. Наоборот, его влечет к себе вихрь, буря. Но рука Людвика сжимает еще крепче его локоть и заставляет его следовать за ним.

И вдруг он оказался в ярко освещенном помещении. Духота, табачный дым, неясный гул голосов. Около стойки толпятся шумящие, спорящие люди, которых загнал сюда с улицы холод. В дальних залах почти пусто. Только за двумя или тремя столиками сидели посетители.

Людвик устроился так, чтобы видеть гардероб и вход. На столе, покрытом пестрой скатертью, стояла ваза с искусственными цветами. Оба вдруг поняли, что теперь-то и настала минута настоящей встречи. Два с половиной года они не виделись.

Что за люди встретились за этим столиком?

— Зачем мы здесь? — сказал Ондржей немного удивленно, разглядывая просторное помещение. — Наше место там, на улице…

— Не знаю, там ли мое место, — ответил Людвик неуверенно.

Ондржей внимательно посмотрел на него и через минуту спросил:

— А где же твое место?

— Не знаю, — пожал плечами Людвик. — Может быть, я и хочу к тем, кто на улице. Но там холодно и неуютно. Пусть решают за меня, а я подчинюсь…

«Зачем я это говорю? — спрашивал Людвик самого себя. — Ведь это краммеровщина. Да и так ли это на самом деле?» Он почувствовал на себе взгляд Ондржея. Он хорошо знал этот пронизывающий взгляд его темных глаз. Еще с Катаринаберга. Людвик пристыженно замолчал. К счастью, подошел официант и поставил перед каждым тарелку со шницелем. Ондржей вспомнил, что у него в чемодане есть два шницеля и что надо бы их положить за окно, чтобы они не испортились. Людвик осторожно откусывал, боясь, что у него разболится зуб. Болеутоляющие порошки он, как обычно, забыл в пальто и напрасно рылся во всех карманах.

— Все зависит от того, как решат теперь социал-демократы, — сказал Людвик, потому что его вдруг испугала тишина и, главное, молчание Ондржея.

«Может быть, от этого как раз ничего не зависит», — подумал Ондржей. У них в Кржижанове председатель социал-демократической организации — учитель Ганоусек. От него ничего не зависит.

— Ты думаешь? — сказал он и тут же заметил, что это прозвучало иронически. — Я полагаю, — поправился он поспешно, — все зависит от людей, от тех, что на улице, и от нас, от тебя тоже. Сейчас никто не может оставаться сам по себе. Он не выдержит одиночества. Погибнет, просто-напросто погибнет… — и после недолгого колебания добавил: — как Густав Оссендорф. Я видел его сегодня, мертвого…

— Как — мертвого?

— Он покончил с собой, пустил себе пулю в лоб, — задумчиво сказал Ондржей. — Он был одинок. Люди не могли подойти к нему, а он не сумел подойти к ним.

И он начал рассказывать. А когда прислушался к своему голосу, ему показалось, что он рассказывает вовсе не о чем-то необыкновенном. И он почувствовал облегчение. Ведь это только одна из тысяч печальных историй, и сколько их было в недавно прошедшие годы! А Людвик мысленно повторял: «Оссендорф!» Он старался представить себе лицо Густава. Он был очень похож на брата, того звали Эрик. Он помнит, как один из них притаился за грудой бревен на Кожланском шоссе. А неподалеку лежал труп Франтишека. Кто это был — Густав или Эрик? У обоих на голове береты, у обоих бороды. По Кожланскому шоссе проехал черный автомобиль. Из автомобиля вышли два человека. А что, если за Люцией придет Фишар? Возникнет почти гротескная ситуация. Но при чем тут Фишар? Почему он вспомнил о нем? Ах да, ведь тот человек, который вышел из автомобиля на Кожланском шоссе, был Фишар. Ведь Фишара так легко не забудешь. Или тот человек был до невероятности похож на Фишара? Как случилось, что Людвику не пришло это в голову раньше?

И как будто молния осветила его память.

— Он должен был продержаться, — говорил с каким-то упорством Ондржей. — Еще немножко надо было выдержать. Все будет по-другому. Теперь все будет по-другому. Но он не верил, и в этом все дело, Людвик. Он не верил ни во что. Был одинок. И тоже не нашел своего места…

Людвик молчал, он смотрел в сторону гардероба, как будто ждал, что оттуда придет спасение. И оно, действительно пришло. Появилась Ольга. Она пробиралась через толпу и оглядывала зал. Заметив Людвика, она издалека кивнула ему головой. Людвик встал и медленно пошел ей навстречу. Все на ней была безукоризненно. Каракулевая шубка, каракулевая шапочка, каракулевая муфта. Она стояла стройная, самоуверенная, улыбающаяся.

Они вернулись из гардероба. Ондржей поднялся смущенно и неуверенно. Ольга выглядела необыкновенно юной и свежей, подала ему руку, и он назвал свое имя, а ее имя он не разобрал, потому что Людвик как раз в этот момент неосторожно задел бокал и пролил почти все вино.

— Страшно холодно. За весь день я сегодня ни на минуту не согрелась, — сказала Ольга. И села на место Людвика у стены.

— Выпьем глинтвейна? — спросил Людвик, ища глазами официанта.

— Можно, — сказала Ольга равнодушно. — Я вам не помешаю? — спросила она, повернувшись к Ондржею.

— Нет, нет, — поспешно заверил ее Ондржей. — Скорее я обременяю Людвика, — добавил он нерешительно.

Ему показалось, что чем больше он старается не выглядеть рядом с ней неловким, тем неповоротливее он становится.

— Вздор! — пробормотал Людвик.

— Я много о вас слышала, — сказала Ольга и посмотрела прямо в лицо Ондржея. — Ну, а как Кржижанов?

Ондржей с удивлением посмотрел на нее.

— Я проводила там лето еще ребенком. Чтобы все было ясно, — засмеялась она и мельком взглянула на Людвика. — Я дочь Пруховой. Надеюсь, вас это не шокирует…

Теперь Ондржею кажется, что он расслышал ее имя, но только не сумел отдать себе отчет в его смысле. Словом, до него это не дошло. Молодая Прухова! Он засмеялся.

— Мне кажется, я даже помню вас, — ответил он. И хотя он сказал «кажется», он помнил ее совершенно отчетливо. — Однажды вы уронили мяч в пруд.

— В парке, — воскликнула она оживленно, — у мостков, где женщины всегда полоскали белье.

— Как раз тогда там не было никаких женщин. Это было в пасхальный понедельник. Вы ужасно кричали. Я вам его вытащил. Можно даже подсчитать, когда это было. Я ходил в первый класс городского училища, — размышлял он вслух.

— Забавно! — воскликнула Ольга.

Ондржей действительно очень хорошо помнил этот эпизод. Он сам себе казался тогда героем. Они играли в футбол, гоняли тряпичный мяч. Там были молодой Минаржик, Францек, Эман, родители которого содержали кондитерскую на площади, — целая банда мальчишек возвращалась домой по аллее. У старых ворот стояла Прухова. Ее знали все — как же, городская знать! А над спуском, ведущим к пруду, ревела вот эта особа. По поверхности пруда, полного зеленых лягушек, плыл большой яркий мяч, безнадежно удаляясь от берега. На Ондржее были новые трусы. Синие. Мама нашила на них по бокам красные полосы. И он прыгнул в них без размышления в холодную воду. Он был охвачен тогда каким-то благородным чувством. Воображал, что спасает не мяч, а человека. Он торжественно вручил его Пруховой. Ондржей ждал слов благодарности и восхищения, но она посмотрела на него удивленно и свысока и только кивнула головой, как будто в поступке Ондржея не было ничего особенного. «Видишь, она плюет на тебя», — презрительно заметил Пепек Груза.

— А что делает Мария Рознерова? Она замужем? — услышал Ондржей.

— Нет, не замужем, — он улыбнулся. — Она теперь работает у нас на заводе.

— Мы ровесницы, вместе росли. От весны до осени мы не расставались с нею. Ее родители…

Ондржей кивком дал понять, что знает об этом.

— Я вижу, вы все знаете. Вы работаете вместе с нею, да? Я была бы рада ее повидать!

— Я хорошо знаю ее, — сказал Ондржей.

— Шлифуешь трубки! — вспомнил Людвик.

— Я теперь редко работаю в цехе, — ответил Ондржей со смущенной улыбкой.

— Партийный работник, да? — воскликнул Людвик. — По меньшей мере председатель заводского совета?

Снова смущенная улыбка и снова утвердительный кивок головой. Уж хоть бы заговорили о чем-нибудь другом. Ольга рассмеялась.

— Забавно! Маму бы наверняка хватил удар, если бы она узнала, что я тут сижу с вами. Это вы ее позавчера выставили с завода, да?

— Мир тесен, — попытался Ондржей спасти положение шуткой. — Я думаю, мне лучше уйти.

— Ничего подобного! — воскликнула Ольга. — Наоборот. Я очень хотела с вами встретиться. Я знала, что вы будете здесь. И мне хотелось спросить, что, собственно, произошло в Кржижанове. Я ничего не знаю толком. Мать слишком взволнована. Скажите, кто устроил все это? Вы?

— Я! — Ондржей рассмеялся. — Рабочие решили большинством голосов.

— И вы этому действительно верите? — спросила Ольга.

— Чему?

— Что они решили голосованием.

— Я присутствовал при этом. Почему бы мне не верить? — не понял Ондржей.

Она не ответила, только сухо засмеялась.

— Почему ты сомневаешься? — удивленно спросил ее Людвик.

— Почему? — сказала она с легким раздражением. — Да потому, что я знаю, что этим людям совершенно безразлично, кому принадлежит завод…

— …и следовательно, я их заставил это сделать… — добавил Ондржей иронически.

— Вы или кто-нибудь другой. Может быть, вас тоже заставили.

— Что заставили? — не понял Ондржей.

— Заставить их, — засмеялась она.

— И вы действительно верите в то, что говорите?

— Ольга, — сказал почти умоляюще Людвик, — ведь ты не думаешь этого на самом деле.

Она только пожала плечами. Людвик закурил. Ондржей машинально тоже взял сигарету. Людвик наклонился, чтобы дать ему прикурить. Но Ондржей положил сигарету обратно и сказал:

— Я решил курить поменьше.

— Чего вы, собственно, хотите? — снова обратилась Ольга к Ондржею, теперь уже с явным раздражением.

— Кто? Я? — спросил Ондржей, делая вид, что он не понял.

— Я имею в виду коммунистов, — сказала Ольга.

— У меня дома лежит брошюра, которая называется «Чего хотят коммунисты», — стремясь предотвратить спор, пошутил Людвик.

— Оставь свои остроты, — нервно оборвала его Ольга. — Я говорю серьезно.

— А почему вы не хотите прочесть эту брошюру? — спросил Ондржей.

— Потому что мне хочется знать, чего вы, Махарт, от всего этого ждете, на что лично вы рассчитываете.

Ондржей засмеялся, открыл портсигар и закурил.

— Да речь идет вовсе не обо мне. Во всяком случае, прежде всего не обо мне.

— Тогда о чем же прежде всего? — настаивала Ольга.

Она сжала губы, которые вдруг побелели, и нахмурилась так, что на переносице образовались две морщинки. Людвик знал: это верный признак волнения.

— Если я вам скажу, вас это все равно не удовлетворит, — ответил Ондржей.

— Ну скажите.

— Прежде всего речь идет о социализме, — сказал он и, увидев ее разочарование, снисходительно усмехнулся и добавил: — Я ведь говорил, что вам этого объяснения недостаточно.

— Недостаточно, — призналась она. — Я, собственно, не знаю, что это значит. Можно ли при социализме жить, и как будут жить люди?

— На это я вам не могу ответить, потому что не знаю, как вы себе представляете жизнь, — сказал Ондржей.

— Но ведь вы навязываете людям свое представление о ней.

Он смотрел на нее и видел, как она напряжена и взволнована. Но, почувствовав на себе любопытный взгляд Людвика, он решил перейти в наступление. И заговорил спокойно, но убежденно:

— Ничего подобного! Мы просто практически его осуществляем, наше представление о том, как должна выглядеть жизнь. А поэтому вам кажется, что мы его навязываем. Мы создаем новые условия жизни. И оттого, что вы должны им подчиниться, оттого, что вы отказываетесь их принять как неизбежную необходимость, вам кажется, что мы их вам навязываем. Что же, если хотите — навязываем!

Она с удивлением посмотрела на него. Он воспользовался ее замешательством и спросил, глядя ей прямо в глаза:

— Чем вы занимаетесь?

Она отвела глаза и пыталась скрыть свое замешательство усмешкой.

— Что вы имеете в виду?

Людвик понял, что, задавая этот вопрос, она хочет выиграть время.

— Самые обыкновенные вещи. Как вы зарабатываете на жизнь?

— Никак! — ответила Ольга вызывающе. — Живу на деньги матери. Не работаю. А кому какое до этого дело?

— До этого дело есть тем, у кого ваша мать хотела отобрать завод.

— Он принадлежал и принадлежит ей. По закону.

Ондржей сухо и отрывисто засмеялся.

— По вашему закону, — сказал он твердо. — Но у революции свои законы. Их создаем мы. Те самые люди, вон там, на улице, Людвик.

Ондржей не взглянул на Ольгу. Он смотрел в упор, прямо в глаза Людвика.

— Я пойду, — сказал он и встал.

— Подожди, — вскочил Людвик.

Ольга, улыбаясь, потягивала из бокала теплое вино. Должно быть, она обрадовалась тому, что Ондржей уходит.

— Мы ведь еще с тобой не поговорили, — настаивал Людвик.

Ондржей так и не успел ответить. Людвик вдруг утратил к нему интерес. В эту минуту к их столику подошли Краммер, Сеймур и Шмидтке.

— А мы все-таки настигли вас, — воскликнул Краммер.

Ольга в удивлении встала.

— Боже мой, неужто Смит?! — воскликнула она. — В самом деле Смит! Как вы сюда попали?

Шмидтке подошел к Ольге, галантно поклонился и поцеловал руку.

— Очень просто. Я путешествую, — ответил он. — Вы бесконечно похорошели за это время.

Сеймур развалился на стуле, вытянул ноги и с любопытством разглядывал окружающих.

— Пока пролетариат борется, мы крадемся к власти, — возгласил Краммер, присаживаясь к столику.

Людвик подошел к Ондржею, чтобы задержать его.

— Разреши мне уйти, — сказал Ондржей, — я здесь лишний…

— Надеюсь, вы не покинете нас, идеалист, — крикнул Краммер вслед Людвику.

— Я сейчас вернусь, — ответил Людвик, направляясь с Ондржеем в гардероб.

— Как раз этого ты не должен был бы делать, — заметил Ондржей.

— Я должен, — ответил Людвик. — Вот тебе ключи. Я позвоню, когда вернусь.

Ондржей промолчал. Он кивнул головой и вышел на темную морозную улицу.

— Я хочу пить. Хочу сегодня здорово напиться, — воскликнул Краммер, когда Людвик вернулся к столику. — С нами красивая девушка, так предадимся же горькому веселью!

3

Он не мог поверить, что звонит Марта. Покорность, преданность, спокойствие. И голос ее изменился. Он звучал словно издалека, она говорила тихо и монотонно, будто отвечала выученный урок.

— Прощай, Альфред!

Он не понял.

— Кто это? — он повторил свой вопрос несколько раз, прежде чем убедился, что это действительно Марта. — Тебе что-нибудь нужно?

Он хотел сказать «милая», но в последнюю минуту проглотил это слово. Нет, ей ничего не нужно. И это было самое удивительное. Она позвонила ему просто так, ни с того ни с сего, вероятно, потому, что хотела услышать его голос, что затосковала по нему. Вздор! Этому невозможно поверить. Он был в растерянности, весь напрягся, насторожился. Это было, безусловно, не в характере Марты.

— Я тебе все простила, и ты мне прости!

Господи, к чему такая сентиментальность? Откуда это вдруг у нее? К чему разыгрывать такой спектакль? У него возникло неприятное чувство, что она просто хочет навязать ему разговор на тему о прошлом и будущем, грехе и прощении, любви и дружбе.

Но только, дорогая моя, на эту удочку ты меня не поймаешь. Для этого мы несколько стары.

Он сделал вид, что не расслышал ее слов, не обратил внимания на ее настроение, и начал деловой разговор о практических вещах.

Он говорил и говорил, пока вдруг не почувствовал, что говорит в пустоту, что Марта его не слушает, что она отошла от аппарата. Купальный халат соскользнул у него с плеч, и он стоял голый.

— Алло! — он приостановил поток слов. — Алло! Ты меня слушаешь, Марта? Ты у телефона? Алло!

Ничего! Молчание. Трубка гудела, как пустая раковина. Он подождал еще немножко и нерешительно повесил ее. Принялся поспешно одеваться. Что на нее нашло? Почему вдруг такой надрыв? «Прощай. Я тебе все простила, и ты мне прости!» Бессмыслица! Марта трезвая и рассудительная женщина. Но, может быть, именно потому, что она рассуждает трезво, она могла прийти к таким выводам…

«Если зайду в тупик, я кончу со всем этим», — чуть что с легкостью заявляла Марта. И он никогда не принимал этого всерьез. Пустые слова. Наверное, обычная неисправность телефона.

Когда Фишар уже был в пальто и собирался уйти, он вернулся от двери и медленно, со страхом набрал номер Марты.

Занято!

С успокоенной совестью он вышел. Он пробирался через толпы людей на Вацлавской площади, на Индржиховской улице, слышал обрывки разговоров возбужденных людей, и Прага казалась ему враждебной, она гудела, грозила выйти из берегов и все затопить. Прага раздражена, она подобна дрожащему от ярости, рычащему зверю, который готовится к прыжку. Фишар боится толпы. Однажды он видел в американском кинофильме суд Линча… а потом ему приснился сон: он бежал по пражским улицам и проспектам, скрывался в нишах, карабкался по крышам и падал. Он проснулся тогда в ужасе. Да, где-то в глубине его сознания кроется инстинктивный ужас перед толпой.

Он обрадовался, когда за ним закрылась дверь театра. В вестибюле было тепло и царила почти монастырская тишина. Толстая буфетчица осторожно и бесшумно раскладывала по коробкам свой товар; увидев Фишара, она улыбнулась, посмотрела на часы и сказала заговорщицким тоном:

— Барышня придет с минуты на минуту. Вы давно у нас не были, господин доктор!

Фишар кивнул и уселся в плюшевое кресло. Он радовался предстоящей встрече с Люцией — не видел ее уже четыре дня, — но в то же время в мысли его снова вторглась Марта, и это отравляло ему радость. Он знал, что у нее что-то не в порядке, случилось что-то. Все, что она говорила, и то, как она это говорила, находилось в вопиющем противоречии с тем образом Марты, который жил в его представлении больше двух десятилетий. Он встал, расстроенный и взволнованный, и спросил толстую буфетчицу.

— Могу я позвонить?

Она открыла ему кабину. Господи, почему он так волнуется? Он набрал номер Марты. Занято. У Ольги с весны свой телефон. У него где-то записан ее номер. Фишар поискал в записной книжке. Телефон у Ольги в порядке, раздались гудки, но трубку никто не поднял. Она, вероятно, у Марты, подумал он, и это его немного успокоило. Ну, разумеется. Если с Мартой что-нибудь приключилось, там же есть Ольга. А какие, в конце концов, у него еще остались перед Мартой обязательства?..

Через стекло кабины он увидел Люцию. Она спешила. Фишар выбежал из кабины и догнал ее.

— Люция, — прошептал он и поцеловал ей руку. — Как давно я тебя не видел.

— Пойдем ужинать, — сказала она без всякого перехода и самым равнодушным тоном, не проявляя никакой радости по поводу того, что после четырехдневной разлуки снова видит Фишара. Его это немного задело.

— Я думал, что сегодняшний вечер мы проведем вдвоем. Там будет компания? — спросил он.

Она кивнула.

— Досадно, — сказал он с печальной покорностью. — Я так ждал этой встречи, Люция. У меня на сердце много такого, чем бы я хотел с тобой поделиться. Ты не могла бы мне уделить хоть часок? Зайдем ненадолго к тебе…

— Я ведь уже условилась, а если попаду домой, то сразу же свалюсь. Страшно устала. А потом я не ужинала, а дома у меня ничего нет, — она хваталась за любой довод, только бы не остаться с Фишаром наедине.

Они молча пробирались через толпу, которая окружала Народный дом. Фишар был подавлен. Люция почему-то замкнута, неприступна, не соглашалась ни на одно его предложение, не проронила ни одного ласкового слова. В такие минуты он превращался из пылкого влюбленного в доброго дядюшку, снисходительного к ее капризам, благодарного ей за то, что она уделяет ему хоть чуточку внимания. Это была самооборона. Из страха потерять все он отступал на эти верные позиции. В такие минуты он начинал ей говорить «вы».

— Тогда мне придется принять решение без вашей помощи, — сказал он, улыбнувшись.

— Какое решение? — неосторожно задала вопрос Люция и тут же раскаялась в своем любопытстве.

— Бывают мгновения, Люция, когда нам необходим человек, который нас хоть немножко понимает. А я благодаря вам в последнее время привык к сознанию, что мне есть к кому прийти со своими тревогами, что я не одинок. Человек никогда не отучится ошибаться.

Он рассмеялся, стремясь, чтобы в его смехе была точно отмеренная порция горечи. Не слишком много, не слишком мало. Ровно столько, чтобы возбудить в Люции участие, чтобы получить от нее доказательство благодарности.

— Вам действительно не обойтись без моей помощи? — спросила она, испытующе, даже подозрительно посмотрев на него.

— Ничего другого не останется, — ответил он, даже улыбнувшись весело.

— Тогда зайдем на минутку в кафе, — сказала она, покорившись.

Кафе было переполнено и прокурено. Всегда тихое, полупустое, оно превратилось в этот вечер в шумный кабак. И сюда проникла та Прага, которой Фишар боялся. Они пробирались между столиков, вокруг которых теснились люди.

Он добился своего, остался вдвоем с Люцией, но это нисколько его не радовало. Напротив, он жалел, что принял ее предложение. Не такой встречи он хотел. Он тосковал по Люции преданной, благодарной, любящей. Он думал, что останется у нее на ночь. В последнее время она никогда не соглашалась на это, а он терпеливо подчинялся в надежде, что в подходящую минуту, когда она будет уступчива и мягка, податлива на его уговоры, он добьется от нее обещания переехать к нему. Надеялся, что ее прельстит перспектива беззаботной, спокойной жизни. Никогда ни в чем, Люция, я не буду посягать на твою свободу. Ты сможешь когда угодно уйти от меня и не услышишь ни слова упрека. Я не буду связывать тебе крылья. Напротив! Лишь для того, чтобы помочь тебе выше взлететь, я и хочу, чтобы ты жила рядом со мной. Я хочу быть тебе помощником, добрым советчиком, хочу, чтобы твои успехи на сцене стали моими успехами. Но если он скажет ей что-либо подобное здесь, в этом заплеванном кабаке, он все испортит. Лучше терпеливо дожидаться более удобного случая.

— Похоже, что надежд никаких, — сказал он с досадой, оглядывая помещение в поисках свободного места. — Уйдем отсюда…

Люция в знак согласия кивнула головой.

Когда они шли к выходу, Фишар заметил за большим столом, окруженным молодыми людьми, Владимира Бездека. Он что-то горячо доказывал, энергично жестикулировал, как будто с кем-то ссорился. Люция его не видела, а Фишар хотел сделать вид, что не узнал Владимира. Но тот заметил их, встал и, лавируя в узких проходах между стульями, поспешил к ним. Люция не подала ему руки.

— Я не знал, что вы принимаете разглагольствования пьяного всерьез, — сказал Владимир.

— Мне сейчас негде помыть руки, — ответила Люция холодно и отступила в сторону.

— Что у вас с Люцией произошло? — спросил Фишар.

— Да так, небольшой обмен мнениями, — сказал Владимир. — Еще и сегодня у меня из-за этого болит нос. Я вам хотел только сказать, что дела идут прескверно.

— Что вы имеете в виду? — спросил Фишар.

— У меня сведения из Народного дома. Мы с коллегами ждем здесь развязки. Масса неожиданностей. Из отставки, видимо, ничего не получится. Только декларация — и та ни рыба ни мясо. Вам, доктор, следовало бы хорошенько отрепетировать свой полуоборот.

Фишар терял терпение. Люция демонстративно отвернулась и медленно направилась к выходу. Он следил за нею глазами и рассеянно слушал Бездека.

— Да что полуоборот, этого, пожалуй, теперь недостаточно, доктор. Придется сделать поворот на все сто восемьдесят градусов, — засмеялся Бездек.

— Лучше бы вы побольше заботились о себе и поменьше о других, — сказал Фишар полушутя, полусерьезно.

Он в нетерпении протянул Бездеку руку.

— Я не эгоист, доктор. Я хочу поделиться с вами тем, что знаю. Советую подождать меня. Рядом в погребке. В любом случае я доберусь туда до полуночи. Уже с текстом декларации. Я так или иначе хотел вам позвонить.

— Не могу вам обещать, — сказал Фишар.

— Сократите на сегодня часы любви, — ответил Владимир, оглянувшись на Люцию.

Она была уже у двери, обернулась и посмотрела на них, Фишар поспешил к Люции. Она ни о чем не расспрашивала, но он почувствовал себя обязанным извиниться перед ней.

— Простите, Люция, — сказал он. — Я не подозревал, что вы не разговариваете с Бездеком. Он информировал меня о ходе заседания в Народном доме. Многое зависит от того, чем оно кончится. А он получает сведения из первоисточника. Ведь все мои решения связаны с этими событиями.

— Какими событиями? — спросила Люция. — Правительственный кризис? А что вам до него? Вы ведь не министр? — засмеялась она.

— Исход кризиса, — сказал он, — будет иметь далеко идущие последствия для всей моей жизни. Может быть, ты не понимаешь значения всего происходящего?

— Действительно, не понимаю, — сказала она. — То есть я не понимаю, какое все это имеет отношение к вам? Ко всей вашей жизни, как вы говорите?

— Увы, ты не так далека от истины. Я действительно могу стать министром, — сказал он с горечью и сам удивился своим словам. Зачем он это говорит? Иногда он лжет, сам не зная зачем.

— Вы?! — воскликнула она с удивлением.

Ну да! Он знает, зачем лжет: он не хочет потерять Люцию, хочет пробудить в ней интерес к себе. Он хочет участия. Пусть сочувствия. Что угодно, только бы какое-нибудь чувство. Может быть, даже ее возмущение было бы ему приятнее, чем это равнодушное, безучастное, без тени любопытства выражение ее лица.

— На меня рассчитывают в новом правительстве, — сказал он веско, но все с той же точно отмеренной долей горечи.

— На вас?! — воскликнула она удивленно и рассмеялась. — Почему же именно на вас?

Это казалось ей непонятным, лишенным всякого смысла, и Фишар обиделся.

— Речь идет о правительстве специалистов, — сказал он таким тоном, словно разговаривал с ребенком.

— О чиновничьем правительстве, как все его называют? — спросила она, оставаясь безучастной, но в ее тоне он почувствовал презрение.

Надо было отступать.

— Да! — кивнул он устало. — Конечно, против моей воли. У меня своя собственная точка зрения на сей счет. Как бы ни повернулись события, я знаю, чем все кончится.

— Чем же? — с интересом перебила она его.

— Это несложно рассчитать, — сказал он с уверенностью. — Победят коммунисты. В этом уравнении нет ни одного неизвестного.

— И это думаете вы? — удивленно воскликнула она и в то же время заметила, что они снова прошли мимо Театрального кафе и идут по направлению к дому. Она остановилась, но, прежде чем ей удалось заставить его возвратиться, он сказал твердо:

— Да! Я видел слишком много грязи в другом мире. И решил сделать из этого выводы.

— Какие? — спросила она.

В ней боролись противоречивые чувства. Она знала, что нельзя верить ни одному его слову, но тем не менее все, что он говорил, разжигало ее любопытство.

— Все это, Люция, связано с тем, о чем я сегодня хотел с тобой говорить, — сказал он и умолк.

— Так скажите сейчас!

— Нет! Сейчас не буду. Это слишком важное дело, чтобы его можно было решить так, мимоходом, на улице!

Он горько, даже скорбно усмехнулся. Но как раз эту его усмешку, эту складку вокруг губ она ненавидела. В ней было что-то циническое, жестокое и самоуверенное. Он вымогает у нее участие. Она должна быть серьезна, невероятно серьезна, потому что он принимает какое-то решение. Она должна была бы быть сейчас сговорчивой, с уважением слушать его, как слушает ученица учителя, дочь — отца, неопытная девушка — мудрого и зрелого мужчину. Когда-то он все-таки помог ей, и она должна быть ему благодарна. Благодарна всю жизнь. Преданна, покорна, полна уважения.

— Придется мне умерить свое любопытство!.. — сказала она. — Я обещала… вернемся.

Он понимает, что ему следовало бы теперь поклониться, поцеловать ей руку, молча и гордо уйти. Но он не может решиться на это. Он чувствует, что поведение Люции вызвано какими-то обстоятельствами, которые ему удастся узнать, если он останется с нею.

— Пожалуйста, — поклонился он и зашагал, взяв Люцию под руку.

Но когда они вошли в Театральное кафе, он обнаружил там, к своему изумлению, Шмидтке, Янебу, Ольгу и еще каких-то людей, которых Люция не могла знать. Ее поведение показалось ему еще непостижимее. И Люцию удивило и даже несколько смутило это шумное общество, теснившееся вокруг маленького столика. Она с изумлением посмотрела на Людвика, ожидая от него объяснения. Он ответил ей благодарным, радостным, извиняющимся взглядом. Любое общество приятней для нее, чем свидание с Фишаром наедине, — молча ответила она ему. Начались спешные взаимные представления. Она не запомнила в ту минуту ни одного имени. Кто-то подал ей стул. Она села, и вдруг ей захотелось только одного — поесть.

4

Бенедикт скучает и не может понять, почему он должен лежать в постели, когда у него ничего не болит. Температура упала после первого же укола пенициллина, прекратился и мучительный кашель. По правде сказать, первые два дня, когда ему приходилось вставать и идти по холодному коридору или же когда надо было подбросить в печку уголь, у него кружилась голова, и он был рад снова поскорее лечь в постель.

Погоди-ка, он свалился во вторник, сегодня пятница, значит, он лежит у Махарта третий день. «Что же, я так и буду валяться у чужих, господин доктор?» — спросил он сегодня у врача. «И даже не думайте вставать, дружище. У вас двухстороннее воспаление легких. Раньше от этого умирали».

И он снова всадил ему в задницу ту же дрянь. Без дураков, Бенедикт, это тебе не шутка, надо вылежать.

Вот он и вылеживает. Да долго ли так выдержишь? Старая Махартова носит ему мясной суп и чай с лимоном.

А зачем он, собственно, приплелся сюда? Той ночью, когда он решил идти к Махарту, ему это было яснее, чем сейчас. Может, в горячке был или спьяну. Хватил три кружки пива, а потом еще грог в придачу — ну, его и разобрало: к выпивке он не больно приучен, как черт ладана боится хлебнуть лишнего. Уж он-то знает, что может натворить пьяница, насмотрелся на отца. Тот всегда бывал под мухой, колотил мать и их, детей, а потом скулил где-нибудь в углу, как побитый пес… Это еще счастье, что сам-то он пришел сюда. Если бы с ним такое стряслось дома, он бы окочурился, прежде чем о нем кто-нибудь вспомнил.

— Ты что ж это, Йозеф, — сказала ему вчера старая Махартова, — совсем о себе не думаешь. Живешь как пес. Приличную квартиру, что ли, достать себе не можешь? Женщину подходящую не найдешь? Чужие люди за тобой толком никогда не присмотрят…

Это факт! Но одно упирается в другое. Без квартиры бабу себе не найдешь, а на что квартира без бабы? А потом втемяшилась ему Тонка, собственно говоря, он никогда и не думал ни о какой другой женщине. Еще мальчишкой, когда и понимать-то не понимал, что к чему, бегал к ним в лавку, смотрел, как она там вертится возле весов, продает изюм. Потом, когда она вышла замуж за Францека, он убеждал себя, что она долго с этим обормотом не проживет, его посадят, и кончен бал. Любой бабе опротивеет такая жизнь.

«Она хорошая, Тонка, и не заслуживает плохого к себе отношения, — сказал ему Махарт в тот вечер, когда уезжал. — Но я-то плохой, Йозеф. Я вот не знаю, как теперь быть. Да что тебе говорить».

Значит, здорово втрескался он в Маржку Рознерову. А ведь за Маржкой раньше бегал Слезак, тот, из типографии Валоуха. Его посадили вместе с Махартом. Потом Слезака прикончили в последний момент.

«Я тоже всю жизнь думал только о Марии, — сказал ему Махарт вчера, когда они погасили свет. — Но что я мог сделать? Франтишек был моим другом. А потом, когда он погиб, стало только хуже. И я сам все испортил. Просто потерял голову. С некоторыми женщинами нельзя торопиться».

«А теперь у тебя с Тонкой ничего нет?» — спросил Бенедикт.

Ондржей, понятно, долго не отвечал, а потом сказал:

«Нет. Теперь уже ничего!»

«А ты ей говорил, что, мол, больше не хочешь с ней иметь дела?»

«Нет еще! Не мог я. Боюсь, что не смогу этого сказать. Это не так просто».

Бенедикт и сам удивляется, почему он не злится на Махарта. В другое время он бы ох как злился. Если бы лежал он сейчас в своей конуре, вертел в руках револьвер и глазел на образок «Дай, бог, счастья», тогда бы он, наверное, злился. Он представлял бы себе, как отделает Махарта. А теперь он не злится на него, даже за то, что тот спал с Тонкой. Пожалуй, он ему завидует, черт возьми! Бенедикт, будь он на его месте, тоже не отказался бы. Раньше он думал, что Махарт стал ему поперек дороги и если бы его не было, то все сложилось бы иначе. Теперь Бенедикт понял, что вовсе не Ондржей ему помеха, совсем не в этом дело. Ондржей достал для него лимоны и сказал: «Вот тебе, слопай их все сразу, в них витамины. И оставайся здесь, не пущу тебя в твою конуру. Паздера говорил, что он тебе присмотрит какую-нибудь квартирку, а пока не получишь ее, будешь жить у меня. Ведь надо же иметь голову на плечах — не грызться же нам из-за бабы. На свете существуют и поважнее дела».

Это факт! Бенедикт, пожалуй, сам был порядочная свинья, еще похуже, чем Махарт. Всю жизнь его словно сжимали какие-то ржавые обручи. Ничем не мог он от них освободиться, и люди не могли к нему подступиться. А когда обручи вдруг лопнули и он смог наконец подойти к людям, а люди к нему, то стало ясно, что все не так-то просто, что у каждого свои заботы. А вот сейчас, черт побери, он себя чувствовал здесь как у родных. Кто бы для него столько сделал? Когда ему было плохо, старая Махартова таскала ему через обледенелый двор мясной суп, а Махарт совал ему под мышку градусник и говорил: «Покажи язык, как ты себя чувствуешь; ну хватило тебя, чертяку! Был я у тебя дома, так ведь там по стенам вода течет и тут же в сосульки превращается. И мы, ясное дело, хороши, бросили тебя».

Бенедикт не виноват, что разревелся, как грудной младенец; он лежал на брюхе и всхлипывал в подушку, чтобы никто не видел. Ему было страшно жаль чего-то, и больше всего себя. Все из-за паршивой болезни. Ведь от болезни никто не застрахован, она сваливается на тебя, когда ты меньше все этого ждешь. Ему было так плохо, как никогда в жизни, порой он терял сознание и в бреду нес бог знает что. Ему было плохо и в то же время так хорошо, как никогда еще не бывало. Наверное, оттого он и разревелся.

Бенедикт услышал, как старая Махартова ковыляет по двору. Тащится еле-еле, вот заскрипели двери в прихожей, и через минуту она появилась в комнате.

— Ну, как ты себя чувствуешь, парень? — спросила она. — Пока я переползу через двор, бог знает сколько времени уходит. — Она поставила кастрюли на стол. — Все остыло.

— Тетушка, не чудите, пожалуйста, — сказал Бенедикт. — Не носите мне все эти разносолы. Поскользнетесь еще, чего доброго, грех на мою душу ляжет. Что ж это ваш Ондржей лед не сколет?

Она подогрела суп на печке.

— У него забот хватает. И правильно! Когда было совсем худо — ну что тебе рассказывать, ты и сам натерпелся, — я сколько раз на него сердилась. Мир не переделать, говорила я ему; вот если бы ты думал о своем ремесле и не совался все время в революцию, так тебя бы оставили на работе. А он и слушать не хочет. Надо, мол, все переделать до основания. Иначе хорошего не жди. И переделал, ничего не скажешь. С тех пор я молчу. Что ж тут сердиться! Взять хоть бы этот лед. Не беда. Выглянет солнышко — и ничего от него не останется. Что там лед. Надо теперь смотреть в оба, чтоб у вас не отобрали того, что вам принадлежит!

— А как же! Вы, тетушка, видать, тоже коммунистка, да? — спросил он.

— Вот тебе суп с лапшой и мясо, — сказала она и поставила кастрюлю на стул возле его постели. — Нет, я не коммунистка, хотя почему бы мне и не быть ею. Уж если на то пошло, так я коммунистка! Сын, правда, говорит мне: «Ничего, не тревожься, мама, я и за себя и за тебя поработаю». Когда речь идет о нашем, кровном, так мы все коммунисты. А ты разве нет?

— А как же, — буркнул Бенедикт и набросился на суп. — Ясное дело!

— Вот тебе рогалик и чай, подогреешь после, чтоб мне не ходить сюда. А вечером я тебе снова еду принесу.

— Не надо, — сказал Бенедикт. — Я уж здоров. Пойду к себе.

— Не выдумывай, — сказала она. — Тебе еще нельзя. Ондржей сказал: «Мама, не отпускай его, если он захочет уйти». Ты упрямый, это верно. Но уходить не смей, а то мне из-за тебя влетит.

— Конечно! Он всегда должен настоять на своем! Ну, спасибо вам.

— Не за что. Теперь пойду к старику, он еще не ел!

Когда она ушла, унося в корзине посуду, Бенедикт встал, натянул брюки и обулся, надел пальто, да поверх еще укутался в одеяло Ондржея. Набрал в ящик из поддувала золы, вышел во двор и посыпал золой обледенелые камни.

«Мир переделывает, а лед посыпать золой не может», — думал он, но уже без всякой злобы. Его трясло от холода. Он залез под одеяло и через минуту уснул. Проснулся он только под вечер. У его постели стоял доктор Пешек, а за ним старый Паздера. В комнате было почти темно. Паздера включил свет.

— Добрый вечер! — сказал он.

Доктор выстукал Бенедикта, потыкал в волосатую грудь трубочкой: дышите, не дышите, впрыснул в него снова пенициллин, написал какой-то рецепт: «Пошлите за этим» — и ушел. Остался Паздера, он сел на край постели и принялся рассказывать:

— Так вот, твои министры не желают иметь с нами ничего общего. Мы, видите ли, плохо пахнем. Им хочется от нас отделаться.

— Какие мои министры? — пробурчал Бенедикт.

— Ну, как же, «братья»! Они больше не хотят делить с нами власть. Подавай им все или ничего. Ну, так не получат ничего. Обойдемся и без них!

— Я тоже так думаю! — сказал Бенедикт.

— Я пришел сказать тебе, что ты получишь новое жилье. Голечек тебе освободит в своем доме верх, и как только ты станешь на ноги, можешь тащить туда свои манатки. Там сухо и попросторней, чем здесь, — добавил он, оглядываясь вокруг.

— А почему сам Голечек? Ведь он же районный председатель, — удивился Бенедикт.

— А почему бы не Голечек! — вдруг раскричался Паздера. — Что мы, людоеды, что ли?

— Чего же он раньше этого не сделал? Почему как раз сейчас!

— Раньше мы не знали, как ты живешь.

— Будто вы уж у меня действительно никогда не были, дядюшка! Не сочиняйте, пожалуйста. Мало ли вы меня ругали да уговаривали, чтобы я к вам переметнулся.

— Одного человека нетрудно и проглядеть. Больно ты нам нужен! Трепач ты, только тебя нам и не хватает!

— Дядюшка, не подначивайте меня. Не то я еще больше разозлюсь. И если бы я не должен был вас поневоле уважать, потому что вы были другом отца и опекуном братишки, так я бы вас уж давно выставил, скажу я вам по правде. Мне ваши советы и ваши проповеди осточертели.

Паздера несколько раз открывал было рот, собираясь что-те сказать. Потом встал и с минуту смотрел на Бенедикта.

— Ну так как, — сказал он, — что ж передать Голечеку?

— Передайте, что ладно, — пробурчал Бенедикт.

Паздера одобрительно кивнул головой.

— Махарт говорил, что ты взялся за ум как будто, — сказал Паздера и надел шапку. — Правда, в самую последнюю минуту. Ну что ж, я пойду.

Он кивнул головой на прощание. Бенедикт сердито отвернулся к стене, закрыл глаза и открыл их только тогда, когда услышал скрип калитки во дворе. Умеет вытягивать жилы этот противный старикан. Чтоб его черти взяли. В душе у Бенедикта был мир и покой, а теперь на него снова напала злость и хочется сделать все наперекор своему же решению. Но Паздера — это Паздера, и незачем о нем думать. Как будто его нет вовсе! Наверное, уже шесть часов. На дворе совсем темно.

Бенедикт с непостижимым проворством вскочил с постели, побрился бритвой Махарта и умылся водой, которая грелась в кастрюле на печке. Он вдруг почувствовал себя свежим и здоровым. Бенедикт погасил свет и крадучись прошел через дворик. Ветер пахнул ему в лицо, он нащупал задвижку, открыл калитку и, очутившись на улице, прибавил шагу. В аптеке еще горел свет, но штора была уже наполовину спущена. Он приподнял ее и проник внутрь. За прилавком стояла барышня в очках и перекладывала какие-то скляночки.

— Добрый вечер, — сказал он.

Барышня даже онемела от удивления.

— Приготовьте мне вот это лекарство, барышня, — сказал Бенедикт и подал ей рецепт. — А я пока поговорю с аптекарем.

— Господина аптекаря нет, — заметила она.

— Неважно. Я пройду к нему в квартиру, — сказал Бенедикт и зашел за прилавок.

Провизорша, удивленная его самоуверенным тоном, не препятствовала ему. Она робко отступила перед ним.

— Что вам приготовить, — спросила она, — ведь это обыкновенный сироп.

— Так приготовьте сироп. Я его потом захвачу.

Он прошел через комнату, где сильно пахло лекарствами и где стояли шкафы, полные бутылочек и баночек, вошел в освещенный коридор, поднялся по ступеням на второй этаж и там позвонил.

Служанка, открывшая дверь, вопросительно посмотрела на него.

— Мне надо поговорить с аптекарем, — сказал Бенедикт.

— Господин аптекарь только что пришел и ужинает, — ответила девушка.

— Неважно! — настаивал Бенедикт. — Я должен с ним поговорить. Скажите ему, что по очень важному делу. Мое имя Бенедикт, Бенедикт Йозеф.

— А вы насчет политики? — спросила девушка испытующе.

— Ага, — кивнул Бенедикт.

— Ну, тогда подождите, — сказала она и вошла в одну из дверей.

Дверь осталась приоткрытой. Бенедикт увидел просторную, ярко освещенную комнату. Под большой люстрой стоял круглый стол, покрытый белой скатертью. За столом сидел аптекарь в жилете с салфеткой на груди, его жена и сын. Они ели. В передней пахло чем-то жареным. Бенедикт видел, как аптекарь снял салфетку, встал и не спеша вышел в прихожую.

— Привет! — сказал он, увидев Бенедикта. — С чем пришел?

Это был высокий, почти на голову выше Бенедикта, полный и крепкий мужчина. Он всегда держался с достоинством и старался сохранить привычную осанку и теперь, хотя был в жилете и в шлепанцах.

— С чем пришел? — сказал Бенедикт. — А вот с чем!

Он вынул из кармана разорванное партийное удостоверение. Аптекарь поднял брови: он не понимал, чего хочет Бенедикт. В конце концов он взял удостоверение и с любопытством начал его рассматривать.

— Что это? — спросил он.

— Это… — начал было Бенедикт, но осекся и затем произнес заранее подготовленную фразу: — Я возвращаю вам как председателю свое удостоверение потому, что я не хочу иметь ничего общего с вами.

Наступила тишина. Аптекарь с минуту стоял молча, видимо, до него еще не дошел смысл происходящего.

— Ах, так! — удивленно пробормотал он и потянул носом. — Так они тебя все-таки поймали.

Аптекарь брезгливо держал удостоверение за уголок и не знал, что с ним делать.

— Поймали, не поймали — не имеет значения, — сказал Бенедикт, он стоял, широко расставив ноги, потому что у него начала кружиться голова и весь он обливался потом. — Но вы все же примите это к сведению.

Они стояли друг против друга. Часы на старом комоде пробили половину седьмого. Их звон как будто пробудил аптекаря. Он швырнул под ноги Бенедикту удостоверение, которое до тех пор держал в руке, и вдруг взорвался:

— С какой стати всякое хамье лезет ко мне в квартиру? Вы пришли угрожать мне, что ли? Разве вы не знаете, где секретариат? Вы думаете, что я вас боюсь, голодранцы вы несчастные?

Служанка стояла в коридоре возле двери. Она испуганно прижимала к груди передник. Из другой двери вышла жена аптекаря, а в комнате расплакался ребенок.

— Не ори на меня, — заревел Бенедикт. — А это возьми себе, — и он отбросил носком ботинка удостоверение прямо под ноги аптекарю. Потом он быстрым взглядом окинул прихожую и, выходя, в дверях буркнул: — Прощайте!

Бенедикт ушел, хлопнув дверью. В аптеке он взял у барышни сироп, подлез под полуопущенную штору и очутился на темной Кржижановской площади. Он чувствовал себя очень слабым после недавнего жара, но при этом было необыкновенно легко и свободно. Однажды он уже пережил нечто подобное, и об этом вспомнил сейчас. Было это за городом; он вышел на Поланку, и перед ним вдруг открылся широкий, почти безграничный простор; ему показалось тогда, что достаточно поднять руки, чтобы взлететь. Ни до этого, ни потом — никогда он не ощущал так остро сладость освобождения. Лишь сегодня. Но тогда на Поланке это было без всякой причины, разве только оттого, что ярко светило солнце, что он был один и чему-то радовался. Сегодня для этого есть причина. Может быть, он сломал железные обручи, которые его сжимали и мешали ему сблизиться с людьми. Сейчас он выдержал сражение не только с аптекарем, но и с самим собой. Он чувствовал, что ничего не боится, совершенно ничего не боится, он освободился и поэтому радуется всему, даже освещенные витрины заставляли его бежать и кричать от радости. «Двухстороннее воспаление легких. Раньше от этого умирали», — сказал доктор.

Бенедикт чувствовал, как спину его холодит мокрая рубашка. Он поднял воротник пальто, засунул поглубже в карманы руки и, сгорбившись, зашагал взад и вперед по полупустой улице. У домика Чигаковых он остановился, вернее, что-то его остановило. Возможно, освещенное окно, за которым ему почудилась тень Тонки. Он взялся за дверную ручку, нажал, и дверь отворилась. Он вошел в темный коридор. Из щели под дверью пробивался свет. Он открыл дверь раньше, чем Тонка успела ответить на его тихий стук, и сам испугался своей смелости. Тонка сидела в белой, чисто убранной кухне с вязаньем в руках и ждала Ондржея. Поэтому она оставила дверь незапертой, хотя обычно тщательно запирала даже днем: боялась оставаться одна. Входя, Бенедикт заметил на ее лице улыбку. Улыбка сразу же исчезла и уступила место удивлению. Она отложила вязанье и встала.

— Это ты, Йозеф, — сказала она с явным разочарованием. — Ты что-нибудь мне принес?

Он заходил к ней несколько раз, но всегда с какой-то определенной целью, обычно она сама звала его что-нибудь исправить. В доме всегда ведь надо что-то чинить.

— Я шел мимо, — сказал он, — и решил зайти спросить, не надо ли тебе чего.

Он продолжал стоять у двери.

— Ты хороший парень, — ответила Тонка. — Но как раз сейчас мне ничего не надо, — добавила она, оглядывая комнату немного беспокойным, растерянным взглядом.

Он смотрел на нее. На ней был халат, расшитый крупными цветами, с глубоким вырезом. Еще чуточку, и он мог бы разглядеть место, где начинается у нее грудь. Господи боже мой, дотронуться бы только до ее теплого тела! Но он не осмелился даже подумать об этом, он только ощущал это всем своим существом, даже кончиками пальцев. Ноги у него задрожали от внезапно нахлынувшей слабости.

— Ну вот, — сказал он покорно и должен был бы добавить «так я пойду», но он не мог произнести этих слов и отчаянно искал предлога, чтобы продолжить разговор.

Она невольно помогла ему, хотя ей не терпелось, чтобы он ушел. Она боялась, что каждую минуту может прийти Ондржей и столкнуться с ним.

— Ты был где-то на окраине? — спросила она, чтобы прервать молчание.

— Я иду туда, — ответил он. — Я теперь временно живу у Махарта.

Он произнес имя Ондржея, надеясь возбудить ее интерес. И он не ошибся. Она явно испугалась.

— Погорел, что ли? — спросила она.

— Нет, скорее замерз! — засмеялся Бенедикт и от смущения начал раскачиваться. — Меня свалило как раз у него, и я уж там остался.

— Что тебя свалило?

— Воспаление! Вот здесь, — и он указал на грудь. — Я лежу со вторника, и сегодня уж не мог больше выдержать. Поживу там до воскресенья. А когда Махарт вернется, перееду.

— Да ты бы сел, Йозеф, что стоишь у двери, — пригласила она его, хотя и не очень охотно.

Тонка немного побаивалась Бенедикта. Но любопытство взяло верх. Она не видела Ондржея со вторника!

Ее одиночество было мучительным. Она жила в доме одна, почти ни с кем в городе она не общалась, самое большее перекинется несколькими словами с соседкой. Францек аккуратно посылал ей каждое первое число деньги, немного, правда, но ей хватает; иногда ей кое-что подбрасывала мать, чаще всего то, чем торговал старый Шимон. Она знала, что Францек хочет от нее одного: чтобы она сохранила в порядке дом, и она делала это даже слишком заботливо и добросовестно. Во вторник после ухода Ондржея почтальон принес ей два письма. Никогда ей никто не писал. От Францека иногда приходила открытка, в которой он сообщал, почему не послал ей белье и когда его пошлет.

Первое письмо было анонимным, от неизвестного доброжелателя, который сообщал, что ее муж живет в Чешске Липе с другой женщиной. Это ей было безразлично. Второе письмо взволновало ее гораздо больше. Оно было послано жилищным отделом. Тонке предлагалось сообщить, сколько жилых комнат в доме № 53 и сколько человек в нем проживает. Она поняла, что это значит.

И сам Ондржей ей уже давно говорил: «Ты дома не сохранишь, тут жилья по меньшей мере на две семьи! Знаешь, в каких условиях люди живут?» И хотя она порой тяготилась своим одиночеством, она не могла без ужаса представить себе, чтобы этот просторный дом заполнили чужие люди. Она так привыкла к тишине и к тому, что ей не приходится ни с кем и ничем делиться. К тому же она знала, что тогда наступил бы конец посещениям Ондржея. Стало бы невозможно сохранить в тайне их отношения, как это, просто чудом, удавалось до сих пор.

Она ждала Ондржея с нетерпением и с тайной надеждой, что он ей посоветует, к кому обратиться, что он скажет, как поступить, чтобы отдалить надвигающуюся опасность. Она была уверена: он найдет выход, чтобы иметь возможность встречаться с ней и дальше. Она никогда не задумывалась над тем, любовь ли то, что она чувствует к Ондржею. Что-то между ними было — и все. Она привыкла к его посещениям, они были единственным нарушением заведенного порядка, которое она себе позволяла. С течением времени ее отношение к нему приобрело характер супружеской заботливости, и она просто привыкла к этому. Ондржей существовал, и надо было о нем заботиться. Когда Ондржей мог прийти, даже если она и не знала точно, придет ли он, Тонка готовила для него ужин. Она заботилась, пока он не запретил ей, и о его одежде; если он оставался у нее на ночь, она вставала пораньше, чтобы накормить его завтраком и дать с собой еду. Ондржея это сердило. Его посещения очень скоро утратили прелесть запретного плода и превратились, по существу, в супружеские отношения.

— Ну что ж, пожалуй, присяду, — сказал Бенедикт, расстегивая пальто и комкая шапку в руках, — если я тебе не помешал…

— Дай-ка сюда пальто, я повешу.

Он разделся и отдал Тонке пальто и шапку. Она ушла в переднюю, и за те несколько секунд, что он был один, Бенедикта вдруг охватил страх. Что, собственно, мне здесь нужно?

— Я напою тебя чаем с ромом, — сказала она, вернувшись в комнату.

— Без рома. Доктор сказал, что с ромом мне нельзя. Махарт тоже давал мне чай с ромом.

— А кто же там о тебе заботится, кто тебе готовит? — спросила она, поставив чайник на электрическую плитку.

— Старуха Махартова. Она хорошая женщина, — сказал он. — А на той неделе я перееду.

— А куда он уехал? — спросила робко Тонка, усаживаясь на стул против Бенедикта.

— Кто? Махарт?

— Ага, — кивнула она.

— В Прагу, на съезд.

— А когда?

Она понимала, что ей надо умерить свое любопытство, ее интерес к Ондржею должен был бы показаться Бенедикту подозрительным.

— Сегодня, рано утром, встал еще затемно. Вернется в воскресенье или в понедельник. Не беспокойся, — добавил он.

Она внимательно посмотрела на Бенедикта и сразу поняла, что он все знает.

— А чего мне беспокоиться. Мне все равно, — пролепетала она не очень убедительно.

— Ну да! — пробурчал Бенедикт. — Да ведь я знаю!

— Что ты знаешь? — набросилась она на него.

— Что знаю? — повторил он. — Говорю тебе, что знаю все и, может, больше, чем ты.

Она встала, заварила чай и поставила перед Бенедиктом чашку, сахарницу и чайник.

— Хочешь поесть? — спросила она.

— Нет, не хочу, — ответил Бенедикт.

Когда Тонка наливала ему чай, она стояла возле него, совсем близко. Он чувствовал ее запах и, чтобы не поддаться искушению, упорно смотрел на чашку.

— Ну рассказывай, что же ты знаешь, всезнайка? — сказала она, плохо скрывая любопытство.

— Я знаю только то, что тебя ждет нелегкая жизнь. Я понимаю, что такое одиночество. Иногда становится невмоготу. Совсем голову теряешь.

— Обо мне можешь не беспокоиться.

— Да ведь я тебе добра желаю, Тонка, — сказал он, слегка заикаясь. — Я всю жизнь думаю о тебе, ты ведь знаешь. Я зла не желаю… Ты еще девочкой мне нравилась…

Произнося эти слова, Бенедикт не решался на нее посмотреть. Он по-прежнему, слегка сгорбившись, глядел на чашку с чаем.

Тонке известно это. Она знает его с детства, она помнит, как их выселяли из лачуги, как он мальчиком ходил к ним в лавку — его посылала мать, потому что сама больше не решалась просить в долг. С отцом вообще нельзя было говорить об этом. Он жадничал уже тогда, как жадничает до сих пор. Мать частенько откладывала им куски черствого хлеба, остатки еды, за которыми исправно приходил Йозеф. Тонке было жаль его, и в то же время он вызывал у нее чувство брезгливости. Она гнушалась той страшной бедности, в которой жили Бенедикты. А потом, когда старый Бенедикт повесился, она начала бояться Йозефа и брезговать им вдвойне. Она так и не смогла побороть в себе это чувство даже потом, когда они выросли и вместе бывали на танцах. Йозеф за ней несколько раз заходил. Она тогда вечно вспоминала его босые, потрескавшиеся ноги, с никогда не смывавшейся грязью, его руки, огрубевшие от тяжелого труда. И теперь она украдкой посмотрела на них! Они и сейчас у него такие же. Ее всегда пугал его взгляд, следивший за ней, точнее, преследовавший ее; он несколько раз пытался сблизиться с ней, но она избегала его, никогда не могла себе представить, чтобы он посмел дотронуться до нее. Она и сейчас не может себе этого представить. И если она терпит его присутствие сейчас, то только потому, что Бенедикт пришел не просто так. После того как она сказала Ондржею про ребенка, она ждала, что Ондржей зайдет к ней и они договорятся, как и что, а потом она потолкует с ним о квартире. Но от него — ни слуху ни духу с самого вторника; а сегодня уж пятница!

— Я знаю, что ты хороший, Йозеф, — сказала она после минутного молчания, когда Бенедикт, потягивая чай, спрашивал сам себя, правильно ли он сделал, что пришел сюда. Махарт говорил ему, что с бабами спешить не надо.

Он поставил пустую чашку на блюдце и встал.

— Ну, я пойду, — заявил он. — Я пришел только затем, чтобы сказать тебе, что ты всегда можешь рассчитывать на меня, если тебе что понадобится. Ведь я в общем совсем не такой, как обо мне думают…

Она продолжала сидеть, потом испытующе посмотрела на него, как будто решая, может ли она спросить его прямо.

— А почему ты мне это говоришь именно сейчас? Именно сегодня? Скажи мне, что случилось с Он… — Она запнулась, но потом договорила: — с Ондржеем?

— Я же говорю, он уехал, — отрезал Бенедикт.

— Я не о том. — сказала Тонка. — Ты ведь мне хотел сказать что-то и вдруг испугался. Садись и говори, в чем дело.

Бенедикт послушно сел на стул, покосился на начищенную до блеска плиту, но не произнес ни слова.

— Все равно! Раз ты все знаешь, так скажи тогда, зачем ты пришел, — настаивала она.

— Ну, да ты так или иначе узнаешь, — пробурчал Бенедикт. — Я не хочу досаждать Махарту. А насчет себя я сказал тебе: ко мне ты всегда можешь прийти…

«У него есть другая…» — подумала она и сразу же произнесла это вслух. Она сама была удивлена: не знала как будто об этом, а в то же время знала.

Он молчал, кажется, кивнул головой, но это неважно, значит, все правда, Тонка теперь знала точно, что это правда.

— Кто она? Скажи… Слышишь, Йозеф, я должна знать…

Он испугался, увидев ее лицо. Оно выражало горе, страх и гнев. Она встала, подошла к нему, взяла его за плечи и заставила посмотреть на себя.

— Слышишь, скажи, кто она?..

— Тонка, не сходи с ума, — пытался он успокоить ее. — Я ничего не знаю. Честное слово…

— Знаешь. Как же тебе не знать. Я так и думала, — сказала она вдруг упавшим голосом. Опустилась на стул и беспомощно сложила на коленях руки. — Зачем ему простая, глупая баба. Но я-то от него, от Францека, все равно уйду. Я уж больше не могу, Йозеф.

— Верно! Это я одобряю. А то он еще тебе что-нибудь подстроит, — согласился Бенедикт.

Он сидел на краешке стула, охотнее всего он бы ушел, но ему вдруг стало жаль Тонку и не захотелось оставлять ее одну. Вдруг Бенедикт почувствовал себя плохо. Едкий пот покатился у него по лбу и по спине. Он вытер лоб платком.

— Скажи, кто она? Я тебя отблагодарю, Йозеф. Обещаю. Как мне тяжко, если бы ты только знал, — сказала она, обращаясь скорее к самой себе, чем к Бенедикту.

Когда Бенедикт посмотрел на нее, он вдруг весь обмяк.

— Рознерова, — сказал он и ждал, что Тонка разразится слезами.

Но Тонка даже не шелохнулась, только едва заметно кивнула головой, как будто он лишь подтвердил то, что ей было и раньше известно.

— Смотри не говори, что ты узнала это от меня, — добавил он.

Она снова молча кивнула головой. Сидела задумавшись, не замечая Бенедикта. Бенедикт поднялся, с минуту смотрел на нее; ему очень хотелось ее утешить, но он не знал как.

— Так я пойду, — сказал он, и она снова только кивнула головой, даже не сказала «до свидания».

5

Когда пришли Люция с Фишаром, компании пришлось перебраться к большому столу, так как все уже не могли поместиться за маленьким круглым столиком, который вначале заняли Ондржей с Людвиком. Люция села во главе стола. Людвик попытался занять место возле нее, но Фишар опередил его. Людвик сел между Фишаром и Ольгой, которая вела оживленную и, видимо, довольно интимную беседу со Шмидтке, Против Люции, на другом конце стола сидел Краммер с Сеймуром, который, хотя и не понимал ни слова, улыбался всем присутствующим и выглядел необыкновенно довольным.

— Что вас свело со всеми этими людьми? — спросила Люция Людвика во время ужина.

— Игра судьбы, — засмеялся тот. — Я стараюсь не задумываться о таких вещах.

— Послушайте, вас можно поздравить? — вдруг спросил Фишар.

— С чем? — не понял Людвик, в эту минуту ему удалось обменяться понимающим взглядом с Люцией.

— Говорят, вы займете место Геврле, — заметил как бы между прочим Фишар, сосредоточив внимание на своей тарелке.

— Ах, вот в чем дело? Нет, — ответил холодно Людвик.

— То есть как? Насколько мне известно, это было решено. Он разговаривал с вами об этом? — повернувшись К Людвику, спросил Фишар.

— Разговаривал.

— Ну и что же?

— Мы не договорились.

— Не может быть! В чем же вы не сошлись?

— Вы можете нажить неприятности, доктор. Не надо ни за кого ручаться. Сейчас нельзя ручаться даже за самого себя, — сказал Людвик.

Люция засмеялась.

— Альфред, — обратилась к Фишару Ольга, наклонившись к нему за спиной Людвика. — Когда мы видели господина Смита в последний раз — четвертого или пятого?

— Не помню, — довольно неохотно ответил Фишар.

— Четвертого! Это был день моего рождения. Вы принесли мне тогда «Зал ожидания» Ванека. Ну уж я-то знаю, когда у меня день рождения!

— Тогда, значит, четвертого, — сказал Фишар.

Вот дура! Наивна до глупости. Но все же на нее нельзя сердиться. Она не знает обстоятельств дела. Но почему Шмидтке начинает эти неразумные и неуместные разговоры и вспоминает о том времени, о котором и ему, и Фишару лучше было бы забыть?

Ему следовало бы уйти. Извиниться и уйти. Это было бы вполне естественно, и никто не удивился бы — ведь ужин закончен. Ему здесь неприятно, у него нет настроения, он утомлен, и у него нет больше сил все время быть в напряжении. В конце концов, зачем он здесь? У Люции было назначено свидание, правила вежливости не требуют, чтобы он остался с ней. Но с кем у нее свидание? Из всей компании она знает только Ольгу и Янебу. Она не хотела остаться вдвоем с ним, с Фишаром. В этом все дело.

— С кем, собственно, у вас тут было свидание? — не удержался и спросил он с точно отмеренной долей горечи и иронии.

— Вот с кем, — и она указала на компанию за столом.

— Ведь вы тут никого не знаете, кроме Ольги и Людвика.

— Вот именно, — ответила она вызывающе, — знакомые не могут сказать ничего нового. Это Краммер? Он привел американцев? — обратилась она к Людвику.

— Да, — ответил Людвик. — С одним из них он знаком еще по Нью-Йорку.

— С кем? — вмешался в разговор Фишар.

Людвик показал на Шмидтке, беседующего с Ольгой.

— Вы с ним тоже знакомы? — спросил Людвик и внимательно посмотрел на розовое, упитанное лицо Фишара. Он решил было спросить Фишара, не приходилось ли ему в дни революции ехать в автомобиле по дороге на Раковник. Но теперь, когда настал удобный момент, он вдруг заколебался. Он уже второй раз за сегодняшний вечер вспоминает об этой удивительной встрече. Первый раз тогда, когда Шмидтке и Фишар пожимали друг другу руки. Это, несомненно, была встреча людей, настолько хорошо знакомых, что они уже не интересовали друг друга или имели серьезные причины делать вид, что они не знакомы. А в то же время, когда он за ними наблюдал, в памяти Людвика отчетливо возник разговор Краммера со Шмидтке в «Сплите»:

С м и т: …и во время войны, Тоже, ненадолго, правда…

К р а м м е р: Как так — во время войны?

С м и т: Ну да! С определенным заданием, если угодно…

К р а м м е р: Ага! Шпионаж. Так вы можете нам рассказывать все что угодно, хотя бы и то, что вас зовут Смит.

Он счел тогда этот разговор несерьезной болтовней и никогда бы о нем не вспомнил. Но Смит возбудил в нем повышенный интерес к себе с того момента, как выяснилось, что он знаком также и с Ольгой, и тогда он понял из разговора, обрывки которого слышал, что их познакомил Фишар.

— Мне кажется, — неуверенно ответил Фишар на вопрос Людвика, — что я с ним однажды встречался. В какой-то компании.

Ложь. Людвик в этом не сомневался. Маска приоткрылась. Совершенно ясно: у Фишара есть веские причины что-то скрывать. Это вдвойне подогрело любопытство Людвика. Он наклонился через стол к Люции и Фишару так, что повернулся спиной к Ольге, занятой разговором со Шмидтке, и сказал таким тоном, как будто доверял Фишару какую-то тайну:

— Послушайте, доктор, бывало с вами так когда-нибудь: вы видите чье-то лицо и внезапно в вашей памяти всплывает бог знает какой давности ситуация, совершенно забытая вами?

— Но ведь это совершенно естественно, — засмеялся Фишар.

Люция, видимо, поняла, что Людвик, говоря это, преследует какую-то цель, и смотрела на него внимательно и сосредоточенно.

— Я готов поклясться, — продолжал Людвик, не спуская глазе лица Фишара, — что я видел вас и господина Смита вместе, и при достаточно необычных обстоятельствах.

Маска на лице Фишара сидела плотно. Он уставился на стол, как будто внимательно прислушиваясь к словам Людвика. Он даже закурил вопреки своей привычке, потом обратился к Людвику и, глядя ему в глаза, сказал:

— Видит бог, я буду рад, если вы поможете моей памяти. Со мной происходит как раз обратное, я узнаю лицо человека, но не могу вспомнить обстоятельств, при которых встречался с ним. Что касается этого господина, я имею в виду господина Смита, то я с ним, видимо, встречался в компании Ольги. Она и сама так говорит.

— Ольги там наверняка не было. Она там и не могла быть, — сказал Людвик. — Во время революции мы стояли на Кожланском шоссе, в нескольких километрах от Раковника…

— Вы разрешите налить вам еще вина? Один я не могу пить, — прервал Фишар Людвика, обратившись к Люции.

Она молча кивнула.

— Так рассказывайте, Людвик. Мне очень интересно.

— Эсэсовцы, ехавшие в машине по шоссе, застрелили одного из наших. Некоего Франтишека Слезака. Следом за ними шел черный автомобиль, который мы остановили. Я готов поклясться, что те два человека, которые вышли из него, были вы и Смит. Если это действительно были вы, невозможно, чтобы вы не вспомнили об этом. У дороги лежал бедняга Франтишек, немного поодаль — перевернутая машина и два убитых эсэсовца.

Фишар рассмеялся. Теперь маска была пригнана безупречно.

— Никогда в жизни я не был в Раковнике, — сказал он совершенно спокойно. — Но само по себе это необыкновенно интересное явление. — Он решил отвлечь внимание Людвика и Люции и свести эту историю к общим рассуждениям. — Моей самой заветной мечтой было изучить медицину, и особенно психиатрию. Но отец хотел сделать из меня адвоката, и мне не оставалось ничего другого, как заниматься этими вопросами дилетантским способом. Разве вам никогда не случалось совершенно ясно ощущать, что вы что-то однажды уже видели или пережили? В психиатрии существует для подобного состояния французский термин: déjà vu[14]. И это не что иное, как определенный вид истерии, вызванный усталостью, душевным перенапряжением, волнением. И в самом деле! Кто сегодня не истеричен, не утомлен, не перенапряжен, не взволнован… я, например, безусловно.

Он посмотрел на часы и сказал, обратившись к Люции:

— Вы не обидитесь, Люция, если я вас оставлю? — И он оглянулся, отыскивая глазами официанта, чтобы заплатить.

— Неужели вы нас покидаете, доктор?! — воскликнул Шмидтке, который заметил, что Фишар собирается уйти.

— Мне очень жаль, — сказал с холодной улыбкой Фишар, взглянув на часы, — но я должен идти.

— Пойдемте навестим госпожу Марту, — предложил Шмидтке.

— Я боюсь, что время уж слишком позднее для визитов, — сказал Фишар, но потом вспомнил о своем разговоре с Мартой и добавил, обернувшись к Ольге: — Но если Ольга нас приглашает…

— Ну, конечно же, она нас пригласит! — сказал Шмидтке.

— Я не могу этого сделать, — огорченно сказала Ольга, — у меня страшно холодно.

— Ничего, по крайней мере мы протрезвимся, — сказал Шмидтке, указав на развалившегося на стуле Краммера. — Здесь, как видите, дело безнадежное! — Он сделал знак официанту, который обходил столы и получал деньги.

— Как хотите, — сказала Ольга. — Но я вас предупредила.

В гардеробе они столкнулись с Владимиром Бездеком.

6

Тонка Чигакова принадлежала к тому сорту людей, которые не слишком-то рассуждают о причинах грозящей им опасности, но инстинктивно чувствуют ее и реагируют на нее также совершенно примитивно. Ее жизнь в опасности. И она бросилась поэтому на первый видимый источник опасности. Им, по ее разумению, была Мария Рознерова. Ничего, она ей покажет, этой дряни! Ишь, шлюха, на чужое добро зарится! Ей до смерти хотелось разодрать в кровь, искусать соперницу, и притом сейчас же, не откладывая. Она не раздумывала о последствиях. И об Ондржее она забыла в ту минуту. Ондржей — это Ондржей, обыкновенный мужик, а мужики все одинаковы. Нет, во всем виновата эта потаскуха, которая вешается ему на шею. Ничего, она ей такое поднесет, что у той в глазах темно станет. Тонку совершенно не интересовало, где начинаются и где кончаются ее права. Ондржей для нее настоящий муж, она только о нем и думает, только о нем заботится, наконец, она ведь и спит с ним.

Как только Бенедикт ушел, Тонка принялась с лихорадочной быстротой одеваться. Когда она хотела уже выйти из дому, к ней постучала маленькая дочка Кастнеровых и сказала, что старики Шимоновы просят ее сейчас же прийти к ним. Взяв за руку девочку, Тонка поспешила на Гусову улицу. Родители ужинали. Мама, как всегда, пила кофе, отец отрезал себе краюху хлеба, положил на нее кусок сала, посолил, поперчил и стал есть, запивая пивом.

— Ну вот, наконец явилась, — сказал он.

— Что стряслось, папаша? — спросила Тонка.

— Ты должна нам помочь. Коммунисты собираются провести реквизицию. Мать едва держится на ногах. Придется нам с тобой все сделать.

— А вы не могли сказать мне пораньше! Сейчас у меня нет времени.

— Ты что? — возмутился старик, не прекращая жевать. — Так уж много у тебя работы? Нет того, чтоб прийти да помочь старикам родителям в лавке!

— А на что мне лавка. Я замужем. У меня своих дел хватает.

— Знаю, знаю, с мужиком валяться, — набросился старик на Тонку.

— А кому какое до этого дело! — отбрила она. — Я уже вас послушалась раз, вышла замуж за Чигака. Вот и получайте, чего хотели.

Она понимала, что лучше бы ей промолчать, иначе все может плохо кончиться. Отец продолжал нарезать хлеб и сало, как будто ему безразлично, что говорит Тонка. Но она-то его хорошо знала. Может вдруг вскочить и ни слова не говоря стукнуть ее как следует. Но ей теперь все равно.

— И с чего это вы вбили себе в голову, что будет реквизиция. Что им реквизировать?

— А ты смотри держи язык за зубами, — прикрикнул он на нее, — а если что натреплешь своему активисту, так я тебя знать не желаю. А сейчас живо раздевайся, пойдем вниз.

— Я же вам говорю, что у меня сегодня нет времени. Не горит же!

— А я тебе говорю — не рассуждать! — Он стукнул ножом по столу.

— И что вам вдруг взбрело в голову, — сказала с раздражением Тонка и сняла пальто. — Это одна болтовня.

— Хороша болтовня! Спроси хоть Зиглосера. Все попрятали товар.

— Еще посадят вас за такие дела, — сказала Тонка.

— Ну и пусть посадят. Все, что есть, все припрячу. Даже если придется продавать одни спички. Пускай эти голодранцы подыхают с голоду.

— Господи боже мой! — причитала старая Шимонова. — Не надо так говорить, отец! Как-то жили ведь — и дальше проживем. Бог дал, бог и взял…

— Господь бог и дерьма не взял у нас, а черти коммунисты все отберут. Сволочи проклятые! Зиглосер говорит: «Когда они придут к власти, господин Шимон, все вылетим в трубу. Для них нет ничего святого. А это может случиться хоть завтра. Поможет тут только война!»

— Боже праведный, — заохала старуха Шимонова, — неужто опять война, отец?

— Пусть уж война — все лучше, чем сейчас.

— Уголь убрали из подвала? — спросила Тонка.

— А кому его убирать! Мать едва ноги передвигает, а я целый день в лавке. Я бы не прочь нанять хоть твоего босяка…

— Папа, перестаньте! — кипя от злости, крикнула Тонка.

— Так я вот что скажу: рот держать на замке. И если кто сболтнет… А ты ничего от него не слыхала? — обратился он к Тонке.

— От кого? — мрачно спросила Тонка.

— Да от своего хахаля. Уж если ты с ним путаешься, так могла бы хоть что-нибудь выведать.

— А что мне выведывать! Есть у тебя какое-нибудь старое платье? — обратилась она к матери.

— В чулане.

— Хоть узнала бы, что они замышляют.

— Да ясно и так, — с каким-то злорадством заявила Тонка, переодеваясь в темном чуланчике. — Заберут все, что найдут.

— У нас-то они ничего не найдут, — засмеялся Шимон.

— Возможно, — согласилась Тонка… — А что вы будете со всем своим добром делать, когда у вас отберут лавку и выселят отсюда? Будете ночью прокрадываться и через щелочку любоваться на него?

— Нас выселят? Он говорил тебе что-нибудь?

— А что ему говорить. И меня в моем домишке тоже не оставят одну. А на спекулянтов они злы как черти. Говорят, они, мол, разворовывают народное достояние.

Старик сидел и отсутствующим взглядом смотрел прямо перед собой. Он тяжело дышал. Одышка его усиливалась с каждым месяцем.

— Народное достояние! — вскричал он с возмущением. — Это мое достояние! А народ пусть сперва заведет себе это самое достояние, если ему так хочется. Мне плевать на народное достояние. А свое добро я упрячу в подвал. Выноси-ка уголь, а я заколочу ящики.

Еще во время войны, когда надо было прятать товары, которые он добывал с помощью темных махинаций, они вместе с Францеком соорудили в подвале перегородку, аккуратно все заделали, побелили и устроили в отгороженной части тайничок. В него можно было проникнуть через маленькую массивную дверцу, которую заваливали углем и прикрывали досками. Тайник был хорошо замаскирован, но неудобен. Когда старый Шимон хотел туда попасть, он должен был откидывать часть угля. В последнее время у него уже не хватало на это сил и он всегда звал на помощь Тонку. Она ненавидела это занятие, но не решалась ослушаться отца. С детства она привыкла повиноваться ему с первого слова, и если иногда и отваживалась протестовать, то всегда знала, что это бесполезно и кончится для нее трепкой. Поэтому и сейчас она торопилась поскорее покончить с этим делом. Отправиться к Марии Рознеровой — эта мысль не покидала ее, и поэтому, покончив с углем, она поднялась наверх и хотела было вновь взбунтоваться.

Она стала посреди комнаты, которая теперь напоминала склад, и ей вдруг захотелось разреветься. Между кроватями стояло несколько тяжелых сундуков, под окном — рояль, покрытый рыжей скатертью; на рояле стояла посуда: тарелки, чайники, хрустальные вазы, большой радиоприемник, посреди комнаты — стол, на котором в беспорядке громоздились банки с огурцами, большой сверток венгерской колбасы, всевозможные консервы, главным образом сардины, коробки с надписью «гребни», ящик с гвоздями, большой рулон толя. Старуха Шимонова сидела на краю постели и парила свои отекшие ноги в тазу с горячей водой. В комнате пахло ромашкой.

— Я не смогу сдвинуть их с места, — сказала Тонка, с ужасом глядя на большие ящики, которые заколачивал отец. — Я надорвусь, ведь я в положении…

— Господи помилуй! Отец! — завопила Шимонова.

— Как давно? — с сомнением в голосе спросил Шимон и испытующе посмотрел на Тонку.

— Ну, подсчитайте сами. На рождество Францек был дома, — сказала она.

— То-то. А я было подумал… Я бы тебе морду разбил. Так, значит, всего два месяца, и кто еще знает, точно ли это. Эти ящики во что бы то ни стало надо перетащить вниз. А чужого человека подпускать к ним нельзя.

— Господь с тобой, отец, ведь у нее будет выкидыш!

— Без паники. Надо только подтащить их к погребу, а вниз мы их спустим по доскам.

Они надрывались с ящиками до половины десятого. Тонка, грязная и вспотевшая, не могла распрямить спину. Старик сидел в кресле и с трудом ловил воздух широко открытым ртом.

— А теперь пусть приходят! — сказал он удовлетворенно.

Тонка мылась рядом в чулане. Отец вдруг стал ей противен. Раньше она не понимала, до чего он жаден! Думала, что так положено, без этого, мол, в торговле не обойдешься. Но сейчас перед ней возник вопрос: во имя чего он скопидомничает, ради кого копит, жадничает, идет на риск? Ведь все же знают об этом.

— А своему активисту скажи, — слышит она голос отца, — что он может неплохо жить. Я сумею отблагодарить. Ты ему намекни. Только, конечно, услуга за услугу. Где надо, пусть закроет глаза, где надо, пусть замолвит словечко… Ежели что случится…

— Ему наплевать на это, — ответила Тонка из чулана. — Но если вы себя опозорите, если все это найдут и будут вас судить, так я вам больше не дочь, так и знайте.

— Без паники. Старый Шимон еще понадобится, они сами еще к нему прибегут. Я бы очень удивился, если б люди действительно так переменились…

Тонка, уже одетая, вышла из чулана.

— Ну, счастливо оставаться, — сказала она, думая только о том, как бы поскорее уйти.

Марию Рознерову она знала в лицо, но не помнит, чтобы ей приходилось когда-нибудь с ней разговаривать. По городу шли толки, что она отхватила квартиру в новом доме, что получила она ее только благодаря протекции коммунистов, но и сама проныра порядочная, а тут ее еще и Ондржей поддерживает. Тонка послала пододеяльники девчонке Слезаковой, которая живет у Рознеровой. Ондржей заботится о ней, словно о родной, и иногда туда заходит. Ясное дело зачем! Отблагодарили Тонку за ее доброту! Подловила, значит, его эта дрянь!

Ночь была светлая, городок лежал чистый и тихий под искрящимися звездами. Когда Тонка бежала по белой аллее вдоль пруда, ей показалось, что жизнь, зарождающаяся в ней, делает ее бесконечно сильной, что никто не посмеет оспаривать ее права на Ондржея, в ней проснулось что-то такое, чего раньше не было. Потребность защищать себя, свою жизнь. Она редко задумывалась над своей жизнью, а если и задумывалась, то только в связи с Францеком. Ей никогда даже в голову не приходило, что она может уйти от него, может изменить свою жизнь, которая, как она верила, была ей суждена, предначертана отцовской волей. Но теперь в ней вскипела гордость будущей матери. Она как наседка, защищающая от опасности цыплят!

«Он мой!» — сказал Ондржей о ребенке, значит, он его хочет.

Она не задумываясь готова всем пожертвовать, все забыть, от всего отречься, только бы защитить свои права, ту новую жизнь, которая перед ней открывается, которая связана с ее будущим ребенком и неотделима от Ондржея. Ни для чего другого теперь нет места в ее сознании.

Дом был уже заперт, но у входа в парадное она столкнулась с молодым Зихой, с матерью которого она была знакома. Он впустил ее внутрь.

Мария была одна, Терезка ушла в кино. Она как раз собиралась лечь, когда раздался звонок. Мария поспешно накрыла постель, застегнула халат и пошла отпереть дверь. Наверно, кто-нибудь с завода, сегодня приняли решение поставить дежурные посты в цехах и на заводском дворе. Может быть, что-нибудь случилось и ей пришли сообщить об этом.

На пороге стояла женщина, которую Мария знала в лицо, знала, что она здешняя, но не могла вспомнить, кто она и как ее зовут. Женщина была в темном пальто с меховым воротником, в руке у нее была сумка, а на голове шляпа, которая показалась Марии смешной. «А ведь я никогда в жизни не носила шляп», — вдруг подумала Мария.

Тонка была немного обескуражена ее приветливостью и ее улыбкой.

— Заходите, пожалуйста, — сказала Мария. — Что вам угодно?

Что ей угодно? Тонка просто хотела сказать этой девице, чтобы она и не помышляла об Ондржее, чтобы она оставила его в покое. Имейте в виду, барышня, я жду от него ребенка! Найдите себе другого парня, а на моего не заглядывайтесь. Она думала, что ей нетрудно будет высказать все это Марии, но оказалось, что это трудно.

— Я могу с вами поговорить? — спросила она.

Марию чем-то поразил ее тон. Он не был враждебным, но не был и дружеским, и, прежде чем пригласить ее в комнату, она спросила:

— О чем?

— Вы сейчас узнаете! — сказала Тонка, и потому, что ее разозлила собственная кротость, она добавила: — Только это вам не очень понравится!

Мария посмотрела на часы, вернее, она хотела посмотреть, но обнаружила, что уже сняла их и положила на ночной столик.

— А нельзя ли отложить этот разговор до завтра?

— Я, барышня, не сплю так сладко, как вы! — отрезала Тонка.

— Не сердитесь, — сказала Мария, указав ей на вешалку, — но я вас совсем не знаю. То есть не могу вспомнить, кто вы такая! — сказала она, не спуская с Тонки глаз.

Тонка сняла шляпу, вернее, сорвала ее с головы, потом сняла пальто. На ней была шелковая блузка и серая юбка. Крашеная блондинка, с белым круглым лицом и небольшими водянистыми глазами. Господи, чего от нее может хотеть эта женщина? Скоро десять, сеанс в кино закончится около половины одиннадцатого, и Терезки не скоро дождешься. Мария начала слегка побаиваться решительных манер гостьи. Она провела ее в кухню и указала на стул. Присела и сама, с любопытством рассматривая гостью.

— Я пришла сказать вам, чтобы вы выбросили из головы Махарта, — заявила Тонка. — Он не свободен.

Мария могла ждать чего угодно, но только не того, что этот визит имеет какое-то отношение к Ондржею.

— Ради этого вы и пришли? — с трудом пробормотала она, превозмогая страх, который вдруг сжал ей горло.

— Да! — прозвучал ответ. — Я хочу предупредить вас, чтобы вы оставили его в покое и нашли себе кого-нибудь другого.

— Но, позвольте, — воскликнула Мария, возмутившись, — вам до этого нет никакого дела!

— А вот тут вы и ошибаетесь, барышня, — сказала Тонка сдавленным голосом.

— Да откуда вы вообще взяли, что я и Ондржей… Ведь это вздор!

— Не выкручивайтесь. Я знаю все.

Мария поднялась, негодуя.

— Я хочу знать, с кем я разговариваю, — сказала она.

— Если для вас это так важно, то я Чигакова.

Чигакова. Господи, это имя ей ровно ничего не говорит! Она знает сейчас об этой особе ровно столько же, сколько знала и раньше. Чигакова! Чигакова! Нет, ничего!

— Как вам вообще это пришло в голову! — начала она спокойно, надеясь, что таким образом умиротворит собеседницу и побольше от нее узнает.

Пухлые пальцы Тонки перекладывали, нервозно или яростно — трудно понять, сумочку из руки в руку. Она ерзала на стуле.

«Баба что надо — по глазам видно», — говорят ребята на заводе о Пепке Мацоурковой. И у этой тоже «по глазам видно». Мария не знает, что именно видно, но, несомненно, что-то нечистое, непристойное.

«Прикидывается святой невинностью, — думает Тонка. — Делает вид, будто не знает, в чем дело». А в чем, собственно, дело? Почему она здесь? Из-за того, что Ондржей увивается за этой девкой, и Тонка чувствует, что Мария чем-то выше ее, что она значит для Ондржея больше, чем может значить Тонка?

— Чтобы вы поумерили свой аппетит и понапрасну не надеялись, — сказала Тонка, не заметив, что она отвечает скорее самой себе. — Мы живем с Махартом. Я разведусь, и мы поженимся, — добавила она таким тоном, словно это было уже решено.

— Что? — пролепетала Мария. — С Ондржеем Махартом? — повторила она, как будто хотела убедиться, не произошло ли ошибки.

Она смотрела на Тонку и не могла себе представить, чтобы Ондржей имел что-нибудь общее с этой особой. Все в ней возмущалось.

— А зачем вы мне это рассказываете? — повторила она ледяным тоном, как будто это ее не касалось. — Мне совершенно безразлично, что у вас с Ондржеем Махартом. Простите, но уже слишком поздний час для таких пустых разговоров.

Но Тонку ей не провести. Она и не собирается уходить.

— Пожалуйста, не притворяйтесь, — сказала она. — И не воображайте, что вы сделаны из другого теста, чем остальные. Ахнуть не успеете — влипнете так же, как я!

Марию как громом поразило. Она снова опустилась на стул и больше не скрывала своего ужаса.

— Вы ждете ребенка от него?

— Лучше, чтобы вы знали все, — кивнула головой Тонка. — Вы не замужем, вам-то что. А такую жизнь, как моя, я бы никому не пожелала.

Мария покачивала головой и молчала.

— Лучше вам знать, как обстоит дело, — сказала Тонка и поднялась. — Чтобы понапрасну не мечтали.

В этот момент щелкнул замок. Вернулась Терезка. Увидев в прихожей незнакомую женщину, она с любопытством взглянула на Марию!

— Терезка, проводи, пожалуйста, эту даму и отопри ей парадное. Я не могу, — сказала Мария, пытаясь овладеть собой.

Терезка спустилась с Тонкой по лестнице, не обменявшись с ней ни единым словом.

— Спокойной ночи, — сказала Терезка, отворив Тонке дверь.

Та не ответила. Когда же Терезка вернулась в кухню, она увидела, что Мария лежит на кушетке, вся в слезах.

— Кто она такая? Что ей нужно? — допытывалась удивленная Терезка.

— Она пришла сказать мне, чтобы я понапрасну не мечтала. Она права, Терезка!

И Мария горько заплакала.

7

Когда компания вошла в квартиру Ольги, всем показалось, что там не так уж холодно. Но первое впечатление было обманчиво. Хотя электрический камин оставался включенным и в отсутствие Ольги, очень скоро всем стало холодно. Разговор не клеился. Сеймур расхаживал по комнате, оставляя следы на Ольгином бежевом ковре, «бесконечно красивом, но непрактичном», тер пальцы, пытаясь согреть их. Фишар сидел, засунув руки в карманы, и повторял:

— Это просто скандал, Ольга, почему ты не затопишь? И у Марты такой же холод?

— Она прогнала Элен. Некому затопить, — объясняла Ольга.

— Это повторяется каждый раз, когда от вас уходит служанка. Вам давно пора завести у себя центральное отопление.

— Я вас предупреждала, — заявила Ольга. — У мамы не в порядке бронхи, и она принципиально против центрального отопления.

— Нет ничего выше принципов, — поддакнул Краммер.

— Я надеюсь, уголь у вас есть? — спросил Шмидтке.

— Да, но только в подвале, — ответила Ольга.

— И, надеюсь, что-нибудь выпить тоже есть? — добавил Краммер.

— Нет на свете таких препятствий, которые нельзя было бы преодолеть, — возгласил Шмидтке. — Сейчас мы затопим! А когда станет тепло, пригласим на огонек госпожу Марту.

— Прошу вас, Смит, дайте ей возможность спокойно спать. Завтра тоже будет день! — сказал Фишар.

— Вы в этом уверены? — засмеялся Шмидтке. — Ну-ка, двое мужчин — встать и шагом марш в подвал. Где у вас тут необходимое снаряжение?

Поднялся Владимир и после минутного колебания — Людвик. На балконе они нашли четыре запорошенных снегом ведра и в одном из них даже уголь и немного дров. Они принесли все это в комнату, и Фишар взялся развести огонь. Людвик, Владимир и Шмидтке пошли в подвал за углем. Сеймур сидел на корточках и наблюдал за тем, что делает Фишар. Люция попросила клетчатый плед с Ольгиной тахты и завернулась в него. Краммер откупоривал бутылку с вином, которую ему принесла Ольга.

«Почему она здесь?» — размышлял Фишар, глядя, как Люция пытается согреть ноги у электрического камина. Его удивило, что Люция пришла сюда, ведь она отдалялась от своего дома и ей потом предстояла долгая дорога, а такси в такую погоду, конечно, не найдешь. Он хорошо знал, что после спектакля Люция стремится только к покою и тишине. Без сомнения, ее занимает Краммер, но он пьян, во всяком случае, был совсем недавно пьян сверх всякой меры. И у Фишара он вызывает интерес. Краммер жил во время войны в Америке. Любопытно было бы знать, как он оценивает ситуацию.

Краммер говорит о чем-то с Люцией.

— В этом вы ошибаетесь, — слышит Фишар слова Краммера. — Коммунисты против индивидуального террора. Они будут ликвидировать их как класс, понимаете? Всех одновременно.

— А вы думаете, что избежите этой ликвидации? — спросил его Фишар, не отходя от печки.

— Я просто уклонюсь! — сказал Краммер, осторожно разливая вино в бокалы.

— Как же вы уклонитесь? — спросил Фишар, вставая и рассматривая свои перепачканные руки.

— Как? Я собираюсь облегчить работу коммунистам и постепенно буду ликвидировать себя сам. Конечно, наиприятнейшим способом. А потом я уеду. Разумеется, это только отсрочка. К вашему сведению, я лично против такой ликвидации в принципе ничего не имею. Я даже считаю ее полезной, потому что, по правде говоря, мы совершенно ни к чему не пригодны. Даже затопить печки не умеем; по-моему, у вас там погасло, — рассмеялся он.

Фишар снова подошел к печке. Действительно, дрова сгорели, а уголь так и не воспламенился. Теперь решил попытать счастья Сеймур. Владимир, Людвик и Шмидтке вернулись из подвала.

— Что нового? — обратился Фишар к Владимиру. — Вы обещали сказать нам, чем кончилось дело с социал-демократами.

— Ни туда ни сюда. В отставку они не уходят, доктор. Выпустили декларацию, только и всего. Надеяться не на что, — ответил Владимир.

Краммер рассмеялся.

— Мне все это кажется комичным. Как будто кто-то заявил: «Я хочу уйти, но, пожалуйста, не отпускайте меня!» Это как раз мой случай. Я хочу уехать, но буду страшно рад, если вы меня не отпустите.

— Все это только индифферентность и неспособность, — сказал Фишар. — Надо бы понять, что правда сама за себя не сражается.

— О! Так почему же вы не сражаетесь за правду, дружище, раз вы знаете, где она? — перебил его Краммер.

— Вот именно! — ответил Фишар. — Ни один интеллигентный человек не воспринимает нынешнюю ситуацию односторонне.

— Интеллигентный человек, — сказал Краммер, — размазня; он плюхнется туда, куда его ткнут носом!

— Вы бы, доктор, лучше оставили излишние мудрствования, — заметил Шмидтке таким тоном, который, как полагал Фишар, он мог себе позволить наедине, но никак не перед Люцией, Людвиком и…

— Ну, кажется, пора разбудить госпожу Марту, — обратился Шмидтке к Ольге.

— Я не отважусь будить ее сейчас, — сказала Ольга.

— А откуда вы знаете, что она спит? Может быть, ее именно сейчас одолевают неприятные мысли и она будет рада, если кто-нибудь ее освободит от них.

— Пойди посмотри, — сказал Ольге Фишар. — Вечером я говорил с ней.

— Ну и что?

— Она показалась мне странной. Я не могу точно объяснить, в чем дело, — ну, словом, это была не Марта.

Ольга взяла ключи от квартиры Марты и пошла к ней. Едва только она переступила порог передней, как ей сразу же показалось, что тут не все в порядке. Газ!

Она зашла в кухню и проверила кран. Он был закрыт. Потом, не решаясь включить свет, она вошла в комнату, здесь Марта обычно любила спать в углу на тахте.

— Мама, ты спишь? — тихо спросила Ольга.

Ей ответило молчание, полное, абсолютное, мертвое. Она зажгла свет. Постель была постлана, на столике у тахты стоял телефон, трубка была снята и лежала рядом, снотворное, недопитая бутылка коньяку.

«Она ушла», — подумала Ольга, превозмогая беспокойство, которое нарастало с каждой минутой.

В спальне она увидела раскрытый шкаф и выдвинутые ящики с бельем. Не было маминого черного вечернего платья, которое она еще ни разу не надевала. Но шубка висела на своем месте.

Боже мой, в чем же она ушла?

Когда Ольге еще не было четырнадцати лет, она иногда спала с матерью в одной комнате и, случайно просыпаясь среди ночи, она всегда прислушивалась к ее дыханию. И если она не слышала его, то всегда страшно пугалась, думая, что мать умерла. «Мамочка, мамочка!» — будила она ее отчаянными воплями.

— Мамочка! — позвала она несмело и с отчаянием в сердце.

Оставалась еще одна комната, та, которая была рядом с половиной Ольги. Она открыла высокую белую дверь, на нее пахнула из тьмы холодная и сырая пустота.

— Мамочка! — крикнула она в темноту.

За стеной раздался взрыв смеха. Среди общего смеха прозвучал голос Владимира. Она не поняла, что он говорит. Оставляя всюду свет, она пробежала через все комнаты в переднюю и снова почувствовала запах газа. Ольга вернулась обратно и всюду открыла окна.

Осталось самое последнее — заглянуть в ванную комнату. Она дрожала от холода и от волнения, дрожала всем телом. Дверь в ванную была заперта. Она колотила в нее, отчаянно крича:

— Мамочка, мамочка, отопри!

Ольга ломилась в дверь, но дверь не поддавалась, она заглянула в замочную скважину и убедилась, что ключа в замке нет и что в ванной горит свет. Но она могла разглядеть только белый умывальник — ничего больше.

Оставив открытой дверь Мартиной квартиры, Ольга пробежала через площадку к себе и ворвалась в гостиную, где собралось все общество. Разгоревшиеся лица, удобно усевшиеся с бокалами в руках люди — все это вдруг показалось Ольге нереальным.

Остановившись на пороге, она смогла выдавить из себя лишь одно слово:

— Мама!

Никто не понял, в чем дело. Один Фишар, встревоженный, вскочил и подошел к ней.

— Что случилось? — спросил он, хотя уже знал — что.

Она указала рукой на открытые двери. Только теперь все затихли. Людвик и Шмидтке встали. За ними остальные. На лице Ольги был написан ужас. Она дрожала, судорожно сжимая на груди руки, и вся съежилась, словно хотела удержать свое тело руками и заставить его успокоиться.

— Пойдите туда кто-нибудь, я боюсь!

Фишар направился было к выходу, но у дверей заколебался и, обернувшись, робко и умоляюще посмотрел на остальных. К нему присоединились Шмидтке и Людвик. За ними неуверенно двинулись Сеймур с Владимиром. Ольга прислонилась к стене. Люция подошла к ней и спросила как можно спокойнее:

— Что случилось?

— Она убила себя. Убила себя, я знаю!

Ольга упала в кресло и, закрыв лицо руками, шептала:

— Я не хочу этого видеть!

Один только Краммер продолжал сидеть. Он то и дело подливал себе вина и пьянел все больше и больше, но замолк. Он услышал последнюю фразу Ольги: «Я не хочу этого видеть!» Она поразила его. Казалось, это был ответ на вопрос, который задавал себе и сам Краммер. «Я ведь тоже не хочу этого видеть», — говорил он себе мысленно. Люди почему-то боятся определенности, но все же когда имеешь дело даже с самой неприятной определенностью, она всегда лучше неопределенности. Она становится фактом, а с фактом приходится считаться и, главное, примиряться. Все, люди в эти дни живут в состоянии неопределенности. Как только появится определенность, они поймут, как надо действовать. Или подчиниться фактам, или восстать против них, или убить себя…

— Идем туда со мной, — прошептала Ольга Люции.

Люция ведет ее, обняв за талию. Они идут через освещенную переднюю, двери Мартиной квартиры раскрыты настежь, все толпятся возле ванной комнаты. Шмидтке где-то раздобыл кусок проволоки и смастерил из нее отмычку. Став на колени, он пытается открыть дверь.

— Выключите газ, тут где-нибудь должен быть специальный кран, — крикнул он.

Людвик ходит по передней и ищет газовый кран. Он нашел его под электрическими часами, в противоположном углу передней. Повернул рычаг. В этот момент удалось открыть дверь.

Марта лежала на полу. Лицо ее было спокойно, и на нем застыло что-то вроде улыбки, обнажавшей ее белые зубы; одна рука на сердце, другая упала на холодные плитки пола. Она была тщательно одета, губы накрашены, и их ярко-красный цвет резко выделялся на лиловатом, окоченевшем лице.

Шмидтке переступил порог и, держась одной рукой за край белой ванны, включил верхний свет. Все остальные стояли, застыв в неподвижности. Когда, Люция подвела Ольгу к дверям, все расступились с робкой почтительностью.

— Мамочка! — прошептала Ольга. — Боже мой…

Потом она положила голову на грудь Люции, все в ней как бы обмякло. Она разразилась рыданиями.

«Вы не знаете, что делают, когда в доме покойник?» — вспомнил вдруг Фишар слова Нывлта.

«Это Марта, — говорил он себе, глядя на ее неподвижное, окоченевшее тело. — Она мертва», — мысленно повторил он несколько раз, чтобы понять, что это значит. С ней ушел целый кусок его жизни, той жизни, с которой он в последнее время не знал, что делать. Конец. Да, конец. Он был взволнован, но, к своему удивлению, убедился, что его волнение не было неприятным. Наоборот, казалось, с его плеч свалился какой-то груз. Он посмотрел на Люцию. Она держала в объятиях Ольгу, которая прятала лицо на ее груди, как будто боялась взглянуть на мертвую мать.

Он отошел от двери, чуть не столкнулся с Сеймуром, который ходил взад и вперед по коридору, размахивал руками и что-то бормотал, удивленно улыбаясь.

Шмидтке подошел к Фишару.

— Вот это называется умением уйти вовремя, доктор. Нам бы неплохо этому научиться.

Фишар не ответил, только грустно кивнул головой. Шмидтке остановил Сеймура, взяв его за руку.

— Пойдемте, Сеймур, — сказал он по-английски. — Мы тут не можем ни помочь, ни помешать. Мы просто-напросто лишние, — добавил он по-чешски, обратившись также и к Фишару.

Людвик подошел к Ольге, которая все еще отчаянно цеплялась за Люцию, уткнувшись лицом в ее плечо. Он остановился, глядя на Люцию с видом полной беспомощности. Она ободряюще улыбнулась ему. Людвик несмело прикоснулся к Ольгиному плечу. Ольга подняла голову и посмотрела на Людвика большими, полными слез глазами.

— Людвик, — прошептала она, как будто только теперь заметила его, и, высвободившись из объятий Люции, бросилась ему на шею.

Он обнял ее и отвел в соседнюю комнату. Она упала в кресло и застыла словно в беспамятстве. Фишар ходил по комнате, заложив руки в карманы. Его трясло, как в лихорадке.

— Ради бога, — взмолилась Ольга, — не оставляйте меня.

— Я сейчас вернусь, — сказал Людвик, делая знак Фишару, чтобы тот занялся Ольгой, и вышел в коридор.

— Люция, — сказал он убитым голосом.

— Ну что вы, — перебила она его. — Не собираетесь же вы извиняться? Я пойду.

В передней Ольгиной квартиры уже одевались Сеймур и Шмидтке. В комнате за столом сидели с полными бокалами Краммер и Владимир, как ни в чем не бывало продолжая оживленный разговор.

— Она настоящий Сократ, — разглагольствовал Краммер. — Уйти от смерти не такое уж трудное дело, достопочтенные мужи. Гораздо труднее уйти от подлости.

— Мораль, принципы, характер, убеждения — все это балласт, — сказал Владимир. — Это совершенно лишнее для современного человека. Чем раньше он избавится от подобной ветоши, тем лучше.

Люция наконец нашла свою сумочку, которую долго искала. Уходя, она остановилась на пороге и посмотрела на Владимира и Краммера.

— Разложение! Тлен! — произнесла она скорее для себя.

— Вы что-то сказали? — поднял голову Краммер.

— Нет, нет, — поспешно ответила она и быстро вышла.

Перевод И. Бернштейн.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Ее словно ранили. Словно перестало биться сердце. Субботнему дню, казалось, не было конца, а ей так хотелось скорей вернуться домой, запереться, никого не видеть, ни с кем не говорить. Все окружающее и люди потерялись в тумане, шум завода долетал к ней из невероятной дали, ритмичный стук машин сливался у нее в голове с навязчивым вопросом:

Как он мог? Как он мог? Как он мог?

Терезка сперва преследовала ее испуганными и сочувственными взглядами, потом напрасными и ненужными утешениями. Снова и снова мысленно повторяла Мария все, что ей говорил Ондржей, и вспомнила его слова: «Я плохой. Я тебе все расскажу, Мария».

Многое вдруг стало ей понятным и приобрело новый смысл. Она уже понимала, почему порой таким печальным и отсутствующим бывал его взгляд, так пугливы прикосновения. Временами Ондржей представал перед нею несчастным, временами злым и жестоким, мстительным и упрямым. Ничего и никого он не щадит. И ее, Марию, не пощадил. Отомстил ей, жестоко отомстил. Он не мог бы придумать месть более злую, и она сама подставила себя под удар.

В субботу Терезка не отходила от нее ни на шаг. Провела с нею весь пустой и тоскливый вечер. Не пошла ни на танцы, ни в кино. Только в воскресенье после обеда она ушла ненадолго. А потом сидела все время рядом с нею и молчала. Ждала, когда откроется наконец у Марии рана и начнет постепенно уходить боль. Стемнело; Марию снова ждала бессонная, нескончаемая ночь, когда еще больше обострялось чувство стыда и унижения, когда не оставалось ничего другого, как, уставившись в квадрат окна, лежать и мучительно дожидаться рассвета… И Мария не выдержала, она рассказала обо всем Терезке.

И о том, как она боялась Ондржея, когда он вернулся, и о том, как он молчал и все только смотрел на нее, и о том, как хотел ее поцеловать на опушке бржезинского леса, а она убежала. Не знала она еще тогда, что любит его. Между ними ничего не было. Ни у нее, ни у него не хватало смелости открыться. Они только бросали друг на друга украдкой взгляды, были непонятно насторожены, когда оставались вдвоем. И все же она думала, что он догадывается о том, что она его любит. Верила, что другие женщины для него не существуют. Только она, Мария, А он-то, да еще с такой — господи! — ты понимаешь, Терезка?

Как он мог? Как он мог? Как он мог?

Но и Терезке Мария не может рассказать всего. Не может ей признаться, что боялась потерять Ондржея и что причиной этого была Терезка. Что она сама пришла к нему. Первая. К нему домой пришла, ласкала его, лежала с ним на его постели. Только чтобы он принадлежал ей; дождаться не могла, когда же он станет ее. Чтобы не достался он Терезке. Она скверная, эгоистка. И вот ей за это, поделом!

Она лежала в халатике на постели, руки закинуты за голову, глаза устремлены в потолок.

Терезка сидела у стола над какой-то книгой, но не читала.

— Мама всегда говорила мне, — нарушила она молчание, — люди вовсе не ангелы, а мужчины — так просто черти. И женщины существуют для того, чтобы им все прощать.

— Ты бы простила ему?

— Простила, — не раздумывая, решительно тряхнула Терезка головой.

— Ну, ты и прощай! — запальчиво крикнула Мария и повернулась на бок.

— Да, но мне нечего ему прощать, — произнесла с сожалением Терезка. — Но если бы было что, все простила бы ему.

Она сказала это спокойно, искренне и убежденно. Словно то, что тяготило Марию, не имело ровно никакого значения.

Мария резко повернулась к ней, приподнялась.

— Но ведь у него будет ребенок от другой… — вырвалось у нее. — Да разве я могу простить? Он обманул меня. Хотел отомстить мне и ей, этой женщине, все, все рассказал.

— Неправда! — вспыхнула Терезка. — Этого он никогда бы не сделал! — Она была возмущена и оскорблена за Ондржея. Потом она даже сама испугалась своей вспышки и поспешно добавила: — Не верю этому.

— Что ты смыслишь в людях? — сказала Мария с горечью и снова отвернулась от Терезки.

Терезка сидела у стола боком к Марии. Они старались не смотреть друг другу в глаза. Так было для обеих легче.

— И надо… — начала было Терезка, но не закончила.

— Что? Что надо?..

Мария наблюдала за Терезкой. Руки лежат на столе, глаза мечтательно устремлены куда-то вдаль.

— Что надо? — повторила она.

Терезкина преданность и слепая вера в Ондржея раздражали Марию, но в то же время она понимала, что нуждается в ней. Терезка возвращала ей надежду, сберегала для нее Ондржея.

— Да так, ничего. Мне вдруг пришло в голову… — сказала Терезка. — Все равно ты бы рассердилась.

— Скажи, что! Я не рассержусь.

— Пожалуй, что как раз во всем виновата ты, — сказала она резко.

— Я? — Мария вскочила и села на постели.

Терезка угадала одну из ее тайных мыслей, которую она прогоняла, не хотела допустить. Сознание собственной вины тем не менее таилось в глубине ее души. Да! Возможно! Но если бы даже было так, какая ей от этого польза? У Ондржея будет ребенок от какой-то Чигаковой, и он женится на ней. Мария может тысячу раз признать свою вину, но это ей ничем не поможет. И главное — он сам об этом должен был ей сказать. Заранее должен был об этом сказать, не допустить, чтоб она испытывала такое унижение. Сразу же, когда она к нему пришла. Было бы это, вероятно, не менее унизительно, но, может быть, теперь ей не казалось бы, что он у нее все забрал, обокрал, что-то погасил в ней, что она опустошена, не способна больше на какое-либо чувство. Все отдала. Все ему отдала. «Нет, я не могу его любить так, как ты», — хотела сказать она Терезке, но сказала только:

— Возможно! — и уткнулась лицом в подушку.

Мария чувствовала Терезкино превосходство. Она сознавала, что в споре этом Терезка не на ее стороне, а на стороне Ондржея.

— Он на ней все равно не женится, — сказала Терезка с непоколебимой уверенностью. — Все это он сделал с отчаяния.

— Как? С какого отчаяния? — отозвалась Мария, не поняв.

— Ну, оттого, что ты его оттолкнула. Он тебя очень любит, Мария, это я знаю, — добавила она с явным восхищением.

— Что ты знаешь? — недоверчиво спросила Мария.

— Знаю!

— Ничего ты не знаешь, — возразила Мария. — Что ты можешь знать!

Но Терезка знала. Знала лучше, чем Мария. В последние дни она решила взять себя в руки. И поборола самое себя. Освободилась от всего эгоистического в своем отношении к Ондржею. Из всего того, что произошло с вечера пятницы, из намеков Марии, еще прежде, чем Мария доверилась ей, Терезка инстинктивно поняла, что Ондржей несчастен, что он нуждается в помощи. В ее, Терезкиной, помощи. Ондржей! Ведь это ж скала! Она видела в нем опору своей жизни. Слепая преданность и слепая вера — вот каким было ее отношение к Ондржею. Ондржей всегда был рядом, когда она в нем нуждалась. Он появлялся в самые трудные минуты и помогал ей. Он был с нею всегда и везде. И нет на свете ничего такого, чего бы Терезка не сделала для Ондржея, чем не пожертвовала бы ради него. Жизнью? Жизнью, Ондржей.

Теперь Ондржей любит Марию. Она поняла, как сильно он любит Марию. Она не способна была даже ревновать. Возможно, потому что до некоторой степени она была еще ребенком, потому что не знала и не способна была представить, как выглядит на самом деле обычная человеческая любовь. Но при всей своей романтичности она была достаточно практична. Филипп, парень из их деревни, любил Иржину, дочку богача Гудечека. Старики не хотели отдать ее за Филиппа. Он просил, угрожал, Иржина горевала. В конце концов он сошелся с вдовой Хладковой. Жила она одна в хате, на пригорке, в стороне от деревни; мужчины, напившись, бывало, заходили к ней, платили ей за это. И вот Филипп поселился у нее, стал пить с отчаяния. А однажды утром его нашли в канаве мертвым. Напился, упал и размозжил себе о камень голову. И Ондржей тоже мог бы вот так погубить себя с отчаяния. С отчаяния мог бы жениться на той, другой, и был бы всю жизнь несчастным. Начал бы пить, и однажды его тоже, может, нашли бы с размозженной головой. Терезка считала, что должна помочь Ондржею. Возможно, она его оберегала вовсе не для Марии. Просто она оберегала Ондржея, и все. Где-то в подсознании у нее жила вера в то, что Ондржей принадлежит ей, что никто и никогда его не сможет у нее отнять. Возможно, что это была мечта, которую она не осознавала. Мечта, которая жила где-то в глубине души. Она просто поступала так, как чувствовала.

В воскресенье после обеда, прибрав на кухне, Терезка оделась и пошла к Тонке Чигаковой. Чисто случайно Тонка оказалась дома. Каждое воскресенье после обеда она обычно отправлялась к родителям. Но в этот день ей не хотелось идти, отчаянно не хотелось, и когда Терезка постучала к ней в дверь, она была убеждена, что это за нею послали старики.

— Ты от них? — спросила она Терезку, стоя на пороге и не выказывая желания впустить ее в дом. — Скажи им, что я не приду. У меня болит голова.

— Я — Слезакова, — сказала Терезка. — И я должна с вами поговорить.

Тонка посторонилась и впустила ее в дом. В кухне было жарко натоплено. Терезка сняла пальто и огляделась по сторонам — куда бы его повесить. Тонка взяла пальто.

— У вас есть плечики? — спросила Терезка.

Тонка утвердительно кивнула. Когда она вернулась из прихожей, Терезка уже сидела за столом.

— Итак, что же от меня… — Тонка запнулась, не зная, как обращаться к Терезке, на «ты» или на «вы» — было в ней что-то детское, но в то же время она уже не была ребенком, — хотите, — закончила она.

— Будет лучше, если вы тоже сядете, — сказала Терезка. — Я пришла к вам ради Ондржея.

— Ради Ондржея? — удивилась Тонка и тут же сообразила, что знает Терезку. Это та самая девушка, которую опекал Ондржей и которой Тонка послала как-то пододеяльник. Эта же девушка открывала ей дверь, когда в пятницу она была у той… Тонка села.

— Ну что ж! — сказала она осторожно. — Тебя послала Рознерова? — спросила она у молчавшей Терезки.

— Нет. Никто меня не посылал. Пришла сама, — ответила Терезка.

— Так чего же ты хочешь? То есть чего вы хотите, — поправилась поспешно Тонка.

— Мне хочется помочь вам, — сказала Терезка. — Особенно Ондржею. И Марии, и вам тоже. Разумеется, всем. Чтобы не случилось несчастье.

— Какое несчастье? — не понимала Тонка.

— Ондржей ведь не может на вас жениться, — сказала она убежденно, не допуская и тени сомнения. — Он был бы с вами несчастен. Он любит Марию.

Терезкина безапелляционность и убежденность смутили Тонку. К тому же она сама ясно чувствовала, что существо, сидящее напротив нее, говорит правду.

— Зачем ты вмешиваешься не в свое дело? — оборвала она Терезку.

— А почему вы мне тыкаете? Я ведь вам не тыкаю, — заметила Терезка.

— От тебя не убудет!

— Конечно, со мной ничего не случится, — возразила Терезка. — Но я пришла с добрыми намерениями. Я ничего против вас не имею. И говорю я правду, только то, что думаю.

— Но я-то в этом не нуждаюсь, — отрезала Тонка. — Меня не интересует, что думает какой-то сосунок. Я сама знаю, что мне делать.

— Тогда как вам угодно, — сказала Терезка и поднялась со стула. — Только вы ничего не знаете. Вы изуродуете жизнь себе, Ондржею и…

— Тебе нет никакого дела до этого! — оборвала ее Тонка, продолжая сидеть.

— До вас мне действительно нет никакого дела. Но до Ондржея, уверяю вас, есть, — сказала Терезка, остановившись у двери. — И я этого не допущу, так и знайте!

Тонка, продолжая сидеть, быстро повернулась. Хотела рассмеяться, но когда взглянула на Терезку, по коже у нее пробежали мурашки. Эта девочка сразу как-то переменилась, постарела. В ее глазах Тонка совершенно явственно увидела презрение и жалость.

— Разве вы не знаете, что мы с Ондржеем ждем ребенка? — воскликнула Тонка в полном отчаянии. — Как же вы можете мне помочь? Мне никто не может помочь, никто не знает, что за жизнь у меня…

— У вас будет ребенок! — сказала Терезка, отпуская ручку двери и делая шаг навстречу Тонке.

Будет ребенок! Да ведь это же счастье, утешение! Этого вам должно быть достаточно. Ондржей вам больше ничего дать не может, — хотела сказать она Тонке. Она была убеждена теперь, когда смотрела на Тонку, в одном: что Ондржей не может жениться на этой женщине и не женятся. Ей это казалось противоестественным, невозможным. Чувствовала, что, если б он это сделал, он перестал бы быть для нее Ондржеем, он был бы потерян. Она еще могла бы смириться, если бы рядом с ним была Мария, но эта женщина — никогда! Вдова Хладкова — пришло ей в голову. Все это Ондржей мог сделать с отчаяния, от растерянности, а может, спьяну. И все это она могла понять и потому прощала ему. Но Она не в состоянии была представить себе, что Ондржей мог бы так надругаться над любовью, что он мог бы так притворяться, быть таким малодушным.

— Но я-то без Ондржея не хочу иметь ребенка. Я от него избавлюсь.

— Вы не должны так говорить, — ответила Терезка испуганно и огорченно. — Он о ребенке непременно позаботится.

— Позаботится! Очень мне нужны его заботы. Я не нуждаюсь в деньгах, мне необходимо избавиться…

— От чего?

Тонка махнула рукой.

— А, что с вами говорить, — сказала она, сердясь в эту минуту на себя. — Идите себе, на что вы мне сдались!

Терезка с минуту еще колебалась, потом тихо отворила дверь, быстро оделась в передней и вышла. Когда она пришла домой, Мария лежала все в той же позе, взгляд ее широко открытых глаз был устремлен в потолок. Терезка не решилась сказать ей, что была у Тонки Чигаковой. И в самом деле, к чему было говорить ей? Это ведь Терезкино дело.

Она постояла, поглядела на Марию и сказала:

— Поспи, Мария. Все обойдется.

— Что обойдется? — тихо проговорила Мария, едва шевеля губами. — Уже все обошлось.

— Ондржей вернется к тебе.

— Я не хочу, чтобы он возвращался, — сказала Мария и повернулась к стене, давая понять Терезке, что хочет остаться одна.

2

Неизмеримый, трудно постижимый рассудком отрезок времени лежал между его отъездом и возвращением. Ночь под пятницу, когда он покинул Людвика и молодую Прухову, казалась такой далекой, что он едва помнил, о чем они, собственно, разговаривали. Он был совсем другим, когда приехал в этот город и блуждал по его улицам, и совершенно иным теперь возвращался. С превеликим трудом понимал он эту перемену. Когда в ночь на пятницу Ондржей шел к дому Людвика, он почти физически чувствовал, как город пульсирует бесчисленным множеством судеб и вместе с тем как он грохочет и сотрясается от страшной подземной бури. Вспомнил где-то вычитанную фразу: город был подобен кратеру вулкана. Ему понравилось это сравнение, и он повторил его несколько раз. Ни у кого не спрашивая дороги, он дошел до дома Людвика. Спал беспокойно. Боялся, что не услышит звонка Людвика. Только к утру заснул крепко, проснулся от долгого звонка. Ондржей чувствовал себя свежим, сильным, был исполнен какого-то непонятного нетерпения. Как конь перед скачками.

Бледный после бессонной ночи, замерзший Людвик повалился на тахту, даже не раздевшись. Он лежал на спине молча, с закрытыми глазами.

— Что с тобой? — спросил Ондржей, вглядываясь в его лицо: щеки Людвика запали, черты исказились, словно он страдал от физической боли.

— Что с тобой? — настойчиво повторил Ондржей.

— Ничего. Только жалость и страх, Ондржей. То, что сейчас творится, убивает людей… — сказал он.

— Ты о Густаве?

— Тогда Густав. А сегодня ночью Прухова. Мать Ольги. Отравилась газом.

Он лежал неподвижно, шевелились только губы. Ондржей стоял над ним и наблюдал за его усталым лицом. Потом присел на край тахты.

— Знаешь, Людвик, — сказал он мирно. — Человек обязательно должен к кому-то примкнуть. К чему-то принадлежать. Это нелегко. Надо много пережить и много передумать. Не знаю, был ли способен на это Густав.

— А Прухова! — вспыхнул Людвик и привстал на постели. — Она-то уж к кому-то примыкала, к чему-то принадлежала, как ты выражаешься. Принадлежала к стану твоих врагов…

— А разве они не твои враги? — спросил Ондржей и встал.

— Не знаю, с кем я, — признался Людвик и снова повалился на постель.

— А Прухова? — спросил Ондржей жестче, чем хотел. — Вероятно, она поняла, что стала лишней, ненужной. Она ведь знала, что сейчас происходит. А то, что сейчас происходит, закономерно, необходимо и неизбежно.

— Закономерно, необходимо и неизбежно, — повторил Людвик. — Хорошо. Но разве это истина?

— Истина! — ответил Ондржей, уже уходя. — Ищи ее. Скорее и решительней!

— Где мне ее искать? Где мне ее искать? Где она? — вскричал с отчаянием и горечью Людвик.

«Здесь. Здесь она», — сказал себе Ондржей немного погодя, когда уже вышел наружу. Здесь. На улице она. Бурлит, а он не видит ее. Толпа ее несет, и она несет толпу.

Но вскоре и Людвик, и мертвый Густав, и кржижановские заботы пропали, исчезли где-то в подсознании. Он жил только одной материализованной правдой жизни. Тело к телу, сердце к сердцу, воля к воле. На марше и в бою. Только так завоевывают себе право на жизнь и право распоряжаться своей судьбой.

Когда он стоял, затерявшись в толпе на Староместской площади, он вдруг понял, что этого часа он, собственно, ждал всю жизнь. К этому давно устремлялись все его усилия и помыслы. Да, он незнаком с этими людьми, и все же он хорошо знает их. Их натруженные руки, сжимающие древки знамен, их широкую и прямодушную улыбку, их простые, бесхитростные слова.

«Призываем всех вас к бдительности и готовности. Призываем вас…»

«Вот где истина!» — повторял он про себя и на следующий день в обширном нетопленном зале Биржи. Я, ты, он, мы — все здесь принимаем решение. Каждый о своей собственной жизни и о великой и новой жизни для всех.

«Мы предостерегали, мы говорили, что их революционные обещания не будут выполнены. Мы обращали внимание на то, какие это будет иметь последствия. Сегодня нам необходимо решать. Либо идти народно-демократическим путем к социализму, либо возврат к старому. Повернуть назад — значит потерять все, что было до сих пор завоевано. Потому-то мы решаем идти вперед. Не скрываем, сегодня многое ставится на карту. Трусы и дезертиры могут затормозить наше движение вперед, могут причинить нам и себе много неприятностей, но они не в состоянии сорвать наступление…»

Смешавшись с толпой, Ондржей без слов понимал людей, окружавших его, прислушивался к их разговорам, которые точно отвечали тому, что он чувствовал и о чем думал. «Завтра я вернусь домой…» — повторял он с нетерпением и в то же время со страхом; как бы не потерять того, что он здесь нашел.

Он вернулся домой в понедельник, вечерним поездом. Все, что он здесь оставил четыре дня назад, все, что во время его пребывания в Праге было отодвинуто и казалось таким далеким, все это заявило о своем существовании, настойчиво и неотступно, сразу же, как только он сел за стол в своей комнате. Мама подогревает ужин, Ондржей его съест, потом он встанет и пойдет на завод. В Праге и всю дорогу он думал, что сразу же пойдет к Тонке. Скажет ей, что все кончено. Кончено бесповоротно, обманывать себя нет никакого смысла. Пусть даже ребенок, а жить вместе все равно невозможно, ничего хорошего из этого не получится. Прими это. Ведь решается вопрос всей жизни. Нет смысла, да и безнравственно закреплять такую связь, когда уже заранее обоим известно, что из нее ничего хорошего не выйдет, что рано или поздно все кончится крахом. Да, крахом. Признает перед всеми ребенка своим, готов отвечать за проявленную слабость. Раз ребенок его, ладно, он будет о нем заботиться, давать на него деньги, возьмет его к себе. Все что угодно! Только без Тонки. Представлял себе, как Тонка отнесется к этому, что она скажет, выслушав его. Примет без возражений, как до сих пор принимала все, что делал или решал Ондржей? Возмутится? Если бы возмутилась! Он предпочел бы возмущение пассивности, слезам или покорности.

— Почему ты не ешь, сынок? — слышит он мамин голос.

Перед ним дымится тарелка мясного супа.

— Послушай! — отозвался вдруг отец. — Я не думаю, чтобы они позволили себя так легко выставить. Увидишь, они еще что-нибудь выкинут.

— Ничего не будет, теперь никто из них не пикнет, — сказал Ондржей и опустил ложку в суп. — Я многое увидел в Праге! Знаешь, сколько людей с нами, отец! Где уж там! Этим господам здорово натянули нос. Да! Прухова. Покончила с собой. Отравилась газом.

— О господи! — всплеснула руками мать. — Наверное, из-за этого завода…

— Вероятно, из-за всего вместе, — ответил Ондржей безучастно.

Пожалуй, он должен был бы, прежде чем пойти на завод, заглянуть к Голечеку. Узнать, что нового и как подготовились к завтрашнему дню. Ведь дело касается не только их завода, в городе еще есть текстильная фабрика, скотобойня и оружейный завод. Должны прекратить работу и у Гикеша — там работает добрых человек двадцать пять, — и в магазине у Берана тоже. Послали ли туда кого-нибудь? Стачка должна быть всеобщей. Голечек — мямля, не разбирается в людях. Не известно еще, кого посадили в Комитет действия… Хорошо, что он сунул старикам лакомый кусок — Прухову. Пока они выговорятся, он может побыть наедине со своими мыслями.

— Как только старый Пруха этот завод купил, — вспоминает отец, — стал он набирать людей. Я к нему от Фойерштейна перешел. Получал я у него на пять крон больше. Это было в двадцать третьем году. Верно, мать?

— Ну да, в двадцать третьем, — кивала головой Махартова.

— И она с ним прикатила. Осматривать, мол, новый завод. Вырядилась во все белое. Пополам перетянулась, словно оса, а юбка, знаешь, широкая, как карусель. В руке держала белый — ну, как это называется… от дождя, ну…

— Зонтик, — подсказала Махартова. — Только белый не от дождя, а от солнца…

— Ага, ага, зонт. И как только отвернется, мы ей подпускали, значит, аромату то тут, то там. А потом она еще измазалась в мазуте. Люди добрые, слышали бы вы, какой она подняла крик! Настоящая фурия.

Он хрипло засмеялся. Смеялась и старая Махартова. Она всегда смеялась, когда отец рассказывал эти истории, хотя слышала их уже несчетное число раз.

Мария скорее всего на заводе. Возможно, что многие задержатся до позднего вечера, а то и на всю ночь. И, верно, Мария предполагает, что Ондржей сразу же, как приедет, отправится туда. А ей… как же он ей скажет все? Он просто не в состоянии представить себе этого.

— Так, значит, завтра не работаете! Вот так и мы однажды бастовали.

— Это, отец, одночасовая всеобщая стачка, вроде как демонстрация, — пояснил Ондржей.

— Одночасовая. Так это же пустяк. А почему не устроите настоящую?

— Это пока как бы репетиция. Если возникнет необходимость, устроим настоящую… Спасибо! — сказал он и отодвинул пустую тарелку. — Что ж, надо идти на завод. Не спрашивали меня?

— Как не спрашивали, — сказала мать не без гордости. — Много раз присылали узнать, не приехал ли ты, сынок.

— Паздера тут был. За Йозефом приходил. А к старому приятелю не зашел посидеть. Ну, да что ему с хромым стариком водиться! — сказал с горечью отец.

— Ты это не принимай близко к сердцу, отец. У него очень много дел, — утешал старика Ондржей, торопясь уйти.

Возможно, если бы Мария так внезапно, так поражающе неожиданно не вошла в его жизнь, все оставалось бы еще какое-то время на прежних местах. Одно он знал твердо — он никогда бы не решился жить вместе с Тонкой. И даже если бы не было Марии, он все равно отбивался бы от этого руками и ногами. Он чувствовал, что иначе обманул бы и себя, и Тонку, и, возможно, ребенка, которого она ждет…

И несмотря на все, он счастлив, что снова дома. Снова в Кржижанове с его тихими полупустыми и плохо освещенными улицами, с его домиками, за которыми почти сразу начинается поле, покрытое толстым слоем снега. Эти улицы полны тишины, покоя, мира, все здесь близко, на расстоянии протянутой руки, здесь на виду все радости и горести твои, радости и горести других людей.

У Тонки горел свет. Ондржей хорошо знал ее окошко. На правой стороне штора чуть надорвана. Он огляделся по сторонам и подошел к двери.

Она была незаперта. Это значило, что его ждут. Тонка ждала его, вероятно, все дни; он не говорил ей, что уезжает. Не сумел зайти к ней перед отъездом. Едва только он вошел в прихожую, как почти одновременно отворилась дверь кухни и на пороге показалась Тонка, как всегда в длинном темном халате.

— Запри на ключ, — сказала она, стоя на пороге.

Он запер дверь, как делал это всегда.

— Раздевайся, — снова сказала она.

Никогда прежде она не выходила ему навстречу в прихожую. Обычно он проскальзывал внутрь, запирал на ключ дверь, снимал в прихожей пальто и, повесив его на вешалку, без стука входил в кухню. Она здоровалась с ним, подняв на него глаза, слегка повеселевшие, но обычно без слов, будто все это было само собой разумеющимся. Но сегодня он словно был здесь впервые: закрой, разденься, двери открыты, чтобы ему не ошибиться.

— Я уезжал, — сказал он. — Меня не было в городе с пятницы, не успел даже предупредить тебя.

— Я знаю, — сказала она. — Хочешь шницель?

На столе уже стояла приготовленная для него тарелка, вилка с ножом, стакан и бутылка пива. Он отодвинул все это с какой-то ему самому непонятной злостью.

— Нет! А откуда ты знаешь? — спросил он удивленно.

— Йозеф сказал! — ответила она просто.

— Какой Йозеф?

— Бенедикт. Заходил как-то. Случайно. Проходил мимо и зашел.

— Не сочиняй, — вспыхнул он неожиданно, словно уличив ее во лжи. — Бенедикт лежит в постели. У него воспаление легких.

— Он говорил, что болен, — сказала Тонка спокойно.

Она вернулась от плиты с горячей сковородкой, на ней шипел подрумяненный шницель. Она выложила его на тарелку и пододвинула Ондржею.

— Я же сказал, что не хочу есть, — проговорил он зло и вскочил. Сделал несколько шагов по комнате, потом добавил, уже спокойнее: — Я уже ел дома.

Вдруг он почувствовал, что Тонка что-то знает. В ее подчеркнутом старании сохранить все как было, будто ничего не изменилось в их отношениях, ощущалась какая-то конвульсивная внутренняя напряженность.

— Не хочешь ли тогда прилечь? — несмело спросила она, послушно убирая тарелку со шницелем.

Да, теперь бы снять пиджак и растянуться на кушетке, закинуть руки за голову и пересчитывать изразцы на плите. Так он всегда делал, когда приходил к ней прямо с завода. Непременно лег бы и начал что-то рассказывать. Все равно что. Тонке, вполне возможно, достаточно было просто слушать его голос. И он никогда не проявлял интереса к ее взглядам, говорил, если ощущал потребность выговориться, излить свои каждодневные тревоги и заботы. Она сидела на стуле, вязала, вслушивалась либо не вслушивалась, отвечала либо спрашивала односложно. Потом он привычно протягивал руку — и начиналось то!

Сейчас ему было, непонятно, как он мог так долго сносить это. Он вдруг увидел всю мерзость двухлетнего сожительства с Тонкой. А она, как животное, инстинктом почуяла что-то неладное. Он узнал об этом по ее глазам: они смотрели пытливо, и в уголках их прятался страх. Значит, Бенедикт ей что-то рассказал!

— Послушай, Тонка, — решился наконец заговорить он, глядя при этом куда-то в сторону. — Садись, — указал он на стул Тонке, которая стояла, держась за спинку стула. — Мы должны как-то договориться, раз ты ждешь ребенка.

Она послушно села, как школьница, выполняющая указание учителя, сложила на коленях руки и с пугливым ожиданием глядела на Ондржея. И так как молчание затянулось, Тонка сказала:

— О чем ты хочешь договориться?

Она приподняла с колен руки и снова, как кукла, бессильно уронила их.

— О боже! — нетерпеливо вскочил Ондржей, якобы раздраженный ее непонятливостью. В действительности же он пытался скрыть свою растерянность. — Разве все так просто? У тебя ведь есть Францек, а ребенок мой. Ведь ты замужем!

— Я разведусь с ним, — ответила она спокойно. — Мне безразлично, что будут говорить люди. А Францек — тем более. Дом как-нибудь разделим, иначе — пусть он подавится им. Он скорее всего согласится на отступной.

Грубая материалистичность Тонкиного мышления всегда обезоруживала Ондржея, а сейчас она его пугала. Да, так оно и есть! Тут нет никаких препятствий. Тонка разведется, выйдет замуж за Ондржея, если Францек потребует себе дом, они переселятся к Махартам, старики перейдут в пристройку, и они оборудуют для себя основную часть дома. Прикинь, приятель, это выгодно. Тонка имеет теперь все для дома — приданое, обстановку, только, может, Францек выжмет отступной… Приводило в отчаяние, как все это примитивно.

— Тонка, я не могу жениться на тебе, вот что! — сказал он решительно и беспощадно. Но он хотел в эту минуту быть решительным и беспощадным не столько по отношению к Тонке, сколько по отношению к самому себе.

Она молчала. Сидела на стуле не двигаясь. Он смотрел на нее. Ему казалось, что он должен ударить ее, чтобы пробудить к жизни, чтоб она — о господи! — возмутилась и начала ругаться. Она умеет делать это! Он знает, что умеет. Ведь ругается же она с соседками, кричит на своего отца! Почему же она не кричит на него, на Ондржея? Резко отвернулся от нее и принялся расхаживать по комнате.

— Ничего хорошего у нас с тобой все равно не получится. Я знаю. Мы просто не подходим друг к другу, вот что. Я сошел бы с ума, слышишь! — выкрикнул он и круто повернулся к ней.

— А ты говорил, что хочешь, чтоб он был твой, — сказала она и лишь чуть-чуть повернула к нему голову.

— Да! — сказал он. — Признаю ребенка своим. Ни от чего отказываться не стану — что было, то было. Но мы с тобой вместе жить не можем. И должны поскорее кончать.

— Тогда пусть он будет Францековым, — сказала Тонка. — Лучше хоть какой-нибудь отец, чем никакого. Либо я от него избавлюсь.

— Не сходи с ума, — вырвалось у него.

О таком решении он боялся даже подумать. Это было просто отвратительно, претило ему.

— Этого я не позволю!

— Так ты это только теперь понял? — с горечью сказала она.

— Что?

— Что не можешь со мной жить. Прежде я была для тебя хороша. А теперь не подходим друг к другу. Раньше, слава тебе господи, я подходила. А вот как раз теперь перестала подходить… — сказала она и, положив локти на стол, закрыла ладонями лицо.

— Да, не подходим. — И признался: — Я люблю другую.

Тонка не шелохнулась. Теперь она знает все. Но почему же это ее не поражает? Она сидела, по-прежнему закрыв лицо руками, пальцы погружены в волосы; в ее позе было отчаяние и безнадежность. Вдруг он почувствовал, что боится и в то же время жалеет ее.

— Только ты не сказал ей, что ребенка от меня ждешь, что со мной живешь, что я еще существую и имею на тебя право.

Есть ли смысл что-либо объяснять?

— Не сказал, — признался он.

— Так все это сказала ей я! — вырвалось вдруг у нее.

А ведь хотела молчать, не сказала бы ему ни слова, если бы все осталось по-прежнему. До того как он пришел, она даже жалела, что ходила к Марии, что все ей рассказала. «Надо только, чтобы он пришел, — думала она, — и все будет, как прежде; Бенедикт все это выдумал, все мужики одинаковы, каждый волочится за какой-нибудь бабой; Ондржей придет, поест, приляжет на диване, как всегда, начнет рассказывать, что кто говорил и что он об этом думает, иногда ей это доставляло особую радость; потом он ее притянет к себе и будет то. Как об этом можно забыть, как от этого можно отказаться, как он может сказать, что они не подходят друг к другу, что они были бы несчастливы, что он сошел бы с ума? Ведь она понимала его с одного взгляда и делала все для него, за два года они ни разу не поссорились, а с Францеком они ругались, даже когда он дня на три заявлялся домой; они просто мешали друг другу. С Ондржеем, слава богу, все было иначе: ничего от него не требовала, о свадьбе даже не заикалась, ждала, чтоб он сам заговорил об этом. Если б даже он и не заговорил, она довольствовалась бы и тем, что есть. И теперь ничего не требовала больше и не хотела бы ничего другого, если бы…

— Кому? — вскрикнул он. — Кому и что ты сказала?

— Кому? — злобно заорала она. — Рознеровой…

— Что ты ей сказала? — с ужасом и отчаянием простонал он.

Тонка молчала. Уставилась в окно, прикрытое шторой, и молчала. Она вдруг поняла точно и определенно, что между нею и Ондржеем все кончено. Она чувствовала в его голосе, в каждом его движении ненависть, поняла, что она ему противна и что уже ничто не поможет.

Ондржей был убит. Он понял: у него отнята последняя надежда, которую он отваживался таить в душе, надежда, что Мария простит и поймет его, что он придет к ней и во всем признается сам, ничего от нее не утаит, не приукрасит. Видит бог, он именно так хотел сделать. И вдруг ему стало ясно, что Тонкина кротость и покорность — только кажущиеся, что она будет защищаться, яростно защищаться, зубами и когтями; в эти минуты она способна на все. С трудом скрывал он свое отвращение к ней. Только сознание собственной вины удерживало его от грубости. Тонкино лицо, в общем невыразительное, вдруг с необыкновенной отчетливостью отразило все, что происходило сейчас в ее душе. Ее светлые волосы, всегда тщательно завитые — как он мог терпеть эту завивку, этот пояс для подвязок, как вообще мог мириться с этой безвкусной, пошлой обстановкой? — ее волосы вдруг в беспорядке повисли вокруг ее лица, подбородок выдался вперед и придал ей выражение тупого отчаяния.

— Хорошо! — сказал он и встал. — Помни: перед всеми признаю ребенка своим, но между нами все кончено. Я тут в последний раз. Ты не имела никакого права так поступать. Она тут ни при чем.

Он пошел к двери. И в эту минуту Тонка вскочила со стула с такой стремительностью, какой он от нее никогда не ожидал, и прижалась спиной к двери. Левой рукой она повернула ключ, вытащила из скважины и судорожно зажала в кулаке.

— Нет! Никуда ты не пойдешь! — с трудом проговорила она.

Он стоял в нерешительности и замешательстве. Смотрел на нее. Ее лицо совершенно изменилось. Это было лицо безумной. Пряди волос выбились из прически и упали ей на лоб. Она изо всех сил прижималась к двери, стараясь заслонить ее своим телом.

— Какой в этом смысл, Тонка? — попытался он заговорить с нею спокойно.

Она закивала головой, словно желая что-то сказать, даже приоткрыла рот, но продолжала молчать.

Он стоял перед нею бессильный и беспомощный, немного боясь ее и за нее, стыдился самого себя и Тонки.

Водянистые светлые глаза Тонки вдруг сверкнули, они вглядывались в него то с ненавистью, то с отчаянием и мольбой.

— Тонка! — сказал он мягко и настойчиво. — Пойдем сядем. Поговорим разумно.

Разумно! Он чувствовал, что сейчас это слово звучит совершенно бессмысленно. Это был пустой звук. Ондржей понимал, что Тонка способна сейчас на все, и самое лучшее — поскорее уйти отсюда. Просто трусливо сбежать. Через окно. Быстро открыть его и выскочить. Мог бы зайти в соседнюю комнату. Тонка ее называет салоном. Она обставлена новой мебелью, на шкафах разложены яблоки; в ней никто не живет, это парадная комната. С Тонкой он спал в мансарде. На супружеской постели. Вот оттуда можно было бы выскочить во двор, а со двора…

Он сел и, собрав всю свою волю, заставил себя быть спокойным. Тонка еще с минуту глядела на него — да, это действительно глаза невменяемого человека! Потом нерешительно отошла от него и села, на краешек стула, так, чтоб в любую минуту быть готовой, если понадобится, снова прикрыть своим телом дверь. Ключ она по-прежнему судорожно сжимала в ладони. Кивком головы подала Ондржею знак, чтоб говорил.

Он положил ей на плечо руку. Она как-то съежилась от этого прикосновения, будто по ней пробежал электрический ток.

— Тонка! — просительно начал он. — Мы должны были бы расстаться и помимо Марии Рознеровой. Даже если б ее и не было вовсе. Ведь мы не можем всегда так жить. Однажды люди ведь узнают…

— Ну и пусть узнают. Каждому известно, какая у меня жизнь…

— Речь идет не только о тебе. Но и обо мне. Знаешь, что бы обо мне в городе говорили. И как бы это некоторым людям пригодилось…

— Говорю же я, что подам на развод. Любой суд признает мои права, — сказала она.

— Но я не хочу и не могу на тебе жениться. Пойми ты это. А так ты ничего не добьешься, — снова вспыхнул он.

Они сидели друг против друга и молчали. Казалось, что Тонка о чем-то напряженно думает. Он упорно смотрел на ее руку, сжимающую ключ. Хотел скорее уйти отсюда, он не мог думать сейчас ни о чем другом. Он увидел, как ее кулак, зажавший ключ от двери, постепенно разжимается, как вся она обмякает; если бы удалось дотянуться до нее, он мог бы выхватить ключ и одним прыжком достичь двери. Ему вдруг почудилось, что однажды он уже оказывался в подобной ситуации. Вдруг Тонка выронила ключ, и он со стуком упал на стол, но она все же положила на него руку. Молчание казалось нескончаемым. Она словно обдумывала каждое движение и все, что в следующую секунду собиралась сделать. Что же она сделает?

— Так, значит, вот как! — сказала она и снова замолкла.

Он не спускал с нее глаз, как будто боялся, что она на него накинется и попытается убить. Если бы у нее было чем убить его, она бы убила его, вероятно, в эту минуту.

— Но и ты своего не добьешься, — сказала она с ненавистью и сняла руку с ключа.

Теперь ключ лежал между ними. Ондржей мог его спокойно взять и уйти, но он не сделал этого. Смотрел на ключ и не трогал.

— Я ничего не собираюсь добиваться, — сказал он. — Но мы должны разойтись. Покончить с этим…

— Твердишь одно и то же. Но почему? Объясни хоть раз, почему?

— Потому что я не люблю тебя… — то есть, возможно, люблю, но не так, понимаешь… — запутался он, боясь сказать что-нибудь такое, что вызвало бы у нее снова истерический припадок. Но она, к его удивлению, осталась спокойной.

— Не любишь, а ребенка мне сделал! И теперь вдруг захотел другую.

— Я ее люблю. Уже давно люблю ее, Тонка. Еще с войны…

— Молчи! — оборвала его она. — Рассказывай это кому другому…

Он пожал плечами и замолчал. И она молчала; он встал и взял со стола ключ.

— Отец убьет меня, если узнает об этом, а что сделает Францек, даже представить не могу, — сказала она, уже не обращая внимания на Ондржея.

Он мог уйти и не уходил. Теперь он уже не боялся ее, теперь он боялся за нее. Он не решался оставить ее сейчас одну.

— Не думай об этом, Тонка, — начал он мягко. — Я тебя так не брошу. Если понадоблюсь тебе — всегда приду. Сделаю все, что в моих силах. О ребенке позабочусь. Клянусь тебе, ни от чего не стану уклоняться, но это должно прекратиться. Иначе добра не жди. А от Францека уйдешь.

Она засмеялась с горечью.

— Уйду. И останусь одна…

— Выйдешь замуж. Забудешь меня.

— Разведенную да с ребенком так сразу и возьмут!

— Теперь к этому иначе относятся. Во всем тебе помогу, можешь на меня положиться.

— Ну уж… Ступай… — она вздохнула и встала. — Ступай к ней, скажи, что ты свободен.

— Не пойду я к ней, — сказал он. — К ней теперь я уже не могу идти после того, что ты натворила. Но я на тебя не сержусь.

— Еще бы ты сердился, — сказала она.

— Теперь речь идет о тебе, — сказал он и взял ее за плечи. — Будь разумной, все кончится хорошо…

— Уже кончилось… Очень хорошо. Теперь иди, а обо мне не заботься, — она подошла к плите. Принялась складывать посуду в миску.

Это его немного успокоило. Он постоял еще с минуту, колеблясь и не сводя с нее глаз.

— Так прощай, — сказал он.

Она не ответила. Стояла у плиты, держа в руках черную кастрюлю, и смотрела безучастно куда-то перед собой. Он повернул ключ и, не отнимая руки, еще раз обернулся к ней и повторил:

— Прощай. Я к тебе завтра забегу, — сказал он скорее для успокоения совести.

Тонка молчала, даже не шелохнулась, не взглянула на него.

Ондржей вышел на улицу, и ему пришлось напрячь всю свою волю, чтобы заставить ноги двигаться.

Он шел по притихшему, почти безлюдному городу, преодолевая искушение вернуться к Тонке.

А застанет ли он на заводе Марию? Хватит ли у него сил поднять глаза и взглянуть на нее? Он хотел, чтоб ее там не было. Боялся с нею встретиться на людях: ведь надо было бы делать вид, что ничего не произошло, что все в порядке.

Проходная ярко освещена; обычно там едва мерцает маленькая синяя лампочка, сегодня же в ней свет горит вовсю, за оконцем Ондржею улыбается Целестин; в маленькой комнатке напротив проходной Голанова варит кофе, запах его доносится даже сюда; крохотное помещение полно дыма, парни из охраны играют в карты, остальные наблюдают за игрой; винтовки стоят рядком у стены, шлепают карты, стоит шум, гам. Едва только Ондржей вошел сюда, его вдруг охватило ощущение счастья.

— Здравствуйте, ребята! — сказал он.

Откликнулись почти в один голос:

— Привет!

Все это так естественно и в то же время неестественно. Винтовки стоят у стены; парни должны быть дома у жен. Никто на него не обращает внимания — тогда, значит, все в порядке. Он ничем не возбуждает их любопытства, — значит, он еще просто один из них, еще никто ничего дурного о нем не думает. Сообразил вдруг, что он раскачивается, как маятник. Из стороны в сторону. Теперь он на заводе, и все в порядке. Тонка и Мария перестали мучить его, вдруг он оказался в совершенно другом мире — в мире мужчин. В том мире — мире женщин — вероятно, каждый мужчина становится мямлей.

— Паздера тут? — спросил он.

— Должен быть в цехах, — сказал Целестин.

Он пошел в цеха. Остановился за дверью сборочного и оглядел его, боясь наткнуться на Марию. Ни одной женщины. У него отлегло от сердца. Только мужчины сидели группками — кто на чем, — хохотали, играли в карты. Цафек схватил Ондржея за рукав.

— Ну, что там? Почему с ними в Праге так нянчатся?

— Так надо. Даже стрелять не придется, — сказал Ондржей.

— Говоришь, так надо… Черт возьми, а по мне лучше было бы кончить все одним махом!

Ондржей рассмеялся. Спросил, где Паздера. Оказывается, наверху. Когда потом Ондржей посмотрел с верхней галереи вниз на сборочный, можно было подумать, что там разбит походный лагерь. Дым сигарет поднимался к потолку, из сумрака цеха доносились приглушенные звуки гармоники. Должно быть, это Мусил наигрывал там вышедшую из моды песенку, а молодежь, усевшись в кружок, вполголоса подпевала:

Там, за поворотом,

Наш маленький домик

Укрылся от мира,

Как ты того желала…

Его охватило снова то же ощущение счастья, уверенности и радости, которые он испытал в субботу и в воскресенье, когда стоял, затерявшись в толпе, на Староместской площади и в здании биржи.

Войдя в контору — называлось это помещение конторой, но похоже было скорее на небольшой склад, — он застал там Паздеру беседующим со Штыхом из административного отдела и Ландой из технического бюро.

— Ну, прибыл наконец! — воскликнул Паздера.

Штых и Ланда обернулись и молча, кивком поздоровались с ним.

— Приехал вечерним поездом, — сказал Ондржей, снимая пальто и вешая его на крючок у двери.

— А мы как раз держали совет, что делать завтра…

— Как что делать! — сказал Ондржей. — Стачка должна стать всеобщей.

— А как быть с теми, кто не захочет бастовать? — спросил Паздера. — Говорят, что стачка, мол, дело тех, кто работает в цехах у станков.

— Кто так говорит? — спросил Штых.

— Слышал такие разговоры в заводоуправлении, — сказал Ланда.

— Вы с Шейбалом говорили? — спросил Ондржей. — Если с нами пойдет Шейбал, тогда пойдут и все из заводоуправления!

— Управляющий завтра едет в Прагу. Это совершенно необходимо. Прекратилась доставка материалов, просто безобразие! — негодовал Штых.

— Почему же именно завтра? Столько терпел и вдруг — на тебе! Короче говоря, это просто уловка. Я, мол, знать ничего не знаю, я был по служебному делу в Праге, — иронически заметил Ондржей.

Все молчали. Только Паздера, кивнув головой, добавил:

— Похоже, что так!

Ланда упорно, неподвижным взглядом смотрел прямо перед собой, боясь привлечь к себе внимание каким-нибудь движением. Штых что-то чертил карандашом на листке бумаги, словно это его не касалось.

— Нам надо поговорить с ним. Предупредите его, — нарушил становившееся уже тягостным молчание Ондржей. И вдруг в этой тишине у него в голове завертелись мысли, которые ко всему происходящему не имели никакого отношения.

— Он не вмешивается в политику, — пояснял Штых. — Он специалист, и эти дела не интересуют его. Ну, скажи, разве есть смысл кого-то принуждать?

— Мы никого не принуждаем, — вспыхнул Ондржей. — Но положение таково, что каждый должен сказать «да» или «нет»! Вот в чем дело. Либо ты идешь с нами, либо идешь против нас. Мы, коммунисты, берем на себя всю полноту ответственности. Они от нее отказались. Потому-то мы хотим знать, на кого и на что мы можем опереться. Должны это знать. И особенно важно выяснить это у управляющего. У каждого было достаточно времени для размышлений. Мы в создавшемся положении неповинны, мы говорим с давних пор совершенно ясно, чего хотим и чего добиваемся. Если кто не знает, чего хочет, и говорит туманно, так это те, в другом лагере. Ступай спроси Минаржика, о чем он печется? О собственных барышах. Ступай спроси аптекаря, чего он хочет? Денег побольше для себя. Ну а для остальных что? Ничего…

— Согласен, — с трудом выдавил Штых. — Я лично согласен. Но за управляющего говорить не могу.

— Ты всегда тут за него говорил, — оборвал его Ондржей. — И вдруг ты, его секретарь, член президиума заводского совета, не можешь сказать ему: «Послушайте, управляющий, не делайте этого. Когда весь завод решил бастовать, ваш отъезд покажется странным. Что ж это, мол, моя хата с краю, я ничего не знаю? Ведь вы никого не проведете». Вот что ты обязан был сделать, Штых. В его же интересах надо было так сделать. Как раз потому, что он не знает, как быть. Многие люди не будут знать, как им поступить, и с этим мы должны считаться.

— Возможно, ты прав, но это должны сказать ему вы, коммунисты, — холодно ответил Штых.

— А социал-демократов это разве не касается, а? Они, вероятно, не социалисты. Ну что ж, скажем ему об этом мы, раз ты, его секретарь, даешь ему такие хорошие советы, — сказал Ондржей и набрал номер телефона Шейбала.

— Он дома, — сказал с подчеркнутой услужливостью Ланда.

Ондржей ждал у аппарата. Этой минуты тишины было достаточно, чтоб ему снова пришла в голову мысль о Тонке.

— Это Махарт. Послушайте, управляющий, мы узнали, что вы завтра собираетесь в Прагу…

Да! Больше нельзя откладывать. Махарт ведь сам знает, как обстоит дело с материалами. Необходимо лично договориться об абсолютно точных сроках поставок, добиться этого перепиской невозможно.

— Мы хотели просить вас отложить на день или на два вашу поездку.

С какой стати? Кто просит?

Хотя Шейбал старался держаться уверенно, Ондржей все же почувствовал, что управляющий струсил. Махарт старался быть спокойным, приветливым, даже любезным, но ему казалось, будто все, что он говорит управляющему, выглядит как ирония или нажим.

— Кто? Заводской совет, а если хотите, то и мы, коммунисты, вот так, управляющий. Мы просто полагаем, что завтра ваше присутствие будет необходимо.

Он хочет говорить с Махартом откровенно. Он, как управляющий предприятием, должен оставаться в этом конфликте нейтральным. Он по своему положению и взглядам находится, ну, как бы это сказать, над всеми, что ли. Над партиями, во всяком случае. Он должен стремиться к соглашению, устранять все трения, чтобы ни в коем случае не нарушалась нормальная работа предприятия. Поэтому он не может — в этом он заверяет Махарта — поддерживать забастовку, он, как управляющий, должен остаться в стороне. Да, посоветовавшись со Штыхом, он решил отправиться завтра в Прагу.

Ондржей посмотрел на Штыха. Тот чертил на листке какие-то завитушки.

— Думаю, что товарищ Штых изменил свое мнение.

Штых быстро отложил карандаш. Взглянул испуганно на Ондржея и стал делать ему знаки, чтобы тот его не впутывал.

— Хочу сказать вам, управляющий, что вы неправы, — произнеся эти слова, Ондржей выпрямился, будто собирался с силами. — И хотя это для вас нелегко, но вам необходимо принять решение. Существуют только две возможности: с нами или против нас. И люди на заводе желают знать, с кем идет их управляющий. Хочу, чтоб вы поняли: положение таково, что ни вы, ни я в нем ничего изменить не можем. Мы, коммунисты, принимаем на себя ответственность за все, что в будущем произойдет в нашей стране. Нам будет нелегко, напротив, будет даже очень трудно, возможно, что сейчас еще никто не может представить себе, как трудно нам придется! Но именно потому мы должны знать сейчас, на чью поддержку можем мы рассчитывать и кто наш враг. Хотите нам помогать? Хорошо. Скажите об этом, и — добро пожаловать! Намерены идти против нас? Тоже хорошо, обойдемся и без вас. Но мы хотим это выяснить. У вас еще есть возможность выбирать. Так выбирайте правильно. Могу ли я дать вам совет — ведь я был всегда с вами искренен. Несмотря на некоторые ошибки и несправедливости, которые мы допустили, а может быть, допустим впредь, — смотрите в корень, в сущность вещей. Спросите у себя: о чем, собственно, сейчас идет речь. Вот и все.

Он благодарит сердечно Махарта — ценит и всегда ценил его откровенность, — обещает до утра все обдумать и взвесить.

Ондржей положил трубку. И тут же одновременно поднялись Штых и Ланда и, попрощавшись с подозрительно преувеличенной сердечностью, ушли. Ондржей и Паздера остались одни.

— Мне надо с тобой поговорить, — сказал Ондржей.

— Что с ним, дело плохо? — испугался Паздера. — Пойдет он на это, а? — в глазах его загорелись беспокойные огоньки, пальцы нетерпеливо забарабанили по столу. — Славе богу, что хоть в Праге раскачались…

— С Шейбалом все будет в порядке, — сказал Ондржей. — Он побоится уехать… Я хотел поговорить с тобой о себе самом!

Он решил рассказать обо всем Паздере. Мысль об этом впервые пришла ему в голову, когда он ждал у телефона Шейбала. Паздера знал его еще мальчишкой, знал о нем все, он поймет, должен понять. А Ондржею необходимо облегчить душу. Необходимо на все посмотреть чужими глазами. Ему все представляется в преувеличенном виде, он не может определить меры и границы своей вины. Пусть Паздера рассудит. Сам он уже не способен на это. Паздера испытующе глядел на него.

— Ну, да, — сказал он вдруг. — То-то вижу я, что ты как-то переменился. Словно бы это и не ты. Может, Прага вывела тебя из равновесия?

Ондржей замотал головой. Не знал, как начать, с чего.

— Что такое этот Комитет действия? — спросил он, хотя уже заранее знал ответ Паздеры.

— Ну как что такое? Ты же его председатель.

— Нет, это невозможно. В самом деле невозможно. — Ондржей вскочил и принялся раздвигать стулья. Расставлял их в ряд, освобождая себе место для прохода. Ему сейчас необходимо было что-то делать. Казалось, это приносит облегчение. Казалось, ему так легче сосредоточиться, да и в глаза не придется смотреть. — Я должен от всего отказаться, Паздера, должен. Иначе опозорю вас. Партию. Вы должны мне помочь, — сказал он почти умоляюще.

— От чего ты должен отказаться? — недоумевал Паздера, сосредоточенно и немного удивленно наблюдая за Ондржеем.

— От чего?! — вспыхнул Ондржей. — От всех своих постов и партийных обязанностей. От всех постов и партийных обязанностей, понимаешь?

— Черт подери, что это тебе взбрело в голову? Что за чепуху ты несешь!

Ондржей прекратил свой марш между стульев и стоял вполуоборот к Паздере, — он думал, как бы ему все выложить, чтобы старик понял. Он медленно подошел к нему и сел. Натруженные, скрюченные руки Паздеры отдыхали на столе.

— Я запутался, Паздера, и не знаю как быть, — обреченно сказал Ондржей.

— Так выкладывай же, черт возьми!

Не знал, как начать. Одним словом, еще во время войны, когда собирались у Голечека, Мария не выходила у него из головы. Не знал, что с собой поделать, это было как наваждение. Ею были полны разум, тело, каждая мысль. Но тогда здесь был Франтишек. Потом, когда Франтишек умер, уже после войны, ему не стало легче нисколько. Думал, что в концлагере о ней забудет, но там человек не забывает, там он вспоминает, дружище, вдвое больше — он живет мечтами…

— Можешь ты понять все это?

— Куда нам, — иронически воскликнул Паздера. — Где уж! Я олух. Я не знаю, что такое женщина. Чего же ты ко мне с этим лезешь. Она свободна, ты свободен! Что ж, может, тебя подтолкнуть надо?

…Ждал ее. Два года ждал. И, возможно, уже перестал ждать. Возможно, смирился и, если бы когда-нибудь пришло ему в голову, что это осуществимо, прогнал бы такую мысль тотчас же прочь, чтобы не мешала. Просто перестал на нее рассчитывать. Не любил мечтать о несбыточном. И вдруг она пришла, дружище, сама пришла, просто произошло чудо…

— Погоди, не сочиняй! — деловито заметил Паздера. — Все никак не возьму в толк, о чем речь!

— Но только я тем временем уже сошелся с другой. И у нее будет ребенок, Паздера, — добавил совсем уже отрешенно Ондржей.

— Такое с мужиками случается, — рассмеялся Паздера. — А кто же она?

— Чигакова, Тонка Чигакова, — сказал Ондржей удрученно.

— Как, дочка Шимона, этого спекулянта?!

Ондржей молча кивнул.

— Как тебе нравятся эти спекулянты? Вот бы к кому забраться в подвалы да поглядеть, что у них там припрятано, — распалялся Паздера. — У Минаржика, Зиглосера, у того же Шимона… Давно пора взяться за них. Я просто удивляюсь Готвальду, что это он с ними так цацкается!

— Погоди, — нетерпеливо сказал Ондржей. — Не приплетай сюда этого.

— Что я приплетаю! — рассердился Паздера и начал нервно барабанить пальцами по столу. — Да, мне это не нравится. Затянулось уж чересчур. А пойди-ка спроси у людей, нравится им это? Так тебе скажут, что им все это уже осточертело. Если революция, так революция — никаких сговоров!

— Никто и не сговаривается, — резко заметил Ондржей. — Где ты всего этого набрался? Погоди, и до них доберутся…

— Вот именно! — прервал его Паздера. — Доберутся. Только крысы спохватятся раньше, чем вы доберетесь до них, и запрячутся хорошенько в свои норы. А как их оттуда вытащишь, черт подери! И завтра ты так и скажи людям. Никого не щади. Пусть все знают, что мы ни с кем в сговор не вступаем!

— Какое там завтра! — сказал Ондржей, и ему показалось, что он вдруг обессилел. — Ничего не стану говорить. Сказал тебе, что не могу я выступать. Что должен от всего отойти. Неужто не понимаешь?

— Нет! — ответил простодушно Паздера.

— Чигакова замужем, но ребенок у нее будет от меня. А я не хочу и не могу жениться на ней. Произойдет скандал, этого не утаишь, да я и не хочу утаивать! — сказал он с каким-то упрямством. — Весь город будет об этом говорить. Ишь, активист, скажут…

— Возможно, что я недостаточно умен, — сказал Паздера задумчиво. — Вот старик Шимон — прохвост, ворюга, каких мало, это факт. Но дочка, вероятно, за отца не в ответе.

— Не в старом Шимоне дело, — сказал Ондржей раздраженно.

— Так в чем же дело?

— В том, что мы с нею ждем ребенка, внебрачного, прелюбодеяние или как это называется… В том, что я должен быть примером, должен иметь чистую совесть, а у меня рыльце в пуху — что ж тут не понимать! И если уж на то пошло, жениться на Тонке есть возможность, но сделать этого я не могу.

— А я тебе и не советую, — сказал Паздера. — На Рознеровой — да! Эта — совсем другое дело.

— Паздера! — почти закричал Ондржей. — Что же ты думаешь обо мне, разве это не мерзко, то, что я натворил? Я, я… — он хотел еще что-то сказать, но забыл, что именно. Он запнулся и взглянул на Паздеру.

Тот сидел спокойный, маленький, жилистый, ссутулившись и положив, как всегда, руки на стол, и смотрел на Ондржея смеющимися глазами.

— Не знаю, — сказал Паздера немного погодя. — Вероятно, все это вполне обычно и по-человечески понятно. Все образуется!

Ондржей сел напротив Паздеры, ошеломленный тем, с какой естественностью и простотой отнесся тот к его словам.

— Вероятно! — сказал он тихо. — Вероятно, все это и в самом деле вполне обычно и по-человечески понятно! — повторил он про себя.

3

Мария увидела его только во вторник. Утром заметила, как он торопливо шагал по галерее, знала точно, где он замедлит шаг и посмотрит сверху на нее. Она словно застыла, окаменела на эти несколько секунд, чувствовала, что малейшее движение выдаст ее волнение, ее напряженность. И не подняла глаз, хотя точно знала, когда он зашагал дальше. Но она знала также, что ей сегодня не избежать встречи с ним. Знала, что он приехал вчера вечерним поездом, и ждала, что он придет к ней. И Терезка так думала, она даже ушла вечером из дому под каким-то предлогом, чтоб оставить их вдвоем. Вечер Мария провела в тревожном ожидании, снова и снова представляя свою встречу с Ондржеем. Она расхаживала по комнате, выходила в прихожую, прислушивалась — не раздадутся ли в парадном его шаги. В одиннадцатом часу вернулась Терезка. Господи, она уже всего боится — даже Терезкиных участливых и любопытных глаз. Не пришел? Не пришел, Терезка. Не хватило смелости, струсил. Ночь была нескончаемой, пустой и иссушающей. Мария снова перебрала все в памяти, вывернула наизнанку каждое его слово, мысли тянулись в голове одна за другой, как бесконечный караван, без остановок, без отдыха, только единственная надежда, что скоро станет светлеть квадрат окна, скоро займется день, холодный, морозный, скоро снова начнется жизнь, напрасная, пустая, как эта ночь. В ней жила одна лишь гордость. Ничего больше. А кому нужна ее гордость?

Долгая бессонная ночь ее утомила. Она встала отупевшая, безразличная ко всему. Слава богу, что безразличная. Господи, помоги ей, когда она его встретит — а встретит она его сегодня непременно, — помоги ей остаться спокойной, равнодушной! Чтобы ни в чем она его не упрекала и была способна выслушать его извинения и оправдания. Но едва она увидела его утром — куда девались ее спокойствие и равнодушие. И волнение ее усиливалось с приближением обеденного перерыва, когда она должна будет сидеть всего лишь в нескольких шагах от него, будет слышать его голос, ощущать его близость. В углу сборочного цеха мужчины соорудили ночью помост для президиума, сейчас его драпируют красными полотнищами, наверху расставили — один, два, три, четыре… восемь стульев. В середине будет сидеть Ондржей, Мария сядет на самый крайний.

С одиннадцати работа уже не клеилась. Цех наполнялся людьми, они толпились, каждую минуту кто-нибудь останавливался возле нее, что-то говорил. Она не воспринимала ничего. Словно все это происходило где-то без нее, словно все это совершенно ее не касалось. Потом подошел Паздера, сказал, чтоб кончала работать и шла в президиум. На стуле, который она себе выбрала и который стоял у самых ступенек, уселся Цафек. Заставила его пересесть. За ним сидел Паздера, потом стоял свободный стул — он предназначался Ондржею, — рядом однорукий Целестин и, наконец, Мусил с гармоникой у ног. Людской поток вливался через все входы. Рассаживались на чем попало — кто на станках, кто на ящиках, забрались на стремянки, заполнили противоположную галерею, а мальчишки-ученики Трунечек и Бразда устроились на выступе стены над огромными часами. Гул голосов, смех, покашливание, кажется, ничто и никто не в силах утихомирить этот бедлам. Ондржея все нет. Паздера ежеминутно вытаскивал из кармана свои большие часы, потом отцепил их от жилета и положил перед собой.

Вдруг бедлам внизу угомонился, люди расступились — вошли управляющий Шейбал и Штых, за ними торопливо шагал Ондржей. Он взбежал на трибуну. Мария замерла и смотрела прямо перед собой, он должен был пройти позади нее, она почувствовала на себе его взгляд.

Шейбал, смущенно улыбаясь, оглядывался по сторонам. Люди, стоявшие к нему поближе, так же смущенно кивали ему головой, как бы говоря: «Это хорошо, что вы здесь, управляющий». На прошлой неделе, когда бастовали из-за Пруховой, его тут не было, исчез с завода. Сегодня он хотел ехать в Прагу, так говорил Паздера. Вероятно, передумал либо побоялся. Скорее, побоялся. Не знал, как себя держать, не знал, куда ступить, переминался с ноги на ногу, был сам не свой и старался скрыть свое волнение, щедро раздавая во все стороны приветственные кивки и ничего не выражающие взгляды.

На расстоянии примерно двух метров от Марии сидел Ондржей. Она чувствовала его близость каждым нервом, она откинулась на спинку стула, чтобы скрыться за широкой спиной Цафека. Ей казалось, что лицо ее горит, что все заметили ее смятение, что тысячи глаз уставились на нее. Она не должна об этом думать, ей надо переключить внимание на кого-нибудь другого, на Шейбала или на Бенедикта, вон он, стоит сзади в пальто и в шарфе. Он еще не работает, но сегодня пришел. Выставил свою рыжую голову и скалит зубы. Вероятно, ей ухмыляется, правда, в этом она не вполне уверена…

— На вот, возьми, — перегнувшись через Цафека, сказал ей Паздера, протягивая какую-то бумагу. — Пока что пробеги, чтоб не сбиться, когда станешь вслух читать.

— Я не буду! Пускай читает Цафек.

— Что это тебе взбрело в голову? — защищался Цафек. — Это дело не для меня!

Но тут включили заводскую сирену, все затихли, прислушиваясь к ее визгливому вою с каким-то удивлением, словно слышали впервые. Люди оцепенели, у Марии по коже пробежал мороз, словно этот звук означал не начало одночасовой демонстративной забастовки, но гибель, конец старого мира, словно потом, после того как сирена замолкнет, должна начаться новая, иная жизнь. «Возможно, что так оно и будет!» — сказала себе Мария. Вой сирены оборвался ноющим, жалобным писком, люди продолжали безмолвствовать, но глаза их уже были обращены к трибуне. Ондржей встал, в последний раз поглядел на свои записи, потом медленно поднял голову и заговорил. Тихо, глубоким, спокойным голосом. Теперь она может взглянуть на него. Она смотрела, и ей казалось непостижимым и невероятным, что это он, что он стоит и говорит, что он спокоен, словно ничего не произошло, что он все тот же, ничуть не изменился за те дни, которые Марию так извели, так иссушили, ведь у нее уже не осталось даже слез, чтобы плакать.

Лицо его было каменным, неподвижным, глаза уставились куда-то в людскую массу, сгрудившуюся внизу, у подножия трибуны. Нет, все же он изменился, в нем появилось что-то жесткое и неумолимое, как тогда, когда он возвратился и сообщил Марии, что Франтишека нет в живых.

— Именно мы найдем выход из этого кризиса. Мы, трудящиеся, сплотимся, объединимся и посадим за решетку всех, кто спекулирует народным достоянием и нашей свободой. Мы знаем, что их свобода означает наше рабство. Хорошо знаем.

Его голос разносился по огромному помещению цеха, вновь возвращался громкоговорителем, установленным на галерее, плыл над притихшей, сосредоточенной толпой.

— Мы знали их в прошлом, узнали их и в последние дни. Они предпринимают все, все средства для них хороши, чтоб расстроить наши ряды, чтобы затормозить, сорвать наше дело. Мы знаем всех этих минаржиков, господ аптекарей, годур, прухов — все они ждали и ждут первого же удобного случая, чтоб снова надеть на нас ярмо, заставить молчать, заставить безропотно подчиняться им, чтобы снова завладеть тем, что по революционному праву принадлежит нам, всем трудящимся людям. Им снова хочется господствовать…

Неужели это он? Неужели это его голос? Она смотрит на него украдкой, боясь, как бы он не поймал ее взгляда. Мария старается припомнить его голос, тот его голос, каким он говорил с ней наедине в тот вечер, когда шептал ей слова, от которых кружилась голова. Господи, неужто это он, тот самый, который целовал и ласкал ее на своей железной кровати?

Она не смеет об этом думать.

Мария слышит, как Цафек что-то шепчет Паздере. А потом слышит Паздеру: тот ему отвечает. Паздера не умеет говорить шепотом.

— Погоди! Это ничего общего с тем не имеет, — сказал он хрипловатым голосом.

Это ничего общего с тем не имеет… Пожалуй, то, что говорит Ондржей, и то, что происходит вокруг нее, действительно не имеет ничего общего с Марииными муками. Это другой Ондржей. Этот Ондржей Махарт — партийный работник, председатель Комитета действия, а тогда это был обыкновенный Ондржей, который бегает за женщинами и кружит им головы. Что ж, разве имеют значение какая-нибудь Мария Рознерова или какая-то Тонка Чигакова? Никто и ничто не имеет значения!

— Чего мы хотим? — слышит она голос Ондржея. — Мы хотим, чтоб наши справедливые требования были выполнены. Чтобы был создан подлинно национальный фронт, который вырастет из наших рядов, из рядов трудового народа и, опираясь на народ, обеспечит выполнение этих требований. И в этом единственный залог того, что в нашу политическую жизнь вернутся спокойствие и уверенность.

Спокойствие и уверенность. Что вернет Марии спокойствие и уверенность? Ей казалось, если бы даже солнце явилось на землю, все равно среди людей будут счастливые и несчастные; если бы в мире воцарился сейчас рай, Мария все равно останется несчастной.

Имеет это что-нибудь общее с тем или не имеет? Живем мы какой-то большой жизнью и тут же рядом живем какими-то маленькими, своими личными заботами, тревогами, до которых остальным, людям нет ровно никакого дела и которые никого не интересуют. А может, существует только одна большая жизнь, в которую, как в большую реку, вливаются все заботы и страдания людей?

Вдруг цех загремел рукоплесканиями, до ее сознания дошло, что и она должна хлопать, но снова и снова она оказывалась в плену размышлений, возможно даже, что это были и не размышления, а скорее мечты, удивительные мечты, неясные, смутные, какой-то другой мир. Ондржей совсем рядом. Он уже не говорит. Цафек обращается к ней?

— Ну иди же! — шепчет он ей, протягивая какие-то бумаги.

Она встала, сознавая, что должна подойти к микрофону, стоящему между Ондржеем и Паздерой. Она должна стоять совсем рядом с Ондржеем. Призвав на помощь всю свою волю, она старается превозмочь волнение. Но руки, сжимающие бумагу, дрожат. Она стоит вплотную к нему, достаточно чуть-чуть сдвинуть ногу — и она прикоснется к ноге Ондржея.

Она читает. Пункт первый… второй… третий… Временами она бросает взгляд вниз и видит множество сосредоточенных глаз, устремленных на нее; слова, которые она произносит, но не воспринимает, падают вниз и возвращаются, усиленные громкоговорителем, но это не ее голос, это не Мария, это кто-то другой, говорящая статуя. Но эта напряженная тишина, поднимающаяся снизу, словно сжимала, подпирала, крепко поддерживала ее, чтоб она не упала. В эти минуты Мария вдруг почувствовала, что сейчас она не принадлежит ни себе, ни Ондржею, а только этим людям, стоящим там, внизу. Она дочитала до конца и, ничего не видя перед собой, машинально прошагала к своему стулу. Зал грохотал от хлопков, взлетали вверх руки. Потом все встали и запели «Гимн труду». Внизу, у ее ног, стоял управляющий Шейбал, она старалась задержать свой взгляд на нем, потому что у нее закружилась голова, она видела, что он не поет, а просто открывает и закрывает рот. И Мария запела, ей казалось странным, что она может, что она способна петь. Когда все это кончится, к ней, наверное, подойдет Ондржей. У нее нет ни сил, ни мужества, с ним сейчас разговаривать.

Зал заволновался, людская масса задвигалась, раздробилась, люди потоками разливались во все стороны. Мария поняла вдруг, что продирается сквозь толпу, что хочет глотнуть свежего воздуха, хочет во что бы то ни стало избежать встречи с Ондржеем.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Похороны Марты Пруховой были назначены на среду, двадцать пятого февраля, на четыре часа дня. Хоронить должны были на Ольшанском кладбище.

В этот день, сразу же после двенадцати, в контору к Фишару пришел Томаш Геврле и просидел до трех часов. Повод для его визита к Фишару был на первый взгляд пустячный. Он хочет продать виллу, которую когда-то приобрел благодаря женитьбе. Когда он вышел из концентрационного лагеря, ее возвратили ему в целости и сохранности, более того, даже пополненной новой мебелью — вилла служила во время войны жильем какому-то высокопоставленному нацисту. Теперь Геврле хочет ее ликвидировать. Он совершенно пал духом. Куда девалась его былая прыть! Иногда у него еще хватало пороху провозглашать какую-нибудь вечную истину, но большей частью он ограничивался рассуждениями о далеко не ободряющих событиях последних дней. Больше всего его разочаровал президент, заявил он.

— И дело не во мне, не в моей личной судьбе, — восклицал Геврле, жестикулируя, — гораздо мучительнее смотреть на то, как он утрачивает свое величие. Изменил самому себе. Пошел на компромисс. Он мог, доктор, стать величайшим президентом в нашей истории, если бы он устоял перед нажимом коммунистов. Но он не устоял, несмотря на то, что был инициатором нынешнего кризиса, дал честное слово и взял на себя всю ответственность. Не устоял — и вот час назад принял отставку. Этим самым он открыл шлюз. Поток хлынул. Все это будет иметь огромные последствия для судеб нашей страны…

Он заломил руки, с отчаянием потряс ими и повторил с трагическим пафосом:

— Несчастная страна!

— Стенания здесь не помогут, — дипломатично заметил Фишар. — Надо думать о том, как быть дальше. Итак, вы не верите, что всему этому можно противостоять.

— В данный момент уже нельзя! — ответил Геврле. — Борьба, однако, не может быть прекращена, это само собой разумеется, — приободрился он. — Борьба продолжается. Теперь речь пойдет о том, чтоб приобрести надежную поддержку за границей, а здесь перейти к нелегальной деятельности. Объединить все силы, готовые дать отпор. Мы ведь слишком разъединены — в этом одна из причин нашего поражения. С самого начала нам надо вести борьбу на два фронта. Это традиционный и дважды испробованный способ сопротивления. Надо, кроме того, учиться их методам борьбы.

— Каким? — не понял Фишар.

— Инфильтрации. Разлагать изнутри, точно так, как это делали они в последние дни. Они на это мастера, доктор. Теперь все средства будут хороши.

— Вы, как я вижу, — сказал Фишар с легкой иронией, которую Геврле не понял, — отправляетесь бороться за границу…

— Да! — подтвердил тот. — Я был к этому готов. Организуем там сопротивление. Будем убеждать великие демократические державы в том, что и их свободе угрожает коммунистическая опасность. Что они должны быть в любое время готовы объединить нашу борьбу со своей борьбой. Будем отстаивать гуманные масариковские принципы. Великая миссия, доктор, стоит того, чтобы ради нее мы жертвовали всем.

«Даже виллой», — подумал Фишар. Он набрался от Шмидтке цинизма и теперь не обращал внимания на пышные слова, а видел всегда и прежде всего то, что за ними скрывается. Вслух, разумеется, он сказал:

— Ваше дело, следовательно, спешное, не так ли? Намереваетесь уехать в скором времени?

— Кое-какие имена в правительстве, которое, как говорят, предлагает Готвальд, могут быть гарантией, что на первых порах преследования не примут больших масштабов. Существует ведь общественное мнение, и они не смогут позволить себе этого. За время передышки необходимо будет собрать все силы внутри страны. Некоторые рассчитывают сделать это в начале весны. Но, скорее всего, это возможно в конце апреля — в начале мая. Между тем жить-то ведь на что-то надо, но не в этом дело. Я человек скромный, и личные потребности у меня невелики. Мне, понятно, и во сне не снилось, что придется уезжать за границу.

Фишар кивал головой, словно говоря: «Да, понимаю, все мы в одинаковом положении».

— Я не очень уверен, конечно, что помогу вам. Ведь я не занимаюсь, — добавил он со снисходительной улыбкой, — куплей и продажей вилл.

— Знаю, знаю, — заверил его Геврле. — Но поймите меня. Я в таких вопросах совершенно беспомощен. Вы же все-таки человек практичный, вам постоянно приходится сталкиваться с самыми разными людьми. Из моих знакомых вы единственный, кто может дать мне дельный совет и рекомендовать покупателя…

— Ах, вот в чем дело! — ответил Фишар. — Я с большим удовольствием. Конечно, ныне отношения неясны, просто не знаешь, будет ли завтра кресло, которое вы сегодня занимаете, вашим. В такое время вообще трудно продавать, дорогой друг. Да и опасно покупать. Кроме того, я боюсь… — он замолчал и как будто погрузился в размышления.

— Чего?

— Ведь сейчас вас могут спросить, почему вы ее продаете. Ведь вы не один, кто подумывает об эмиграции.

— Ужасное слово, — вздохнул Геврле.

— Но точное. Бессмысленно что-либо скрывать от себя. Да и коммунисты не разрешат вам вывезти за границу состояние. И я полагаю, что деньги вряд ли пригодятся вам. Соберите лучше удобные для перевозки ценности, которые за границей можно легко превратить в деньги.

— Да, да, — соглашался Геврле, кивая головой. — Вы, безусловно, правы. — Потом резко встал, отбросил назад свою белую гриву и воскликнул: — Мы проклятое богом поколение, затравленное, уничтожаемое на полях сражений. Две мировые войны, доктор, и третья, безусловно, ждет нас! Не удивительно, что это нас сломило. И я сломлен. Постарел за эти дни. Веду себя так, что сам себя не узнаю. Да, бывают минуты, когда я себя презираю…

Он снова опустился в кресло и сидел подавленный, обмякший.

— Это выше наших сил, — сказал Фишар с печальной покорностью.

— Никогда в жизни я не делал ничего, что было бы против моей совести. Никогда, клянусь вам! До вчерашнего дня.

— Что же с вами произошло вчера? — спросил Фишар и поглядел на него с интересом.

— Растлили нас, подрубили под самый корень нашу жизнеспособность. Нам не хватает смелости даже на жест. Люди сбрасывают маски, открывают свое подлинное лицо — тот, кто был вашим другом, теперь стал врагом.

Фишар молчал, боялся неосторожным словом вдохновить его на дальнейшие ораторские упражнения или новыми вопросами поддержать этот затянувшийся разговор. Он хорошо знал Геврле, знал, что тот не умеет закруглиться. А ему надо еще подняться наверх, к себе в квартиру, чтоб переодеться, ведь уже половина третьего, а без четверти четыре он должен встретиться с Ольгой на кладбище.

— Вы слышали, как выпроводили вчера министра юстиции? А в Граде, прямо в приемной президента они образовали свой Комитет действия. Служащие канцелярии уволены. А разве мой случай…

— Какой случай? — удивленно поднял брови Фишар.

Геврле коротко и горько рассмеялся. Потом рассказал с обидой Фишару, как вчера перед обедом к нему в рабочий кабинет пришел их Комитет действия, то есть три наборщика, редактор Янечек, которого он за неделю до этого уволил, и заведующий типографией Каменик. Они сообщили ему, что начинается одночасовая всеобщая стачка, спросили, знает ли он об этом, и интересовались, кажется, примет ли он участие в общем митинге-демонстрации.

«Мы не будем участвовать в стачке, — ответил уверенно Геврле. — Стачка в лучшем случае — дело типографии. Редакция будет работать».

«Редакция не будет работать, — возразил Янечек. — Редакторы все без исключения участвуют в стачке. Можете их спросить, если не верите нам».

«Я лично подожду указаний руководства газеты», — стоял на своем Геврле.

«Никакого руководства уже не существует. И там тоже образован Комитет действия, а то, ваше прежнее руководство, разбежалось», — ответил Каменик.

Вот вам социал-демократ, пожалуйста!

«Спрашиваю вас в последний раз: хотите участвовать в стачке или же намерены быть единственным в редакции штрейкбрехером?»

Рассказывая, Геврле очень взволновался. Когда же кончил, встал и беспомощно развел руками.

— И вы сдались, — констатировал сухо Фишар.

Геврле кивнул и снова сел.

— В самом деле, доктор, на этом митинге были все, — сказал он необычным для него тихим, убитым голосом. — И мне даже показалось, что некоторые всем этим увлечены.

— И потом вы голосовали за резолюцию, да? — помогал ему Фишар в его нелегком признании.

— Объясните мне, — воскликнул Геврле, вскакивая. — Я ничего не понимаю, сам себя не понимаю. Почему я это сделал…

— От страха, — деловито заметил Фишар. — Кто будет новым шеф-редактором?

— Не знаю. Пока назван только заместитель. Мой друг Шебанек, — сказал он с горечью.

— А как Янеба? — спросил Фишар.

— Его взяли обратно. Все остались на своих местах. Кроме меня, разумеется.

Фишар снова взглянул на часы. Надо кончать. Он еще раз пообещал Геврле помочь, извинился и проводил до двери.

— Так, значит, до пятнадцатого марта. В общем недели через три, вероятно, смогу вам сказать более определенно. Возможно, сумею быть вам полезным, дружище, — добавил он как только мог ласковей. — Тогда уж, будем надеяться, мы станем спокойнее и, главное, мудрее. А теперь прошу вас извинить меня. Вы же знаете, что госпожа Прухова…

— Ужасный случай, слышал, слышал, — вздохнул Геврле.

— Сегодня в четыре похороны, — добавил Фишар с торжественно-печальным видом и в третий раз поглядел на свои часы-браслет.

Оставшись один, он присел на минуту за стол, усталый и отупелый, возможно, даже безучастный ко всему и потому внешне более спокойный, чем Геврле, который, вероятно, только теперь понял, что все потеряно. Фишару казалось, что с момента смерти Марты прошло не пять дней, а годы. Целое столетие пролегло между днем ее смерти и днем ее похорон.

Когда он переоделся и вышел в половине четвертого в черном костюме, ставшем ему уже чуть узким, Вацлавская площадь была заполнена людьми и все новые потоки вливались в это черное шумящее море. Трамваи не ходили, и на стоянках не было никаких признаков такси. Несколько минут он беспомощно переминался с ноги на ногу. «Господи, что же теперь делать? — думал он, — ведь это немыслимо, чтоб я туда не явился». Только сейчас он сообразил, что его машина осталась в Брно. У тротуаров громоздились кучи почерневшего, затоптанного снега, над запруженной людьми площадью стояла серая мгла, было и не светло и не темно, только неприятно и утомительно сумрачно. Он поглядел было в сторону Мустка, но увидел только черную волнующуюся толпу, галдящую и нетерпеливую. Со стороны Национального музея катился новый поток людей и заполнял все свободное пространство. Ей-богу, они похожи на реки, которые прокладывают себе новое русло!

«Создали фантомы. Классы, нация, народ. Ничего этого не существует», — вспомнил он свои слова, сказанные недавно в кржижановской гостинице. Марта тогда еще была жива. Да, все, что он видит сейчас вокруг, — это фантомы. Все это ужасно нереально, какой-то потусторонний мир; наверное, эти люди выбрались из преисподней, наверное, Марта там, на том свете, открыла им ворота. Идут, их подбитые гвоздями башмаки дробят снег, руки сжимают древки знамен… Идем молча, идем упорно, потому что должны идти, все затопчем, все, что встанет на нашем пути, — написано на их лицах. Нет, нет, Фишар уже не хочет становиться на их пути. Он знает, что все это бесполезно. Он знает, что ничего другого не остается, как влиться в этот поток и потерять самого себя, лишиться своего лица, своей воли, стать частицей той единой огромной воли, которая валом валит по улицам. И который уже день!

Он пробился обратно на Штепанскую. И эта улица уже запружена. Черная вода подступает, скоро дойдет до порога его дома.

Если удастся достать такси на площади Петра Освободителя, тогда, возможно, он еще успеет на кладбище. Фишар мерял крупными шагами улицы, рассчитывая найти знакомого владельца такси; его звали Беран. Когда это он с ним ездил в последний раз? Он всюду натыкался на толпу, и Мезибранская забита людьми. Он ведь, собственно, шел против течения! Не смеешь идти против течения, не смеешь иметь свое лицо, фишаров узнают за сто километров. Покажи-ка свое истинное обличье, — мы читаем твои мысли, никакие «пардон» или «извините» на нас не действуют. Почему не идешь с нами? Куда ты идешь? Иду на похороны. На свои собственные похороны…

Легерова улица была свободна. Тяжелое серое небо нависало в конце ее, как траурное покрывало. Со стороны храма святой Людмилы снова приближалась черная процессия. Люди с Орионки и из Вржовицкой Валдески. От них не скрыться, ни за что не скрыться. На Ечной улице сбились в кучу трамваи. Все остановилось, пусть и коловращение земли остановится, и сердце пусть перестанет биться!

Когда он вернулся домой, в комнатах уже было почти темно. Он посмотрел на часы. Четверть пятого. В эту минуту, возможно, гроб с Мартиными останками опускают на дно черной могилы. Потом его забросают землей, придавят тяжелым камнем, и ее не станет. Да и была ли она вообще когда-нибудь?

На дне могилы, наверное, тишина. Ничего не долетает туда из шума этого раздираемого на части мира. Она знала, когда уйти из него. Еще недавно он обвинял ее в том, что ей недостает размаха. Он был неправ, сто раз неправ. Она была сильной и несентиментальной. Великолепным, поистине античным жестом распрощалась с жизнью. Словно хотела своим поступком придать и ему решимости. Он смотрел в ту ночь на ее удивительно спокойное лицо, от которого, казалось, исходили теперь только умиротворенность и покой; он видел, как вдруг на нем разгладились морщинки и появилось вновь что-то от прежней девической красоты. И это лицо, казалось, говорило ему: «Идем со мной, ведь это не страшно. Тут нет ни забот, ни мелких будничных неприятностей. Здесь только покой. Покой. Беспредельный покой. Идем!»

Под окнами его дома, этого старого тихого дома разлилось море, черное и грязное, шумящее, вздымающееся, враждебное море, и его, Фишара, оно рано или поздно поглотит, захлестнет. Он знает это. Оно затянет его и снова выбросит на берег, будет швырять его тело и душу о скалы и в конце концов навсегда поглотит его.

Он у себя дома, это не могила, хотя и похоже на могилу. Тут тихо, и все-таки нет тишины. Он и слышит и не слышит этот гул. Достаточно приоткрыть окно — и сюда ворвется жуткий рев и море разрушит стены. Достаточно приоткрыть окно — и тебя захлестнет грязная волна. И никуда не убежишь. Только на дно черной могилы, как Марта.

Он отошел от окна и сел в кресло. В пятницу они остались наконец одни. Мертвая Марта, Янеба, Ольга и он, Фишар. Потом пришла ненадолго Кратохвилова, убрала квартиру, они перенесли тело Марты и положили на тахту. У изголовья поставили маленькую лампочку. Только ее матовый отблеск освещал Мартино лицо. Оно было в эти минуты прекрасным, поразительно тонким. Он закрыл ее глаза, прикоснулся ко лбу, окоченевшему, покрытому каплями холодной влаги.

«Прощай, дорогой друг», — прошептал он. Ольга разрыдалась. Его долго не оставляло потом неприятное чувство от этого прикосновения, он не мог вынести его и должен был вымыть руки. Затем они втроем уселись в Ольгиной натопленной комнате в кресла и кое-как продремали остальную часть ночи. Это был мучительный и неприятный сон. Но дневной свет, вероятно, способствовал тому, что смерть Марты уже не казалась ему трагической и кошмарной. Напротив. Она была для него словно ободрением. Прежде чем уйти, он зашел еще раз к Марте в комнату, чтоб попрощаться.

«Не поддавайся, Альфред, — говорило ему утром ее лицо. — Я уже больше не могла жить, но ты должен. У тебя теперь свободные руки».

Он примирился в те минуты с ее смертью. Но затем вынужден был осознать, что Марта хотя бы сумела умереть в нужное время, но для него, Фишара, это было уже слишком поздно. Более того, Фишар где-то в тайниках души даже подозревает ее в злорадстве. Иди, ты свободен, я развязала тебе руки! Господи, но какая ему от этого польза? Кому они нужны, эти свободные руки? Возможно, случись это раньше, он мог бы еще изменить направление своей жизни. Мог бы, по всей вероятности, жениться на Люции. Но и она теперь для него потеряна. Он это знает, и все же в нем еще тлеет искорка надежды. Можно было бы сделать поворот на сто восемьдесят градусов, повернуться спиной к прошлой жизни, как говорит Бездек. Но на это он уже неспособен. У него выбили из рук последнее оружие.

Когда субботним утром он пришел к себе в контору, чтобы устроить все необходимые дела, связанные с Мартиной смертью — перевозка тела, врачи, полиция, траурные извещения и похороны — секретарша протянула ему «Руде право» с очерченной карандашом статьей. Называлась статья «Козни крупных капиталистов» и была посвящена прошлой и нынешней деятельности СТП и его председателя миллионера Нывлта. В статье раскрывались спекуляции и грязные махинации с фондом совета и тайные сделки крупных коммерсантов Зеленого, Гатла, Прокопа, Чапа и ряда других. В заключительной части статьи упоминалось о том, что в пятницу, 20 февраля, в вилле, миллионера Нывлта происходило сборище этих пройдох, на котором было выделено пять миллионов крон на поддержку реакционного путча, а также назначен новый секретарь, известный коллаборационист доктор Альфред Фишар. «Но народ выведет их на чистую воду, разоблачит их козни и покончит с ними раз и навсегда», — заканчивалась статья.

Это окончательно подкосило Фишара. Его охватило ощущение, что он попался, что все кончено. Он вдруг стал бояться и своей секретарши, и телефона, и каждого посетителя. «Известный коллаборационист». Господи, как они обо всем дознались? И как вообще им стало известно, что состоялось такое совещание? Должно быть, у них там есть свой человек, иначе не объяснить. Потом он возмутился: надо добиться опровержения! Он будет жаловаться! Хорошо, если бы позвонил сейчас Шмидтке, с ним необходимо посоветоваться, показать ему, какими методами они работают, спросить его, как они могли дознаться. Потом решил, что пошлет в редакцию опровержение. Он все опровергнет. Потел, составляя письмо до самого вечера. Это неправда… да, но это и правда. Но что правда и что неправда? Есть ли вообще какая-то правда? Правда ли, что в пятницу после обеда происходило в вилле Нывлта совещание? Правда. А правда ли то, что Нывлт — миллионер? Несомненно. Правда ли, что там собрали пять миллионов крон на поддержку реакционного путча? Он не знает, сколько собрали, но знает, что собирали. Его там тогда уже не было. Он ушел. Понимаете, ушел? Не хотел иметь со всем этим ничего общего. Однако неправда, что доктор Фишар — известный коллаборационист. Он никогда не был коллаборационистом. Ни известным, ни неизвестным. Ну, а если они знают? Сотрудничал с агентом гестапо Шмидтке или не сотрудничал? Сотрудничал. Но позвольте! Ведь Шмидтке не был обыкновенным агентом гестапо. Он был особый агент — одновременно он работал на американскую осведомительную службу; тем хуже, и за это тоже никто ничего не даст. Был тогда назначен коллаборационист доктор Фишар секретарем СТП или не был?

Какое уж там опровержение. Не будь этого слова коллаборационист, возможно, он этой статье обрадовался бы: она могла стать превосходным поводом для публичного выступления, он мог бы сообщить, что ему известно о СТП и его членах. О, он мог бы многое рассказать. В частности, ему кое-что известно о военных комиссиях, о планах захвата радиовещания, о методах, какими собираются вытеснять коммунистов с ключевых позиций. Мог бы, наконец, написать, что ему эти закулисные интриги и козни отвратительны, да, да, отвратительны, и что он прозрел и понял, где правда, и что он отныне намерен посвятить все свои силы и способности справедливой борьбе, и так далее.

Такое заявление, вероятно, опубликовали бы. Оно было бы на руку коммунистам и произвело бы страшный переполох. Коллаборационист! Одно лишь слово, но оно попало в самое уязвимое место и сделало невозможным поворот на сто восемьдесят градусов. Если бы была жива Марта, он нашел бы у нее прибежище. Одной ей он не должен был бы ничего объяснять. Укрылся бы у нее, исчез, никто бы о нем ничего не знал, ни с кем бы он не должен был ни о чем говорить. Только сейчас он осознал, как ему недостает ее. С нею ушла уверенность в себе, ощущение безопасности, которые он всегда, когда ему было плохо, находил у Марты. Но Марты уже нет.

Вдруг ему представилось, что Марта была для него тем последним камнем, который сдерживал лавину. Не стало Марты — и лавина пришла в движение. Уже в субботу утром, когда он возвращался от мертвой Марты к себе домой, он встречал черные процессии людей, топчущих снег и упрямо сжимающих древки знамен, слышал их четкий топот — раз-два, — слышал голос, который в тот день звучал со стороны Староместского рынка и, в воскресенье — снова откуда-то со стороны Выставочного дворца. А во вторник все стихло, но эта тишина, тишина стачки, полная и глубокая, была, пожалуй, еще страшнее. Испытай теперь еще и это!

Он повертел рычажок радиоприемника. Гул слышался сперва издалека, он приближался, нарастал, подобно шквалу, который рушит преграды на своем пути, потом сорвал ставни — и вот он уже в комнате Фишара. Один-единственный голос. Но это миллионы глоток. Утих прибой и снова поднялся, как волна со дна моря.

«…единство нашего народа, единство рабочего класса, единство рабочих, крестьян, ремесленников и интеллигенции — вот что дало нашему народу достаточно сил, чтобы в зародыше в течение всего нескольких дней ликвидировать козни и заговоры реакции. Теперь, когда все атаки реакции отбиты, мы снова вернемся…»

Он выключил радио. Фишар не будет возвращаться — некуда. Он может только попытаться бежать. Он теперь один. Как Марта одна в своей могиле. Между ними нет большой разницы. Только с нею уже ничего не могут сделать…

2

«Боже мой, отче мой, у небесных врат», — пела невидимая певица.

Ее голос летел откуда-то сверху, ударялся о холодные стены часовни, словно замерзал, едва вылетев из горла, и падал ледяными кристалликами на маленький гроб — боже, какой маленький гроб! Перед ним лежали два больших венка из искусственных цветов, перевязанные траурными лентами. На одном написано: «Дорогой маме. Ольга», на другом — «Дорогому другу. Альфред».

«Для кого поют? — думала Ольга. — Мама ничего не слышит, она закрыта в этом черном, таком непостижимо маленьком гробу». Неподалеку от гроба стоит священник, голова у него склонена набок, руки засунуты в широкие рукава, вероятно, он замерз, незаметно он переступает с ноги на ногу. И Ольга замерзла.

Так вот они, мамины похороны. Разве такими представляла она их себе перед смертью? Возможно, что она уже ничего не представляла. Но если бы представляла… она бы, безусловно, вообразила, что тут, рядом с Ольгой, будет стоять Альфред, торжественный и удрученный, и что часовня будет полна людей, растроганных ее смертью, они будут вспоминать о ней — красивой и беспечной женщине.

А между тем часовня пуста, каждое движение, каждый звук отдается стократным эхом, стоит тут только Ольга и в сторонке безучастный священник и где-то наверху — невидимая певица. А возможно, это даже не певица, а граммофонная пластинка. Вертится и вертится…

Боже мой, отче мой, у небесных врат… Куда же все девались, все те люди, которые искали ее общества, которые за ней ухаживали, которые окружали ее таким вниманием? Где Альфред, где Людвик, где Владимир… господи, где же все? Почему она должна стоять здесь одна?

Голос певицы замер, но еще с минуту трепетал его замирающий отзвук; священник подошел к гробу, забормотал какие-то непонятные слова, вероятно, молился. Ольга тоже должна была бы помолиться, но она не умела. Она никогда не молилась, давно, в детстве, ее учили читать «Отче наш».

Отче наш, иже еси на небесах, да святится… что же — «да святится»? Всегда ей казалось странным это слово; да святится воля твоя, нет, не воля, да святится имя твое, да будет воля твоя, яко на небесах и на земле, да прийдет царствие твое, хлеб наш насущный даждь нам днесь, и не введи нас во искушение, яко же — было странно и это слово — яко же мы отпускаем…

Нет, чего-то не хватает. Ничего она не знает как следует. Ничему ее никто как следует не учил. Священник перекрестил мамин гроб, потом отступил немного. Подошли четверо незнакомых мужчин. Заиграл орган, небольшое помещение заполнилось невообразимым гулом. Священник направился к выходу, за ним четверо мужчин понесли гроб, следом шла Ольга; часовня сотрясается и гудит, они идут шаг за шагом, проходят по аллеям; черные голые вербы, их ветви в отчаянии тянутся к серому небу. Всюду сугробы… нет, это не сугробы, это могилы; одни только могилы, куда ни взглянешь — одни могилы, из-под снега выглядывают гниющие стебли георгин, аллеи черных верб бесконечны: они идут, идут. Издали доносятся звуки органа, этому пути нет конца. Меж крестами и черными деревьями лежит голубоватая дымка тумана; они идут, впереди священник, из-под рясы у него выглядывают черные штанины, четверо мужчин несут гроб, их дыхание застывает в холодном воздухе; за ними Ольга, закутанная в черный креп. Да, в этом полумраке человек может оставаться один, он не должен видеть, не должен ни на что смотреть, если ему не хочется. Потому, наверное, и надевают на похороны густую черную вуаль, вдруг подумала она; теперь она понимает, почему это необходимо. Чтобы можно было скрыть свои суетные мысли, которые приходят в такие скорбные минуты.

Траурное шествие остановилось у черной ямы, мужчины с облегчением опустили черный гроб на белый снег. Возле памятника, изображавшего ангела почти в полный человеческий рост, печального ангела с опущенными крыльями и поникшей головой, с длинным стеблем надломленной лилии в руке, показались еще несколько мужчин — один, два, три — шесть; они притворялись сосредоточенными, хмурыми; откашлявшись, они по знаку одного из них начали:

«Воссияй мне солнце золотое…»

Небо серое, отяжелевшее от снеговых туч. Неподалеку от памятника в голубоватой дымке взлетела стая ворон, священник принял привычную позу, голову склонил немного набок, прикрыл веки, — он сильно продрог сегодня, а его еще ожидают два погребения; четверо мужчин, которые несли гроб, отошли за дорожку, потирают руки, перешептываются, один из них, тот, что стал за дерево, закурил и спрятал сигарету в рукав.

Ольга скрыта черным крепом. Ей кажется, что это делает ее невидимой.

Перед нею разверзлась черная яма. Это могила. На дне могилы лежит ее отец Она почти не помнит его. Сохранилось только представление о чем-то большом, сильном, можно сказать, гигантском, на жилете раскачивается тяжелая цепочка от часов. Он вынимал часы, подставлял их к Ольгиному уху и говорил: «Тик-так!»

В эту черную яму опустят гроб с маминым телом, привалят его камнем, и мама окончательно перестанет существовать. Но Ольга пока еще не может себе представить этого. Пока она все время ощущает ее, еще звучит в ушах ее голос, еще присутствует она во всем.

Итак, это мамины похороны. Одна-одинешенька стоит Ольга над ее гробом. Она пока еще не в состоянии думать о том, почему же она тут одна.

— Господи, благоволи принять душу усопшей, ибо торопилась она прийти в твои объятия. Так верила в твою любовь и доброту. Тяжкие времена наступили для твоей паствы, о господи, и много есть тобой призванных, но мало избранных. Пусть твои объятия будут ласковыми для слабых и всепрощающими для маловерных, у которых недостало сил принять бремя, ниспосланное тобой. Ибо ты хорошо знаешь, что творишь, да будет воля твоя на небе и на земле. Да рассудишь ты справедливо эту любящую жену и добрую мать, которая не снесла тяжкого бремени наших дней и вверила душу свою твоему милосердию.

Священник бормотал торопливо, нараспев, неприятно растягивая окончания слов, закатывая глаза и прижимая к груди молитвенник. Его было трудно понять: в нескольких шагах, за каменной стеной живет и бурлит мир. Продребезжал трамвай, откликнулся клаксон автомобиля, донеслись звуки уличного громкоговорителя — в них слышался отдаленный гул, — это был голос разбушевавшегося моря. Оно то вздымалось, то снова затихало. Но это не море, а человеческие голоса, бесчисленное множество человеческих голосов.

— …Во имя отца и сына и святаго духа — аминь! — бормотал священник над черной ямой, помахивая над нею кропильницей.

Потом подошли четверо мужчин в черном, они уже снова приняли торжественный и печальный вид, как это приличествует случаю, поставили гроб на лямки и медленно опустили его на дно черной ямы.

«Прощай, мама!» — прошептала про себя Ольга в сумраке своей траурной вуали, она уже не плакала — не было слез, чувствовала, как у нее дрожат ноги, ей хотелось на кого-нибудь опереться, но рядом не было никого, она была одна. Собственно, они были вдвоем — она и мертвая мать.

Она опустила на могилу букетик цветов, который судорожно сжимала в кулаке, потом священник пожал ей руку; она встретила его потом еще раз — он торопливо шагал по длинной аллее голых, черных верб, направляясь к часовне.

Итак, конец. Все. Ноги у нее окоченели, она рада была, что хоть может свободно двигаться; Ольга ускоряет шаг, чтобы побыстрее оказаться на улице, среди живых людей.

Как-то неожиданно опустились сумерки, засветились окна домов, трамваи стояли длинными рядами до самой улицы Флоры, из громкоговорителей звучал бравурный марш: Ольга шла, словно одурманенная этим внезапным напором жизни.

Странно. Вдруг ей так захотелось жить, вдруг — хотя она сама устыдилась этого — ей стало почти весело.

3

Как раз тогда, когда Шмидтке собирался уже уйти, по телефону позвонила мисс Томпсон и сообщила, что шеф примет его в три часа. Шмидтке знал, что после полудня шеф разговаривал с Белым домом, потом у него была встреча с резидентами его агентуры, а им, Шмидтке, он, разумеется, займется в последнюю очередь. У Шмидтке было ощущение удовлетворенности, и он даже сам немного удивился; как правильно он предугадал ход событий, хотя у него едва ли было достаточно времени оглядеться как следует; то, что он распознал скорее чутьем, интуицией, своим шестым чувством, заставило его во время своих рапортов у шефа воздерживаться от каких бы то ни было оптимистических прогнозов. У шефа были, конечно, свои источники информации. Он несколько раз разговаривал с министрами, которые участвовали в игре, был у него и секретарь этих национальных социалистов, он встречался с архиепископом, а также с кем-то из Града; его заверили, что президент чувствует себя прочно. А с оценкой положения в стране, данной Шмидтке, шеф не согласился, как это явствовало из его донесений государственному секретарю, Хотя его донесения были вполне деловыми и осторожными, но, по существу, они ободряли и успокаивали. А теперь вот — на, выкуси!

Бенешевская «прочность» приказала долго жить, сегодня он бросил на произвол судьбы всю свою бражку, чтобы спасти себя. Все они совершили ту же ошибку, что и покойный Гитлер: недооценили коммунистов, и Шмидтке опасается, что не так-то уж скоро они осознают свою ошибку. Они все еще живут ложными представлениями. Причина этого — ощущение собственного всемогущества и совершенства, но они не должны были бы забывать…

Ну, да что тут говорить. На днях к нему зашел Грэхем из «Геральда» и сказал: «Послушайте, Смит, вы, кажется, в этом разбираетесь. Слыхали ли вы о таких — гуситах? Я просто не могу избавиться от ощущения, что создалась не столько политическая, сколько сложная психологическая ситуация. И что с этим нам не справиться!» Честное слово, он прав. Но он, Шмидтке, может быть спокоен: он все сказал старику. Вынужден был, правда, пользоваться дипломатическим языком, а этого он ужасно не любит и не умеет делать, но не мог он и молчать, видя, что они считают, будто все у них в руках. Разговор происходил в субботу после той неприятной ночи. У шефа была своя собственная информация. До воскресенья, мол, все будет спокойно, но в начале следующей недели дело приблизится к развязке; не обойдется, вероятно, без некоторых мер, которые, возможно, будут носить полувоенный характер и целью которых будет укрепить положение оппозиции и поднять дух общественности. «Силы оппозиции с каждым часом консолидируются», — заявил шеф.

Сперва Шмидтке хотел промолчать, но не сдержался. Он действовал словно по наитию. И хорошо, что он высказался: теперь старик убедится, что игнорировать его мнение не следует.

«Опасаюсь, сэр, — сказал тогда Шмидтке, — как бы мы не сделали ошибки, разделяя иллюзии вождей оппозиции. А именно: как бы мы не приняли желаемое за действительное. Я бы не стал оценивать силы, которые стоят за ними, по их заявлениям».

«А ваше мнение?»

«Оно как раз противоположно вашему, сэр, — сказал он старику. — Время работает не на оппозицию, а на коммунистов. Подходящий момент для переворота, по моему мнению, уже упущен».

Шеф отметил, что точка зрения Смита интересна, но не более. Короче говоря, старик не верил ему, он располагал собственной информацией.

«И что же, вы считаете, надо делать?» — спросил его еще старик.

«Сейчас может помочь лишь одно — нажим извне. Тем более, что оппозиция рассчитывает, в сущности, только на это».

«Не только на это, — сказал холодно шеф. — Я с самого начала предостерегал их от заблуждений на сей счет и точно указал им границу, которую Соединенные Штаты в нынешней ситуации не могут переступить».

Кончено, точка. Шеф стал холоден и сдержан и все остальное время, пока шло совещание, больше уже не обращал на Шмидтке ровно никакого внимания. Словно его и не было вовсе, словно его мнение не стоило принимать всерьез. Он просто игнорировал его. Шмидтке после упрекал себя: он должен был молчать, ведь он положился на свою интуицию, на то, что носилось в воздухе, и не смог поэтому аргументировать свои выводы. Он сам не был вполне уверен в своей точке зрения. А в их глазах он выглядел человеком, который вдруг стал с почтением относиться к коммунистам. Это было в субботу, а нынче уже все свершилось. Бенеш, говорят, еще сегодня утвердит коммунистическое правительство. Шмидтке это, конечно, никак не тревожит. Наоборот. Это повод для отличного настроения. Это означает, что он сможет здесь обосноваться удобно и на длительное время. С той самой минуты, как Бенеш поставит свою подпись под списком членов правительства, он, Шмидтке, только и приступит к своей настоящей миссии. Объединять силы оппозиции, разыскивать их, делать долларовые инъекции, собирать сведения. Для всего этого необходимо устроиться здесь прочно, как дома. Словно ты тут собираешься остаться на веки вечные и сложить здесь свои кости. Есть кнедлики со свининой, пить «Праздрой», сливовицу и любить чешских девчонок.

Шмидтке знал по опыту, что единственный способ найти ключ к событиям — это дознаться, что люди на самом деле думают. На некоторое время он станет инженером Шмидеком.

Когда он жил здесь во время войны, у него была Эльза; интересно, что может делать сейчас эта славная девочка? Она, вероятно, позволила в конце концов уговорить себя и приняла покровительство Моосбека. Возможно, он ее отсюда увез без особого ущерба для себя. Моосбек имел достаточно на своей совести, и если бы его поймали, его определенно ждала виселица.

Теперь роль Эльзы могла бы исполнять молодая Прухова, — она намного красивее Эльзы и, разумеется, моложе, а он, к сожалению, стал на три года старше. В ней есть что-то холодное, и это ему как раз нравится; ничто ему не приносит такого наслаждения, как распалять холодных женщин. Ее мать… господи, неумолим круговорот жизни, — ведь сейчас ее будут хоронить, если он не ошибается, в четыре часа. Это, наверное, Фишар послал ему траурное извещение. Он даже собирался поехать на кладбище, но теперь об этом, разумеется, нечего и думать, раз старик затеял совещание.

Шеф говорил общеизвестные вещи. Ничего нового. Бенеш то ли подписал, то ли сегодня подпишет новый состав правительства, поддался нажиму коммунистов, он по всем линиям капитулировал перед ними. Необходимо это иметь в виду, пока, мол, инструкций о дальнейших действиях нет. Единственное, что ему известно определенно, это то, что нельзя ронять престиж Америки. Необходимо выждать, посмотреть, какие шаги предпримет правительство Соединенных Штатов. Оно ограничится, вероятно, протестом против этой косвенной интервенции русских большевиков. В ближайшие дни необходимо считаться с тем, что вожди оппозиции, так же как и многие представители промышленных и коммерческих кругов, будут к ним обращаться и просить виз, возможно, также будут просить взять их под покровительство посольства. И тут необходимо поступать осторожно, тщательно дифференцировать, кому и как помочь, уметь распознавать, кто может быть полезным для нашей европейской политики.

Шмидтке ждал, что старик упомянет о нем. Сеймур сказал ему, что сегодня во время обеда — Сеймур был в числе приглашенных, он доводится старику племянником или еще кем-то, дьявол его знает, — старик о нем отозвался похвально. Один только Смит, мол, правильно предсказал исход событий. Черт подери, ведь это приятно, но только он должен был бы сказать это все-таки во всеуслышание! Совещание имело вид меланхолической беседы у камина, они продолжали сидеть там еще немного, потягивая виски, и после того как шеф попрощался с ними. Секретарь Уотлинг уставился на пламя и размышлял вслух: «Свободу каждый представляет себе по-своему. Вот в чем причина всех наших неудач. Хаксли говорит…» Он страшно любил цитировать Хаксли, уверял, что на дипломатической службе он оказался по недоразумению, что он намеревался посвятить себя философии, учению индийских йогов, только с этим у него ничего не вышло, потому что отец считал подобное занятие бездельем.

Шмидтке подсел к радиоприемнику, он был, вероятно, единственным среди персонала посольства, кого хоть немного занимали события, происходящие в этой стране. Радио издавало адский шум — опять какая-то манифестация или еще что-то в этом роде; все закричали, чтоб он поскорее выключил его. Мисс Томпсон к тому же еще завела патефон, и Сеймур танцевал с ней.

Шмидтке стало скучно, а скучать он страшно не любил. Здесь ничто его не интересовало и ничто не волновало. Он покинул посольство при первом удобном случае. Решил навестить Ольгу. К чему откладывать в долгий ящик. В пятницу, до того как произошел этот прискорбный случай, в их отношениях мелькнуло даже нечто обещающее. Шмидтке заинтересовал Ольгу, у него в таких случаях было безошибочное чутье. У него уже тогда появился соблазн пойти в наступление, но он сдержался — и поступил правильно. Сегодня представлялся самый удобный повод, чтобы нанести визит вежливости. Он, само собой разумеется, будет вести себя очень сдержанно, но в то же время сердечно и участливо, выразит беспокойство за ее судьбу, предложит помощь.

Он предполагал, что застанет у нее еще кого-нибудь, но, к его изумлению, она оказалась одна, и ее радость по поводу его прихода была неподдельной.

— Ах, боже, это вы, Смит! Как это мило с вашей стороны. Я только что вернулась с кладбища… — сказала она.

Она была в черном платье, которое ей удивительно шло; ее чистое нежное девичье лицо казалось еще выразительней.

— Я постоянно думал о вас последние дни, — сказал он ей сразу же в передней. — Этот трагический случай меня необычайно взволновал. Но я не отваживался звонить вам и тем более прийти, предполагал, что ваши друзья не оставят вас в одиночестве…

— Ох, эти друзья! — сказала она с какой-то горечью, дожидаясь, пока он снимет пальто.

Затем они уселись друг против друга, и Шмидтке, оглядев комнату, сказал извиняющимся тоном:

— Я действительно не хотел бы вас потревожить — может, вы предпочитаете покой и одиночество? Скажите мне откровенно. Я пришел только для того, чтобы вы знали, что есть человек, который всегда готов оказать помощь, как только она вам понадобится. Я очень многим обязан вашей матери и никогда не забуду, как она умела помогать, когда человеку приходилось туго.

— Нет, нет, не уходите, прошу вас, — воскликнула Ольга, оживляясь. — Вы даже не представляете, как я вам благодарна за то, что вы пришли. Что именно вы пришли.

— Почему именно я? — спросил он. — Мы ведь так мало знакомы.

— Я вас немного побаивалась прежде, — сказала она с искренним смущением.

— Каким все это кажется далеким, а ведь с тех пор, когда мы тут сидели с вашей мамой, прошло едва ли три года, — сказал он, рассматривая комнату, словно желая понять, что с тех пор в ней изменилось. — Вы тогда как раз праздновали свое двадцатидвухлетие. А почему, собственно, вы меня боялись? — сказал он спокойно и ласково.

— Не знаю, — ответила Ольга. — Вы мне казались тогда необыкновенно таинственным человеком, который пришел из ниоткуда и уйдет в никуда. Не знаю, — улыбнулась она.

— А теперь я уж не кажусь вам таким? Вы уже не боитесь меня?

— Я знаю о вас так же мало, как и прежде, но теперь вы вдруг показались мне немножко другим… — сказала она задумчиво.

— Каким же? — допытывался он и тотчас же почувствовал, что их разговор чересчур быстро приобретает интимный характер, и только по его вине, благодаря его вопросам.

Ему следовало бы действовать осторожнее, чтобы не испугать ее, прежде всего надо завоевать доверие, но она слишком хороша, гибкая как лань и возбуждает его каждым своим движением. Он должен был бы все это учесть, прежде всего вовремя уйти, немного ее подразнить отсутствием интереса к ней и рассказать ей что-нибудь интригующее о себе. Он рассмеялся с легкой горечью.

— Знаете, я спрашиваю вас об этом только потому, что мне непонятно, как это я могу у кого бы то ни было создать такое представление о себе. Ведь вы не первый человек, который мне говорит об этом. И притом я совершенно обыкновенный, ничего таинственного в моей жизни нет, просто немного несчастлив, немного неудачлив, немного легкомыслен — таким, правда, я был в молодости. Теперь я уж не тот… Но если вы меня бойтесь, я немедленно уйду…

— Нет, нет! — воскликнула она. — Я хотела вам прежде всего сказать, что теперь вы производите совсем другое впечатление. По крайней, мере выделяетесь среди людей, которые бывают у меня. Вы единственный, в ком есть какая-то уверенность в будущем, и с вами чувствуешь себя в безопасности.

— Это вовсе не моя заслуга, — ответил он. — Лично я чувствую себя в безопасности только потому, что я не чехословацкий гражданин. Иначе бы я, возможно, в связи со всем происходящим тоже потерял голову. Но об этом, прошу вас, не будем говорить!

— Возможно, — кивнула она рассеянно, думая снова о матери.

Вот она-то действительно не знала, как быть. Никто не знает, как быть. Ни Фишар, ни Людвик, ни Владимир, ни пьянчуга Краммер, ни Люция. Только два человека знают. Смит и кржижановский Махарт. Потому они и держатся так уверенно, и потому с ними ей было бы безопасно. Эти двое способны по крайней мере как-то действовать, а остальные словно парализованы, события либо увлекут их за собой, либо раздавят. Раздавят в лепешку, — говорит Владимир.

— Чего вам хочется выпить? — спросила она в замешательстве.

— Немного коньяку, если можно. Но это не так уж необходимо.

Она рассчитывала, что после похорон сюда зайдут знакомые, и у нее было все приготовлено. Она поставила перед Шмидтке бутылку коньяку, рюмки и тарелку с бутербродами.

— Вы ждете кого-то, — заметил он извиняющимся тоном.

— Налейте, пожалуйста, — сказала она. — Я действительно ждала, но, как видите, пока вы тут единственный гость.

— И незваный!

— Нет, не поймите меня неправильно. Я предполагала… — она осеклась, и вдруг стало видно, что она растерянна и несчастна. Он заметил это.

— Что с вами? — спросил Шмидтке.

— Мне тяжело говорить об этом, — сказала она, с трудом сдерживая слезы. — Представляете себе, я хоронила ее одна, совершенно одна. Никто, кроме меня, не пришел на похороны. Это было ужасно, я едва пережила это… И притом я просто не в состоянии объяснить себе причину.

Она заплакала, у нее не оказалось платка. Извинившись, она убежала на минутку в другую комнату.

«Трудно было бы найти более удобный случай, — подумал Шмидтке. — Оказывается, все будет значительно легче, чем я предполагал». Он допил коньяк и наполнил рюмку снова.

Вернулась Ольга с платочком в руке.

— Простите меня, пожалуйста, — извинилась она еще раз. — Теперь уже все в порядке. Правда, меня все время душат слезы. Мне так горько. Когда она была жива, все… ах, не хочу уже об этом говорить. Не могу. Но я это им припомню. Альфреду, Людвику, Владимиру…

— Мне?

— О, нет. Вам — нет. Вы ведь видели маму только один раз в жизни. А во второй раз она уже была мертвой.

— Я пережил в своей жизни много утрат, — рассудительно сказал Шмидтке, — и я, вероятно, немного очерствел. В наш век все умножается. И утраты. Но опять-таки человек чаще вознаграждается, хоть он быстрее старится, и в то же время дольше остается молодым… Парадоксально, но это так. Вы должны теперь больше думать о себе, а не предаваться воспоминаниям и ни в коем случае не думать о будущем, — он вдруг вспомнил, что недавно секретарь посольства Уотлинг рассуждал на эту тему и цитировал, ну да, цитировал Шопенгауэра, теперь ему эта цитата очень пригодилась бы, — как же он говорил?

— Помните, Ольга, — могу ли я вас так называть? — прервал он самого себя, она улыбнулась печально и кивнула головой. — Только настоящее реально, и только одно оно истинно, — кажется, так звучала эта цитата. — Будущее выглядит всегда иначе, чем мы его себе рисуем, а прошлое никогда не было таким, каким оно живет в нашем представлении. Протяженность во времени искажает, преувеличивает его в нашем сознании. Одно только настоящее истинно, и только на нем зиждется наше существование.

Вероятно, это не вполне точно, но что-то сходное с тем, что говорил Уотлинг. И это явно на нее подействовало. Она в удивлением смотрела на него.

— Поймите это, и вы обретете покой, и это утешит вас. В самом деле, ведь нет никакого смысла терзаться из-за того, что уже было, или из-за того, чего еще нет, — продолжал он.

— Благодарю вас, — почти шепотом откликнулась она.

— Вы должны начать жить! — убежденно сказал он.

— И вы тоже говорите это. Что же оно означает, это слово — жить? — спросила она немного растерянно.

— Использовать каждый миг, каждую минуту. Каждый день. Если хотите чувствовать себя счастливой, будьте счастливы, и даже в ту минуту, когда вы еще полны воспоминаний об умершей матери. Потому что только эта минута истинна, только она реальна. Вы тревожитесь о будущем…

— Ну, конечно, тревожусь. Как же не тревожиться теперь?

— Не думайте о нем сейчас.

— Вы оригинальный человек, — сказала она задумчиво.

— Ах, нет, скорее слишком битый.

— А вы сами-то живете в соответствии с тем, что мне говорили? — спросила она.

— Полагаю, что да. Научился этому.

— В таком случае зачем вы сюда пришли? Ведь это для вас просто неприятная обязанность.

— Почему вы говорите «неприятная» и почему — «обязанность»? Да если бы и было так, то теперь это уже давно не неприятная обязанность. Я чувствую в эти минуты… — он замолчал, дожидаясь ее вопроса. Потом он еще с минуту будет колебаться, прежде чем скажет.

— Что? — спросила она.

Он притворился смущенным. Поднял на нее свои светлые глаза, их взгляды встретились, с минуту они не отводили их друг от друга.

— Что? — повторила Ольга и не сумела скрыть внезапно охватившего ее волнения.

Странно, она вдруг ощутила страх, приятный страх, даже не страх, а какую-то сладостную тревогу; она пытается не поддаваться ей, но тщетно, это сильнее ее воли, и она хочет, чтоб это ощущение продолжалось, она чувствует, что даже голос ее звучит иначе.

— Скажите же, что? — повторила она в третий раз.

— Я ощущаю радость и счастье, что могу быть у вас, — сказал смущенно, с мягкой улыбкой Шмидтке. — Вот и все.

Ее влечет к нему его сила. Она чувствует эту силу. Он крепкий, как дуб, стоит уверенно. Это надежная опора. А ей так нужна опора. Случайность ли, что он здесь, или это закономерно, что он появился тут именно теперь? Присутствие этого человека, которого она видит сегодня третий раз в своей жизни, избавило ее вдруг от страха перед неизвестностью, от кошмара одиночества, как будто его близость освобождала ее от всего, позволяла отдохнуть. И при этом она ничего о нем не знала. Как это он сказал? Только настоящее реально, и только оно истинно.

— О чем вы думаете? — и секунду спустя прошептал: — Ольга.

Она подняла глаза, собиралась сказать что-то обыденное, что вернуло бы их разговор в привычную колею и нарушило эту напряженную, волнующую атмосферу. Может быть, предложить ему съесть бутерброд? Но она этого не сделала, а ответила:

— О том, что и мне тоже хорошо. Вдруг, впервые за долгое время. Мне кажется, что это грех, что я не имею на это права.

— Вот видите, — сказал он медленно. — И я очень рад, если в этом есть хоть немножко и моей заслуги.

Он отпил немного коньяку. Он охотно выпил бы в свое удовольствие, как привык, но лучше повременить пока. Ее рука лежит на подлокотнике. У нее длинные нежные пальцы, красивая рука, она как будто высечена резцом скульптора. А что, если он положит на нее свою руку? Нет, нет, он зашел бы тогда слишком далеко, его движение было бы немного неестественным и неловким. Никакой страстности. Он инстинктивно почувствовал, что она этого боится, все должно протекать естественно, непринужденно.

Каждую минуту может позвонить Фишар, Людвик или Владимир, думала Ольга. И мысль об этом ее немного раздражала. Она не хочет их видеть, никого из них не хочет видеть. И меньше всего хочет видеть Людвика. Она устала от него. От его нежностей и внимания. Ценила его и продолжает ценить, возможно, только потому, что нет никого другого, на чью преданность она могла бы рассчитывать. Но теперь ей уже хочется быть подальше от тех, прошлых мучительных и утомительных дней.

— Признаюсь вам, я боюсь людей, которые каждую минуту могут прийти сюда. Я сегодня не вынесу шумного общества.

— Не думайте об этом. Можно отключить ваш телефон?

— Да!

— Отключим его, — сказал он, встал и вытащил из розетки вилку аппарата. — А звонок?

— Это будет труднее, — рассмеялась она.

— Ну, тогда просто не отворяйте! Вас нет дома, и все.

— Узнают с улицы по освещенному окну. А потом так будет еще хуже, они еще бог весть что подумают.

Она имела в виду Людвика, была убеждена, что тот, если она не откроет ему, поднимет на ноги весь дом с перепугу.

— Так это очень просто! — сказал он. Вырвал из маленького блокнота листок и протянул его вместе с ручкой. — Пишите: «Должна была уйти». Вот и все. Приколем ее у звонка на двери, — рассмеялся он.

— Нет! Это было бы некрасиво, — сказала она, смеясь.

— Значит, вы хотите, чтобы сюда пришли? — улыбался он, глядя на нее.

Она подняла на него глаза. Взгляд ее задержался на нем на секунду дольше, чем она хотела. Потом наклонилась и написала на листе:

«Должна была уйти. Извините. О. П.»

Шмидтке взял у нее записку, вышел в прихожую и прикрепил листок снаружи на двери, возле почтового ящика. Вернувшись, он сказал:

— И еще вот что. Обещайте, что и мне вы скажете, когда я должен буду уйти…

— Хорошо, — кивнула она, встала, зажгла маленькую матовую лампу, стоящую возле радиоприемника, и выключила верхний свет. Опустила на окне шторы.

— Теперь, кажется, я наконец в безопасности, — сказала она, усаживаясь.

Ее вдруг охватило чувство необыкновенного облегчения, ничто ей уже не угрожает. И усталость словно исчезла, и тяжесть горя. Ощутила вдруг, что счастлива рядом с этим удивительно сильным человеком. И знала уже, что сделает все, что он захочет.

4

Сколько раз уже он начинал все сызнова. В последний раз это было несколько дней назад, когда он сблизился с Люцией; тогда он поверил наконец, что у него хватит сил «все бросить» — он называл это «старой жизнью», — и ему действительно казалось, что это так же просто, как сбросить с себя старый пиджак. Но, в сущности, речь шла только о том, как избавиться от тягостного, мучительного и унизительного влечения к Ольге, как освободиться от него, как превозмочь свою нерешительность и найти ответ на вечный вопрос: чего, собственно, я хочу? Ведь все, что происходило с ним, было связано с напрасным и бесплодным просиживанием у Ольги, с новыми и опять, в который раз, похороненными надеждами, с бесконечными мечтаниями. Он страстно желал упорядочить свое время, связать его, чтоб оно не дробилось, чтобы он жил не так, как пришлось, и не тем, что принес день, без умения сосредоточиться и систематически трудиться. Надо перестать дожидаться чего-то «великого» и начать наконец просто действовать.

Он чувствовал, что оно уже наступило, то мгновение, когда нельзя больше уклоняться и когда необходимо ответить определенно, и даже уже не ответить, а решить. Вот оно сейчас — перед ним, и достаточно сказать «да» или «нет». Его увлекло в середину потока, и не остаться ему в живых, если он не сумеет выплыть. Но к какому берегу? Казалось, он потеряется в этой затопившей всю Вацлавскую площадь массе, он не в состоянии был даже охватить взглядом сплошную толпу, чернеющую от музея до Мустка. Стечение случайностей — но были ли это случайности? — втолкнуло его сюда, на холодную площадь, где столпились тысячи и тысячи людей, у каждого из которых своя жизнь, своя судьба, но, собранные вместе, они добивались единой для всех, иной, большой жизни и единой большой судьбы. Они и ради Людвика вкладывали всю свою страсть и объединенную волю в предельно простые и предельно конкретные лозунги: «Долой изменников-министров!» и «Да здравствует правительство Клемента Готвальда!» Людвик хотел бы потребовать чего-то иного, чего-то, что непосредственно связано с его собственной жизнью, что выражает его желания. Необходимо, необходимо… он и в самом деле не знает, что должен требовать. Что-то очень для него важное, сокровенное.

— Чего молчишь? — ткнул Людвика локтем маленький человек в кепке и в коротком теплом пальто. — Если ты не с нами, тогда проваливай отсюда. Тут тебе нечего делать!

— А почему бы мне не идти с вами! — ответил растерянно Людвик и отвел глаза.

— Тогда разевай как следует рот и кричи, чтобы каждый знал, кто стоит рядом с ним.

— Долой изменников-министров! Да здравствует правительство Клемента Готвальда! — закричал Людвик и вдруг понял, что эти простые, практические лозунги вполне подходят для того, чтобы выразить его чувства. Означает это, скажем: долой Фишара, долой фальшивую жизнь Ольги, долой расхлябанность Людвика, долой цинизм Бездека и Краммера, долой теоретические построения, порожденные мечтательством у теплой печки, выходите сюда, на мороз, включайтесь в эту свободную от всякой фальши, настоящую жизнь. В эти минуты он вдруг почувствовал в себе уверенность, он стал частичкой этих бесчисленных, надвигающихся отовсюду негодующих масс — так с удвоенной силой воздействовало на него соприкосновение с бурлящей, реально ощутимой жизнью после многих дней и ночей, проведенных в нереальном, сумеречном, искусственно созданном мирке Ольги. Ему вдруг пришло в голову, что здесь он столкнулся с материализованной истиной. И эта истина, понятно, проста и сурова. Она способна и убивать. Возможно, это она убила Прухову, а может, и Оссендорфа. Она может убить или спасти Людвика и Ольгу. Спасти, если ее силе подчиниться, если ее осознать, и убить, если противопоставить ей себя. Но подчинится ли ей Ольга? Найдет ли она силы принять ее?

В последние дни он имел возможность исподволь наблюдать за ней и понял, как мучительно трудно будет ей встать на собственные ноги и перестать на кого-то опираться. Ольга даже представить не может себе, как это она будет жить одна, без крепкой опоры за спиной. До последнего времени этой опорой было богатство — золотой столб, от которого она могла отламывать по кусочку и покупать себе легкую и удобную жизнь.

Опираясь на него, она могла мечтать и рисовать, в воображении, какими должны были бы быть жизнь и мир. Только бы была опора! Знать, что это твоя опора. Часто достаточно только знать, что она есть, и можно даже на нее не опираться. Но она должна стоять, чтобы в любой момент к ней можно было бы вернуться, добежать на подгибающихся ногах и опереться.

Ее мать умерла, сейчас, в эти минуты ее хоронят, опора рухнула, и Ольга ухватится теперь за Людвика. Вернее, у нее остался теперь только Людвик, за которого можно ухватиться. Но это неустойчивая опора, она качается то туда, то сюда, едва только покрепче задует ветер…

Последние пять дней, которые прошли со дня смерти ее матери, он был почти все время с Ольгой. Его пьянила ее нежность, благодарность, покорность и страдание.

— Пожалуйста, не покидай меня! — просила она его.

Мир был далеко, бесконечно далеко, далеко был Ондржей, далеко вдруг оказалась Люция, рядом были только Ольгин страх и Ольгино горе и ее глаза, печальные, заплаканные. Эти пять дней он жил, словно отгородившись от окружающего мира. И всякий раз, когда Людвик выбирался из этого мучительно-сладкого плена, он чувствовал себя так, словно пробуждался от сна, и с изумлением обнаруживал, что жизнь продолжается и что центр мира находится где-то в другом месте, а вовсе не в Ольгиной комнате.

В такие минуты мир Ольги превращался в руины. Наступило неумолимое время, когда надо было принимать решение. Он чувствовал это совершенно определенно; ему казалось, будто все, что происходит в нем самом и вокруг него, все мелкие случайности, на которые он с той ночи под пятницу непрерывно наталкивается, отнюдь не случайны, что есть кто-то, кто все это подстраивает с целью поймать Людвика и заставить его дать ответ.

Да, обыкновенные, мелкие и простые случайности. Но случайности ли это? Разве случайность, что в то самое время, когда он решил оставить Ольгу, когда он наконец собрался духом, он не сумел сделать этого, потому что умерла ее мать и Ольга осталась совсем одна, покинутая, беззащитная, и она могла опереться только на него, Людвика, он был теперь ее единственной опорой?

Он стоял среди толпы, над ним чернело небо, над толпой, как маяк, поднималось знамя, ему было непостижимо хорошо среди этого гигантского скопища народа, где воля одного человека сливалась с волей второго, а воля второго — с волей третьего в единый поток.

Поток этот разливался и бурлил на огромном пространстве, затихал и вздымался новыми волнами, которые затем медленно спадали. Из невидимых громкоговорителей доносился низкий сильный голос:

«Только что я вернулся, из Града от господина президента. Сегодня утром я представил ему предложение о принятии отставки министров, подавших в отставку двадцатого февраля сего года. Одновременно я предложил господину президенту список лиц, которыми правительство должно быть пополнено и реорганизовано. Могу сообщить вам, что господин президент принял все мои предложения в таком виде, как они были мной представлены».

Тишину, воцарившуюся было на площади, при этих словах разорвала вспышка воодушевления, черное море заволновалось и, вздымаясь волной, увлекло за собой тех, кто выжидал, стоя на берегу. Воодушевление захватило и Людвика. Господи, только бы оно меня не оставило, только бы я мог всегда быть с людьми.

Голос продолжал звучать. Спокойный и глухой, он как будто сливался с сумраком, который опускался над толпой. Черная масса словно превратилась в единый огромный поток расплавленной стали. И когда голос умолк, сталь начала растекаться. Вверх и вниз, разливалась во все стороны. Людвика оттеснили, он потерял знакомых — Шебанека с трубкой, широкую улыбающуюся физиономию Янечека, словно окаменевшую физиономию Чермака — да, и Чермак здесь! Теперь он видел новые лица, между ними вдруг мелькнуло лицо Люции. Она стояла, подняв голову, смотрела куда-то перед собой и улыбалась. Он пробрался к ней, Это случайность или нет, что он встретил ее сейчас, впервые за пять дней? Но вот он возле нее. Прикоснулся к ее руке, она повернула к нему свое просветлевшее лицо.

Они пробирались теперь вместе, держась за руки, через людской поток, тянувшийся от Музея к Мустку, зашли в пассаж, где было посвободнее и они уже могли идти рядом. Люция взяла Людвика под руку. Люция уже частица его новой жизни. Он ясно чувствовал это. Все было бы так просто, если бы он остался с нею.

— Что за странная была ночь! Тогда… — сказала она, словно после той роковой пятницы прошли годы, а вовсе не каких-то пять дней.

Людвик молчал. Они добрались до маленького ресторанчика и вошли туда. Им обоим хотелось побыть хоть немного в покое, тишине и одиночестве. Они прошли через бар мимо стойки, у которой стояли несколько мужчин и пили ром; за баром была небольшая комната с четырьмя столиками, покрытыми полосатыми скатертями, у самой двери сидела старая женщина, она нарезала ножом кусочки хлеба и, разжевав их, запивала пивом.

Людвик почувствовал благодарность к Люции и сжал ее руку, лежащую на столе.

— У меня не хватило смелости… — прошептал он.

— На что?

— Прийти к тебе и оставить ее, — признался он смиренно.

— Почему же у тебя не хватило смелости прийти ко мне?

— Не знаю. Вероятно, просто не мог. Был все это время с нею. Не мог ее покинуть. Ведь сегодня, вот теперь, в четыре часа, должны хоронить ее мать.

Она печально улыбнулась.

— Пожалуй, все это как-то связано.

— Что? — спросил он.

— Ее смерть и это… — она замолчала, словно подыскивая слова. — И это бурное извержение жизни, — добавила она.

— Ольга! — горячо воскликнул он и, тотчас же поняв свою обмолвку, сжал руками виски.

Она покачала головой, словно в эту минуту ей стало все ясно.

— Я — Люция, — сказала она сухо.

— Я был все это время с нею и думал о ней постоянно, — оправдывался он. У него был такой несчастный вид. — Прости меня. Не могу ее покинуть, не могу ее бросить на произвол…

— Чего? — спросила она осторожно.

Да, да, чего? Окружающей ее пустоты, той растерянности, которая ее охватила, того одиночества, которое для нее должно быть вдвойне мучительным. Он должен попытаться вывести ее к людям, — он ясно понял это там, среди бурлящей и ликующей толпы, — должен помочь ей разбить стеклянный колпак, под которым она находится, уничтожить центр мирка, которым она живет и который умещается в ее комнате, в ней самой.

— А ты разве не живешь в пустоте, ты не живешь сам в себе, ты не живешь в растерянности, разве ты настолько силен, что можешь спасать других?

— Я сильнее, чем она. Понимаю многие вещи, которые она просто не в состоянии постичь и поэтому пасует перед ними. Уже поэтому я сильнее.

— Возможно, — кивнув, согласилась Люция. — А возможно, что ты погибнешь. Не знаю, как бы тебе объяснить, — вдруг заговорила она оживленно. — Но ощущаю: это подобно гладкой наклонной плоскости. Катишься по ней сначала медленно, потом все быстрее и быстрее… — вот то, что меня ждало с Фишаром. Теперь я уже на твердой и ровной почве и поэтому могу так разговаривать с тобой. Я не отвергнутая любовница и ни о чем не жалею. Я понимаю, что происходит с Ольгой, но я не верю, что ее можно спасти, Людвик. Уйди от нее.

Он опустил голову и молчал. Знал, что она права. Да, он может с Ольгой когда угодно скатиться вниз. Вернее, мог бы с нею когда угодно скатиться, если бы Ольга продолжала жить по-прежнему. Но с этого времени она принадлежит только ему, будет зависеть только от него одного, он поведет ее за собой и выведет из растерянности — душевной и той, которую породило время.

Люция, словно угадав его мысли, сказала:

— Ты же не спаситель. Только играешь в него. Пытаешься оправдать свою слабость, свою непоследовательность.

— Слабостью было бы покинуть ее сейчас, — сказал он твердо.

Она допила чай и достала кошелек. Нет, невозможно, чтобы она вот так ушла! Он положил ладонь на ее руку.

— Люция! Боюсь потерять тебя, — сказал он. Он действительно чувствовал страх. А не останется ли он вдруг только с одной Ольгой, без Люции, без уверенности, что к ней он может когда угодно вернуться, что она существует на свете, что живет где-то и что у него есть где укрыться и спастись. Не останется ли он без пристанища, потерянный и одинокий?

— Потеряешь все. Ольгу, себя… — и немного погодя добавила: — и меня. Возможно, потом я уже не в силах буду помочь тебе. Принимай решение. Все мы принимаем сейчас решения. На кого угодно погляди. Некоторые сознательно, некоторые бессознательно — но все. Решай же хорошенько и быстро, Людвик.

Она положила деньги на стол и встала. Он хотел пойти за нею.

— Нет, не надо, — сказала она. — Я иду в театр.

Он посидел еще немного, потом встал и направился домой. Улицы были по-прежнему полны людей, но на них уже царила другая, более спокойная жизнь, откуда-то доносился смех, энергично промаршировал мимо него посередине мостовой отряд рабочей милиции, и публика на тротуарах приветствовала его.

Он ощущал необыкновенно отчетливо, что на этих улицах вот сейчас родилось нечто новое, он еще не распознал, что именно, но понимал: то, что происходило вокруг него с утра понедельника и до нынешнего вечера и в чем он был скорее сторонним наблюдателем, чем участником, очень тесно связано с его собственной жизнью. А в понятие «собственная жизнь» он включал и Ольгу. Он решил, и решил в пользу Ольги. Но теперь, когда он потерял Люцию, жизнь стала вдруг пугать его. Вероятно, сейчас они обе были нужны ему. Он знал, что с Люцией все было бы просто. Они вошли бы в жизнь через широко открытые ворота. С Ольгой его ждала борьба, и он хотел вступить в нее, хотя и не был уверен в победе. Но Ольга слишком долго жила в нем, и это было упоительно — добиться того, от чего уже в отчаянье отказался; в нем поселилась заманчивая, дразнящая надежда, что он победит в этой борьбе, завладеет Ольгой и она будет принадлежать только ему.

Он не отваживался говорить с Ольгой о будущем. Когда же он думал о нем сам, оно представлялось полным совершенно будничных, скучных забот, и эти заботы имели к тому же такие совершенно будничные названия, как свадьба, квартира, средства существования. Но все это так или иначе встанет и перед самой Ольгой, и с еще большей настоятельностью. Особенно вопрос с квартирой.

То, что она не сохранит материнскую квартиру, это само собой разумеется. Но так же маловероятно, что она сохранит свою квартиру. Ольга, видимо, еще не осознает этого, даже не допускает мысли о подобных затруднениях. Когда-то она думала, что переедет к Людвику. Так она рассчитывала избавиться от материнской опеки. Говорила об этом еще в пятницу. Но теперь разумнее ему самому переехать к Ольге. Его квартира слишком мала для совместной жизни двух людей и особенно мала для Ольги, которая так требовательна, которая с детства привыкла к максимальным удобствам. Он женится на Ольге! Это невообразимо, чудесно, это даже немного страшит его, но это так…

Когда Людвик вышел на набережную, он подумал, не зайти ли к ней. Но, полагая, что у нее в это время будет и без того достаточно людей — знакомых и друзей ее матери, — отказался от этой мысли. Сам он на похороны не попал, просто это не удалось, поскольку вся редакция участвовала в демонстрации. Он, пожалуй, даже не скажет Ольге, что не попал на кладбище. Будет делать вид, что был там, затерялся в толпе. Заранее было условлено, что Ольгу проводит домой Фишар и что Людвик к ней придет попозже вечером, когда уйдут гости.

Дома его встретили тепло и тишина; боже, какое это целебное средство — тишина. Теперь у него были все условия для того, чтобы сесть и все взвесить, все решить. На столе опять лежит бланк заявления о вступлении в коммунистическую партию.

В понедельник утром, когда Ольга отправилась к портнихе, а затем к Фишару, чтобы с ним обсудить детали похорон матери, он воспользовался этим и поспешил домой в надежде, что еще застанет Ондржея. Но тот уже ушел. Через четверть часа позвонила секретарша из редакции. Его, мол, здесь ждут. От ответил ей, что получил распоряжение Геврле не являться сегодня в редакцию. «Оно отменено», — заявила секретарша. «Кто его отменил?» — «Не знаю, но получила приказ вас об этом известить». — «От кого получили приказ?» — «От редактора Шебанека».

Больше, чем содержание разговора, его удивило уже тогда то, что его застали дома именно в эту четверть часа. Он понял вдруг, что все должно идти так, как идет, что в этом есть неизбежная закономерность. «Катишься сначала медленно, потом все быстрее и быстрее…»

Редакция в понедельник утром выглядела как всегда. Едва успел Людвик расположиться в своей комнате, к нему зашел Янечек. Был он робкий, смущенный, его крестьянское лицо то и дело заливалось краской; он застенчиво улыбался.

— Могут подумать, — сказал он, — что я собираюсь сделать карьеру. Потому что я коммунист. Но ты не думай так. Вот доучусь и уйду отсюда. Я здесь только временно, потому что я сейчас нужен.

— Ничего такого я и не думаю, — вполне искренне ответил Людвик и подумал, что, вероятно, Янечек чего-то от него хочет.

— Я хотел спросить тебя, — начал было Янечек и смутился еще больше, если это вообще было возможно; он заметно нервничал и в конце концов замолк.

— О чем же?

— То есть я думаю, что это моя обязанность спросить тебя об этом. Почему ты не вступил в партию? — произнес он торопливо.

— Я не вступал ни в какую партию, — ответил уклончиво Людвик.

— Знаю, — кивнул Янечек. — Но почему же ты не вступаешь в коммунистическую партию?

— Откровенно говоря, сам не знаю, — признался Людвик. — Если бы я вообще решил вступить в какую-то партию, то это была бы коммунистическая партия. О других я никогда и не помышлял.

— Я понимаю тебя, — оживился вдруг Янечек, и его лицо озарилось улыбкой. — Со мной тоже так было.

— А почему ты вступил?

— Потому что я убедился, что на ее стороне правда. Иначе говоря, дело ведь не в том, чтобы просто вступить в партию, а в том, чтоб вступить на путь правды…

Тут он, вероятно, спохватился и уставился на Людвика своими добрыми глазами. Он словно просил его извинить за то, что позволил себе увлечься.

— Да, — согласился Людвик. — Дело ведь не в том, чтоб вступить в партию, дело в том, что надо стать коммунистом. Не знаю… — потом поправился: — вернее, не знал, сумею ли стать им. Ну, а ты можешь им быть?

— Тоже не знаю, — сказал Янечек. — Но хочу им быть. Знаю, что хочу.

Людвик поглядел на него растерянно. Казалось, будто Янечек догадался, что Людвик слишком часто ставит перед собой один и тот же вопрос: «Чего, собственно, я хочу?»

— Боюсь, что останусь совсем один. Если же вступлю в партию, то не будет ли это казаться как бы… — Людвик запнулся и смущенно уставился куда-то под стол.

Янечек засунул руку в карман и так же торжественно, как когда-то Ванек, положил перед Людвиком бланк заявления.

Людвик сидел теперь в своей комнате и заполнял бланк — рубрику за рубрикой, писал «да» и «нет», писал биографию: родился, происхожу из такой-то семьи, отец погиб, мать живет на маленькую пенсию, был арестован тогда-то и тогда-то по подозрению в связи с нелегальной группой Йосефова, делал то-то и то-то. Старался быть как можно более правдивым. Когда кончил писать, почувствовал вдруг, что завершилась какая-то часть его жизни. И теперь начинается другая. Он будет твердым, сильным, спасет себя, спасет Ольгу.

Он оделся и отправился к ней. Было около девяти. На двери ее квартиры был прикреплен листок:

«Должна была уйти. Извините. О. П.»

Задумавшись, он вышел на улицу и поглядел на ее окна. Все они были темными. Только в одном из них, в в окне комнаты с бежевым ковром, пробивалась узкая полоска света.

5

Ондржей понял, что Мария потеряна для него. Свойственная ей живость словно улетучилась, Мария стала каменной, даже взглядом не коснулась его, для нее он просто не существовал. Когда она стояла возле него и читала резолюцию, он видел, как у нее дрожали руки. Что он натворил! Но он-то ведь не хотел ничего плохого… все, что произошло, произошло не по его воле. А что бы он сделал, если бы Мария не пришла к нему за неделю до этого? Женился бы на Тонке Чигаковой? Или так же сказал бы ей, что не может с нею жить, что даже не представляет себе жизнь с нею, что он либо сойдет с ума, либо убьет ее? Либо убьет себя! И как должен был он тогда поступить? Должен был сказать Марии, когда она пришла к нему: послушай, это невозможно, у меня есть другая, она ждет ребенка, должен был скрыть свою любовь к ней, должен был от нее отречься. Возможно, это малодушие, но он ничего этого не сделал. Он не сумел бы сделать этого и теперь. Жалость сжимала ему сердце, когда он глядел на Марию. Так хотелось сказать ей все, как есть: смотри, вот я какой — сошелся с другой, когда ты меня оттолкнула, тогда-то я все и натворил: ребенка, да, ребенка ей сделал, но все это произошло потому, что я не верил, потому что мне казалось невозможным, чтобы ты меня полюбила, я не отваживался даже думать о чем-то таком, мог только об этом мечтать без всякой надежды.

Когда в понедельник он возвращался поздно вечером с завода, он решил пройти мимо Тонкиного дома. Всюду свет был погашен. Она спала. Это его успокоило, но потом, когда он уже лежал в своей холодной комнатке, укрытый по самый подбородок одеялом, его ни с того ни с сего охватил страх. Странно, но ему вдруг стало страшно за Тонку, а вовсе не за Марию. Он встал с постели взволнованный, включил свет и затопил печку. О сне нечего было и думать; он сел за стол и попытался подготовиться к выступлению на завтрашнем митинге во время стачки. Ему показалось вдруг бессмысленным и смешным, что завтра должен выступать именно он. Ему следовало бы отказаться, он не смел поддаваться доводам Паздеры, должен был настоять на своем.

«Все это вполне обычно и по-человечески понятно», — сказал Паздера.

Вдруг Ондржею показалось, что для него нет иного решения, кроме как дать себя запрячь и бегать, как конь на приводе. Добровольно привязать себя к Тонке и вертеться всю жизнь по кругу. Перестать мечтать, перестать желать…

Он готов был одеться и побежать туда сейчас, ночью, сказать ей: не сходи с ума, я обдумал, я все обдумал, ты уйдешь от Францека, я женюсь на тебе…

Утром, в шестом часу он шел на завод. В окне Тонкиного дома горел свет. Это его успокоило. Мог бы к ней зайти, улица совершенно безлюдная и тихая, ночью выпало много снега, на мостовой только один-единственный его след.

Достаточно было постучать в окошко. Нет, он зайдет после обеда, когда будет возвращаться от Голечека, и скажет ей об этом. Будет говорить деловым тоном, без всяких сентиментальностей: я это обдумал, я так решил, считаю это своим долгом, напиши Францеку, как обстоит дело, скажи ему, что ты от него уходишь, зайди к адвокату, и когда все будет улажено, переберешься ко мне. К весне все пойдет по-старому: ребенок родится… погоди, так когда же он родится? Теперь конец февраля, возможно, в августе, возможно, в сентябре… А потом он зайдет еще к Марии. Нет, не зайдет к ней…

Все время до обеда он сидел, закрывшись в помещении заводского совета, составлял свою речь, потом незадолго до полудня ему позвонил, когда уже все должно было начаться, управляющий Шейбал. Пускал пробный шар. Что бы, мол, произошло, если б он не участвовал в стачке?

— Почему вы спрашиваете меня? — сказал Ондржей. — Ступайте в цеха, спросите там. Но если хотите во что бы то ни стало узнать мое мнение — потеряете доверие людей. Просто пойдете не с ними.

— Я не спал всю ночь! — пожаловался Шейбал. — И все из-за этого!

«Много людей сегодня не спало», — подумал Ондржей. Вслух же он сказал:

— Я говорил с вами откровенно, управляющий. Теперь уже у вас нет времени на размышления. Пора идти.

— Пойду, — решил вдруг Шейбал.

В сопровождении Штыха они пошли в цех. Ондржей уже не думал о Марии. Поднявшись на трибуну, он должен был пройти мимо нее. Она сидела неподвижная, как статуя; он был поражен: ее близость не волновала его. Ночью он совершенно умертвил в себе чувства. Теперь думал только об одном: внизу люди, они ждут, что он им скажет. Потом возле него встала Мария, достаточно было подвинуть колено, чтобы прикоснуться к ее ноге, он видел по ней, каких усилий стоило ей казаться спокойной и естественной. Но в нем самом это не отозвалось ничем. Для него все было решено. Когда закончится митинг, его еще ждет заседание у Голечека, а потом будет только Тонка. Каждый человек, вероятно, живет сегодня двойной жизнью. Одна — большая, общественная, другая — маленькая, личная. Но так не должно быть. Все это должно сочетаться гармонично, и эти маленькие личные жизни, которые теперь вот собрались перед ним, — одна, две, три, возможно, тысячи маленьких жизней — все вместе составляют единую огромную жизнь. И человек не смеет думать о себе, когда речь идет о том, выиграет ли он эту большую жизнь, общую для всех. Ему казалось, что за те минуты, когда Мария читала резолюцию и стояла рядом с ним так близко, что достаточно было только чуть-чуть приподнять руку, чтоб дотронуться до нее, он все решил.

Потом он заседал у Голечека в райкоме. Бастовали всюду: на текстильной фабрике было только три голоса против резолюции, на оружейном заводе — ни одного, на бойне — шесть голосов, бастовали и у Кынцла, и у Берана. Кто может оказать этому сопротивление? Голечек послал Бенедикта в секретариат национально-социалистической партии, чтобы он там навел порядок, аптекарь спрятался и больше там не объявлялся. И так было повсюду. Победа полная. Теперь уже в нем не будет надобности. Он может быть просто Махартом. Сказал об этом Голечеку. Теперь все брошу, все партийные посты, и пойду снова в цех. Найдете себе другого председателя. Я не умею руководить.

Его слова никто не принял всерьез, все остались к ним совершенно безучастными.

— Он собирается жениться, — засмеялся Паздера. — И угадайте, на ком!

— Оставь! — сказал ему с досадой Ондржей. Около шести часов он поднялся и ушел.

Он пошел к Тонке, заставил себя пойти. Шел, ни о чем не думая, — вероятно, так идет на убой скот. Нажал ручку широкой двери, но дверь оказалась запертой. Окошко было освещено. Теперь уже нет необходимости таиться. Он постучал в окошко. Занавеска приподнялась, и он увидел лицо старухи Шимоновой. Она прищурилась, подняла к глазам руку и бестолково замахала ею.

Он не понял ее знака и постучал снова. Старуха отошла от окна, и прошло немало времени, пока он услышал, что она отпирает дверь. Она загородила вход своим телом.

— Это вы? — нараспев произнесла она с неискренней слащавостью. — Тоничка лежит. У нее анхина.

— Я должен с ней поговорить, это необходимо, — пробормотал он и, когда старуха немного отодвинулась, прошмыгнул в коридор.

Он не верил ей. Как только увидел в окне ее лицо, одутловатое и невыразительное, он уже знал: что-то произошло. Страх, страх больше за себя самого, чем за Тонку, сжал ему сердце. Ведь ничего, господи боже, совершенно ничего он к ней не чувствовал. Что ж, разве он раньше об этом не знал? В пальто, только шапку снял и повесил в коридоре, вбежал он в кухню. Тонка лежала на кушетке, где всегда лежал он, закинув за голову руки и позволяя за собой ухаживать. Ее лицо пылало, она с трудом подняла на него глаза.

— Тонка, что с тобой? — спросил он.

В кухне было жарко. У кушетки стоял стул, а на стуле он увидел термометр, чашку с чаем и таблетки аспирина. Его сразу прошиб пот, он снял пальто и положил его на стул.

Старуха Шимонова проковыляла по кухне, тяжело выбрасывая вперед толстые, отекшие ноги. Упала, задыхаясь, на стул.

— Вот видите, — сказала она с необыкновенным спокойствием. — Все было хорошо, и вдруг после обеда она начала бредить. Я уже говорила вам — анхина.

Ондржей стоял возле кушетки и глядел на Тонку. Она медленно перевела взгляд на мать.

— Замолчи уж. Я избавилась от него, — сказала она с усилием и отвернулась к стене.

Воцарилась тишина. Ондржей не сразу понял. Было слышно только тяжелое дыхание старухи, да на буфете тикал большой металлический будильник. Ондржею показалось, что часы тикают громче и быстрее, чем обычно. Словно они сошли с ума, одурели, все спутали.

— Бедняжка, — сказала Шимонова и расплакалась.

— Господи, Тонка, ты не должна была!.. — воскликнул пораженный Ондржей.

Он никогда с такими вещами не сталкивался. Знал только то, что слыхал от мужчин. Делала это обычно повивальная бабка Секалова, что живет в нижнем квартале. Он смотрел на Тонку. Ей было плохо. Веки ее тяжело опустились, она спала или была в забытьи.

— Пять тысяч стоило. Ровно пять! Такие деньги! — слышал он голос Шимоновой.

— Но после этого, вероятно, не должно так быть, — сказал он, обращаясь к старухе. — Такой высокой температуры… Ведь ей очень плохо. Вы приглашали врача?

— Нельзя… — испуганно просипела Шимонова и закашлялась.

— Что нельзя! — вспыхнул Ондржей, но тотчас же взял себя в руки и испуганно взглянул на Тонку. Но она не шелохнулась, голова ее по-прежнему была повернута к стене, она тяжело дышала.

— Нас бы посадили в тюрьму. И Тоничку и Секалову. А отец бы ее просто убил, если б дознался…

— Но разве вы не видите, как ей плохо?

Он подошел к Тонке и прикоснулся к ее лбу. Лоб был влажный и горячий. Тонка никак не реагировала на его прикосновение. Он поспешно натянул пальто.

— Тогда подождите! — сказал он Шимоновой.

Она кивнула головой. Была невероятно спокойной. Возможно, потому что разбиралась в этом лучше, чем Ондржей. Наверное, он зря поднимает панику. Но когда он снова взглянул на безучастную ко всему Тонку, его охватил страх. Не знал, что именно надо ему делать, но что-то делать он должен.

— Как давно это произошло? — спросил он старуху.

Почему он об этом спросил? Вероятно, только потому, что хотел вывести из оцепенения Шимонову.

— Она была там сегодня утром. Секалова сказала, что она дня три должна полежать в постели и все будет хорошо.

— Очень хорошо! Разве вы не видите?..

Старуха расплакалась.

— Вижу, как мне не видеть, — бормотала она, всхлипывая. — Но что я, несчастная, могу сделать! Сама едва передвигаю ноги.

Ондржей выбежал на улицу. Надо в больницу. Кого-нибудь там спросить. Он знает одного лишь доктора Бартака. Ему можно рассказать всю правду. Посмотрел на часы. Половина седьмого. Он заторопился. Ноги скользили на подмерзшем снегу, он дробил снег каблуками, не видел, не слышал ничего, голова его пылала. В коридорах больницы была тишина, пахло карболкой, горели матовые голубоватые лампы.

Нигде ни души. Трижды прошел он по длинному коридору туда и обратно, беспомощный и нетерпеливый. Ему казалось, что он спасает не Тонку, а себя. По лестнице медленно и неслышно спустилась сестра.

— Пожалуйста, доктора Бартака…

— Доктора Бартака? — переспросила она равнодушно и посмотрела на большие часы, висящие над входной дверью. — Что вы. Он уже ушел!

— Тогда другого врача.

— Дежурит доктор Пех.

— Где его найти? Будьте так любезны.

— Там, вон за той дверью. На ней стоит цифра три, — сказала она и ушла.

Постучав, он приоткрыл дверь. Человек в очках повернул к нему мрачное лицо. Без всякого интереса, совершенно равнодушно.

— Здравствуйте, — сказал несмело Ондржей.

— Что вам угодно? — строго спросил доктор Пех.

— Меня зовут Махарт, — сказал Ондржей. — Я хочу вас кой о чем попросить…

— Ну-у, — протянул неохотно доктор Пех и понес к столу чашку чая, которую он как раз налил. На Ондржея он даже не взглянул, сел и принялся задумчиво помешивать ложечкой чай. — Так в чем дело?

Это была маленькая комната с низкой белой койкой, письменным столом, умывальником и белым стенным шкафчиком. Больше ничего здесь не было. Врач сидел, повернувшись боком к Ондржею. Он был всецело поглощен своим чаем, все помешивал и помешивал его.

— Вы сегодня дежурите, господин доктор? — спросил Ондржей, которого вдруг начало раздражать откровенное безразличие врача.

— Пожалуйста, слушаю вас, — сказал тот нетерпеливо.

Но в этот момент на столе зазвонил телефон. Врач поднял трубку, его лицо просияло, он повернулся к Ондржею спиной, оперся локтями о стол. Говорил в трубку совсем тихо, скорее шептал и произносил большей частью «да» и «нет» и улыбался. Время, прошедшее до той поры, пока он положил трубку, казалось Ондржею бесконечным. Но оно дало ему возможность успокоиться. Врач был ему неприятен, раздражал его чем-то, унижал его своим равнодушием.

— Так живее, в чем дело! — сказал, доктор Пех, положив трубку. Отпил чаю.

— Одна женщина — утром ей сделали аборт, вероятно, неумело — лежит в жару. У нее очень высокая температура, она без сознания…

— Секалова, конечно! — сказал строго и деловито доктор Пех. — Она здесь? Я имею в виду эту женщину…

— Нет! — сказал Ондржей растерянно.

— Вы ей кто?

— Этот ребенок был от меня, — сказал Ондржей с волнением. — Я не знал, разумеется, что она сделала…

— Ну ладно. Об этом никто никогда не знает. И вы еще дали ей за это пять тысяч, а мы тут должны эту мерзость покрывать, спасать жизнь, и притом делать это даром, да?

— Разумеется, никто не хочет, чтобы вы это делали даром… — ответил Ондржей, и ему стало стыдно. Вспомнил, что у него нет с собой денег. — Сочтемся…

— Тогда привезите ее, — сказал врач. — Погодите! — Он что-то написал на листке бумаги. — Дайте это привратнику, он пошлет с вами санитарную машину.

Привратник знал Махарта. Вернее, его отца.

— Что такое! У вас дома что-то случилось?

— Нет. Одна женщина… ей очень плохо!

— Куда мне послать карету?

— К Чигаковой. Антонии…

— А-а, старика Шимона… Что ж такое?

— Не знаю! Попросили меня…

— Ну да…

Привратник позвонил по телефону. Ондржей шагал взад и вперед по холодному коридору и курил. Привратник высунулся в окошко и кивнул ему.

— Сейчас будет. Опять, видно, что-то натворила эта Секалова, да?

— Не знаю, — ответил нехотя Ондржей.

— Ну да! Приходи ровно в семь. Пех все сделает без особого труда, и притом как следует. Он, доктор Пех, просто бесится из-за этой Секаловой. Она отбирает у него заработок и прибавляет работы… А тебе каждый рад будет помочь. Люди в тебе нуждаются.

Объясняться с ним не хотелось. Ондржей что-то буркнул и подошел к оконцу. Смотрел на заснеженный больничный двор. Стыдился самого себя, вероятно, из-за того, что соврал, оказалось, врать так легко, человек этому научается, привыкает, и его уж потом даже совесть не мучит. Но та естественность, с какой все относились к случившемуся с Тонкой, его успокаивала. Никто не торопится, это, вероятно, в порядке вещей, короче говоря, «все это обычно и по-человечески понятно».

Дома у Тонки все обстояло так же, как и полчаса назад. И Тонка с той поры не шевельнулась, и старуха сидела на стуле в той же позе. Когда он вошел с санитаром, Шимониха заплакала.

— Не хнычьте, мамаша, дайте что-нибудь теплое, чтоб накрыть ее, — сказал санитар.

Они накрыли Тонку пальто и одеялами и отнесли ее на носилках в автомобиль. Она застонала, слабо, страдальчески. Он подсел к ней и взял ее руку.

— Ничего, не бойся, — успокаивал он ее. — Все будет хорошо!

Она не отвечала. Он был рад, что не видит ее лица, был рад, что при каждом толчке машины она стонала: так он по крайней мере знал, что она жива. Ее внесли в коридор, юн стоял над нею; она лежала опять неподвижно, даже не стонала. «Вот она и решила этот вопрос», — сказал он себе. И все! Обычное, по-человечески понятное дело. И если она умрет, это тоже будет обычным и по-человечески понятным…

А как же он? Закурить бы. Так хотелось закурить. Курить воспрещается.

Вышел доктор Пех, потом два санитара, подняли носилки и куда-то унесли Тонку.

— Вы тут лишний, — сказал ему доктор Пех. — Придете ко мне завтра. За ту загубленную жизнь вы заплатили пять тысяч, спасение этой обойдется вдвое дороже.

Только спустя какое-то время, когда он уже шел по улице, Ондржей понял, что врач вовсе не собирался читать ему нравоучения, а сказанное им просто означало, что он должен завтра доставить сюда десять тысяч крон.

Десять тысяч за Тонкину и его жизнь. Его жизнь за ее смерть. За ее муки. Десять тысяч за любовь Марии. Все можно пересчитать на деньги. Десять тысяч за то, что доктор будет молчать, десять тысяч за то, что Ондржей останется честным и безупречным. Ведь это так!

Он долго шел по темным улочкам, кружным путем возвращался домой, боялся, как бы не встретить кого. И боялся одиночества. Всего боялся, и больше чего бы то ни было боялся самого себя. Не доходя бетонного мостика, который вел к их домику, он остановился и медленно повернул назад. Знал, что идет к Марии, но не был еще уверен, что у него хватит сил дойти, что в последнюю минуту не убежит, как сейчас — от своего одиночества. Ему надо было чем-то покарать себя. Однажды он видел издыхающую лошадь. Она металась на дороге, била копытами о землю, все время пыталась поднять голову, но голова падала, потом пришел жандарм и пристрелил ее. Он нуждался сейчас в том же. Его надо добить, надо сделать это просто из милосердия. Вот он и идет за этим. Поднимаясь по лестнице, он соображал, что с ним кто-то поздоровался у входа в парадное. Хотел улыбнуться и ответить, но не сумел сделать этого.

Дверь ему отворила Терезка. Он остался стоять на пороге, только шапку снял с, головы и машинально пригладил рукой растрепавшиеся волосы.

— Ондржей, — прошептала Терезка. В ее голосе было удивление и страх.

Чем он ее так испугал? Он хотел что-то сказать, но не мог, только молча кивнул головой, словно говоря: «Да, это я. То есть тот, кто был когда-то Ондржеем». Она взяла его за руку и почти втащила в переднюю.

— Иди, — подтолкнула она его к дверям комнаты. — Иди!

Он пошел. Терезка следила за ним испуганными глазами, оставаясь в передней. Он открыл дверь комнаты. Мария стояла у окна, сложив на груди руки. Глаза у нее были закрыты, словно она боялась взглянуть на него.

Он был в пальто, шапку держал в руках. Прикрыл за собой дверь да так и остался стоять возле нее.

— Мария, — сказал он, — я пришел…

Господи, что же он хотел ей сказать? Что, собственно, он хочет ей сказать? Почему он тут?

— Я пришел, — повторил он, — потому что боюсь собственной трусости.

Она подняла глаза и взглянула на него. Он смотрел ей в глаза. Он должен был посмотреть ей в глаза. А теперь пусть ударит из милости. Но удара не последовало. Мария молчала и продолжала стоять все в той же позе, словно окаменела.

Так и стояли они друг против друга.

— Чего ты хочешь? — холодно проговорила Мария, и только потому, что боялась молчания.

— Ничего! — сказал он и немного погодя добавил отрывисто, словно был пьян: — Я должен, понимаешь, должен был прийти. Вот так встать перед тобой… вот и все!

Он хотел было уйти.

— Подожди, — сказала она.

Он остановился. Шапка выскользнула у него из рук. Он наклонился за нею, потом сделал несколько шагов и сел на стул возле стола.

— Я не знаю. Я ничего не знаю, — сказал он и сам не понимал, почему он это говорит. Но, может, Мария его о чем-то спрашивала, а может, она только об этом подумала, а он ей ответил.

Возможно, он отвечал уже заранее на вопросы Марии, потому что на них все равно не сумеет как следует ответить. Шапка снова выскользнула у него из рук и упала на пол. Он наклонился вперед, но не поднял ее и сжал голову руками. Ондржей сидел так несколько минут и ни о чем не думал. Вдруг почувствовал, что рука Марии прикоснулась к его голове, а пальцы ее погрузились в его волосы.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

Пришла весна. Она нагрянула как-то внезапно после долгой зимы. Зацвели деревья, щедро светило солнце, благоухал воздух, и река благоухала. Людвик Янеба шел по набережной и с тоской думал об Ольге. Снова все идет по-прежнему. Тотчас же после похорон матери Ольга словно отбросила от себя всю скорбь и печаль.

«Что было, то было, — говорила она. — Только настоящее реально. Прошлое не существует. И, возможно, не существует и будущее».

Без всяких сентиментальностей расставалась она со всем, что напоминало ей жизнь с матерью. Продала все, что было ей не нужно. В квартиру Марты Пруховой через две недели уже вселилась семья учителя Гаска, состоящая из пяти человек, раньше они жили в полуподвале. И Людвика оттолкнула она от себя. Он для нее был прошлым. Он не отваживался к ней приблизиться, не отваживался начать с нею искренний разговор. Ольга не замечала его, не смотрела на него, принимала решения, не считаясь с ним. Словно он никогда и не занимал никакого места в ее жизни.

— Послушайте, вы — безумец и идеалист, — сказал ему недавно Краммер, — ваша наивная девочка спит с этим пройдохой Смитом. У вас с нею что-нибудь получается? Или вы все еще в нее по уши влюблены?

— Все это несколько сложнее, — ответил растерянно Людвик. — У меня ничего с нею нет.

— Она не хочет, да?

— Да. Все перешло просто в дружбу.

— Тьфу ты! — вскричал Краммер. — Значит, дело у вас обстоит хуже, чем я думал! Бросьте ее, советую вам.

Насчет Смита Людвик догадывался, конечно, еще до того, как узнал от Краммера. Но у него недоставало сил признаться самому себе в этом. Не мог поверить, что Смит добился за несколько дней того, чего он, Людвик, тщетно добивался три года. Это значило бы — признать свое поражение. Точно так, как предсказывала Люция. Потерял Люцию, потерял Ольгу и, наконец, теряет самого себя. Он казался себе теперь таким одиноким, покинутым. Нет, ему не снести своего одиночества! Он привык всегда быть в окружении людей, но теперь вдруг люди оказались далекими, чужими, замкнутыми. Внешне ничего не изменилось, и внешне ничего особенного не произошло. Геврле оставил редакцию. На его место пришел молодой Заховал, никто не знал его, никто о нем до этого ничего не слышал, производил он впечатление человека доброжелательного, искреннего и приятного. Вот и все. Шебанек с первого апреля ушел на пенсию. Чермак просто перестал являться на работу, позже Людвик узнал, что его арестовали. В редакции вокруг Людвика сновали новые люди, большей частью молодые, энергичные, исполненные честолюбия и энтузиазма. Они скептически относились к Людвику. Это сломило его уверенность в себе. Он утратил интерес к работе, чиркал машинально отчеты и ставил в номер полученные статьи, почти не утруждая себя их чтением и правкой. Однажды, примерно с месяц назад, его вызвали в наборный цех. Каменик, вводя его в тесное помещение конторки, сказал:

— Тут из районного комитета пришли. Чего-то хотят от тебя.

За длинным столом возле окна сидели двое. Один из них был Ванек. Он поднял глаза и посмотрел на Людвика, как на совершенно чужого человека, затем тотчас же снова склонился над бумагами, лежащими на столе. Он был в рубашке с отложным воротничком, хотя было только начало марта и на улицах еще лежал снег. Второй, маленького роста, в больших очках, похож был на чиновника налогового ведомства.

— Почему вы решили вступить в партию, товарищ Янеба? — спросил его Ванек и на секунду поднял на него глаза.

Людвик старался перехватить его взгляд, но это ему не удалось.

— Ты знаешь обо мне все, — сказал Людвик. — Зачем же ты спрашиваешь?

— Но это хотят знать и другие, — ответил Ванек, кивком головы указывая на присутствующих. В большинстве это были люди из наборного цеха, кое-кто из администрации; из редакции там были новый шеф-редактор Заховал и Яноушек.

— Никогда в жизни я не представлял себе, что мог бы вступить в другую партию, — отвечал Людвик, стараясь быть вполне искренним. Не только для Ванека, но и для себя самого.

— То есть ты хочешь сказать, что у тебя не было для этого достаточно воли, — поправил его Ванек.

— Возможно. Я, безусловно, был поставлен перед необходимостью решать.

— Но почему ты решил в нашу пользу? — настаивал Ванек.

Людвик долго колебался с ответом. Все молчали и смотрели на него. Теперь у Людвика не хватило смелости снова поднять глаза на Ванека.

— Я был вынужден сказать во всеуслышанье, с кем я.

— Вынужден! — резко поднял голову человек в очках.

— Нравственно вынужден! — поправился Людвик.

— А твоя независимость? — спросил Ванек, и Людвик впервые увидел на его лице что-то напоминающее улыбку.

Людвик пожал плечами и промолчал.

— Еще веришь в нее? — настаивал Ванек.

— Ее, очевидно, нет, — признался Людвик.

— А была она?

— Нет. Ты был прав.

— Но ты все равно думаешь, что подчиняешься необходимости, да? — снова заговорил Ванек.

— Да. Но в этом нет ничего дурного. Все так поступают. Не будь февральских событий, у меня не было бы необходимости решать, жил бы и думал так же, как всегда…

— И мечтал бы о независимости, а? — прервал его Ванек.

— Вероятно, — кивнул Людвик. Он хорошо знал это Ванеково «а»? Немного вызывающее, немного презрительное. Оно всегда было ему неприятно. Он хотел ему еще сказать, что вступить в партию еще не значит перестать думать, выбросить разум и сердце. Если и были у Людвика когда-нибудь ошибочные взгляды и представления, то это еще не означает, что он, Ванек, во всем прав. Но, прежде чем он успел мысленно составить ответ, снова заговорил человек, сидевший рядом с Ванеком.

— Что вы думаете о бывшем шеф-редакторе Геврле?

Следовало бы на это ответить кратко: он дурак. Но то, что Геврле был выгнан и «обезврежен», не позволяло Людвику высказать это.

«Оплевывать мертвецов — дело нетрудное», — подумал он, а вслух сказал:

— Наши отношения в последнее время нельзя было назвать хорошими. Мы разошлись с ним. Прежде мы ладили. Я в нем ошибся.

— Вы знаете, что он предатель? — спросил человек в очках.

— Этого я не могу утверждать, — ответил Людвик. — Знаю только, что не разделял его взглядов.

— Поймите, что это изменник! — повторил человек в очках.

Ванек наклонился к нему и что-то сказал. Тот кивнул головой и замолчал. Когда Людвик выходил из комнаты, Ванек вышел следом за ним. Только теперь они пожали друг другу руки. Ванек задержал руку Людвика и заговорил дружески:

— Ты даже не представляешь, как я рад. Когда-нибудь поймешь, что для тебя, лично для тебя, значит быть членом партии.

— Не знаю, — печально сказал Людвик. — Сейчас я так одинок. Ужасно одинок…

— Зашел бы как-нибудь ко мне. Вечерком, после девяти. Работы у меня теперь по горло.

— Пишешь картину? — не без иронии спросил Людвик.

— Нет, — ответил Ванек и отвел глаза. — Но буду писать. Иногда человек должен сломить себя и заняться… — он поколебался мгновение, а затем поспешно добавил: — совсем другим делом.

— Не понимаю. Я почти ничего теперь не понимаю. Главного не понимаю — что же правильно, как надо поступать, чтобы было правильно, — сказал ему еще Людвик.

— Обещай, что придешь ко мне, — настаивал Ванек.

Людвик пообещал. С той поры прошло уже больше месяца, а он все еще не решился зайти к Ванеку. Когда одиночество было уже невмоготу, он шел охотнее к Ольге, чем к Ванеку. Круг людей, собиравшихся теперь у нее, несколько расширился. Теперь тут частыми гостями были Краммер, странный и молчаливый Сеймур, конечно, Смит, как всегда заходил Владимир, и чаще, чем прежде, заставал он здесь Кайду с женой. Это была привычка, инерция, неспособность сжечь за собой мосты, он возвращался сюда, как преступник — к месту преступления, гонимый потребностью удостовериться только в одном: что ему с ними не по пути, что он не может с ними соглашаться, что его мир — другой мир. Они раздражали его и провоцировали. Пусть хотя бы это, по крайней мере хотя бы это, говорил он себе. Он боялся тишины, боялся мели, на которой оказался. И они почувствовали его отношение к ним и не доверяли ему. Они вдруг в присутствии Людвика прекратили всякие разговоры о том, что происходит в общественной и политической жизни. Главное, перестали комментировать события. Он долго не понимал, что они просто остерегаются его. Объяснял это тем, что Ольгу и Смита политические события не интересуют, а Фишар — он сам это несколько раз повторял — решил беречь свое сердце и нервы.

«Если человека лишают чести, какую цену может иметь его жизнь? — сказал однажды Фишар, намекая на статью в «Руде право», где его назвали коллаборационистом. — И если у такого человека отнимают оружие, которым он хочет защитить свою честь, то ему остается только молчать и презирать».

Ольга говорила, что Люция вдруг резко порвала с ним, и Фишар это переживает невероятно тяжело. Он действительно стал молчаливым, в большой мере утратил свою живость и энергию, казался усталым, потерявшим интерес к людям и к окружающему миру. Оставался еще Краммер. Людвик думал, что в конце концов понял Краммера. В нем в постоянном столкновении живут два существа, считал он. Одно провоцирует другое. Благодаря этому у Краммера бывают минуты откровенности, искренности. В образе жизни он не изменил ничего. Все готовится к отъезду и все не уезжает.

— Упустил удобный случай. Теперь придется перебираться через границу. Нелегально, — говорил он.

Весна; от реки веет свежестью, на солнце она отливает серебром, зеленеют ивы. А на душе временами тоска, временами надежда. Он уже не заходит к Ольге регулярно, как прежде. Прежде он всегда знал, что застанет ее дома, даже если и не предупреждал о своем приходе. Но в последнее время она очень настаивала на том, чтобы Людвик заранее сообщал ей, когда придет. Она, мол, очень часто отлучается из дому. «Я задыхаюсь здесь, — говорила она ему. — Мне необходимо бывать среди людей».

Возле дома стояла машина Фишара. Значит, у нее сейчас Фишар. Людвик был доволен. Боялся оставаться с нею с глазу на глаз. Ольга открыла дверь и удивленно уставилась на него.

— Это ты? — разочарованно произнесла она.

— Я увидел машину Фишара возле дома. Думал, что он тут. Мне надо с ним поговорить, — солгал он.

— Позвони ему, — ответила она.

— Есть вещи, о которых по телефону говорить трудно.

Она поглядела на него растерянно, но молчала.

— Я пришел некстати, — констатировал он, оглядывая комнату.

На стульях и креслах были разложены Ольгины наряды. Такой же беспорядок он увидел через открытую дверь и во второй комнате. В передней возле зеркала стояли два больших чемодана.

— Уезжаешь, что ли?

— Привожу в порядок шкафы, — ответила она и убежала в соседнюю комнату.

— А для чего же эти чемоданы? — спросил он, когда Ольга вернулась снова.

— Еду в Швигов, — ответила она.

— Когда?

— Завтра утром. — Она хотела было снова уйти в соседнюю комнату, но остановилась и пояснила: — Продаю его.

Она вешала платья на плечики, прибегала и убегала; Людвику казалось, что ее занятие совершенно бессмысленно и что все это делается только для виду. Но он не мог бы сказать, что именно в ее поведении казалось странным. В нем чувствовались нетерпеливость и возбуждение. Он стоял в плаще посереди комнаты и с любопытством смотрел на нее, когда она появлялась.

— Ольга, — сказал он нерешительно, — мне хотелось бы с тобой поговорить.

— Ради бога, что это тебе загорелось. Видишь, у меня нет времени, — нервозно ответила она.

Он покачал головой, давая понять, что думает совсем иначе.

— Так ты едешь на машине Фишара? И одна? — спросил он подозрительно.

— На машине, и одна, — подтвердила она раздраженно.

Он не поверил ей. Присел на краешек кресла, закурил сигарету и молча наблюдал за нею. Знал, что ее это злит, несколько раз она бросала на него испуганный, испытующий взгляд.

— Иногда человек должен помочь другому даже против его воли, — сказал он немного погодя, когда она снова появилась в комнате.

В руках у нее была черная лакированная шкатулка, в ней, как было известно Людвику, она хранила обычно свои драгоценности.

— Что ты хочешь этим сказать? — насторожилась она.

— Что ты слепа, что ты не видишь, куда катишься. Ведь это безумие! — вскричал он.

— Заботься, пожалуйста, о себе, — ответила она, уже не скрывая, что присутствие Людвика ей в тягость.

— Я не такой уж дурак, чтоб верить всему, что ты мне рассказываешь.

— Веришь ты или не веришь — мне все равно, — отрезала она.

— Ольга, опомнись, — взмолился он. — Ты мчишься навстречу собственной катастрофе.

— Какой катастрофе, скажи на милость?

— Ты хочешь бежать. Со Смитом. Я знаю.

Она рассмеялась. Пытаясь расстегнуть застежку на вечернем платье, она уколола палец и, приложив его к губам, отсасывала кровь.

— Катастрофа! — повторила она и снова рассмеялась. — У Фишара есть покупатель. Я должна быть в Швигове за день до их приезда, чтобы разобрать оставшиеся там вещи. И выселить Рознера. Так это, по-твоему, катастрофа? — И немного погодя сказала нетерпеливо и зло: — Прошу тебя, уходи, уходи…

Да. Все было вполне правдоподобно. Слышал от нее уже не раз, что она хочет продать виллу. И все же что-то мешало ему поверить ей. Он поднялся, застегнул плащ, оглядел еще раз комнату. Ольга вышла за ним в переднюю, он чувствовал, что она с нетерпением ждет, когда он наконец окажется за дверью.

Сперва он хотел идти домой, но потом передумал. Решил повидать Краммера в «Сплите». Если тот будет не прочь поболтать, он у него чего-нибудь выведает.

По дороге на Винограды он успокаивал себя. Это чепуха, рассуждал он. Ольга просто приводит в порядок свой гардероб. Она иногда говорила: «Сегодня никуда не пойду, должна привести в порядок шкаф». Или же: «У меня в шкафу страшнейший беспорядок». Все это вполне естественно. И то, что Ольга едет в Швигов, тоже вполне естественно. Фишар подыскал покупателя. Покупатель хочет осмотреть виллу. Ольге надо увезти оттуда вещи, выселить Рознера. Да, все это логично, и тем не менее есть нечто такое, что вызывает у Людвика раздражающее беспокойство.

Краммер действительно сидел в «Сплите». Его развлекал разговором метрдотель.

— Маэстро, я за границей как дома, — хвастал тот. — Работал два года в Ницце. Казино знаете? Потом два года у Канабье в Марселе. В отеле «Эроп». Только я тогда был моложе. Теперь у меня плоскостопие. Вы не представляете себе, как может это самое плоскостопие отравлять человеку жизнь.

Краммер слушал его без всякого интереса. Увидев Людвика, он радостно завопил:

— Великолепно! Откуда вы появились?

Когда же они остались одни, Людвик решил взять его на пушку.

— Я хотел повидать вас, прежде чем вы уедете. Я ведь никогда бы не простил себе этого.

Краммер покачал печально головой.

— Если это дело не выгорит, пошлете мне чистое белье. Меня, правда, заверяют, что нет никакого риска. Но в любом случае мы с вами сидим здесь вместе, вероятно, в последний раз. А как вы вообще об этом узнали?

— Я был у Ольги, — сказал Людвик.

— Неужто она?! — воскликнул удивленно Краммер. — Наша маленькая шпионка. Ну, начала она, как дилетантка. Правда, науку она проходила не так уж долго…

Официант принес бутылку красного вина. Краммер наполнил бокалы.

— А, да что говорить об этом! — сказал он легкомысленно. — Еще ничего не произошло. Сегодня четверг. До субботы ничего не произойдет. Поэтому выпьем.

Людвик был взволнован. Но волнение было приятным. Он, правда, не решался задать еще какой-либо вопрос, боясь, как бы Краммер не обнаружил, что он что-то у него выведывает. Краммер принялся болтать, и Людвик знал, что он не скоро кончит. Слушал он его краем уха. Думал о том, как бы его спросить, едет ли вместе с ним Ольга.

— Материалистическое мировоззрение годится только для неисправимых идеалистов. В этом состоит парадокс современного мира. Для таких, как вы. Таким не составляет труда говорить и думать в будущем времени, — разглагольствовал Краммер.

— Что вы хотите этим сказать?

— Когда-то я написал рассказ, ведь я был когда-то писателем, — заметил он иронически. — Рассказ о мальчике, который отправился искать край света. Он хотел увидеть ничто. Он говорил: взбегу на этот пригорок и увижу край света. Увижу ничто. Он никак не мог себе представить это ничто. Взберется он на горку, а перед ним следующая. Так взбирался он и взбирался… То же самое и этот социализм. Говорят: преодолеем эти трудности — и засияет перед нами светлое будущее. Но за этими трудностями возникают новые, а светлого будущего не видно. Тогда — ура! и снова вперед, к светлому будущему! Теперь-то уж за трудностями наверняка найдем его! И снова — ничего. В конце концов, вы начнете харкать кровью и сложите где-нибудь свои кости в блаженном сознании того, что те, кто идет за вами, ваши потомки, они-то уж дождутся этого светлого будущего.

Он горько рассмеялся и умолк ненадолго. Потом выпалил со злостью, словно с кем-то споря:

— Но я сам хочу быть хозяином своей судьбы. Хочу устраивать свою жизнь, как мне нравится.

— Иногда так не получается, — сказал Людвик. — И вам ее пока что устраивали другие.

— Пожалуй, — признался он. — Но я от него избавлюсь. Я ему заткну глотку деньгами. И стану свободным.

— Это вы о Смите? — спросил осторожно и неуверенно Людвик.

— А о ком же еще!

— Что вы имеете против него? Он вам полезен…

— Это верно, — сердито сказал Краммер. — Я не имею права ненавидеть его, ну, хотя бы по причинам морального порядка, я ненавижу его просто потому, что он сильнее меня. Что он всегда может меня впутать в какую-нибудь историю. И что он постоянно будет от меня чего-то требовать, я не знаю, чего именно. Послушайте моего последнего совета: не подпускайте его к себе близко.

Смит не производил на Людвика впечатления несимпатичного человека. Он держался необычайно сдержанно, ничто не выводило его из себя. Но было в нем нечто такое, что вызывало страх. Может быть, сила, которая в нем крылась, может быть, целеустремленность, способность подчинять себе людей — все это вызывало в Людвике тщетное честолюбивое желание дать отпор Смиту. Не уступать ему Ольгу.

— Да что там я, — сказал он. — Вот Ольга! У меня такое ощущение, что я должен оберегать от него Ольгу.

— Вы? — воскликнул Краммер. — Вот здорово! — Он испытующе поглядел на Людвика, словно взвешивая, можно ли ему доверять или же лучше промолчать. — А вообще-то вы знаете, кто он?

— А вы? — скептически спросил Людвик. — Вы, конечно, представите мне его шпионом из плохого детектива.

— Разумеется. Простые, обычные дела вам не по вкусу. Все должно быть сложнее. Вульгарные шпионы не существуют, да? — Он засмеялся, выпил вино и махнул рукой. — Нет, в жизни все намного проще и банальнее, чем это бывает в самых скверных романах. Смит именно никакой не Смит.

— А кто же он? — настаивал Людвик.

— Обычный агент гестапо или чего-то еще более мерзкого. Вел здесь совершенно откровенную охоту на людей, шарил у них в ящиках, рылся в тюфяках и выбивал зубы — вот вам и плохой детектив.

— Как вы об этом узнали? — испуганно воскликнул Людвик.

— А какое это имеет значение? Знаю, и все. Либо болтаю вздор — как вам угодно. Обнаруживаю с неудовольствием, что я лучше, чем сам о себе думал. Я способен даже на внутреннее возмущение — непростительная глупость в моем положении. Оправдывает меня, возможно, только то, что я позволяю себе делать это в последний раз. Забудьте все, и выпьем!

— Что он задумал делать с Ольгой? — вырвалось у Людвика.

— То же, что и со мной, — ответил уже без всякого раздражения Краммер. — Продаст нас в бордель. Ее во всамделишный, меня — в какой-нибудь политический. А возможно, женится на ней — и это еще хуже. Ну, хватит! Не будем думать об этом!..

2

Это состояние ему было знакомо. Однажды он уже пережил такое. Déjà vu — уже виденное, как говорят французы. Три года назад. Тогда еще была жива Марта, он мог к ней прийти и разделить с нею свой страх. С тех пор он только тем и занимается, что латает свою жизнь, накладывает заплату за заплатой. Маленькая заплата надежды на черную дыру безнадежности. Но пока все сходило. Временами он жил даже интенсивней, чем когда-либо до этого. Люция! Где она? Все это так далеко, словно никогда и не было.

И нынешнее утро ему казалось тоже бесконечно далеким. Около половины девятого к нему в контору пришел Шмидтке. Фишар даже не успел еще сесть за рабочий стол, за минуту до этого он смотрел из окна на улицу и ощутил наконец что-то похожее на радость. Он не мог бы сказать, откуда она, эта радость. Уже давно у него не было повода радоваться. А может быть, он просто чувствовал себя хорошо, потому что наступила весна, что в окнах противоположного дома отражалось солнце.

У парадного остановилась американская машина, и из нее вышел Шмидтке. Через минуту он уже сидел у Фишара, он торопился, даже не снял пальто.

— Вчера арестовали Нывлта, доктор, — сказал он ему. — Судя по тому, что я знаю, разоблачена новая афера. Нывлт вел крупную игру. Из него выжмут все, что надо. Следом за ним заберут остальных, всех, кто был с ним связан. Говорите правду: что вы имели с ним общего?

Как будто ничего. Нет, решительно ничего общего с крупной игрой Нывлта у него не было. Он даже и не знал ничего о крупной игре.

— Речь идет о переводе за границу через посредство кого-то из сотрудников британского посольства весьма крупного капитала. Надеюсь, вы не работали на конкурента?

Фишар признался Шмидтке, что неделю назад он отдал Нывлту кое-какое золото, драгоценности и двенадцать тысяч долларов, чтобы тот переправил их за границу.

— Вы глупее, чем можно было предположить, — воскликнул в бешенстве Шмидтке. — Но это уже произошло. Поймите, что мне вовсе ни к чему, чтоб вас теперь арестовали. Вас прижмут, и вы, насколько я вас знаю, выложите все. И меньше всего я хотел бы, чтобы вытащили на свет божий стародавние дела. Я полагал, что вы еще какое-то время продержитесь здесь, но в связи с этой историей вам придется немедленно убраться…

— Немедленно? — вскочил Фишар. — Как это «немедленно»?

Он знал, что такой момент когда-нибудь наступит. Но не хотел об этом думать. Это было невообразимо. Непостижимо. И вдруг оно нагрянуло. Немедленно! Вдруг все стало несложно, просто, потому что так сказал Шмидтке. Для него даже самые головоломные вещи несложны, просты.

— Сядьте, Фишар, — приказал он. — Делайте все точно так, как я вам скажу. Ни на шаг не отступая. Никаких безрассудств, речь идет о всех нас.

Он сел. Он-то уж знал Шмидтке настолько, чтобы сразу же разобраться, когда можно позволить себе протестовать или обижаться.

— Приведите в порядок свою машину! — сказал Шмидтке.

— Она в полном порядке.

— Запаситесь бензином.

Он кивнул.

— Положите в нее вещи, которые хотите увезти. Но только один чемодан! Не вздумайте увозить свой музей.

— А дальше? — прошептал Фишар. Голос у него сорвался. Чувствовал, что уже не в силах скрыть свое волнение и страх. Его трясло как в лихорадке, он почувствовал колики в животе.

— Выпейте коньяку, — сказал Шмидтке.

Фишар послушно встал, налил коньяк себе и ему.

— А что же дальше? Куда я поеду?

Шмидтке рассмеялся и выпил.

— Только на набережную. К Ольге Пруховой. Оставите машину возле ее дома. Ключи и документы от машины тоже передадите ей.

— А какое отношение имеет к этому Ольга? — прервал его Фишар. — Не втягивайте ее в такие дела, Смит!

— Пусть это вас не занимает, — сказал Смит холодно. Оттуда домой уже не ходите. Убейте как-нибудь день. Пойдите в кино либо в бар. А когда стемнеет, придете ко мне на квартиру. Не позже восьми.

— А если?.. — сдавленным голосом хотел было что-то спросить Фишар.

— Возьмете также все свои деньги, — не дал ему договорить Шмидтке. — Они вам понадобятся. Пока все.

Он встал и, не подав Фишару руки, а только притронувшись двумя пальцами к шляпе, ушел.

Фишар продолжал сидеть. Он был ошарашен. Ноги у него одеревенели. Он допил коньяк и, чтобы разогнать оцепенение, попробовал было пройтись по комнате. Он даже не способен был сейчас повторить приказы Шмидтке. У него звучали в ушах только две фразы: «Нывлт арестован. Вам необходимо немедленно убраться». Из состояния летаргии его вывел телефонный звонок. Это был Геврле. Ему необходимо срочно переговорить с Фишаром. Он был взволнован, голос у него срывался, он кричал в телефон. Фишар с трудом понимал его.

— Не кричите так, — сказал он Геврле.

Потом сообразил, что Геврле хочет встретиться с ним. Исключено, Фишар уезжает. Свидание придется отложить до завтра.

— Но завтра, возможно, будет уже поздно, — стонал Геврле.

— К сожалению, ничего не могу поделать.

— Друг мой, — услышал Фишар стон отчаяния и положил трубку. Иначе Геврле еще бы продолжал болтать. Тем не менее этот разговор заставил Фишара взять себя в руки.

Он должен как можно скорее уйти отсюда. Возможно, навсегда. Это чудовищно. Жестоко. Невероятно. Он даже не смеет вникать ни во что, иначе он поддастся чувству малодушия, впадет в панику. Ему остается действовать не рассуждая, как автомат, и выполнять приказы. Ничего больше.

Он вышел в приемную. Его секретарша испуганно сунула в ящик стола свой завтрак и, быстро проглотив что-то, подняла на Фишара глупые наивные глаза.

— Пришла какая-нибудь почта?

Она подала ему большой конверт с черной каемкой. Извещение о смерти. С неохотой он вскрыл его. Доктор Кнапп. С глубоким прискорбием… ушел от нас навсегда. Что мне до этого. Навсегда. Он, Фишар, возможно, тоже уходит навсегда. Положил конверт на стол.

— Завтра, вероятно, я не приду, — сказал он. — А если приду, то поздно, к вечеру. Вы меня не ждите.

— Хорошо, господин доктор, — кивнула секретарша.

Потом он растерянно расхаживал по своей квартире. В последнее время, если он проводил тут вечера в одиночестве — меланхоличный, подавленный, полный жалости к самому себе, — он размышлял о том, что́ возьмет с собой, если дело дойдет до бегства. Думал он взять и свою библию. Теперь он видел, что все это было чистейшее теоретизирование. Практика оказалась совершенно иной. Конечно, драгоценности, золото, все, что он еще не успел отдать Нывлту. Две тысячи долларов у него оставалось. Костюмы, сорочки, белье. Как быть с зимним пальто? Шмидтке сказал: только один чемодан; что же делать с такими нескладными вещами, как обувь? Черт возьми, он же отправляется не на загородную прогулку. Там — он назвал это там, потому что не имел представления, куда его забросит судьба, — там он должен будет жить. Никакого временного состояния. Он должен быть одетым, что-то надо предпринять, чтобы подготовиться для нормального существования. Нывлт, когда он с ним в последний раз разговаривал, сказал:

«Я считаю, что эмиграция продлится лет пять. Конечно, исходя из предположения, что Соединенные Штаты сохранят превосходство в военной мощи. Тогда бы все могло закончиться и без войны. А если война будет, то все равно, где сложить свои кости». Он процитировал ему чью-то сентенцию, приписываемую Эйнштейну: «Если дело дойдет до третьей мировой войны, то в четвертой будут сражаться дубинками».

Не думать, не рассуждать. Сохранять хладнокровие. Сделать все, чтобы как можно скорее выбраться отсюда. У него осталось слишком мало времени, если он хочет собрать все свои деньги. Они у него в разных сберегательных кассах. Эта операция займет у него не менее двух часов.

К одиннадцати он кое-как управился. Хотя знал, что многого не сделал, он смирился с этим и самоотверженно потащился с тяжелым чемоданом во двор к гаражу. Окно у Гораковой было закрыто и затянуто белой занавеской. Это значило, что ее нет дома. Он хотел с нею поговорить, но не вышло. О чем, собственно, он хотел с ней говорить? Ага, о водосточных трубах. Черт побери эти трубы.

У Ольги он застал страшный беспорядок. Передал ей ключи и документы на автомашину.

— Будь счастлива, Ольга, если мы не увидимся, — попрощался он с нею.

— Увидимся, — сказала она уверенно и рассмеялась.

Ее смех открыл ему глаза, он значил, что она знает о планах Шмидтке гораздо больше, нежели он.

— Ты так думаешь? — спросил он.

— Не сомневайся и доверься Голубку, — сказала она, кладя ему на плечо руку.

— Кому? — воскликнул он удивленно.

— Смиту.

Ему стало смешно. Не сдержался и заметил:

— Хорош голубок!

В гостиной у окна стоял на полу большой, но пока еще пустой чемодан. Он испугался. Господи, уж не собирается ли она ехать с ним! Это немыслимо. Шмидтке ведь не может требовать от него, чтобы он там заботился еще и об Ольге. У него своих забот хватит. И вместе с тем Ольгино спокойствие и ее безграничное доверие к Шмидтке его успокаивали.

Он попрощался с нею еще раз. В неожиданном порыве сентиментальности он ее даже поцеловал в лоб. Она засмеялась и сказала:

— Не будь чересчур трагичным.

Затем он совершил обход сберегательных касс, в общем набрал триста двадцать тысяч, карманы у него были туго набиты банкнотами. В час дня он отправился обедать. Потом потекли праздные, мучительные послеобеденные часы. Им овладела неимоверная усталость. В последнее время у него вошло в привычку отдыхать после обеда. Он спускался к себе в контору только в два часа, а до этого лежал на софе, просматривая газеты, и обычно его одолевал сон. В ресторане было неуютно и к тому же невыносимо жарко. Ему хотелось домой. Страшно хотелось домой. Вдруг ему пришло в голову, что он даже не сумел попрощаться с вещами, которые окружали его всю жизнь. В ящиках его письменного стола остались фотографии, письма матери, отца, Марты, даже Люции. Он забыл о них. Во всем этом, вероятно, будут рыться.

Люция! Острая физическая боль сжала ему сердце. Как хочется еще хоть раз увидеть ее.

«Мне кажется непостижимым, что я могла быть с вами близка. И я сжигаю мосты, все мосты, соединяющие с прошлым», — сказала она ему.

Он перелистал газеты, хотел узнать, идет ли сегодня «Васса Железнова». Чтобы убить время, он решил пойти на трехчасовой сеанс в кино, как ему посоветовал Шмидтке. После долгого выбора он остановился на советском документальном фильме о китобойном промысле в Антарктике. Он не хотел ничего возбуждающего. Он сидел в ложе один, устроился поудобнее, ноги вытянул и положил на свободный стул и даже вздремнул. А потом не столько смотрел на экран, сколько разглядывал в партере публику. Зрители спокойно похрустывали леденцами либо лизали эскимо. Он завидовал беззаботности этих людей, они были ему неприятны. В половине шестого он потолкался возле театра. Увидел ее. Она шла, повиснув на руке молодого человека с пышной светлой шевелюрой. Он что-то рассказывал ей, и Люция смеялась. Фишар услышал ее смех, когда она еще была на противоположном тротуаре. Они остановились перед входом в театр и прощаясь долго держались за руки. А когда расстались, еще раз обернулись друг к другу.

Фишар вдруг показался себе нищим. У него ничего уже не осталось — только тоска и боль. Это ощущение не оставляло его и тогда, когда он позже расположился в просторной квартире Шмидтке.

Он принял ванну, надел домашние туфли, которые ему приготовил Шмидтке, и ждал, сидя у низкого столика, на котором стояла неизбежная бутылка коньяку, пока Шмидтке закончит телефонный разговор. Вслушивался в его английское произношение.

Потом Шмидтке сел напротив него, посмотрел на часы и сказал:

— Должен вас покинуть, доктор. Располагайтесь, как дома. Здесь вы в полной безопасности.

— Успокойте меня, Смит, — попросил Фишар усталым голосом. — Скажите мне, что вы думаете делать со мной дальше…

— Прежде всего весь завтрашний день вы отсюда никуда не будете выходить. Поймите, что ваше положение сейчас ничуть не лучше, чем то, в каком оказался я три года назад, находясь в вашем доме. Я рад, что могу отплатить вам услугой за услугу, — засмеялся он.

— Благодарю. Лучше бы в этом не было необходимости, — ответил с горечью Фишар. — Скажите мне, когда и как я уеду. И что будет с Ольгой? Вы, надеюсь, не собираетесь посадить ее мне на шею?

— О ней я позабочусь сам. Отвезу вас в субботу в Швигов. На дипломатической машине. Поэтому не изображайте героя. Знаю, что у вас к этому есть склонность.

Фишар самоотверженно сносил все его дерзости. Вытерпел бы, вероятно, еще многое и похуже. Впрочем, Шмидтке вел себя относительно прилично. Он уже не делал из всего никаких тайн. Теперь Фишар узнал, что Шмидтке повезет в субботу еще Краммера, Геврле и Годуру.

— Геврле! — удрученно воскликнул Фишар. — Ведь это дурак. А как это вы добрались до Годуры?

— Он протеже Гуммеля, — ответил Шмидтке. — Как бы не забыть, вы взяли деньги?

Фишар утвердительно кивнул и опорожнил свои карманы. Шмидтке отсчитал триста тысяч. Двадцать тысяч оставил Фишару.

— Если вдруг вам на что-нибудь понадобятся, — сказал он. — Что у вас останется — отдадите на границе Гуммелю. Там они для вас уже не представят никакой ценности.

— Как это? Разве вы нас не повезете через границу?

— Только до Швигова, доктор. Там дождетесь Гуммеля. Он доставит вас оттуда в… ну, как оно называется… да, Кашпербауде.

— Кашпарова буда, — оживился Фишар. — Знаю это местечко…

Ездили туда с Мартой из Швигова до войны почти каждое воскресенье обедать. Это неполных четырнадцать километров. Оттуда открывается великолепный вид на Баварскую долину. Марта очень любила это место.

«Пруха должен был бы построить виллу здесь. Тут чувствуешь себя совсем невесомым, тебя словно вздымает на волнах!» — говорила она. В последний раз они были там с нею в сорок седьмом. С тех пор прошел только год… От туристского домика остались лишь обгорелые балки и груда кирпича. Он сказал об этом Шмидтке.

— Вы ведь не собираетесь устраивать там вечеринку. Насколько мне известно, там будет ждать человек Гуммеля, который переправит вас через границу до Китцберга. Это не больше двух с половиной часов пути пешком.

Фишар знал Китцберг. Это маленький захолустный немецкий городишко.

— Сеймур сейчас находится по служебным делам в Мюнхене. Он с машиной будет дожидаться вас в Китцберге.

— А оттуда в Мюнхен?

Шмидтке кивнул и поднялся.

— Я должен идти. Для выяснения подробностей у нас еще достаточно времени.

После ухода Шмидтке Фишар пошел в отведенную ему комнату и прилег. Она была почти без всякой мебели. Стояла лишь тахта и вместо ночного столика обыкновенный стул; стены голые, с потолка свисала лампочка без абажура. Постель не была приготовлена, на тахте лежало только шерстяное одеяло и жесткая подушка. Фишар с досадой подумал, что забыл попросить Шмидтке одолжить ему пижаму. Он выключил свет, разделся и лег. Шерстяное одеяло раздражало невыносимо. Он встал и надел на себя рубашку. Завтра она будет вся измята. Он не выносил мятых рубах. Чистое белье лежало в чемодане у Ольги. Можно было бы завтра купить себе рубашку. «Весь завтрашний день отсюда не выходить», — приказал Шмидтке.

Уличный фонарь озарял комнату тусклым светом, через приоткрытое окно долетало далекое громыхание трамвая. Комната превратилась в мрачную безутешную темницу. Давным-давно, в детстве еще, он читал книжку. Забыл ее название, много раз уже тщетно пытался он вспомнить его. Но одна картинка из этой книги застряла в памяти со всеми подробностями: темница без окон, без дверей. На полу лежит обреченный узник. Это молодой араб; его обнаженное по пояс тело истощено, полный ужаса взгляд прикован к темному потолку. Под картинкой было написано: «Железный потолок медленно и неотвратимо опускался все ниже и ниже…»

Фишар почувствовал, как бешено заколотилось у него сердце. Он весь покрылся потом.

3

Езда в автомобиле солнечным сверкающим утром доставила ей наслаждение. Ольга испытывала блаженство, но не только от езды: она лишь умножала постоянное ощущение радости, которое в ней поселилось с той минуты, как в ее жизнь вошел Смит. Голубок. Откуда бы он ни взялся, теперь он с нею. К ее счастью, на ее радость; он развеял мрак, который обволакивал ее, разогнал страх и тоску, которые ее терзали. Он постоянно с нею, вечно в ней, даже теперь, когда она одна. Утро ясное, свежее, росистое; у обочин дороги и в садах цветут черешни и яблони, придорожные поля дышат, благоухают жизнью.

Это Ольгина весна. Весна Голубка́. Их весна.

Над нею высится небосвод, бездонное ясное небо, и под ним вдруг оказывается столько места для желаний, мечтаний, которые он исполняет. Он может все. Он смелый, ничего не страшится, крепкий, как скала.

Это так просто, естественно и все же удивительно: временами, когда она лежит рядом с ним и смотрит на его лицо, на седеющие пряди волос на его висках — из-за них она и стала называть его Голубком, — ей казалось непостижимым, как этот человек, вчера еще чужой, стал вдруг ей таким близким, словно он всегда, с незапамятных времен существовал в ее жизни, словно это был тот, кого она ждала и не могла дождаться. Он пришел, взял ее за руку и сказал: «Пойдем, я поведу тебя». Вывел ее из мрачного лабиринта на солнце, и вдруг она увидела, что жизнь не враг, с которым нужно бороться и сражаться, а наслаждение, бесконечное наслаждение; она широкая, как река, которая течет у нее под окнами, и светлая, как это ясное и трепетное утро.

Вдруг дни стали иметь завтра, которое может принести сумасшедшую радость. Вот так и нынешний день имеет свое завтра. Завтра он приедет к ней. Вечером они будут совершенно одни, она возьмет его за руку и поведет его по местам, которые так тесно связаны с ее жизнью, с ее юностью и детством. Ей казалось, что она обязательно должна так сделать. Что только после этого она будет принадлежать ему целиком. Что этим она дарит ему не только свое настоящее, что она вверяет ему не только свое будущее, но что она ему отдает и свое прошлое. Вот я какая, теперь ты знаешь меня, я твоя. И после будет уже только будущее. Его и ее. Бежать из этого мира, в котором все холодно, сурово и чуждо, из этого мира, который ее душит, не дает ей свободно вздохнуть.

«В мае мы поженимся, — сказал он ей недавно. — Получу, вероятно, отпуск, поедем в Париж, а потом за океан. Когда же вернешься со мной обратно сюда, будешь совсем другим человеком…»

«Я уже сейчас совсем другой человек», — сказала она ему.

«Станешь американкой».

Он пришел к ней вовремя. Что называется, в самую последнюю минуту. Вероятно, она бы совершила какую-нибудь глупость: ей были уже невмоготу все эти мелочные заботы и повседневные неприятности, эти люди, которые ее утомляли, надоедали ей, наводили на нее скуку и которых она знала как свои пять пальцев. Она уже была готова на все. Возможно, что она вышла бы замуж за Людвика, возможно, поступила бы с собой, как мать. Теперь ей это не грозит…

К полудню она добралась до Пльзени. Пришлось расстаться со своими согревающими душу мыслями. Это было так же неприятно, как выбираться из теплой постели в холодной комнате.

Она снова должна думать о будничных делах. Прежде всего надо сделать покупки. Сколько их завтра приедет? Краммер, Фишар, Геврле, Годура. И, понятно, Голубок. Надо бы купить ветчины — но достанет ли она ее здесь? — яйца, хлеб, печенье, сыр — самые простые вещи, чтобы ей не пришлось торчать на кухне. Вино и коньяк. И хорошо бы тут пообедать. Из широкого окна ресторана, который она выбрала, открывался вид на разрушенный бомбой и пока не восстановленный дом. Нет, Ольга не хочет войны.

«Если будет война, — сказал Голубок, — уедем за океан, там о ней ничего не будешь знать».

В половине первого она выехала из Пльзени и около двух часов дня уже была в Швигове. Сад и дом из красного кирпича сияли на солнце. А вот и белые кроны цветущих черешен вдоль дороги, пестрые клумбы, сверкающий пронзительной зеленью газон и светлые стволы берез, смотрящихся в гладь пруда.

Еще прежде, чем она въехала через распахнутые ворота в сад; еще до того, как она вышла из машины, она почувствовала, что ее охватывает невыразимое блаженство.

«Если я и была когда-либо по-настоящему счастлива, то только здесь, — думала она, глядя на этот цветущий уголок. С каким удовольствием пробежалась бы она по лужайке, ведущей к пруду, ей хотелось кричать, петь. Скрипнула калитка, и из-за заборчика, отделяющего огород, показалась сгорбленная, жилистая фигура Рознера; он торжественно снял шляпу и сказал:

— Сердечно приветствую вас, барышня!

Все ее в эту минуту умиляло. И Рознер тоже. Боже, как он постарел!

— Благодарю вас, как поживаете?

— Да вот, пока ноги носят, — сказал он почти без улыбки. — А почему же вы одни? Я думал, что приедут гости.

Он растерянно огляделся вокруг, как будто кого-то искал. Она сообразила: ведь в машине у нее три чемодана. Один Фишара и два поменьше — ее.

«Чемоданы никому не показывай. Каждому это сразу же бросится в глаза. Старика можешь задержать до субботнего утра, чтобы не оставаться ночью одной», — сказал вчера Голубок.

— Сейчас отнесу ваши вещи, — сказал Рознер.

— У меня нет никаких вещей, — ответила поспешно Ольга. — Я приехала только на воскресенье. Лучше откройте гараж. После придете ко мне. Надо с вами поговорить. Ничего утешительного, Рознер.

— А что? — спросил он и, не дожидаясь ответа, кинулся к гаражу, чтобы открыть ворота.

Она въехала в гараж, подождала, пока Рознер скрылся в доме, взяла из машины один из своих чемоданов и сумку с покупками и отнесла их в свою комнату.

Приняла ванну, переоделась, потом крикнула Рознеру, чтобы он принес ей наверх чай. Переговорит с ним сейчас же, пусть это уже будет позади.

«Сочини ему что-нибудь, — сказал Голубок. — Ну, что ты, например, продаешь виллу. Вот эту штучку возьми с собой на всякий случай, ежели останешься одна», — и дал ей маленький пистолет. Он был точно по ее руке. Она рассмеялась! На что он ей? Она никогда бы не отважилась выстрелить. Но все же взяла его, скорее потому, что эта вещичка понравилась ей, никогда прежде она не видела такой. Теперь пистолет тихонько лежал на дне чемодана.

— Чай поставьте сюда, Рознер, — она указала на ночной столик возле тахты.

«Старик действительно чудовищно неловок. Мама была права. Все равно с ним пришлось бы расстаться», — подумала она.

— Присядьте на минутку.

Он сел на краешек стула, ссутулился и сложил на коленях свои большие жилистые руки.

— Вы знаете, как все у меня после маминой смерти складывается. И вообще как все складывается. Швигов теперь мне ни к чему. Он требует больших расходов.

— Да, да, — закивал старик. — На чердаке течет, ремонтировать крышу надо обязательно. Связался я с неким Адамеком из Льготы. Он как будто кровельщик…

— Думаю, что в этом уже не будет необходимости, Рознер. Я решила продать Швигов. Мы оба должны будем с ним расстаться, — сказала она и следила за тем, как он это воспримет.

Он остался спокойным. Закивал головой, словно одобряя ее решение.

— А могу ли я узнать, как скоро? — спросил он немного погодя.

— Немедленно, Рознер, — ответила она. — Ничего не могу поделать. Я думала, что отвезу вас на станцию еще сегодня. Сколько вам понадобится времени, чтобы уложить вещи?

— Ну что ж, ладно, — задумчиво сказал он, пожав плечами. Подумал немного, потом поднял голову и спросил: — А к чему такая спешка? Кто же это покупает виллу второпях?

— Я и сама не знаю, — ответила она равнодушно. — О покупателе позаботился доктор Фишар.

— Ну что ж… — начал было он, но осекся. — Я это к тому, чтобы вы поняли. Я бы мог, пожалуй, уехать и сейчас, да только ко мне приедет дочка.

— Мария? — с кисло-сладкой миной воскликнула Ольга. — Когда?

— Писали, что собираются в субботу. То есть завтра. Она с женихом. Как же я их могу теперь известить? Они уже, вероятно, в пути. В письме говорилось, что они заночуют в Таборже. Это же бог знает где, и едут они на мотоцикле.

— На мотоцикле? — повторила Ольга, сама не зная, почему это ее так удивляет. Потом вскочила.

— Нет, это никуда не годится! — повторила она несколько раз.

Рознер сидел спокойно, нисколько не волнуясь. Его спокойствие ее раздражало. «Помни, он должен безотлагательно выехать оттуда — до того, как мы туда приедем», — повторил ей несколько раз Голубок.

«Будь спокоен! Это не проблема», — ответила она ему. А теперь вдруг это стало проблемой. Ведь Рознера никто не принимал в расчет. А как, собственно, он отнесется к этому?

— Что же, они собираются устраивать здесь свадебный пир, да? — раздраженно спросила она.

Он бросил на нее растерянный взгляд. Она поняла, что должна взять себя в руки, чтобы не возбудить подозрений. «Теперь ко всему относятся подозрительно. К каждому слову. Умышленно сеют среди людей недоверие, — говорил Альфред. — Каждый a priori подозрителен».

— Досадно, — сказала она немного спокойнее.

— Они, вероятно, пробудут здесь только одну ночь — это ведь не так страшно, — заметил робко Рознер. — Они — я имею в виду молодых — в виллу даже не зайдут, вы можете быть совершенно спокойны. Разве только потребуется их помощь, когда приедут гости.

— Нет, нет! — сказала она задумчиво.

Необходимо что-то предпринять. Ольга взглянула на часы. Уже перевалило за три. Надо было бы вернуться в Прагу. Но у нее нет сил снова пускаться в такой долгий путь. Пожалуй, достаточно будет телеграммы Голубку. Нет, не Голубку.

«Это нахальство, — сказал он ей как-то. — Следят даже за иностранными дипломатами. Лучше не пиши мне и не звони по телефону. Делай это через Альфреда». Да, пошлю телеграмму Альфреду. Он, безусловно, будет дома. В последнее время он редко выходит. И, вероятно, он будет собираться в дорогу. У нее отлегло от сердца, словно она решила трудную задачу.

— Поеду кое-что купить, — заявила она вдруг.

Рознер встал и извинился:

— Не сердитесь, барышня. В воскресенье утром мы уберемся…

— Хорошо, хорошо, — ответила она почти любезно. Она вывела из гаража машину, осторожно проехала по узкой лесной дороге и, когда очутилась на шоссе, прибавила скорость.

«Отложите отъезд на день, Ольга», — повторяла она взволнованно снова и снова и не успокоилась до тех пор, пока не доехала до К. и не отправила на почте телеграмму.

4

В Швигов Людвик добрался уже после четырех часов. Ворота, ведущие в сад и гараж, были открыты настежь. Из темноты гаража вынырнул Рознер с метлой в руке и удивленно уставился на Людвика.

— Вы меня помните? — спросил его Людвик, стоя у ворот.

Прошло с минуту, прежде чем Рознер ответил.

— Вы были здесь прошлым летом. С теми молодыми господами. Вы… — он не мог вспомнить его имени.

— Янеба, — помог ему Людвик. — Барышня здесь?

Рознер кивнул утвердительно.

— Вернется с минуты на минуту. Вы пришли со станции пешком?

— Я приехал на автобусе, — ответил Людвик.

— Ах, так! Иначе вы ее встретили бы. Прошло не больше четверти часа, как она уехала.

— У нее гости? — поинтересовался Людвик.

Старик замотал головой и поглядел нетерпеливо в сторону гаража, который за минуту до этого он начал было подметать.

— Я могу подождать ее? Тут, в саду?

Рознер кивнул и скрылся в гараже. Людвик прошел в сад. У пруда стояла белая крашеная скамья, она резко выделялась на фоне сочного зеленого газона. Он повернул ее так, чтоб видеть вход в дом и ворота.

Свежий воздух, ласковое солнце, тишина и покой. Это было как бальзам. Людвик чувствовал, как к нему возвращаются силы, которые ночью он так бессмысленно растратил в обществе Краммера.

Они пили всю ночь. Переходили из ресторана в ресторан. Около полуночи, вспоминал Людвик, оказались они в «Театральном». Он надеялся, что встретит там Люцию, что, что… Ничего. Хорошо, что не пришла. Сперва ой оставался с Краммером, потому что надеялся выведать у него что-нибудь насчет Ольги. Потом, когда он решил отправиться следом за нею, он остался с ним, чтобы скоротать время до утра. Теперь он ловил в памяти обрывки своего разговора с Краммером. Краммер то ли не хотел говорить, то ли знал слишком мало. Под конец, когда Краммер выглядел уже достаточно пьяным, Людвик спросил его прямо:

— Ольга едет в субботу с вами?

Тот пожал плечами, потом уставился пьяными глазами на него и сказал подозрительно:

— Послушайте, вы, кажется, что-то замышляете. Советую вам в последний раз: не суйтесь в эти дела…

— Не могу, — ответил Людвик.

— Что вы хотите делать?

— Вырвать ее из когтей этого… — сказал Людвик с упрямством пьяного.

Краммер рассмеялся.

— Как бы не так! Заранее могу сказать, чем все кончится. Если будете путаться у него под ногами, он вас уберет с дороги, и все. Помните, что на свете есть личности, которые не могут спокойно видеть человеческого горла. Они считают, что горло существует только для того, чтобы его перегрызть. Он принадлежит именно к этой категории.

Потом Краммер проговорился, что в пятницу вечером у него свидание со Смитом в Валдштейнском ресторане.

— Буду пить до завтрашнего вечера, — заявил он. — Потом выслушаю последние наставления перед дорогой и снова буду пить.

Из всего сказанного Краммером Людвик сделал вывод, что в пятницу утром Ольга действительно едет в Швигов одна. Это решило все. К утру он бросил Краммера и около шести был на вокзале, чувствуя, как напрягает всю свою волю, чтоб не выглядеть пьяным. В поезде он сразу же уснул, проснулся только в Пльзени, там он зашел в вокзальный ресторан, выпил кружку пива и даже вздремнул, дожидаясь поезда на К. Только на свежем воздухе начал улетучиваться хмель. А вместе с ним, разумеется, и решимость.

«Вырву ее из когтей», — хвастал он ночью. Теперь это вдруг показалось ему смешным. Смешно также и то, что он тут. Он не должен был пить. Человек, вероятно, не должен столько пить. В редакции сегодня ему надо было сдать статью о Первом мая для праздничного номера. Где статья и где редакция? И где Людвик?

Он поднялся со скамьи, подошел к самой воде и долго смотрел на спокойную поверхность пруда. Вдруг им овладело неодолимое желание погрузиться в воду. Он снял пиджак, засучил рукава рубашки и спустился по ступенькам вниз. Решил хотя бы сполоснуть лицо. Но как только наклонился, у него закружилась голова и он едва не свалился в пруд. Умывался осторожно, одной рукой, а другой держался за перила.

Ночью все было ясно. Ему словно дали приказ: должен спасти Ольгу! В одно мгновение его пронзила жгучая боль. Ярость. Ревность. Уязвленное самолюбие. Бог знает, что это было. Теперь в нем уже снова ничего нет. Прогорела, остыла печь. Надо бы снова разжечь ее. Напиться. Пожалуй, он должен выпить чего-нибудь, чтобы в нем снова вспыхнуло пламя. Ведь он здесь, и вот-вот появится Ольга, встанет перед ним, а Людвик не знает, что скажет ей. Будет нести какую-нибудь чушь. Выжимать из себя одни только громкие слова. Шпион, катастрофа, безумие, опомнись… Ему надо бы уйти, пока еще есть возможность. Но на это у него уже недоставало сил.

Он растянулся на скамье и, тщетно пытаясь привести свои мысли в порядок, тупо смотрел на дом из красного кирпича.

В нижнем этаже под террасой — окно библиотеки. Там был рабочий кабинет Фишара. Второе широкое окно возле крыльца — это окно гостиной. Там есть камин, а посреди комнаты — массивная деревянная колонна. На террасу выходит стеклянная дверь из комнаты верхнего этажа. В ней висит хрустальная люстра, а на комоде стоят часы с колонками. За этой комнатой — апартаменты Марты Пруховой, затем Ольгина комната и комнаты для гостей. Маленькие, только для ночевки. К дому примыкает пристройка для прислуги, и возле нее — огород. Вилла эта влетела им в копеечку. Деньги! Вчера он ничего не тратил, за все платил Краммер. Это хорошо. У него в кармане сейчас порядочная сумма — получил аванс за статью о Первом мая. А, ладно! Какое уж там лирическое воодушевление! А Ольга тоже хороша. Поколотить ее следовало бы. Вот тебе, получай, ты, шлюха, вот тебе еще! А что ему, собственно, до нее? Любит ее? Пожалуй, только бесится из-за того, что досталась она не ему, а этому мерзавцу Смиту. Из-за того, что тот его обскакал, а она его, Людвика, предала.

Небо над ним голубое, глубокое, бездонное, такое же бездонное, как и его растерянность. То был не сон и не бодрствование. Он сознавал, что лежит на жесткой скамье, что в лицо ему светит солнце. И все же ему привиделся сон. Возница гонит коней и хлещет над их головой бичом. Щелк! Щелк! Перед упряжкой вдруг выросла каменная стена. Кони становятся на дыбы. Щелк! Щелк!

Видения продолжались, вероятно, всего лишь несколько секунд, возможно, это было затмение рассудка, возможно, обморочное состояние. Над ним шелестела осина, и издалека донесся гул мотора. Возвращалась Ольга. Он встал, набросил на плечи пиджак, плащ взял в руку и пошел ей навстречу. Она вышла из машины и смотрела на него все время, пока он шел к ней. Вероятно, она его не сразу узнала, ведь она близорука.

— Господи, откуда ты взялся? — воскликнула она, не скрывая своего изумления.

— Сам толком не знаю, — сказал он. — Но раз я уж здесь, то хотел бы с тобой поговорить.

Ольга подняла брови. Это было знакомо. Заменяло вздох и значило «опять». Она посмотрела на часы.

— Ты намереваешься остаться здесь на ночь?

Людвик пожал плечами.

— Но завтра утром уедешь, — сказала она.

— Как прикажешь.

Она отворила дверь в библиотеку.

— Потом спущусь сюда, — сказала она.

Возле двери находился умывальник, Людвик нашел там принадлежности для бритья и с удовольствием побрился. Потом спустился на первый этаж и довольно долго разглядывал библиотеку. Большую часть ее составляли книги по юриспруденции, в основном немецкие, было несколько модных романов: «Юг против Севера», «Сага» Голсуорси, Аксель Мунтс, Селин и детективы. На нижних полках были сложены старые журналы и газеты. Юридические, женские, «Эва», несколько номеров «Гвезды», «Народни политика», «Народни листы», «Лидове новины». Все вперемешку. Груда предвоенной «Пршитомности». Людвик листал журналы. Это был, вероятно, архив Фишара, поскольку в каждом номере была его статья. Он примостился на диване, немного почитал, а потом заснул. Когда проснулся, уже наступили сумерки; гостиная, куда он торопливо вышел, надеясь застать там Ольгу, была погружена в темноту. Ольга сюда так и не приходила. Вероятно, тоже уснула. В камине были сложены поленья. Он разжег их, выключил свет, сел в одно из кресел и уставился на огонь.

Вскоре пришла Ольга. Принесла холодного мяса и бутылку вина. На ней было вечернее платье.

— Для кого ты так вырядилась?

— Просто привычка. Я переоделась бы, даже если бы была одна.

Она села напротив него в кресло, повернулась к камину и, страдальчески наморщив лоб, тоже стала глядеть на огонь.

— Откупорь вино. Пей и ешь, — сказала она.

— Не буду пить, — ответил он. — Я пил всю ночь. — Потом добавил с особым ударением: — С Краммером.

Она взглянула на него равнодушно и отчужденно.

— Это значит, что я все знаю, — продолжал Людвик.

— Что знаешь? — услышал он ее голос.

Они разговаривали, не глядя друг на друга.

— Что хочешь с ними бежать. Со Смитом, Краммером, Фишаром. Я приехал, чтобы…

— Приехал зря, — поспешно прервала его она. — Для чего мне бежать!.. Этот вздор тебе наговорил Краммер?

Он понимал, что все это лишь его догадки. Он действовал наобум, предполагая, что попадет в цель. Краммер ему ничего подобного не говорил. А может, говорил? Он уж и сам не знает.

— Это неважно, — оборвал он ее раздраженно. — Уверен, однако, что это безумие, то, что ты делаешь и что хочешь делать. Ты идешь к катастрофе. Ольга, опомнись, пойми, что это за человек…

— О ком ты говоришь? — спросила она холодно.

— О Смите.

Она рассмеялась.

— Что ты о нем знаешь? Ничего, — ответила она.

Ну вот, опять! Он допускает именно те ошибки, которых так хотел избежать. Ничто ее не убедит. Он скажет ей: Смит — шпион, совершенно заурядный гестаповец, бандит, который убивал — как это говорил Краммер? — который выбивал у людей зубы и шарил в их тюфяках. Она рассмеется. Не поверит. Людвик не знает, чем ее пронять. Как ее поколебать, чтобы она потеряла свою несносную уверенность? Он молчал.

Однако она вскоре не выдержала:

— Каждый нынче норовит влезть в самые что ни на есть интимные дела. С меня хватит. Ненавижу все это. И ненавижу любого, кто этому способствует.

— И, разумеется, меня, — сказал Людвик.

— Да, — ответила она без колебаний.

Он встал, прошелся по комнате. Решил было сейчас же уйти, но раздумал, вернулся и сказал как только мог спокойно:

— Только помни, все, что ты считаешь ущемлением своей свободы, для остальных и, несомненно, для большинства людей это условие для того, чтобы они чувствовали себя свободными. Чтобы они вообще могли жить. Пойми ты это.

— Для тебя, вероятно, также?

— Да.

— Мне нет никакого дела до остальных людей.

— То, что происходит вокруг нас, — продолжил Людвик, — не свалилось с неба. Этого никто не выдумал, оно просто существует, и существует закономерно…

— Закономерно, — сказала она презрительно. — Оправдываешь свою нечистую совесть.

— И так же закономерно ты окажешься в тупике, — продолжал он. — Будешь вынуждена поступать против своей совести, против человеческой совести, понимаешь, человеческой…

— Хватит разглагольствований; говори, чего ты от меня хочешь и зачем приехал сюда? — оборвала его Ольга.

Людвик остановился на середине комнаты, довольно далеко от нее. Лица ее он не видел.

— Прошлой ночью я поддался иллюзии, что могу еще помочь тебе. Что должен помочь тебе. Предостеречь тебя. Теперь вижу, что напрасно. Да, я истерзан, — воскликнул он. — Ты меня истерзала, ты играла моими чувствами. Но я простил бы тебе, отказался от тебя, если бы мог тебя отвлечь от этой сомнительной авантюры, в которую ты так безрассудно бросаешься. Ты для меня уже ничего не значишь, ты просто несчастный человек, который…

— Я несчастная! С чего ты это взял? Счастливая, счастливая я… — вскричала она с такой неподдельной искренностью, что Людвик изумленно, уставился на нее. — С тобой я никогда не была счастлива. Сомнительная авантюра! Возможно. Но буду по крайней мере хоть какое-то время жить, а не топтаться на месте, как ты. Все уже хоть на что-то решились, только ты не нашел решения. Только ты хочешь сидеть между двух стульев, всем сочувствовать и ничем не рисковать.

— Да, ты права, я понял это поздно. Только ты свое решение принимаешь вовсе не ради каких-то принципов, а ради Смита. Ты целиком подчинилась ему, и это погубит тебя.

— Да, подчинилась. Потому что до той поры, пока я не познакомилась с ним, я вообще ничего не знала. Ничего, понимаешь. Ни что такое любовь, ни какой может быть жизнь. Из-за своей беспомощности хваталась за все, даже за тебя. А ты вообразил, что можешь меня отговорить…

— Уже не воображаю, — ответил Людвик.

Он поглядел на Ольгу. Было в ней что-то непримиримое, враждебное, и сидела она прямее, чем всегда. Перед ним словно был другой человек, которого он никогда не знал. Он бессильно опустился в кресло и сказал скорее для себя:

— До чего ты дошла…

— А ты? — спросила она. — Кому ты служишь? Убийцам моей матери, людям, которые меня удавили бы при первом удобном случае, если бы я поддалась. И если бы тебя обработали, то и ты проделал бы со мной то же самое…

— Ты несешь вздор. Спроси-ка Краммера, Фишара, кто он, твой Смит, если не веришь мне.

— Фишара, Краммера! — сказала она презрительно. — Где бы они были, если б не он! Фишара бы посадили, да и с Краммером, возможно, было бы не лучше. И хватит об этом. Если хочешь, поговорим о чем-нибудь другом…

Говорить было не о чем. Не было ничего другого. Ольга встала и подошла к стеклянной двери, которая вела из гостиной прямо в сад. Отдернула занавеси, и голубой свет луны ворвался в неосвещенную часть комнаты.

Он хотел уйти, не сказав ей больше ни слова. Она, однако, подняла голову и спросила со страхом в голосе:

— Что ты собираешься делать?

— Спать. Утром уеду, — ответил Людвик.

— А потом?

Он окинул ее долгим взглядом. Была она красивая, но холодная, чужая и враждебная.

— А потом? Что будешь делать?

Он рассмеялся.

— Предоставлю тебя твоей судьбе. Называется она Смит или черт его знает как.

Она промолчала, снова отвернулась к стеклянной двери и засмотрелась на сад. Людвик пошел в библиотеку. Повалился на диван, укрылся тяжелым синим пледом, который лежал на расписном ларе. Долго не мог уснуть, несмотря на то, что устал. Взял машинально с ночного столика один из номеров «Пршитомности», который был открыт на странице со статьей Фишара. «Впечатления от путешествия по Италии». Он читал ее днем, но не дочитал.

Хотя мы в глубине души все еще убежденные демократы, но мы не можем оставаться слепыми и не замечать поступательного движения вперед режима Муссолини. Хорошо, допустим, что демократия, если мы хотим ее сохранить, должна — несмотря на то, что это кажется парадоксальным, — поступиться какими-то из своих принципов и принять принципы фашизма, то есть демократии новейшего времени. Но, может быть, это уже слишком поздно… — заключал свои заметки Фишар.

Глаза Людвика слипались. Ему так хотелось, отчаянно хотелось, чтобы уже было утро.

Когда он проснулся, солнце уже пробиралось в комнату. Он спал так крепко, что ему понадобилось время, чтобы сообразить, где он, почему он тут и что произошло вчера вечером. «Ольга!» — сказал он себе. Но ничто в нем на это не отозвалось. Наоборот, покой и робкая радость закрались в его сердце. Конец, он свободен, и его совесть чиста! Людвик встал, наспех умылся, закурил сигарету и вышел в сад. В саду было тихо, спокойно и свежо. На газоне сверкали капельки росы. Людвик взглянул на часы. Они остановились. Он попытался определить время по солнцу.

— Вероятно, уже поздно, — сказал он себе.

Посмотрел на окно Ольгиной спальни. Оно было открыто, но шторы были приспущены. Она еще спала.

Он вышел за ворота на лесную дорогу. И пустился в путь. Шел туда, куда вела дорога. Каждая дорога куда-нибудь ведет. Только его дорога никуда не ведет. Не вела, поправил он себя.

Из-за поворота показался красный мотоцикл. Ехал медленно, дорога была неровная, и он то съезжал влево, то снова сворачивал на правую ее сторону. За рулем сидел мужчина в кожаной куртке, на голове его был шлем. За ним сидела женщина, лицо ее скрывали большие защитные очки.

Людвик прижался к деревьям, чтобы дать мотоциклу возможность проехать. Мотоцикл остановился. Мужчина соскочил, стянул с головы шлем и, смеясь, закричал, показывая на Людвика:

— Он!

Это были Ондржей Махарт и Мария Рознерова.

5

Годура, устроившийся у окна комнаты для гостей, смотрел на лесную дорогу, но не упускал из поля зрения и мотоцикл, стоящий у ворот возле бетонного столбика. Он отказался проводить время с остальными. Когда он узнал, что в вилле старик Рознер не один, а что туда приехал, как им сообщила Ольга, Ондржей Махарт с Марией Рознеровой, его охватил страх. Ему казалось почти фатальным, что здесь, в этом уединенном месте, в решающую минуту своей жизни он снова столкнулся с Махартом. Это предостережение, чтобы вовремя отказаться от опасного предприятия. Он настаивал на немедленном возвращении в Прагу. Но Смит это категорически отклонил.

— Не отходите от окна и не спускайте глаз с мотоцикла, — сказал он Годуре.

И вот Годура смотрит и ждет. На дороге тихо и пусто. Время тянется до отчаяния медленно. Не только у него, но и у остальных, порознь рассевшихся в гостиной швиговской виллы, такое чувство, что они попали в западню. Каждый старался рассеять подавленное настроение, как умел. Краммер — коньяком и юмором висельника, Геврле ежеминутно вскакивал с кресла и что-то восклицал, Фишар предавался воспоминаниям, которые его тут, в Швигове, неотступно преследовали.

На столе засыхали на блюде бутерброды с маслом и паштетом, ветчина и колбаса с огурцами.

— Сейчас три, — сказал Фишар, глядя на часы. — До приезда Гуммеля остается шесть часов. Еще всякое может случиться.

— Ничего не случится, — сухо ответил Шмидтке.

— Либо все, — констатировал Краммер. Он налил себе коньяку и продолжал: — Послушайте, доктор, этот ваш Швигов как будто специально создан для представлений на лоне природы. Хорошо было бы поставить здесь идиллическую оперетту «У белого конька». Смотрел я ее однажды еще мальчишкой. Но, может быть, вы правы. Сегодня все это скорей похоже на трагедию.

Геврле при этих словах вскочил и, заложив руки за спину, забегал по комнате.

— Сядьте, черт вас дери, — прикрикнул на него Шмидтке.

— Беготня не входит в вашу роль, — сказал Краммер. — Сейчас мне пришла в голову одна мысль… Это была бы очаровательная оперетта. Представьте себе нашего Томаша Геврле в образе Коменского, прощающегося с родиной и поющего при этом… Как вы думаете, что бы он мог петь?

— Краммер, — простонал Фишар, — ваши остроты причиняют мне страдания в полном смысле этого слова.

— Ага, вот что! «Никогда не вернется мечта юных лет». На небе загорается утренняя заря, наш шеф-редактор поднимает чашу и принимает гуситское причастие.

Никто его не слушал, он выпил коньяк и умолк. Через минуту Геврле нарушил тишину, воскликнув:

— Я готов на все! Поборол в себе страх. Надо будет — погибну.

— Да замолчите вы! — оборвал его Краммер и, обращаясь к Фишару, сказал: — Говорите, шесть часов? Хорошая трагедия не должна длиться более полутора часов. Иначе из нее может получиться фарс или начнется смертная скука.

Фишар не отвечал. Краммер утомлял его. Все его утомляло. Последние два дня он жил как в дурмане. Выбрался из него только сегодня, когда они выехали. Утром у него было даже хорошее настроение. Наконец он что-то предпринимает, наконец он бежит от своего страха, от самого себя, от всего бежит. Казалось, что все пройдет гладко, без особого риска. Смирился с тем, что с ними едет этот взбалмошный Геврле, фанфарон, лишенный способности реально мыслить. Он начал было издавать какой-то нелегальный журнальчик, выманил у Фишара даже деньги. Хорош! Но не успел он этот журнальчик отпечатать, как его конфисковали.

Теперь Фишар снова впадал в то состояние полной потери контроля над собой, в котором он находился последние два дня в Праге. Опять ему казалось, что положение его безвыходно. Он заточен в бетонную камеру. Вырваться невозможно. А железный потолок медленно и неотвратимо опускается все ниже и ниже…

Последние часы, проведенные в квартире Шмидтке, похожи были на лихорадочный бред. Фишар что-то делал, готовился к отъезду, притворялся спокойным, будто все в полном порядке, в действительности же те две ночи он не сомкнул глаз: все думал, ходил по комнате. Механически выполнял распоряжения Шмидтке. В пятницу после обеда — просто невероятно, что это было только вчера! — Шмидтке сказал ему:

«О чем, дорогой, вы все размышляете? Для выбора у вас есть только две возможности: негостеприимная чужбина либо еще более негостеприимная тюрьма».

«Нет, есть еще третья возможность. Та, которую избрала Марта», — сказал себе Фишар.

Шмидтке, словно зная, о чем он подумал, заметил:

«В определенных ситуациях и это тоже, конечно, выход. Я полагаю, вы будете столь деликатны, что подыщете более подходящее на этот случай место, чем моя квартира».

Потолок опускался медленно и неотвратимо…

Когда Фишар вышел из машины и огляделся в швиговском саду, его охватило радостное чувство, оно длилось какое-то мгновение. Его страх и неуверенность вдруг исчезли в этом уединенном уголке, где он знал каждый куст, каждое дерево, каждую тропинку. Кажется, еще и теперь, закрой он глаза, он мог бы хоть на минуту воскресить свою молодость. Ах, все это сплошное заблуждение! Перед домом сидят Янеба, Махарт, старик Рознер и эта, как ее… его девчонка и злорадствуют, видя их испуг. Неприятно иметь их у себя за спиной. Телеграмму, которую послала Ольга, он не получил. Да так или иначе они должны были выехать из Праги. Не могло быть и речи о том, чтобы отложить отъезд. Шмидтке уже начал опасаться. «Черт возьми, это тянется слишком долго, — говорил он, — голову даю на отсечение, что они уже отправились за вами». Хоть несколько мгновений побыть бы наедине с собой! Ему так необходимо со всем здесь попрощаться. Хоть короткие минуты, с ним еще может быть Марта, молодая и красивая. Потом все это окончательно умрет. И он сам умрет.

Он поднялся с кресла и сказал:

— Пойду прогуляюсь по саду.

— Что это вам вздумалось, доктор? — задержал его Шмидтке. — Никуда ни шагу.

— А что от этого изменится? — пытался он возразить. — Ведь все равно они знают, что мы здесь. А что делается в саду — им не видно.

— В самом деле будет лучше, ежели вы откажетесь от этого сентиментального прощания.

— Вы так думаете? — пожал плечами Фишар и снова опустился в кресло. — Мне уже становится невмоготу оттого, что нас здесь сковывают по рукам и ногам.

— Мне также, — засмеялся Шмидтке. — Необходимо прибегнуть к противодействию. Пистолет, который я вам дал, при вас?

— Я его, вероятно, оставил в плаще, — сказал Фишар. Он встал и принялся ощупывать плащ, который он, войдя сюда, бросил на диван.

— А где ваш, Краммер?

— Будьте спокойны, шеф, — подделываясь под американского гангстера, отчеканил Краммер.

Шмидтке обратился к Геврле. Тот испуганно, словно отгоняя самого сатану, вытянул перед собой руки.

— Нет, нет! Ни за что!

— Э-э, да он истинно чешский брат[15]! — воскликнул Краммер. — Ему, видите ли, отвратительно убийство. У него голубиная душа. Смит! Кого надо застрелить? — продолжал он ломать комедию.

— Что же делать с этой штукой? — спросил Фишар. Он вернулся к своему креслу, держа в руке оружие.

— Спрячьте его в карман и сядьте, — ответил Шмидтке. — Эту вещицу надо всегда иметь при себе.

— Ну хорошо! А что же дальше? — спросил его Фишар.

— Сейчас, сейчас, — сказал, задумавшись, Шмидтке.

Необходимо было все взвесить. Отделить главное от второстепенного, совершенно не заботиться о том, удобно это или неудобно, учесть все возможности, заткнуть все щели, все предусмотреть и оградить себя от неожиданностей. Только что наверху он устроил Ольге допрос. Как будто она ему рассказала все, о чем говорила с Янебой. Он дал ей понять, что вела она себя непоправимо неловко. Она должна была обезвредить его, раз уж он оказался у нее в руках. Связать чем-нибудь его, не отпускать от себя, сделать его своим сообщником, чтобы он держал язык за зубами. Для этого, черт возьми, от нее требовалось не так уж много, — ну, в постель, если она этого не хотела, могла и не пускать его. Он и без того сразу же размяк бы и стал кротким, как ягненок. Смит почувствовал вдруг, что сыт по горло ее сентиментальной преданностью.

— Ты привезла драгоценности? — спросил он ее.

— Привезла.

— Сегодня ночью мы отправимся вместе со всеми, — заявил он.

Ольга побледнела. Но не отважилась ничего возразить. Он-то уж попадал в такие ситуации. Известно, что самое худшее в подобных случаях — колебаться и принимать половинчатые решения. Янеба и, несомненно, Махарт знают уже достаточно для того, чтобы скомпрометировать его. Дипломат, не дипломат — все равно это пахнет скандалом. Организация перехода границы, денежные махинации, любовные интриги. Все это может окончиться дипломатическим демаршем, а то и арестом, а это означает нежелательность пребывания Смита в стране, и хорошо еще, если найдется на кого обменять его. А если выплывут наружу старые дела военных лет, тогда он не уверен, что шеф не утопит его. Шеф не прощает нечистой работы. А это была бы нечистая работа. А потому лучше ретироваться. Он доберется до Мюнхена, там договорится с Сеймуром, чтобы тот уладил с шефом в Праге. Потом будет видно. Если тот захочет, он замнет и — услуга за услугу, как водится. А если шеф не захочет, тоже не беда. У Шмидтке будут развязаны руки, он себе что-нибудь подыщет.

Шмидтке чувствовал, как все на него смотрят и ждут, что он скажет. Он должен действовать, сохранять хладнокровие и хорошее настроение.

— Я не люблю непредвиденные ситуации, — заметил он. — И еще меньше — скуку. Тут, рядом, оказались наши хорошие знакомые. Что, если кто-нибудь из нас пригласит их сюда? Мы бы приятно провели с ними день!

— Как вы это себе представляете? — спросил Фишар.

— Так, как говорю. Ольга соскучилась по своей подруге детства, вы, Краммер, несомненно, хотите попрощаться со своим приятелем Янебой, а я позабочусь о том, третьем. Его, кажется, зовут Махарт. Старик не опасен. Он может пока что приготовить нам чай.

— Хорошо. Но зачем? — все еще не понимал Фишар.

— Чтобы они не уехали отсюда раньше, чем мы. Понятно. После нашего отъезда пусть делают, что их душе угодно.

— А если они откажутся?

— Заставим развлекаться, другого выхода нет, — засмеялся Шмидтке и показал на карман.

Он встал и кивнул Краммеру:

— Пойдемте за Ольгой.

6

— Который час? — крикнула Мария.

— Половина четвертого, — ответил Ондржей из кухни. — Успеем, даже если выедем около пяти.

Мария стояла перед распахнутой дверцей шкафа и вынимала из него жалкие остатки белья и одежды отца. Бросала на пол все, что было уже непригодно для употребления и не стоило везти в Кржижанов. Остальное складывала в старый потертый чемодан.

Утром, едва войдя в это жилище, о котором сохранила воспоминания еще с той поры, когда здесь хозяйничала мать, еще раньше, чем узнала, что Ольга продает Швигов и что она хочет, чтобы отец уехал отсюда немедленно, она решила заставить отца вернуться в Кржижанов.

— Если бы я знала, как ты живешь, ни за что бы тебя тут не оставила. Как же ты пережил здесь зиму? Чем ты питался, скажи на милость? — засыпала она отца упреками.

И хотя ее в дороге волновала мысль, что она снова увидит места, где не была десять лет и где провела свое детство, как только она очутилась здесь, она почувствовала, что ею овладевает возмущение против мертвой Пруховой и отвращение к Швигову. Ее удивляло, до чего же она охладела к этим местам.

На каждом шагу здесь все напоминало Прухову. Старая рухлядь, собранная отовсюду и небрежно напиханная в комнату, лишь бы ничего не покупать. Расшатанная кровать из комнаты для гостей, прогнивший садовый стол, стулья, валявшиеся в гараже, и древняя оттоманка, из которой вылезли пружины и конский волос и которая еще в те далекие времена стояла на чердаке. Этот роскошный буфет, она помнит, стоял когда-то в господской кухне. Теперь в нем нет стекол, он поцарапан и источен шашелем, на полках стоят всего лишь две тарелки, несколько баночек из-под горчицы и отцовский кофейник с цветочками.

Когда они сюда подъезжали, она очень волновалась. Она заставляла Ондржея ехать помедленнее. С изумлением отмечала, как все вокруг изменилось и в то же время оставалось прежним. Порубка, куда она продиралась за малиной и ежевикой через густой ельник, превратилась в рослый лесок, заслонивший горизонт; черешни у шоссе, которые она помогала высаживать, принялись и пышно цвели; ров, весною заполнявшийся журчащей водой, пересекло новое шоссе; распятие на перекрестке дорог сгнило и повалилось. Всюду что-нибудь изменилось. И Мария изменилась. А вот тут все по-старому. Старая Прухова тут словно все еще продолжает жить.

Уехать, как можно скорее уехать отсюда. Она тут ни за что не останется на ночь. Отец поедет в Прагу, Янеба предложил ему остановиться на ночь у него. Они с Ондржеем поедут следом за ними на мотоцикле. И если выедут в пять часов, могут быть к девяти в Праге.

Мария отнесла чемодан отца на кухню. Мужчины сидели за столом. Ондржей с Янебой курили сигарету за сигаретой, — господи, такой чудесный день, а они все сидят да сидят в прокуренном помещении.

— Надень в дорогу чистую рубашку, — сказала отцу Мария. — Все равно она у тебя здесь последняя. — Она повернулась к Ондржею, показала на чемодан и добавила беспомощно: — Никак не могу закрыть его, Ондржей.

— Я потом закрою, — сказал он и поглядел на часы. — А не хочешь ли ты поехать лучше с ними поездом? — спросил он Марию. — А я бы доехал и один.

— Мчался бы как сумасшедший и определенно разбился бы. Со мной ты все же боишься гнать, — ответила Мария.

— Вот именно, — сказал старик Рознер и пошел в комнату переодеваться. — Как бы вместо свадебной пирушки не попасть в больницу… Да, мне следовало бы попрощаться с барышней, — вспомнил он.

— Лучше не ходите туда, отец, — посоветовал Ондржей. — Она ведь знает сюда дорогу…

— Ну и дела пошли! Кому нужна такая спешка? — бурчал Рознер, снимая рубашку.

— Уверяю вас, что вы будете совсем некстати, — крикнул Ондржей так, словно Рознер плохо слышит. — Они хотят именно сегодня ночью перемахнуть через границу.

Мария удивленно взглянула на него, Ондржей наклонил голову в сторону Людвика, словно призывая его в свидетели.

— И Ольга? — изумилась Мария и опустилась на свободный стул.

Людвик утвердительно кивнул головой.

— Чему, собственно, мы удивляемся, — сказала Мария. — А как вы к ней попали? — обратилась она вдруг к Людвику.

— Этого человек никогда не знает, — засмеялся Ондржей, словно хотел помочь Людвику справиться с замешательством.

— Только мужчины никогда не знают таких вещей, — ответила Мария полушутя, полусерьезно.

В тот самый момент, когда Людвик встретил утром на лесной дороге Ондржея, он понял, что Ондржей именно тот человек, который ему сейчас больше всего нужен. Это было невероятно и все же вполне естественно, что именно с ним он встретился в этот час. Людвик знал, почему он убежал из Швигова, но не знал, куда бежит и где укроется. Позади не было ничего, но и впереди тоже не было ничего. Если же он о ком-нибудь думал, то это был Ванек. Сегодня же, как вернется в Прагу, он пойдет к нему. Он готов подвергнуться его несентиментальному воспитанию. Но он не дошел до Ванека. На его пути оказался Ондржей. Деятельный, радостный, счастливый.

— Это Людвик, Мария, — представил он его. — Людвик Янеба. Мы с ним и Франтишеком вместе бежали…

Людвик снова бежал. Снова ему нужен Ондржей, чтобы поднять его с земли, дотащить до тепла, до безопасного убежища. И все же еще месяца два назад он думал, что никогда уже ему больше Ондржей не понадобится. Что с ним ему не о чем говорить. Казалось ему, что Ондржей не понимает сложности жизни. Его, Людвика, жизни…

Он присоединился к ним, когда Ондржей предложил отвезти его после обеда к поезду. Ему стало вдруг как-то необыкновенно хорошо. Да, вот это-то он и искал, казалось ему. Простую и ясную жизнь Ондржея. Когда потом он сидел с ними за столом и ел копченую колбасу с хлебом, у него было такое ощущение, словно он перебежал в другой окоп, к своим. Тепло и безопасно. Он свободен. Попытался рассказать Ондржею о себе. Конечно, впопыхах. Только факты. Но факты вдруг оказались слишком мелкими, не было в них ничего примечательного. Но то, что было важным и основным, как раз и скрывалось за этими фактами. То, что происходило в душе Людвика. То, что происходило в душе Ольги, в душе Краммера, — все это крылось в неуловимой атмосфере Ольгиной квартиры.

— Одним словом, в тебе этого нет, — заметил Ондржей.

— Чего?

— Не знаю, — сказал Ондржей. — Но в ней я с самого начала чувствовал врага.

— А что бы ты сделал на моем месте? — спросил он Ондржея.

— Никогда бы я не оказался в таком положении, в каком оказался ты. Но знаю, что хуже всего ничего не делать. Не видеть. Пока же перестань по крайней мере жалеть ее.

Он уже не жалеет. Не стоят они его жалости. Ни Краммер, ни Ольга. Короче говоря, прошлого уже нет. Он отбросил его. Возможно, что оно живет еще за стенами этой пристройки, но Людвику казалось, что оно сейчас где-то бесконечно далеко. Когда-то он прочел где-то, что человек не может убежать от прошлого. Он бежал от него. Чувствовал себя свободным до того момента, пока не узнал, что приехал Шмидтке. С этой минуты его одолело беспокойство. И чем дальше, тем все более нетерпеливым он становился, словно чуял опасность.

— Хорошо бы поскорее уехать, — сказал он.

На пороге комнаты появился Рознер в чистой рубашке. Ондржей встал, чтобы закрыть его чемодан. Это ему не удалось. Тогда он попытался стянуть его ремнем. Мария стояла с несчастным видом над ворохом бумаги и рознеровского старья.

— Надо бы сжечь это, — сказала она.

— Все бы здесь поджечь! — засмеялся Ондржей. — Не знаю, то ли им помочь попасть в тюрьму, то ли пусть идут ко всем чертям.

— Пусть идут ко всем чертям, — сказал нетерпеливо Людвик и стал искать свой плащ.

В эту минуту в коридоре послышались шаги и голоса, вслед за тем раздался стук.

Рознер, который стоял поближе к двери, открыл ее. На пороге появились Ольга с Краммером, а за ними Шмидтке.

— Мария! — воскликнула Ольга, голос ее был полон сердечности. — Я не могла прийти к тебе раньше.

Она подошла к Марии и попыталась было обнять ее. Но Мария, смутившись, робко протянула ей руку и немного испуганно отшатнулась назад.

Краммер ввалился сюда, как к старым знакомым.

— Мы пришли пригласить вас на вечеринку с иллюминацией и бенгальскими огнями, — затараторил он.

Он всячески старался изображать дружелюбие, веселость и беззаботность. Людвик, однако, сразу же понял, что это игра. На Краммера это не похоже.

Маленькая кухня сразу заполнилась людьми. Людвик сидел на стуле за столом, у плиты стояли Мария с Ольгой, старик Рознер отошел к двери, ведущей в спальню, Краммер уселся возле окна за спиной Людвика на старой оттоманке, Шмидтке продолжал стоять у двери, опираясь на притолоку.

— Мы уезжаем, — сказал Ондржей и поставил чемодан Рознера перед собой на стул.

Наступило молчание. Никто не двигался, это было похоже на живые картины в любительском спектакле; Людвик чувствовал на себе взгляд Шмидтке и не отваживался поднять на него глаз.

— Мы были бы очень рады, если бы вы приняли наше приглашение, — сказал Шмидтке.

— Правда, — настаивала Ольга. — Я с таким удовольствием поболтала бы с тобой, Мария. Боже, сколько лет…

Людвику было ясно, что они разыгрывают комедию. Но он не знал, для чего они ее разыгрывают.

— Оставьте нас в покое, — пробормотал Ондржей.

В его словах чувствовалась нескрываемая враждебность. Шмидтке взглянул на Людвика, и тот не выдержал его взгляда.

— Так вы, значит, чего-то наболтали, — сказал ему Шмидтке, и в голосе его прозвучала ненависть. Потом он обернулся к Ондржею и произнес сдержанно: — Оставить вас в покое? Мы бы с удовольствием сделали это. К сожалению, у нас нет гарантии, что то же самое сделаете и вы. Поэтому мы думаем, что будет лучше, если вы отложите свой отъезд и проведете остальную часть дня в нашем обществе. Мы имеем в виду, в доме.

Снова наступило молчание. Тягостное и долгое. Снова живые картины на любительской сцене. Только фигуры немного сдвинулись. Людвик отошел к окну. Мария оперлась на стул, чтобы быть ближе к Ондржею. Людвик обернулся к Краммеру, словно ожидая, что тот разрядит атмосферу хотя бы какой-нибудь шуткой. Но и Краммер молчал, он вытащил из пачки сигарету «Кэмел» и протянул ее Людвику.

— Поехали, — сказал Ондржей, обвел взглядом Марию, Людвика, словно не замечая остальных. Взялся за чемодан, лежащий на стуле.

В ту же секунду в руке Шмидтке появился пистолет.

— Мне очень жаль, — сказал он, — я прибегаю к этому без всякой охоты.

Ондржей отпустил ручку чемодана и смотрел на Шмидтке в упор, словно стараясь понять, стоит ли считать эту угрозу серьезной.

— Будьте благоразумны, — воскликнул Краммер. — Иначе вы испортите остаток дня, который может быть весьма приятным.

— У вас, Краммер, вероятно, тоже есть оружие? — спросил Людвик иронически.

— Есть, — невозмутимо ответил Краммер и вытащил из кармана пистолет. — Только я не совсем хорошо представляю себе, как с ним обращаться. Тем хуже для вас. Советую вам поэтому идти с нами и выпить по рюмке коньяку.

— Прошу, — сказал Шмидтке, не отводя оружия от Ондржея.

— Прежде всего дамы, — указал он пистолетом на Марию и на Ольгу, потом немного отступил от двери, чтобы открыть ее левой рукой. — Затем пожилой господин…

Никто не двинулся с места. Ольга подошла к Марии, дотронулась до ее плеча и хотела что-то сказать. Мария ее, однако, опередила.

— До чего ты дошла! — воскликнула она с презрением. — Нечего подлизываться! Вытаскивай свой револьвер!

— Как хорошо было бы поговорить о таких вещах за рюмкой коньяку, — заметил Краммер. — Иначе, честное слово, могу пообещать вам только, что если буду вынужден кого-нибудь застрелить, произнесу при этом какие-нибудь благородные слова. Возможно, о человечности либо о братстве между людьми. Вы же, наоборот, можете обдумать, что будете провозглашать, умирая. Дело в том, что и убийство должно происходить на должном уровне.

— Ну, живо, живо! — нетерпеливо приказал Шмидтке.

— Also, los, los! — вырвалось у Людвика, и он истерически рассмеялся.

— Свинья! — прошипел Шмидтке.

На середину кухни вдруг вышел Рознер. Он все еще не надел пиджак и был в своей белой праздничной рубашке. Казалось, он не понимал, что вокруг него происходит. Он встал между Ондржеем и Шмидтке и спросил медленно:

— Зачем все это?

Он смотрел поочередно то на Шмидтке, то на Ондржея, то на Ольгу, словно ожидая получить от них объяснения.

— Советую вам, папаша, поскорей исчезнуть отсюда, — прошипел в бешенстве Шмидтке.

Но Рознер как будто не слышал, он протянул руку к его пистолету. Шмидтке быстро отступил, переложил оружие в левую руку, а правой схватил Рознера за ворот рубашки и, весь побагровев, изо всех сил оттолкнул его так, что старик перевернул стул вместе с чемоданом и упал на пол к ногам Ондржея.

— Краммер! — приказал Шмидтке.

Краммер без колебаний поднял свой пистолет и навел его на Ондржея, который хотел кинуться на Шмидтке. Людвика вдруг словно парализовало. Страх клещами сдавил все его существо. Он вскрикнул, протянул руку к Краммеру. Раздался выстрел. Он видел, как Ондржей подхватил на руки падающую Марию. Позднее Людвик вспомнил, что на него уставились злые, ненавидящие глаза Шмидтке. Он знал, что ему уже не уйти. Дуло пистолета увеличивалось. Увеличивалось до размеров гигантского черного жерла, которое поглотило его.

7

Жива. Вероятно, еще жива. Господи, хоть бы она осталась жива.

Ондржей был не способен думать о чем-либо другом. В комнате жарко и темно. Он вскочил с койки и подошел нетерпеливо к окну. Оно выходило на тихую, пустынную улицу. Он хотел открыть его. Но потом побоялся, что разбудит Рознера, который лежал на другой койке. Вероятно, старик все же уснул. Он лежит тихо, даже дыхания его не слышно. Ондржею хотелось закурить, он поискал в карманах спички. Нашел пустой коробок. Как можно тише он отворил дверь. Яркий свет ослепил его.

— Почему не спишь, товарищ? — спросил его человек в офицерской форме, сидевший за столом.

— Не могу, — ответил Ондржей. — Можно я посижу здесь немного?

Человек кивнул в знак согласия и протянул ему спички. Ондржей присел на стул возле письменного стола, зажег сигарету, наклонился вперед, курил и смотрел прямо на часы, висевшие на стене. Стрелки показывали половину второго.

Жива. Вероятно, еще жива. Господи, хоть бы она осталась жива.

Ему разрешили позвонить в больницу около полуночи. Теперь не хватает смелости снова попросить об этом. Он встал, прошелся по комнате и снова сел. Человек за столом смотрел какие-то бумаги и что-то в них поправлял. Это, наверное, показания Ондржея и Рознера.

Он, к сожалению, мог рассказать плачевно мало. Как будто ему отказала память. С той минуты, когда он подхватил на руки падающую Марию, он как будто жил во сне. Двигался, действовал только по инерции. Подстегивали его ярость, отчаяние и опять-таки бессильная ярость. Это еще помнит: он осторожно положил Марию на пол и следил за ее отчужденным, отсутствующим взглядом. Звал ее по имени. И вдруг глаза ее ожили, с секунду смотрели на него, ее бескровные губы задвигались, вернее, только слегка шевельнулись, и снова он куда-то от него ускользнула, погрузилась в забытье. Жива. Сознание этого вернуло ему силы, способность действовать, вызвало в нем лихорадочную торопливость.

«Он хотел застрелить Махарта, — рассказывал здесь Рознер. — Когда Махарт стоял на коленях возле Марии, так тот хотел его застрелить. Сзади. Но молодая повисла у него на руке и начала кричать…»

«Какая молодая? Прухова?»

«Да, — кивком подтвердил Рознер. — А тот, второй, пустился бежать…»

«Погодите! Кто пустился бежать?»

Старик не знал. Обернулся к Ондржею. Но и Ондржей тогда не мог вспомнить его имени. Днем Людвик о нем что-то рассказывал, а позже даже обращался к нему…

Теперь, когда он здесь сидит и не спускает глаз с часов, он слышит вдруг в тишине голос Людвика: «У вас, Краммер, вероятно, тоже есть оружие?»

— Краммер, — воскликнул Ондржей и обернулся к офицеру, сидящему за столом. Тот повернул голову к Ондржею.

— Краммер звали того, кто стрелял в Марию. В Марию Рознерову. Теперь я вспомнил. Он писатель, говорил мне Янеба.

— Янеба? — повторил офицер. — Это убитый?

Ондржей кивнул.

— Краммер, — повторил офицер за столом и записал это имя. — Этого нам достаточно!

Жива. Вероятно, еще жива. Господи, хоть бы она осталась жива.

— Не могу ли я позвонить по телефону? — спросил Ондржей робко, со страхом. — В больницу.

Офицер с минуту разглядывал Ондржея. Потом, кивнув головой, сказал:

— Я сам позвоню туда.

Его движения были невыносимо медленны. За окном послышался шум мотоцикла. Офицер, прижав к уху трубку, молчал и водил карандашом по бумаге.

— Говорят из отдела госбезопасности, — заговорил он наконец и затем безучастным официальным тоном продолжал: — К вам доставили Рознерову. Рознерова Мария. Да! Ранена…

Немного погодя тихо повесил трубку. Поднял глаза на Ондржея, склонившегося над столом.

— Еще жива, — сказал он. Ондржей снова сел, а офицер склонился над своими бумагами. — Шел бы ты лучше спать. Этим ей не поможешь, — добавил он.

Ондржей не отвечал. Он не в состоянии теперь лечь и заснуть. Потерять способность сознавать происходящее. Ему казалось, что он проспал бы Мариины страдания, а может быть, и Мариину смерть. Если я не сплю — я с нею. Такое у него было ощущение. В первые минуты, когда она упала ему на руки, он подумал, что она мертва. Но потом, когда глаза ее блеснули, на секунду в них появилась жизнь, искра жизни, он хотел кинуться на Шмидтке. Но Шмидтке уже не было. Вместо Шмидтке на его дороге стояла молодая Прухова.

«Стерва!» — заорал он и отшвырнул ее в угол. Она осталась там лежать, возле ног Людвика, и визжала, как побитая сука.

«Я заставил Махарта, — рассказывал во время дознания Рознер, — сесть на мотоцикл и ехать за помощью».

От этой поездки в памяти Ондржея не осталось ничего. Совершенно ничего. Мчался, опережая время, проехал весь путь как во сне. Потом сидел тут, пытаясь собраться с мыслями, чтобы рассказать толком все как было. Деловые вопросы вернули ему немного спокойствия. Ему казалось, что все это длится страшно долго, раздражала официальность, он не понимал, не понимал ничего, даже пароля, который прокричал в телефон человек в офицерской форме.

«Курс на Китцберг», — сказал «то-то, и все рассмеялись. Потом вооруженные люди в касках вскочили на мотоциклы. Ондржей хотел ехать с ними.

«Останься здесь, — сказал ему вот этот светловолосый офицер с падающей на лоб прядью. — Это уже наша забота».

Потом он ждал у больницы, когда санитарная карета привезет Марию. Опускался пахучий весенний вечер. Небо прояснилось, на сгустившейся синеве появился лунный серп. В больничном саду белели кроны цветущей черешни. Городок дышал субботним покоем и тишиной. У ворот, раскуривал трубку равнодушный привратник.

«Когда околевает хищный зверь, он готов перегрызть горло каждому, — сказал привратник. — Теперь это частенько бывает».

На городской башне часы чистым, даже веселым звоном пробили пять. Ондржей не мог поверить, что не прошло еще и часа с той минуты, как он покинул Марию.

Послышался автомобильный сигнал. Подъехала санитарная машина. Привратник отворил ворота, и машина тихо въехала во двор. Ондржей побежал за нею. Марию уже выносили на носилках. Он заглянул в ее бледное чистое лицо. Рядом с носилками шел Рознер, в белой рубашке, пиджак он так и позабыл надеть, шел сгорбленный, но удивительно спокойный.

«Как она?» — прошептал Ондржей, полный страха.

«Все это время не приходила в сознание».

Стрелка часов на стене двигалась непостижимо медленно. Тишина, жуткая тишина кругом. Ондржей перевел взгляд на офицера за столом. Невозможно больше глядеть на часы. Он смотрел теперь на лицо офицера. Прядь светлых волос падала ему на лоб, у него был толстый нос и широкое лицо. Он почувствовал взгляд Ондржея, отложил карандаш, распрямил спину и потер ладонями виски. Потом встал и прошелся по комнате. Остановился перед Ондржеем и какое-то время задумчиво глядел на него.

— Кто был тот убитый? Янеба, говоришь?

— Он понял все слишком поздно, — ответил Ондржей и почувствовал облегчение, что наконец слышит человеческий голос.

— Что понял?

— То, что человек не может бегать между фронтами.

Офицер медленно раскурил трубку. Потом, покачав головой, сказал:

— Ты хочешь сказать, что иначе он и не мог кончить. Бывают такие люди. Это называется…

Он не договорил. Зазвонил телефон. Его звук разорвал тишину и сдавил Ондржею сердце. Офицер вернулся размеренным шагом к столу, уселся, взял карандаш и молча принимал сообщения. Когда повесил трубку, долго смотрел куда-то перед собой.

— Взяли их в Кашпаровой буде. Пытались там укрыться. Четверо мужчин и одна женщина. Но это не все.

Ондржей быстро пересчитал.

— Недостает пятого?

— Да! — кивнул головой офицер и заглянул в свои бумаги. Потом поднял на Ондржея глаза и добавил: — это некий Смит. Скрылся в темноте.

Снова наступила тишина. Напряжение, которое до сих пор сжимало сердце Ондржея, вдруг ослабло. Он снова думал о Марии. Наклонившись вперед, сжав пальцы в кулак, он повторял:

— Она будет жить. Мария должна жить.

Перевод Л. Лерер.

Примечания

1

24 октября 1945 года в Чехословакии был опубликован декрет о введении государственного управления предприятиями важнейших отраслей промышленности (горнорудной, военной и т. п.). В других отраслях — в зависимости от количества рабочих. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Заводские советы — организации трудящихся на заводах, действовавшие наряду с комитетами профсоюзов.

3

Национально-социалистическая партия — буржуазная партия, входившая в 1945—1948 гг. в Национальный фронт. Эта партия препятствовала проведению революционных преобразований.

4

«Сокол» — массовая спортивная организация, которую буржуазные партии использовали в своих политических целях.

5

Пражский кремль, резиденция президента.

6

Томаш Масарик (1850—1937) — чешский реакционный политический деятель, идеолог либерально-буржуазной Народной партии, первый президент Чехословацкой буржуазной республики.

7

Карел Гавличек-Боровский (1821—1856) — чешский поэт и публицист, боролся против церкви и австрийского абсолютизма, однако допускал ошибки в оценке революционной демократии 1848 года.

8

15 марта 1939 года немецко-фашистские войска оккупировали Чехословакию и на территории Чехии был установлен протекторат.

9

Имеется в виду сговор чешского президента — ставленника коллаборационистов — Гахи с Гитлером, в результате которого образован так называемый Протекторат Чехии и Моравии.

10

Так называлась Чехословацкая республика после Мюнхена вплоть до установления протектората (с октября 1938 г. по март 1939 г.).

11

Избалованный, капризный ребенок (франц.).

12

Буквально: «партийный соратник» — традиционное обращение членов гитлеровской национал-социалистской партии.

13

Изысканность (франц.).

14

Уже виденное (франц.).

15

«Чешские братья» — религиозное течение (15 век). Одним из принципов учения «чешских братьев» было непротивление злу.

Content

Железный потолок

ДВА СЛОВА ОБ ЭТОМ РОМАНЕ И В СВЯЗИ С РОМАНОМ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

2

3

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

2

3

4

5

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

Примечания